Рам Дева
САГА ЙОГА

Рам Дева

САГА ЙОГА

2025

Часть I. Судьба

Посвящается моей дочери Диане

Ты пришла в этот мир собрать по крупицам память о своём истинном Я. Встречи с другими душами научат прощать как себя, так и тех, кто причинил тебе боль. Среди многочисленных испытаний ты обретёшь силу и мудрость. Это не конечная цель, а непрерывный процесс. Твоё сердце ведёт тебя к истине. Слушай его. Оно призвано сиять во тьме. Каждая слеза, каждый вздох являются краской, которой оно рисует картину своей жизни, отказываясь от избыточного бремени прошлого.

Маргарита – терновый венок

В детские годы, когда мир для ребёнка кажется открытым и дружелюбным, Маргарита считала свою жизнь кошмаром. Со временем она перестала обращать внимание на косые взгляды. А когда в старших классах приобрела друзей, они убеждали её, что она дорога им такой, какая есть. Сочувствие, которое испытывали близкие, не давало ей забыть о носе, поскольку им и было вызвано. Отчасти это раздражало Маргариту, ей казалось, что никто не видит её, а всё внимание приковано к тому, что стало причиной всех её переживаний. И даже, когда она оставалась одна, то чувствовала, как её нос будто живёт своей жизнью, и её посещала ревность:

– Это к тебе они все приходят, – говорила она ему и вспоминала время, проведённое в обществе друзей, прошедшее в тени славы своей популярной части тела.

И как тут не отметить, что нос Маргариты был полноценным членом общества и жил своей независимой от хозяйки жизнью, часто становясь объектом обсуждения в кругу её друзей.

– Вот уж харизма, так харизма, – собрав вокруг себя эдакий клуб почитателей, он, вне всякого сомнения, лидировал во всех новостях.

Операция на нос была навязчивой идеей. Всякий раз, подходя к зеркалу, Маргарита говорила ему:

– Наступит время, и мы разойдёмся.

Знавшие о её намерении друзья, словно пытались заступиться за нос. Но Маргарита была несгибаема в своём намерении.

– Нужно каких-то триста рублей заплатить хирургу, и всем страданиям придёт конец, – говорила она, стоя у зеркала. – Но где раздобыть эти деньги? – задавала она себе мучающий вопрос.

Уговорить родителей не получалось.

– Ярко выраженная внешность подчёркивает твою индивидуальность, – говорила мать и добавляла: – И, уж точно, ты защищена от приставаний в любое время суток, – слова матери резали по живому.

– А может мне того и надо, – тихо говорила Маргарита так, чтобы её никто не слышал.

– Это же шарм, – говорил ей отец, трепля дочь за нос, чем усугублял её настроение. В этот момент она думала о подругах, у которых были свои парни, и мечтала о том, как после операции непременно встретит своего принца.

Единственной отдушиной в жизни у Маргариты была матушка Макарья. Эта удивительная и полная любви старушка жила в Иоановском монастыре и приходилась прабабушкой её матери. Всякий раз, будучи загнанной в угол своими переживаниями, Маргарита отправлялась к ней, и на время пребывания в монастыре, словно попадала в сказку. Любовь и трогательная забота матушки заставляли забыть о носе. Макарья, как казалось Маргарите, смотрела ей в глаза, не замечая её уродства. Вечерами после службы они, как две подруги, сидели в келье, и Макарья рассказывала Маргарите сказочные истории о далёких предках. Это были самые счастливые часы её жизни. Но возвращаясь в родной Ленинград, ей вновь приходилось испытывать на себе косые взгляды и просто прямые насмешки. Игнорируя повышенное к себе внимание со стороны прохожих, она, полная напряжения, добиралась домой, где вновь, стоя у зеркала, говорила своему носу, что непременно наступит время, когда их пути разойдутся. Одержимая мыслью об операции Маргарита перебирала все возможные варианты заработка, но не так-то просто было найти работу с неординарной внешностью. Как-то раз, возвращаясь домой, Маргарита обнаружила на стене объявление. В местный ЖЭК требовалась уборщица.

– Вот уж, точно, мне подойдёт, – сказала она себе и, не медля, отправилась по адресу указанному на сорванном листе.

В накуренном кабинете за канцелярским столом сидел мордатый управляющий. В своих, похожих на сардельки, пальцах он вращал пожёванный карандаш.

– Девочка, ты уверена, что справишься? – спросил он у Маргариты, которая от волнения выглядела, как тень кактуса, растянувшаяся на полу. Кивнув головой, она смущённо положила свои документы на стол. – Я – Федор Николаевич, – представился управляющий и, подписав заявление, отправил Маргариту в отдел кадров.

Первый шаг к заветной мечте был сделан. Впереди предстояли долгие месяцы накопления и бессонные ночи, которые она планировала проводить на отведённой ей территории.

– Шестьдесят рублей в месяц. Пять месяцев. И вопрос решён, – говорила она себе воодушевлённо, стоя у зеркала. Истечение пяти месяцев совпадало с окончанием учебного года. Радуясь удачному совпадению, она спланировала так, что успевала сдать экзамен и лечь на операцию.

– Бог с ним, с этим институтом. Поступлю в следующем году. Зато, это будет по-настоящему новая жизнь. Новые друзья, которые не будут обсуждать мой нос. Более того, они и знать-то не будут о том, что он был такой вот, – говорила Маргарита, покручивая его у зеркала.

Так началась череда испытаний, изнуряющая недосыпом и хронической усталостью. Чтобы не привлекать к себе внимание, она выходила в три часа после полуночи, а возвращалась к семи утра. Едва успев позавтракать, Маргарита сломя голову неслась в школу, где через силу заставляла себя держаться, борясь со сном. Месяц за месяцем приближали желанный момент. К середине мая стало сложнее реагировать на будильник. И вот, однажды, проснувшись и взглянув на часы, она испуганно выпалила:

– Семь часов!

Подскочив, Маргарита принялась второпях укладывать учебники в сумку. В дверь настойчиво звонили. «Наверное, бригадир,» – промелькнуло в голове. От мысли, что ей предстоит выслушивать всевозможные ругательства в свой адрес, Маргарита сморщила своё заспанное лицо и подошла к двери:

– К-Кто? – спросила она нерешительно.

– Милиция. Откройте, – раздался грубый мужской голос.

– Не бригадир, – с облегчением вздохнула Маргарита. Сбросив цепочку с замка, она отворила дверь и, не успев ничего сказать, отшагнула назад под натиском вошедшего здоровяка, ткнувшего ей в лицо своим удостоверением. В след за ним вошёл щупленький мужичок лет сорока.

– Старший оперуполномоченный Дуболом, – представился, осматриваясь, незваный гость. – А это мой помощник, – представил Дуболом своего коллегу.

– В чем дело?– испуганно спросила Маргарита. – Это из-за того, что я проспала?

– Гражданка Велесова? – разглядывая Маргариту, спросил старший уполномоченный Дуболом.

– Да, – едва не прослезившись от волнения, ответила Маргарита.

– Так значит, вы сегодня не убирались на своём участке? – пристально взглянув в глаза испуганной Маргарите, спросил Дуболом. – Прогул, значит? Нехорошо вы, гражданка Велесова, начинаете свою трудовую жизнь. Так попадёте под статью, а с такой отметкой в трудовой книжке не просто будет устраивать свою жизнь.

– У меня это в первый раз, – попыталась оправдаться Маргарита.

– Где первый, там и следующий, – ухмыльнувшись, произнёс Дуболом, пролистывая сборник стихов Лермонтова.

Перед глазами Маргариты пролетело всё её будущее, в котором она, словно в мытарствах, мечется от одного отдела кадров к другому, и везде, как только открывалась трудовая книжка, ей было отказано.

– Не переживай ты так, – спокойно, положив книгу на прежнее место, сказал Дуболом. И оба оперативника, как по команде, выпалили в один голос:

– Сядь!

От испуга Маргарита свалилась на диван и заплакала.

– За сокрытие преступления вам грозит уголовная ответственность, – подойдя ближе, сказал Дуболом. Маргарита, боясь взглянуть ему в глаза, заикаясь, пробормотала:

– Но я, я…

– Видела, как молодой человек совершил убийство на моём участке во время исполнения своих обязанностей, – продолжил за неё Дуболом.

– Я ничего не видела, – постаралась отпереться Маргарита.

– Так значит, вы выходили убираться, но ничего не видели?

– Нет, нет, – затараторила Маргарита, – я не видела ничего, поскольку не выходила сегодня на работу. А не вышла я сегодня, потому что проспала.

– Неверно отвечаете, гражданка Велесова, – возмутился Дуболом и, взглянув на Маргариту через прищур, спросил: – А может быть, это убийство совершили вы? Ну да, конечно, вы. Два молодых человека пытались вас изнасиловать, и вы, защищаясь, не поняли, как всё произошло.

– Да, говорю вам, я не выходила на работу, – вскочив с дивана, нервно ответила Маргарита.

– Сядь! – снова в два голоса выпалили оперуполномоченные.

– Я знаю, что это не ты, – ответил Дуболом. – Мы задержали убийцу. От тебя требуется опознать его на очной ставке, дав свидетельские показания, что ты видела, как он совершил это преступление.

Маргарите не раз приходилось слышать от своих друзей о том, что зачастую от рук нечестных сотрудников правоохранительных органов страдают невинные. Ею овладел страх. Оклеветать невинного, показалось Маргарите выше её сил. Но тут, ей вспомнились слова Дуболома, угрожавшего увольнением по статье, и возможном её привлечении в качестве подозреваемой по делу о двойном убийстве.

– Мне нужно подумать, – тихо произнесла она.

– Думай, – вежливо ответил Дуболом и присел на стул.

Вновь перед Маргаритой промелькнуло возможное сумрачное будущее. Прощай, операция. Прощай, тихая спокойная жизнь, пусть даже с носом, но лишённая дополнительных тревог. Она смотрела на помощника, стоящего у окна, и вдруг её осенило.

– Сто двадцать рублей! – твердо заявила Маргарита и застыла в ожидании ответа.

Два оперуполномоченных переглянулись и в два голоса произнесли:

– Собирайся!

– Деньги вперёд!

Дуболом достал из кармана брюк бумажник и протянул заявленную сумму купюрами по десять рублей. Убрав деньги в стол, Маргарита оделась и попросила по окончании всех процедур выдать ей справку, необходимую для предъявления в школе, которую ей, в силу обстоятельств, придётся пропустить.

Сказки матушки Макарьи. Дети Велеса. Бабушка Дарья

Птицы со всей округи слетались к бабушке Дарье, чтобы любовью её быть согретыми. Всякий зверь, раненый охотником или зверем другим покалеченный, знал, что на болоте ведунья живёт, которая заботой своей выходит, да в обиду никому не даст. Жила бабушка Дарья одна, хозяйство вела нехитрое. Водились у неё пара коз, да пасека небольшая. До морозов грибами да ягодами запасалась, а весной сажала рожь на опушке лесной. Жители близлежащих поселений говорили, будто дух лесной ей помогает, от того и строится быт её ладно. А злые языки молвили, будто дух лесной, обернувшись зверем лютым, покой её оберегает. Встречает в лесу всякого идущего к ведунье, и скрыть помыслов своих от него невозможно. Если с добром кто идёт или по нужде какой, избавления от хвори ищущий, то провожал его до самого дома Дарьи, а если зло какое задумавший, встречен им был, то не было от того зверя спасения. Видели люди, как Дарья рыбачила с медведем тем. Видели, как кормила с рук его. Но больше всего удивлялись тому, как зверь тот, сам рыбу наловив, в дом Дарьи приносил. Всякая молва о ней ходила. А она, если встречала кого в лесу, то по имени, словно шептал кто-то на ушко, к встретившемуся обращалась. Спрашивала о делах семейных, совет могла дать и всегда благословляла словами:

– Земля-матушка, песней ветра обвенчана со супругом своим – светом Солнца. Благослови сынов и дочерей своих на потомство благословенное. Пусть женщины русские хранят чистоту росы утренней. Пусть сыны твои светлую память о себе оставляют.

И ходило поверье, будто получивший её благословение, во всём успешным становился. Старались встретить Дарью в лесу девицы, что на выданье были.

Жил в той Вятской губернии помещик Алексей со своей супругой Анной и со вдовствующей сестрой своей Елизаветой, имевшей двух малых дочерей, Анастасию и Маргариту. Всякий раз, без повода и причины, Алексей кичился своими германскими корнями да знатными польскими корнями своей супруги. Мгла солнцу наносит вред, а распутная жена – честному имени мужа. Да и было ли честным имя его? Много сынов невинных он загубил. Анна, супруга Алексея, нрав распутный имела. Соблазняла всякого приглянувшегося ей мужика, а супруг её, находя повод, отправлял на каторгу беднягу подневольного, от позора спасаясь. Видно, не знал он, что страсти родителей превращаются в пороки детей, а всякая правда, как не скрывай её, обнаруживается. Ведь лож кормится истиной, на ней она расцветает, но дни её не долги. Жизнь каждого предназначена для счастья и радости, если же их нет, а есть страх и ложь, то смерти подобна она. Избегали встречи с барином юные девицы, мазали сажей лица свои сыны подневольные, чтобы не приглянуться барыне и не стать добычей страсти её. Силой неведомой склонялось сердце Анны к пороку. Жизнь пустой казалась ей без утех сладострастных. Уединялась часто в лесу она, обнажала тело своё и в траве луговой ублажала себя, а когда возвращалась в дом, словно сама не своя была. Выдавал её вздох, выдавало её слово всякое, сказанное ею, и дыхание её. Чуя неладное, посылал барин слуг своих за супругой приглядывать. Возвращались они и, всякий раз, пылали лица их от стыда, да барину не докладывали то, что видели, страшась расправы над собой, и лишь говорили господину своему:

– Бродит она в одиночестве, к реке выходит, говорит сама с собой.

А когда понесла Анна плод в чреве своём, испугались слуги те да в чужие края подались. Рассвирепел барин, велел сжечь хозяйства бежавших, а оставшихся из родни тех несчастных у дуба, растущего во дворе, высек до смерти. Одержима была Анна, влекло её душу неудержимо в лес. Вырывалась она из объятий супруга своего, не мог он её удерживать. Как-то раз ночью лунной проснулся Алексей, услышав шаги в доме. Взяв ружьё, вышел из дому и увидел Анну, в лес удаляющуюся. Поспешил он за ней, но её словно сила леса несла на руках своих, а ему препятствовала. Звал он супругу свою по имени, пробираясь сквозь кустарник густой, а она не отвечала ему, лишь стонала словно во сне. Шёл Алексей на голос супруги своей, пока не стал он со всех сторон доноситься. Голова шла кругом, ветви леса ночного царапали лицо, а голос Анны зловеще со всех сторон то звонким смехом, то стоном раздавался. Спотыкаясь о сушняк, попадавший под ноги, он падал и звал её по имени. Мгла ночная рассеиваться начала, вышел барин на опушку лесную, и замерло сердце его. Глядя в небо обезумевшим взглядом, извиваясь в траве, словно змея, супруга его лежала. Прикрыл Алексей супругу одеждами своими, взял на руки и к дому понёс.

Разнеслась молва по округе, будто барыней Велитель лесной овладел. Дошли до Алексея слова людские, стал наказывать он всех, кто смел о духе лесном заговаривать. Обезумевшая Анна одежду на себе рвала, ходила по дому нагая. Поник Алексей духом, стал нелюдим и всё время взаперти проводил с супругой своей.

Жила в доме у Алексея кухарка Алёна. Всю жизнь свою она служила ему, а до него – отцу, барину старшему. Нелегко было переживать кухарке происходящее в доме. Обратилась она к барину:

– Служила я батюшке вашему, сейчас вам служу. Как родные вы стали мне. Не могу смотреть на страдания ваши. Есть ведунья, на болотах живущая, Дарьей зовут её. Врачует всякого, кто обратится к ней, и от хвори душевной избавляет. Обратился бы ты барин к ней, чует сердце, поможет она.

Отмахнулся барин от забот кухарки со словами:

– Не верю я в ересь вашу потустороннюю. Предки мои из знатного рода германского, а предки Анны не меньше почестей имеют. Всё в этой жизни лишь науке подвластно. Вызвал я из Петербурга друга отца моего, специалиста по душевным заболеваниям, степень научную он имеет, если кому и доверю я свою ненаглядную, то только ему.

– Ой, барин, тут не степень научная нужна, а умение с духами договариваться, —ответила барину кухарка.

Рассмеялся Алексей и прогнал от себя Алёну. Шли месяцы, ожидаемый лекарь не ехал. Седьмой месяц подходил к концу, как Анна плод в чреве своём носила. Отчаялся Алексей, позвал к себе кухарку и обратился к ней:

– Пойди на болота, голубушка, попроси Дарью, пусть явится, расскажи ей о беде нашей да пообещай, если поможет, то вознагражу её сказочно.

– Не берет Дарья вознаграждения, служит Даждьбогу она. Он и вознаграждает её, – сказала обрадованная кухарка и, откланявшись господину своему, в лес поспешила.

Маргарита – терновый венок

В кабинете у следователя Негадайко всегда стоял полумрак. Выходящее во двор отделения маленькое окно всегда было занавешено тёмно-синими шторами. Старый лакированный стол, стоящий у окна, ломился от нагромождения дел. На оставшемся пространстве, на самом краю стола, буквально в повисшем состоянии замерла забитая окурками пепельница. Сидя на стуле, обтянутом потрескавшейся кожей, Негадайко вёл допрос, направив настольную лампу прямо в лицо задержанному.

– Фамилия, имя, отчество, – отчётливо произнёс следователь.

Глядя через прищур на Негадайко сквозь ослепляющий свет лампы, молодой человек ответил:

– Алиев Юсуф Загидиевич.

– С какой целью вы прибыли в Ленинград? – поменяв положение ног, продолжил следователь.

– С целью поступления в Ленинградский Кораблестроительный Институт, —ответил задержанный, всё так же щурясь.

– С какой целью вы сняли квартиру на Литейном, – закурив, спросил Негадайко.

– Собирался пригласить свою жену, – ответил Алиев.

– Врёшь! – закричал Негадайко, ударив столу, сотрясая горы папок. – Все вы нерусские врёте!

– Я никогда не вру, – спокойно ответил Алиев.

Погасив окурок, следователь продолжил:

– Ваш сосед по лестничной клетке утверждает, что видел, как вы в три часа тридцать минут выходили куда-то.

– Кто именно? У меня на лестничной клетке их четверо, – вопросом на вопрос ответил Алиев.

– Сосед напротив. Беркович Самуил Наумович, – с ехидством в голосе продолжал Негадайко.

– Не могу знать, зачем ему это нужно, – отводя взгляд от лампы, ответил Алиев.

– Самуил Наумович – русский человек, и поэтому лгать не станет, – встав, заявил следователь и, присев на край стола, обрушил таки всю пирамиду макулатуры.

– Говорю вам ещё раз. В это время я спал, – собирая разлетевшиеся листы застывших дел, ответил Алиев.

Стоя над задержанным, Негадайко поднёс кулак к своим губам и задумчиво продолжил:

– Возможно, вы сами не помните, как совершили это преступление. Точно. Вы страдаете сомнамбулизмом. Откуда же вам знать, имея такой недуг, что с вами происходит, когда вы спите.

– Чем я страдаю? – озадаченно спросил Алиев.

– Ты – лунатик, – словно открывая задержанному тайну, произнес Негадайко.

– Сам ты лунатик, – ответил Алиев, увернувшись от пролетевшей мимо пепельницы.

В дверь постучали.

– Войдите! – недовольно ответил Негадайко.

– Разрешите, – робко спросил Дуболом, – мы нашли свидетеля, видевшего, как Алиев хладнокровно убивал двоих несчастных во дворе на Рубинштейна.

Негадайко улыбнулся и обратился к Алиеву:

– А ты говоришь, спал дома. Готовьте очную ставку, – небрежно проронил следователь и закрыл дверь перед носом Дуболома, но не успел он сделать шаг, как в дверь снова постучали.

– Ну что там ещё? – нервно выпалил следователь.

Дверь приоткрылась и, не входя, Дуболом спросил, указывая пальцем на Алиева:

– А этого забрать в камеру?

– Забирай, – отмахнулся Негадайко.

Очная ставка

– Ой, а если он невиновен? И по моей вине невинного приговорят к высшей мере наказания, – засомневалась Маргарита, проходя по скрипучим полам коридора в

отделении милиции.

– Так, стоять! – раздражённо выпалил Дуболом, схватив Велесову за руку. – Ты деньги получила?

– Получила, – тихо ответила Маргарита.

– А остальное – не твоя забота, – заявил старший оперуполномоченный и завёл её в приёмную.

В комнате сидели трое понятых. Велесову провели к окну.

– Нерусский, – подойдя вплотную, прошипел Дуболом.

Через минуту в комнату завели троих молодых мужчин. Следователь закрыл за ними дверь и, торжественно, как на собрании пионеров, обратился к Маргарите:

– Гражданка Велесова, вас предупреждали об уголовной ответственности за дачу ложных показаний?

– Да, – ответил Дуболом.

– Я спросил гражданку Велесову, – нервно проговорил Негадайко.

– Да, – ответила Маргарита.

– Скажите, кого из этих молодых людей вы видели шестнадцатого мая в три часа тридцать минут у себя на участке?

Немного замешкав, Маргарита показала на Алиева, который, не удержавшись, выкрикнул:

– Она врёт!

– Очная ставка окончена, – заявил Негадайко. – Всем освободить помещение.

Понятые, подписав протокол, вышли из кабинета. На Алиева надели наручники. После чего пригласили к столу ознакомиться с протоколом, подписывать который он отказался. Маргарита, съедаемая чувством вины, отправилась домой, а вечером приняла решение посетить Иоановский монастырь и исповедаться матушке Макарье.

Сказки матушки Макарьи. Велес

Скрывая безумие своей супруги, Алексей приказал запереть в доме все окна. Лишь одна дверь открывалась под особым контролем управляющего. Сидя в своей комнате, Алексей пребывал в отчаянии. Призрак безумия витал по всему дому, подгоняемый смехом Анны.

– Алёна, Алёна… – повторял он себе под нос, барабаня пальцами по столу. Через дробь нервно танцующих пальцев он услышал, как по лестнице поднимается, тяжело дыша, его кухарка. – Ну, наконец, – с облегчением вздохнул Алексей и поспешил к двери.

– Барин, Дарья ждёт тебя в саду, – отдышавшись, сказала старушка.

– Чего же ты её в дом не пригласила? – спросил Алексей.

– Отказалась она в дом заходить. Кто её знает почему, – ответила Дарья и добавила: – села под дубом да за вами послала.

– Ну, раз послала, так идём, – застёгивая манжет рубахи, ответил Алексей и последовал за Аленой.

Яркая синева неба ослепила его, от чего на глаза навернулись слёзы. Под широко раскинувшимися ветвями дуба сидела щуплая старушка. Её лицо излучало светлую радость, а на ладонях у неё сидели синички и клевали зерно. На какое-то мгновение Алексей почувствовал себя в сказке. Ему показалось, что вековое дерево, укрывшее Дарью своей тенью, изливало ведунье свою душевную боль, а трава под её ногами тянулась к стопам старушки, нежно лаская их. Радость, которая исходила от Дарьи, ослепляла подобно солнцу. Робко подойдя ближе, Алексей присел на стоявшее рядом с дубом плетёное кресло и, не решаясь заговорить, боялся вспугнуть это чудное состояние. Когда разум его смирился с тем, что всё происходящее не сон, он всё-таки обратился к ведунье:

– Бабушка Дарья, совет твой нужен.

– Просить совета – это есть великое доверие, какое один человек оказывает другому, – спокойно ответила Дарья.

– Мою единственную и ненаглядную поразил злой недуг. Матушка, позволь мне так тебя называть. От любви к супруге я обезумел, стал слеп к болям людским.

– Время кладёт конец любви, время смерть приближает. Люди дурные ищут зло, где угодно, но не там, где оно сокрыто. Много судеб ты загубил по прихоти своей супруги. Чин оправдывает творящих зло, но безнаказанность – это явление временное.

– Матушка, страхом я одолеваем. Как быть мне, есть ли излечение от хвори этой?

– Землёй исцелены тела ваши будут, а пока не об исцелении думать надо. Единственная ошибка человека – это нежелание ошибки свои исправлять. Даждьбог играет свою игру, мы лишь пристанище его молчаливого присутствия, алтарь, на котором горит жертвенный огонь. Пламени этому нет лет исчисления, нет и вины за ваши прегрешения. Каждому суждено свой огонь нести, и в этом его предназначение. Нет пения прекраснее, чем пение соловья. Но голос правды слух режет. Понесла твоя супруга от духа лесного. Пал он в страсти порочной, как не старалась я уберечь его. Искупать ему придётся жизнью человеческой. Отстрадает, и роду вашему прощено будет. А пока, наберись мужества и терпи. Нет греха на тебе, кровь твоя стала причиной твоего падения.

– А что кровь моя? Чист я кровью князей германских, – постарался возразить Алексей.

– Пришлый ты, не на своей земле. От того Земля – матушка русская заботу о тебе не проявляет. Был бы ты из числа душою чистых, тогда дело другое, такие ей все милы. А поскольку ты в душе распутный, то и кровь твоя с нечистой заиграла. Чего уж тут сожалеть. Капля дёгтя, мёд горчит, а капля крови русской всякую нечистую кровь осветляет. Родит твоя Анна да не оправится. Мальчишку рождённого ко мне принесёте. Отведён удел мне за ним присматривать, а тебе – за дочерьми малыми своей сестры. Они, как и вы с Анной, не дочери земли русской, от того к пороку склонятся. Ох, жалко мне их. Искупать они будут за всех вас.

Договорив, Дарья встала, погладила дуб ладонью, подождала, пока птицы последнее зерно с её руки доклюют, и в лес пошла. Птицы с дуба, как оголтелые, в небо поднялись и закружили над поместьем.

Маргарита – терновый венок. Неожиданная встреча

– Операция прошла успешно, – сообщил хирург.

До встречи со своим новым носом предстоял период реабилитации. Всё лицо было перевязано бинтами, но даже через повязку она чувствовала, что заветная мечта сбылась. Подходя к зеркалу, Маргарита поглаживала повязку, приговаривая:

– Носик, носик. Носик мой, курносик.

Когда долгожданный момент наступил, она, не сдерживая эмоций, засияла в улыбке и тихо произнесла:

– Ну, здравствуй, мой дружочек.

Вернувшись домой, она тот час же принялась обзванивать всех своих друзей, приглашая их к себе на чай. Всякий раз, проходя мимо зеркала, она останавливалась, напевая:

– Носик, носик. Носик мой, курносик.

Взглянуть на новое лицо Маргариты спешили все. Охая и ахая, высказывали подруги своё восхищение, и даже были те, кто загорелись желанием тоже подкорректировать свою внешность. Это яркое событие всполошило всех женщин её окружения, недовольных собой. Маргарита была фаворитом сплетен и новостей. Это обстоятельство возвысило её в собственных глазах. Очень скоро она начала забывать о прошлом. Удалив из семейного альбома все старые фотографии, Маргарита заполнила его свежими снимками. Через год она начала замечать, что осталась одна. Старые друзья потеряли к ней интерес, а обзавестись новыми ещё только предстояло.

– Доченька, когда ты в последний раз была у матушки Макарьи? – спросила мать за завтраком.

– Ой, мам, а я и забыла о ней, – ответила Маргарита. – Сегодня непременно навещу, – допив чай, добавила она и выскочила из-за стола.

Пасмурное небо готовилось омыть улицы города своими слезами. Кипучий Невский жил своей суетой. Отложив все дела, Маргарита спешила в монастырь на набережной Карповки, где её ждала матушка Макарья, с которой она не виделась с тех самых пор, как получила благословение на операцию.

– Ну, как же я могла забыть о самом дорогом мне человеке, – упрекала она себя, входя в трамвай. И тут её взгляд столкнулся с пронизывающим взглядом Дуболома.

– Здравствуйте! – радостно поприветствовала Велесова старшего оперуполномоченного.

– День добрый, – ответил Дуболом. – Мы знакомы? – спросил он, уступая Маргарите место.

– Как же? Вы забыли меня? Я – Маргарита Велесова. Свидетель по делу, ну, о…

– Ах, да, как же, помню, помню, – ответил Дуболом. – Вот только не могу понять, что-то поменялось в тебе, – добавил он, разглядывая Маргариту.

– Как ваши дела?

– После раскрытия того дела, я получил звание капитана. Сейчас работаю следователем. А Негадайко… Помните его? Он сейчас начальник РОВД.

– А как тот парень? Нерусский? Ну, тот, которого я опознала?

– Алиев. Так его же приговорили к высшей мере наказания. У нас в СССР – это расстрел, – спокойно ответил Дуболом.

– А вас не гнетёт угрызение совести? – расстроившись, спросила Маргарита. —Не задумывались над тем, что, возможно, ошиблись?

– Совесть? – ухмыльнулся Дуболом. – Пусть она гнетёт тебя за те серебряники, – добавил он и, махнув рукой, вышел на остановке.

Его хамская улыбка тронула сердце Маргариты до самой глубины. Она вспомнила потерянное лицо Алиева и его слова: «Она врёт!», которые обожгли душу, словно калённым железом. Слёзы раскаяния побежали по её щекам.

Сказки матушки Макарьи. Велес

Крики Анны разбудили Алексея. В ужасе он побежал в её комнату. Следом за Алексеем подоспела Алёна:

– Барин, не стой же, как истукан. Воды уже отошли, – нервно прокинула кухарка.

Охваченный волнением, Алексей затараторил:

– Чем помочь?

– Воды горячей с печи принеси, всё остальное – моя забота, – ответила Алёна и добавила, – спешите, медлить нельзя.

Небо суровой грозой разразилось. Ветром выбило стекла. Дождь мощным потоком хлынул на землю. Крик новорождённого, словно жало, вонзился в сердце Алексея, стоявшего за дверью. Вспомнились слова ведуньи:«Останешься ты один». Подхваченный волнением, он открыл дверь и вошёл. Бездыханная Анна лежала на окровавленных простынях. Взгляд её на сыне был остановлен, застывшая на устах улыбка и след от предсмертной слезы говорили, что мир этот в счастье покинула она. Ненависть к невинному новорожденному вспыхнула и наполнила сердце Алексея. Припав к ногам супруги своей, закричал он неистово:

– В лес это чудовище, к зверям диким! Прочь с глаз моих!

– Как же в лес, барин? – прослезившись, спросила Алена.

– В лес! Убирайся! – выкрикнул Алексей.

Испугалась кухарка за малыша, выбежала из дому в чём была и поспешила к бабушке Дарье. Пробираясь сквозь сумрачный лес, шла она, будто бы вёл её кто-то. Пройдя топи, Алёна вышла на покрытую туманом утренним опушку лесную. Дарья, встретив её, взяла малыша на руки и в избу вошла. Старая кухарка ощущала себя будто во сне. Казалось ей, что вокруг всё живое, что общалось меж собой, и понимала она язык насекомых и птиц, которые слетелись к избе. Стоя, словно заворожённая, не заметила она, как подошла к ней Дарья, и лишь, когда почувствовала прикосновение ведуньи к своей руке, вздрогнув, вновь оказалась в мире привычном для неё.

– Скажешь Алексею, что оставила малыша в лесу на съедение зверям диким, —

прошептала ведунья и добавила, – чтобы не стал он вредить мальчишке.

Послушала кухарка ведунью, а когда домой воротилась, так и сказала своему господину. Поверил Алексей своей кухарке, похоронил Анну, а слова Дарьи – ведуньи о том, чтобы строго воспитывал дочерей сестры своей, забыл. Росли Елизавета и Маргарита сами себе предоставленные. Бегали на реку плескаться, соблазняя красотою тел своих крестьянских молодцев.

Пошла молва по всей округе о юноше, обладавшем нечеловеческой силой. Встречали его в лесу одиноко гуляющим. Говорили люди, будто видели его на заре обнажённым, в реке купающимся. Говорили, что повелевает он всяким зверем лесным, что видели, как дух реки, обернувшись в прекрасную юную красавицу, заигрывал с ним в лучах утреннего солнца. Дошла молва и до племянниц Алексея. Прознали сёстры о том месте, где купается сказочный юноша, и решили соблазнить его. Ночь не спали, а под утро, пока солнце ещё не встало, поспешили к тому месту. Дошли до реки, одежды с себя сняли и, войдя в воду, стали плескаться, лаская свои тела. Прикрывая заботливо тело Велеса, лес, словно стражник суровый, охранял его сон. Едва заря заполыхала в небе, как лесные птицы слетелись поближе к своему повелителю и принялись петь ему утреннюю песнь. Встав, потянув своё мощное тело, Велес улыбнулся утреннему солнцу и отправился омыться. Встречая по дороге лесных обитателей, он тепло обнимал их и, ласково приглаживая, выслушивал, а выпавшего из родительского гнезда птенца возвращал на место. Подходя к реке, Велес услышал девичьи голоса. Сердце его замерло. Стал он тихо к воде пробираться, а когда река, показавшись, заиграла отражёнными лучами солнца, душа его сжалась. В излюбленной им заводи плескались обнажённые девицы. Вожделение овладело Велесом. Стал он, спрятавшись в кустах, волосы на себе рвать. Увидели его девицы и принялись зазывать к себе. Робко подойдя ближе, вошёл он в прохладную воду. Окружили Маргарита и Анастасия велителя лесного и принялись ласкать его красивое тело. Соблазнён был Велес. Не смог устоять. Приглянулась ему одна из сестёр, та, которую Анастасией звали, а он пленил своей красотой сердца обеих. Весь день провёл он с ними, а утром следующего дня вновь пришёл к этому месту и застал Настеньку одну. Повадилась племянница Алексея в лес ходить. Стала сама не своя. Обратил на её поведение своё внимание Алексей, уж больно напоминало оно ему об однажды прожитом. Стал допытываться он у Маргариты, куда уходит Анастасия на целый день? Чем занимается? Тая обиду на свою сестру, Маргарита рассказала всю правду. Вспомнились ему слова Дарьи. Вызвал он к себе управляющего. Приказал ему убить сына своего конюха так, чтобы никто не видел. А Маргарите велел говорить, что видела она, как это совершил юноша, живущий в лесу. Выполнил управляющий поручение. Оклеветала Маргарита Велеса. Стали люди искать его. Ненавистью наполнилось сердце Настеньки к сестре своей. Все дни в слезах проводила. Понял Алексей, что кухарка его, Алёна, солгала ему. Отправил людей своих на болота. Долго ждал он их возвращения, но, не дождавшись, принял решение сыскарей пригласить обученных. Пообещал барин им хорошую плату за юношу лесного. Начали они лес с собаками обходить, вышли к дому Дарьи и вздрогнули их сердца.

Маргарита – терновый венок. Дети рабочих

– Мама – анархия! Папа – стакан портвейна! – распевая во весь голос, лежал на кровати Алексей. На полу стоял бобинный магнитофон – приставка «Нота» и воспроизводил песни Виктора Цоя.

В комнату вошла мать.

– Лёшенька, сыночек, прошу тебя, сделай чуть тише. У отца болит голова, —обратилась она к сыну.

– Да, пошла ты, – ответил ей сын, не вставая с кровати.

Ошарашенная ответом, Маргарита, постояв недолго, вышла из комнаты.

– Игорёк, повлияй как-то на него, – обратилась она к мужу, лежащему на диване.– И в кого он такой уродился?

– Да, ни в кого. Всё дело в том, что он не с той компанией связался, – вздохнув, ответил отец. – У всех дети, как дети… Вчера еле увёл его из кафе, что под рестораном «Москва». Так называемый «Сайгон». Вот там и собирается вся нечисть. И кого там только не встретишь. Правда, кофе варят там отменный. Заходил однажды. Пока стоял у столика, подошла ко мне молоденькая девица и попросила двадцать копеек на чашечку. Ну, я без всякой мысли решил угостить девушку, а она ничего не говоря, залезла под мой стол и расстегнула мне ширинку.

– Надеюсь, ты не…

– Нет, нет, что ты, упаси Господь. У меня же есть жена, – ответил Игорь и, тяжело вздохнув, приложил ладонь к своему лбу.

В комнату вошел Алексей.

– Предки, дайте денег, – покачиваясь, обратился он к своим родителям. – Пойду, пройдусь малость.

– Куда ты собрался? – с тревогой в голосе спросила Маргарита.

– Какое твоё дело? Денег дай и не задавай пустых вопросов, – ответил Алексей.

– Как ты разговариваешь с матерью! – возмутился отец.

– Пошёл ты, – ответил ему сын и, развернувшись, вышел из комнаты.

– Сынок, – поспешила остановить его мать, достав из сумочки трёшку, она протянула её сыну.

Алексей вышел, хлопнув дверью, а Маргарита подошла к мужу и повалилась к нему на грудь, утирая слёзы.

– Я поговорю с ним, когда он придёт в себя, – пообещал Игорь, поглаживая супругу по плечу.

Алексей вернулся под утро и проспал до полудня. Дождавшись, когда сын проснётся, Игорь вошёл к нему в комнату:

– Сынок, ты уже не мальчик. Тебе нужно устраивать свою жизнь, – начал отец. – Почему ты бросил учёбу? Хочешь прожить всю жизнь неучем? Ты же в пустую прожигаешь лучшие годы своей жизни.

– Прекрати, отец. Я и так счастлив, – ответил Алексей и, почёсывая голову, обратился к отцу: – Денег дай, похмелиться нужно. Голова болит так, что ничего не соображу.

Отец достал из кармана штанов три рубля и протянул её сыну.

– Спасибо, – поблагодарил Алексей и, выходя из дома, обратился к отцу: —обещаю, что подумаю над твоими словами.

Пивная на Одесской

В пивной на Одесской, по обыкновению, было людно. На столах лежала разделанная вобла, и стояли липкие кружки с текущей по стенкам пеной. Галдящая толпа, в которой, покрикивая, мельтешила со шваброй в руках бабка Евгения, веселилась, не умолкая.

– Ну-ка, свинтусы, разойтись, – покрывала она кого-то. – Совсем стыд потеряли! Скоро уже мочиться на пол начнут!

– Баб Женя, не рычи, – успокаивали её обруганные мужики.

– На-ка, лучше выпей, бабусь, – протянул ей кружку мужичок, стоящий рядом.

«Баб Женя» приставила швабру к столу и, как схватит беднягу за мудя, да так, что у того глаза пошли на выкат.

– Какая же я тебе бабуся, если я ещё лапуся, – сказала она бедняге, глядя ему прямо в глаза. Буквально вырвав из руки перепуганного мужика кружку, она разом осушила её и, покачивая головой, принялась протирать залитый пивом пол.

– Какие люди! Лёха Гоп-стоп! – раздался голос у первых столиков, и вся пивная обернулась в сторону открывшихся дверей.

В телогрейках и кирзовых сапогах трое парней, широко улыбаясь, вошли в шумную толпу. Проходя к стойке розлива, ненадолго задерживаясь у столов, задорная компания подшучивала, а то и просто с издёвкой трепала всех на своём пути.

– По три на лицо, – небрежно обратился Лёха Гоп-стоп к мужичку, который суетливо принялся выполнять заказ, а двое его друзей освободили столик, разогнав стоящих за ним.

– Ерша? – спросил гражданин за соседним столиком, протянув компании бутылку пшеничной.

– Давай, – растягивая, произнёс Лёха и подлил себе в кружку.

Вся компания последовала его примеру. Баба Женя, обратив на это внимание, неодобрительно покачала головой. Через час повеселевшая троица пинала всю пивную, отбирая у кого рубль, а у кого и больше.

– А ну, разойдись! – закричала баба Женя своим прокуренным голосом. —Закрываемся!

Буйствовавшая пивная, как по команде командира, направилась к выходу, пропуская задорную троицу. Вывалившись на улицу, компания помочилась на стены пивной, а затем направилась в сторону Московского вокзала.

Мосбан

Сидя в зале ожидания на Московском вокзале, она с горечью смотрела на свои билеты и приговаривала:

– Какого чёрта я их купила, если даже воспользоваться не смогла? На эти деньги я бы выпила чашечку кофе и съела бы заварное пирожное. Да, моё любимое заварное! Это могло бы произойти, не купи я эти билеты. Но и ночёвка на вокзале не была запланирована мной. Переночевать в зале ожидания для того, чтобы хватило на пирожное с кофе – это слишком. О чём я рассуждаю? Мне всё равно придётся ночевать здесь, и утром у меня не хватит на кофе. Хорошо ещё, сигарет пол пачки. До утра хватит, по крайней мере, на вокзале тепло, вот только уснуть не получается.

Переминаясь с боку на бок, в обнимку с кофром, в котором лежала скрипка, она вспомнила свою тёплую постель, отчего стало немного грустно. Встав, вытащив из кармана пачку ТУ-154, она направилась к месту для курения. Спичка за спичкой, прошипев, гасли, не успев разгореться.

– Что за чертовщина? – вырвалось у неё вслух, и в этот момент она увидела перед собой молодого человека с горящей спичкой в руках.

– Прикуривай, а то погаснет, – сказал он улыбаясь. – Ромита, – представился молодой человек, бросив спичку в урну.

– Елена, – разглядывая светло-русые волосы парня, тихо произнесла она. —Обесцвечиваешься?

– Нет. Это мой родной цвет, – глядя на кофр, ответил Ромита и спросил, —скрипка?

– Да. Играла днем в Мариинском. Опоздала на электричку, – ответила, немного растерявшись, Елена.

– Не переживай. Это мой друг, Клёпаный, – представил Ромита подошедшего к ним молодого человека, на руках которого красовались шипованные браслеты, а его длинные чёрные волосы были туго подвязаны кожаной лентой.

– Что это у тебя? – спросил Клёпаный, показывая пальцем на кофр.

– Скрипка, – ответил Ромита.

– Дорогая, наверное, – протягивая руку к кофру, спросил Клёпаный.

И не успела Елена прижать кофр к себе, как Клёпаный выхватил его и пустился бежать. Ромита наиграно кричал ему вдогонку: «Стой, стой!», и оглядывался на Елену, которая бежала за ними со словами:

– Верни скрипку, придурок!

Вдруг Клёпаный и Ромита остановились и попытались рвануть в обратную сторону, но к ним подоспела Елена. Выхватив у Клёпаного кофр, она дала ему затрещину. Прижав к себе скрипку, Елена обратила внимание на стоящих в нескольких шагах парней в телогрейках.

– Гопников мне ещё не хватало, – тихо произнесла она, и замерла, как вкопанная,не зная, то ли бежать, то ли звать на помощь.

Клёпаный и Ромита выглядели, как провинившиеся дети, и так же, как Елена, замерли в ожидании. Один из гопников пристально взглянул в глаза Ромите и подошёл к нему ближе.

– Лёха, мы опоздали на электричку, – виновато произнёс Ромита.

– А мне до этого дела нет. Я же говорил вам, чтобы не появлялись больше на вокзале. – Взяв за шею Ромиту, тихо сказал Лёха и, взглянув на Елену, спросил. – А это кто?

В этот момент Елене показалось, будто сердце её остановилось.

– Клёпаный выхватил у неё скрипку, а я хотел вернуть её обратно, – виновато

ответил Ромита.

– До слабой бабы дорвались, – озлобился Лёха и дал Ромите по шее. – Что ты стоишь, как памятник! Чеши отсюда! – рявкнул он на Елену, которая неуверенно попятилась назад, глядя на то, как троица в телогрейках начала дубасить Клёпаного и Ромиту.

Всё это произошло так быстро, что Елена не успела опомниться, как из уст Лехи раздалось напутствие в адрес побитых:

– Встречу ещё раз на вокзале, раздену догола и отправлю по Невскому.

– Та ещё была бы сценка, – улыбнувшись, произнесла Елена, представив Клёпаного и Ромиту идущими по Невскому в чём мать родила. Подойдя к урне, она достала пачку сигарет и вспомнила, как мучилась со спичками.

– Курение убивает, – раздался знакомый голос за спиной. Обернувшись, она встретилась взглядом со своим спасителем.

– Простите, я ушла даже не поблагодарив вас, – сказала Елена.

– Лёха Гоп-стоп, – представился молодой человек и предложил прогуляться.

Его добрые глаза и открытые черты лица очаровали Елену настолько, что она не смогла отказать:

– Куда пойдем? – спросила она.

– Пройдёмся по Невскому, а там видно будет, – ответил ей Лёха Гоп-стоп.

Пройдя Октябрьскую площадь, они спустились к Казанскому собору, где Елена, достав скрипку, принялась играть «Времена года» Вивальди.

– Весна, – тихо произнёс Лёха Гоп-стоп.

– Знаешь Вивальди?

– Тебя это удивляет? Ах, да. Забыл. Для таких, как ты, мы – быдло не просвещённое, – добавил он и жестом попросил продолжить игру.

– Не обижайся, – подойдя ближе, попросила Елена, и в этот момент её рука непроизвольно потянулись к его лицу. Лёха остановил её, и вновь зазвучала скрипка.

На фоне ночного неба величественные колонны собора казались мистическими великанами. Елена играла, закрыв глаза, а музыка лилась, украшая осеннюю ночь. Мягкость её игры тронула Алексея, вспомнившего слова отца. Он встал и, остановив Елену, предложил ей переночевать у него.

– Нет, нет. Что ты? Я не могу, – смущённая предложением, отказалась Елена.

– Не доверяешь? – спросил Алексей и настойчиво начал укладывать скрипку в кофр. – У меня дома предки. Тепло, светло. Утром мать завтраком накормит, а я провожу на электричку.

Слова Алексея прозвучали мягко, но убедительно. Осознавая бессмысленность своего сопротивления, Елене ничего не оставалось, кроме как повиноваться его воле.

Дверь в квартиру Алексей открывал медленно и аккуратно. Не включая свет, он провёл Елену в свою комнату.

– Ого, – удивлённо произнесла она, глядя на книжные полки, заставленные произведениями классиков.

Алексей вопросительно взглянул на свою гостью и, угадав ход её мыслей, улыбнулся и показал на кресло.

– Сиди. Грейся. Я пока принесу что-нибудь пожевать, – сказал он и тихо прикрыл за собой дверь.

Елена разглядывала библиотеку, сидя в кресле. Предполагая, что обладатель столь редких изданий является личностью тонкой и незаурядной, она прониклась к нему ещё большим уважением, а волнение отпало само собой. Пытаясь понять, как могут быть связаны внутренний мир Алексея и его образ гопника, она не заметила, как дверь в комнату открылась. Алексей держал в руках поднос, на котором стоял горячий керамический чайник и тарелка с выпечкой. Увидев его, Елена встала.

– Сиди, – тихо произнёс Алексей. – Согрелась? – спросил он, разливая чай.

– Да, – ответила Елена и поблагодарила Алексея, принимая у него из рук чашку.

– Это тебе не тошнотики с Мосбана, – сказал Алексей, поставив перед Еленой тарелку с пирожками. – Мать сама печёт.

– Очень вкусно, – делая глоток чая, сказала Елена. – Я всё думаю, как это ты в гопники затесался?

– Для кого гопники, для кого обычные пацаны. Всё проще гораздо, —ответил Алексей, подливая чай в кружку Елене.

– Обычные пацаны не ходят в телогрейках и кирзовых сапогах.

– Вот, всегда так. Оценивают человека по внешнему виду, а копнуть глубже уже лень, – ответил Алексей, складывая на поднос посуду. – Ляжешь на кровать, —сказал он, стоя у дверей. – Я посплю в кресле. И не раздевайся, мать утром может войти.

* * *

– Носик, носик, носик мой, курносик, – припевала Маргарита, стоя у зеркала в ванной.

– Ты скоро? – постучав в дверь, поинтересовался Игорь.

– Да, милый, – ответила Маргарита, продолжая напевать: – Носик, носик, носик мой – курносик.

Открыв дверь, она увидела своего супруга, указывающего взглядом на комнату Алексея.

– Иди, погляди, – сказал Игорь, проводив Маргариту к комнате сына, где последний спал на полу, подложив под голову свёрнутый плед. На кровати лежала молоденькая девушка, в углу комнаты стоял кофр, взглянув на который Маргарита многозначительно протянула:

– У-у-у, – сложив перед собой руки, она мило улыбнулась и, взяв мужа за руку, тихо прикрыла дверь.

– Что бы все это могло значить? – спросил Игорь.

– Не знаю, не знаю…– улыбаясь, повторяла Маргарита и принялась готовить завтрак, напевая: – Носик, носик, носик мой, курносик.

***

– Мама, знакомься – это Елена. Она опоздала на электричку, а я счёл правильным пригласить её переночевать.

Взяв Елену за руку, мать усадила её за стол.

– Будем завтракать, – сказала она, начав ставить на стол тарелки.

– Доброе утро, – поприветствовал всех Игорь, входя на кухню и пристально разглядывая гостью. Елена встала и представилась.

– Сиди, сиди, – обратилась к ней Маргарита и, строго взглянув на мужа, добавила: – Не смущай ребёнка.

За столом царило молчание. Елена вела себя как подобает девушке, воспитанной в хорошей семье. Это сразу тронуло чуткую Маргариту, не сводившую с неё своего взгляда.

– Елена – профессиональный музыкант, – прервал молчание Алексей. —Приезжает в Ленинград, играть в Мариинском.

– А где вы живёте? – спросила Маргарита.

– В Бологое, – ответил за Елену Алексей.

– Ваши родители, они, наверное, волнуются за вас, – встав, сказал Игорь и спросил у Елены: – У вас дома есть телефон?

– Да, – ответила Елена.

– Ну, тогда просто необходимо позвонить им и сообщить о том, что у вас всё нормально, – сказал Игорь и позвал Елену к телефону. Маргарита осталась с сыном на кухне.

– Приятная, воспитанная девушка, я уверена – из хорошей семьи.

– Мне она тоже понравилась, – смущённо ответил Алексей.

– Маргарита, голубушка, ты бы не могла подойти к нам, – позвал свою супругу Игорь.

– Ну, что там ещё? – ответила Маргарита и, встав, подмигнула сыну.

– Ну, что, сынок, поздравляю, – входя в столовую, тихо произнёс Игорь.

– С чем? – спросил Алексей.

– Как же? Хороший выбор. Я только что говорил с родителями Елены. Они – педагоги. Интеллигентная семья. Не упускай свой шанс.

– Время покажет, – сказал Алексей и вышел из комнаты, столкнувшись лицом к лицу с матерью.

– Куда это ты собрался? – взяв сына за руку, спросила она. – Ну-ка, марш в столовую, – скомандовала Маргарита, и Алексей, покорно склонив голову, чем удивил свою мать, вернулся за стол. – Леночка будет жить у нас, – сказала Маргарита, присев на стул. – Людмила Дмитриевна, мама Лены, не возражает. Она согласна с тем, что нет необходимости мотать ребёнка на такие расстояния, – взглянув на Елену, добавила Маргарита. – Никто не возражает? – спросила она, обратившись к своему мужу и сыну, которые переглянувшись, в два голоса заявили:

– Единогласно!

– Пойдем, я покажу тебе твою комнату, – встав, позвала за собой Маргарита, ласково взглянув на Елену.

Сказки бабушки Макарьи. Велес

То ли чудище лютое, то ли сам хозяин лесной в гневе, встав на задние лапы, ревел, оскалив пасть. Собаки ощетинились, хвосты свои поджали да за охотников спрятались. Вытянувшись во весь рост, когти свои выпустив, косолапый на охотников ринулся. Вышла из избы Дарья, успокоила рассвирепевшего зверя.

– С чем пожаловали, люди добрые? – спросила она у сыскарей.

– Ищем мы юношу лесного. Говорят, у тебя он прячется. Выдай нам его по-хорошему.

– А если не выдам? – улыбнувшись, спросила ведунья. Запнулись охотники, а медведь на лапы задние встал да как заревёт. – Как же по-хорошему уйти вы сможете, коль пришли с помыслами нечистыми? Юноша, которого вы ищите – Велитель лесной. Душа чистая, свободная. Как же я вам его выдать смогу? Не принадлежит он мне.

– Властна ты над волей его. Убеди его с нами пойти. Не будет нам жизни спокойной, если не приведём Велеса к хозяину нашему. Суд его ждёт губернский, загубил он душу невинную.

– Если и загубил Велес душу, то только свою. Не губернский суд его судить будет. Ступай к брату моему Никону, – обратилась ведунья к медведю, – пусть Велес явится ко мне до зари утренней. Скажи ему, что пришло время искупления.

На четыре лапы встав, косолапый поклон Дарье отбил да в лесу скрылся.

– Ступайте к барину, Велес сам к Алексею явится, – велела Дарья. – Бессильна добродетель бороться с клеветой. Сбросит правда ложь, как дерево листву сбрасывает в срок назначенный, – сказала Дарья да слово последнее Алексею передать велела.

– Не можем мы без Велеса вернуться, – взмолились охотники, – пожалей нас, жалобно обратились они к Дарье, – позволь, мы у тебя во дворе заночуем?

– Как знаете, – махнув рукой, ответила ведунья и в избу вошла.

* * *

– Свет мира над уделом праведных, сохраняющих чистоту свою, берегущих кровь лучезарную от тьмы невежества. Знание закона, правящего над всем сущим, от бед охраняющего – есть истина, в которой всякий зверь да травинка пребывает. Нам ли не ведать над тьмою грядущей. Не нам ли бремя своё нести, уединившись от суеты людской. Как истина открывается идущему к ней, так всякий, идущий к нам за чистотой, к ней придёт. Тьма не одолеет свет. Храним мы закон предков наших, бережём дочерей и сыновей наших. От того и помыслы наши чисты, от того и мир открывается нам, как воды рек русских. Как леса, стоящие преградой на пути у нечисти всякой. Воду родниковую болотной разбавляя, пить ты будешь воду болотную. Так и кровь свою помешав, плод нечистый зрить будешь. Воде мутной время нужно, чтобы муть села, а кровь поколениями чистится. И время же ключевой водой болотную наполняет, от этого болота не перестают быть болотами. Лишь солнце способно поднять из глубины воду чистую. От него и начало всякое в мире нашем, а у человека оно от светлого, от русского идёт.

Смяв траву под головами, Велес и Никон любовались синевой чистого неба. Велес поднял руку к небу, и наблюдая за тем, как божья коровка ползёт по его пальцам, он внимал словам Никона. Шелест травы выдал косолапого, крадущегося к ним. Никон встал и радостно воскликнул:

– Ты смотри, кто к нам пожаловал, – и подойдя к медведю, потрепал его за загривок. – Ну, здравствуй, божья душа.

Велес встал, потянулся и спросил у медведя:

– Дарья послала?

Зверь принялся кивать неуклюже своей огромной мордой и обрывисто голосить.

– Дарья велела к рассвету явится к ней, – словно переводя с медвежьего, задумчиво произнёс Велес.

– Ну, вот, пришло время искупления, – сказал Никон, – пойдём до дому, —позвал он за собой и побрёл к деревушке.

Велес обнял медведя, завалился с ним в траве, да встав, за Никоном побрёл. У ворот в селение его встречали дети. Увидев косолапого, они, не скрывая восторга, подбежали к зверю, который приветствовал их, ткнув каждого своей огромной мордой. Сын Никона, Ванька, любимец косолапого, залез на спину зверю и, обняв его за шею, прокатился до самой хаты, у которой, резво спрыгнув с медвежьей спины, забежал в дом и вынес бочонок мёда. Протянув лакомство зверю, Ванька присел рядом и наблюдал за тем, как косолапый окунал в мёд свою лапу и затем облизывал её. Очень скоро в доме у Никона собрались и стар и млад. Каждый нёс угощения в дорогу Велесу, а медведю подали лесных ягод, политых мёдом. Попрощавшись с честным народом, выслушав наставления Никона, Велес отправился до Дарьи. Сумерки сгустились над лесом, он шёл по знакомой тропе, косолапый, лениво переставляя свои огромные лапы, ковылял за ним. Услышав голос филина, Велес поприветствовал своего старого друга:

– Здравствуй, око леса ночного.

Вспорхнув, птица принялась перелетать с дерева на дерево, провожая своего повелителя до самого болота. А когда косолапый вышел к лесной опушке, на которой находился дом Дарьи, а заря заколыхала в ясном небе, птица села на плечо Велеса, а затем скрылась в ещё покрытом сумерками лесу.

Дарья солнце молитвой встречала. Птицы лесные задорно резвились на дубовом столе, за которым сидел Велес.

– Эх, головушка твоя юная, не сознал ты себя до конца, – ласково потрепав Велесовы кудри, сказала ведунья.

– Матушка, полюбил я Настеньку и о содеянном не жалею.

– Видно, и впрямь природа затмила твой разум.

– Подарила она мне счастье невиданное. Открыла мне душу мою.

– Не сознаешь ты суть своего рождения.

– Сознаю, матушка. Сознаю, родимая. Готов я к искуплению, дам обет до конца дней своих целомудрие хранить.

– Путь тебе предстоит нелёгкий. Установлен нам конец жизни нашей неопределённым, для того чтобы мы верить не перестали. Ценнейший из даров – время, мы растрачиваем на худшее из стремлений – достичь лучшего, а когда дни наши сочтены бывают, понимаем, что лучшее прошло безвозвратно. Всякую трудность в пути переноси смиренно. Помни, куда бы ты ни ступил на земле русской – это дом твой. Всякий зверь пред тобой колено преклонит, всякая вода отступит.

Велес слушал Дарью да на сыскарей, просыпающихся, поглядывал. Встали охотники после сна, ружья в руки свои взяли. Встал Медведь на лапы свои задние, пасть свою оскалил да как заревёт.

– Не по-нашему это – гостей обижать, – остановил его Велес и пригласил охотников за стол.

Испуганные, они робко к столу подошли, да косясь на зверя, расселись, прижимаясь к Велесу. Не ждали охотники, что настолько велик тот, кого ищут они. Был Велес выше медведя на две головы, а лик его свет неземной излучал. Признали они Велителя лесного да самым тёплым чувством к нему прониклись. Дарья молоком всех угощать принялась, да хлебом и мёдом кормить в дорогу дальнюю, а затем присела рядом с Велесом и в последний раз налюбоваться им не могла. Слёзы побежали по её щекам, вспомнила она, как пела ему сказки на ночь, как ласкала, отдавая всю любовь материнскую. Переполняясь чувством, она встала да в избу ушла. Откушали охотники угощений ведуньи, стали ждать, когда она выйдет из дома да на Велеса поглядывать. Вышла Дарья и с крыльца благословила всех:

– Земля-матушка, Богом ты создана. Песней ветра с супругом своим, светом солнца, обвенчана. Велеса сына своего не обдели заботой своей, всякое несчастье

от него отведи. А тех, кто в судьбе его участие принял, прости. Удел у них такой.

Подошёл к ведунье Велес, поцеловал руки её и в путь с охотниками отправился.

Птицы стаей кружили над поместьем. У старого дуба в кресле сидел Алексей. Рядом с ним стоял его управляющий. Охотники подвели к барину юношу лесного, а сами в сторону отошли. Пытаясь скрыть свой страх, Алексей надменно взглянул на Велеса и приказал управляющему запереть юношу в конюшне, связав его по рукам и ногам. Дрогнули сердца охотников, понимали они, что не виновен Велес. Поняли, что стал он жертвой козней бариновых.

– Зачем вязать его? Смирный он, – заступился за Велеса старший из охотников.

– Связать! – приказал Алексей и, подорвавшись словно ужаленный, отправился в дом.

* * *

– Настенька, вставай! – второпях выпалила Алёна, вбежав в комнату к племяннице барина. Открыв заплаканные глаза, Анастасия вопросительно взглянула на старую кухарку. – Ни к чему тебе сейчас слёзы лить. Велеса привели.

Услышав имя своего возлюбленного, сердце юной красавицы забилось учащённее, радость охватила душу её, готовую выпорхнуть из плоти.

– Куда же ты, голубушка? Незачем тебе сейчас к нему идти. Прознает об этом барин, велит ещё чего дурного с ним сотворить.

Настенька на кровать кинулась и вновь зарыдала:

– Отчего мне участь такая? Не могу на любимого краем глаза взглянуть.

– Ночью, голубушка, ночью. Как уснут все, проведу тебя к любимому. А пока жди да не сотвори чего непоправимого, – договорив, Алёна спустилась на кухню и принялась накрывать на стол.

* * *

– Плохо мы сделали. Загубит Велеса барин. А грех за душу невинную и на нас падёт, – сказал младший из охотников Тимофей своему отцу Фёдору.

Стукнув по столу, Фёдор встал и сквозь зубы процедил:

– Молчи малец, самому на душе муторно от содеянного, – сказал так, а затем к Спасу обратившись, перекрестился да молитву прочёл.

Алёна поставила на стол щи. Все охотники встали, прочли Отче наш. Ели все с удовольствием и не по одной порции, нахваливая кухарку.

– Ой, голубчики мои, уж тут все просто, по-домашнему, как сами едим. Барин, он ведь щей не жалует, ему всё заморское подавай. Кушайте, родимые, досыта, дорога вам дальняя предстоит до дому до вашего, – кормила сыскарей Алёна, а сама слёз своих скрыть не могла.

– Отчего слёзы твои? – спросил кухарку Фёдор. —Отмахнувшись, Алёна отошла к окну и тяжело вздохнула. – Что вы как сговорились все? У самого в душе разлад! – выпалил Фёдор и вышел на улицу.

* * *

В полночь Анастасия встала с кровати, покрывалом обернулась и спустилась на кухню, где застала Алёну, сидящей за столом с Тимофеем. Увидев племянницу барина, смущённый молодой охотник встал и хотел выйти из кухни, но был остановлен кухаркой.

– Сиди, – проронила она в его адрес и, взяв Анастасию за руку, прошептала ей на ухо: – через час Тимофей сменит на посту старого Ваньку, он тебя и пропустит к твоему любимому, а к рассвету его сменят, так что ты, голубушка, должна будешь успеть до времени этого.

Растревоженная захлестнувшими чувствами, Анастасия прижала к устам сложенные ладони и подошла к окну. Вязкая тишина заполнила всё пространство, сдерживая ход стрелок часов, уныло глядящих своим белым оком в лица, созерцавшие застывшее время. Стоя у окна, Настенька наблюдала за тем, как лёгкий ветерок играет листвой старого дуба. Слёзы текли по её бледным щекам под светом набирающейся луны.

– Без пяти минут полночь, – тихо произнесла Алёна, вернув времени привычный ход.

Тимофей встал и обратился к женщинам:

– Глядите в окно. Как только Ванька войдёт в дом, выходите.

Маргарита – терновый венок. Судьба. Осень

– Глазам своим не верю, – приложив руки к груди и широко раскрыв глаза, произнесла Елена, глядя на Алексея, пришедшего встречать её к театру. В белом плаще, в выглаженных брюках, в натёртых до блеска ботинках, он стоял, держа руки за спиной. – Тебе очень идёт, – подчёркивая строгий вид Алексея, сказала Елена. – Надеюсь, больше не увижу тебя в телогрейке и кирзовых сапогах, —добавила она, глядя на гвоздики, которые Алексей смущённо держал в своей руке. – Как это мило, – сказала Елена, поцеловав Алексея в щеку, и тут же, оглянувшись по сторонам, добавила, – пойдём отсюда. А то, сейчас наши пойдут. Не хочу отвечать на глупые вопросы.

– Я устроился на работу. Учиться буду заочно. Выходи за меня, – обняв Елену, произнёс Алексей.

– Но… ведь…ты меня едва знаешь, – тихо проронила Елена.

– А у меня чувство, будто мы знакомы уже много лет, – ответил Алексей.

– И мне… Но мне как-то страшно, – прижавшись к Алексею, сказала Елена и тяжело вздохнула.

– Чего ты боишься? – спросил Алексей.

– Неизвестности. Все ещё так хрупко, – с волнением в голосе ответила она.

– Возможно, ты права. Подождём до весны, а там видно будет, – сказал Алексей, наслаждаясь ароматом её волос.

Лето

– Поздравь меня, я поступил, – заявил Алексей, войдя в комнату к Елене, которая взвизгнув от восторга, повисла на его шее.

– Ты у меня самый-самый, – сказала она, поцеловав его в щёку.

– Ну, как успехи? – спросила у сына вошедшая в комнату Маргарита.

– Можешь меня поздравить, – ответил Алексей.

– Ничего другого я не ожидала, – переполняясь гордостью за сына, сказала Маргарита. – Мойте руки и к столу, – добавила она, выходя из комнаты.

– За это нужно выпить, – открывая бутылку Советского шампанского, предложил Игорь, когда вся семья собралась за столом.

– Ну, по случаю, отметим ещё одно событие. Я сделал Елене предложение, —добавил Алексей.

– И каков ответ? – спросил отец.

– Пусть сама скажет, – глядя на Елену, предложил Алексей.

– Согласна, – робко улыбнувшись, произнесла Елена и, в этот момент бутылка в руках Игоря, выплюнув пробку, зашипела пеной.

– Какая прелесть! – восторг сошёл с уст Маргариты, прижавшей ладони к груди. – Дети мои, я вас поздравляю, – произнесла она и, напевая: – Носик, носик, носик мой – курносик, – вышла из столовой.

Отец радостно сосредоточился на куске телятины в своей тарелке.

– Когда будете подавать заявление в ЗАГС? – спросил он у переглядывающихся Алексея и Елены.

– Мы пока не думали.

– У моего коллеги супруга работает в ЗАГСЕ. Думаю, мы ускорим этот процесс, —перестав скрипеть ножом о тарелку, предложил отец.

– Носик, носик, носик мой – курносик, – вошла Маргарита и, подойдя к Алексею, взяла его руку. – Сынок, – обратилась она к Алексею, держа в руке кольцо с изумрудом. – Надень его своей будущей супруге. Это кольцо – подарок матушки Макарьи.

Елена, смущенная происходящим, попыталась возразить:

– Что вы, не надо, – но Алексей, недолго думая, окольцевал и поцеловал её нежную руку.

Щёки Елены вмиг порозовели, придав ей большего очарования.

– Я пошла, звонить Дмитриевне, – кокетливо произнесла Маргарита и, напевая: – Носик, носик, носик, мой – курносик, – направилась к телефону.

Сказки матушки Макарьи. Велес

Старый Ванька шёл, покачиваясь из стороны в сторону, закинув ружье на плечо, и то ли напевая, то ли бормоча себе под нос, покручивал усы. Алёна и Анастасия, как по команде отошли от окна и прислушались к тишине, которую нарушил скрип двери. Слышно было, как под тяжёлой походкой охотника, застонали полы. Дождавшись, когда Ванька закроет дверь, Алёна взяла Настеньку за руку и повела к дверям, выходившим в библиотеку.

– Обойдем окна барина, – сказала тихо кухарка, ускоряя шаг по мокрой траве.

Приоткрыв ворота конюшни, Тимофей стоял, вглядываясь в густую зелень сада, покрытого лунной ночью. Услышав приближающиеся шаги, он выпалил напряжённым шёпотом:

– Скорее.

Настенька проскользнула в проём между дверями, и Тимофей с Аленой, прикрыв ворота, взглянули друг на друга, вздохнув с облегчением.

Вдруг молодой охотник подорвался, как ужаленный, и обратился к кухарке:

– Не стойте здесь! Вдруг кто вас увидит да барину доложит.

Кивнув в знак согласия, Алёна тем же путём через сад вернулась в дом. Увидев Велеса лежащим на сене, Настенька бросилась в его объятия и, целуя его в губы, нежно повторяла:

– Милый, милый, – её пальцы путались в растрёпанных кудрях. – Милый мой, как же мне быть теперь. Маргарита, сестрёнка моя, от страха перед дяденькой наговорила на тебя. Сошлют тебя на каторгу или чего хуже, смерти придадут. Как же буду я без тебя, родимого.

– Хорошо будешь. На сестру свою зла не держи. Не со страху она оговорила меня. Предписан мне путь искупительный.

– Что же мы с тобой сотворили, раз судьба к нам так несправедлива? Что же станет со мной, с ребёночком нашим.

Услышав о ребёнке, Велес Настеньку к себе крепко прижал да на ушко прошептал:

– Ребёночка сбереги. Ради него ты жить должна. Фамилию ему от имени моего дашь. В любви он зачат. Благословен значит. Любовью своей светлой его покрывай.

– Нет, любимый мой, с тобой я пойду, куда бы тебя ни сослали. Будем вместе все тяготы переносить.

– И ребёночка обречёшь на страдания? – спросил Велес.

Обнимала его Настенька и тихо слёзы свои утирала, Велес утешал её словом добрым да по голове поглаживал.

Светать начало, Анастасия уходить не желала, вцепилась в своего возлюбленного и уговаривала с собой позволить идти.

– Пора тебе, душа моя родная, – сказал Велес, приподняв её, – плохо будет, если барин прознает, что ты у меня была. Нет в мире этом силы, способной навредить мне, а ты плод мой носишь, потому и тебя защитит земля русская, – договорив, Велес Настеньку к воротам подвёл, постучал в них и Тимофею её вверил.

Вернулась Анастасия в дом сама не своя. Упала на кровать, заливая подушку слезами, а Алёна, кухарка старая, утешала её.

Солнце взошло над лесом, птицы пели в листве старого дуба. С улицы доносились голоса сыскарей-охотников в дорогу собиравшихся. Подошла Настенька к окну, увидела своего любимого, и сердце её сжалось от мысли, что навсегда разлучаются они. Выбежала она на улицу, вопреки всем уговорам Алёны, бросилась в объятия Велеса. Закричал грозно Алексей, приказав своему управляющему Настеньку в доме запереть, а Велеса высечь. Стоя у окна, заливаясь слезами, она взглядом провожала удаляющихся охотников, за которыми на привязи её возлюбленный следовал.

Маргарита – терновый венок. Свадьба

Игорь сидел за накрытым столом. Маргарита караулила допекающийся яблочный штрудель:

– Носик, носик, носик мой – курносик, счастье моё. Подумать только. Лёшка, мой сынок. Ещё вчера я его пеленала. Ой! А каким он стал позже. Просто невыносимым. Слава Богу, он встретил Леночку. Носик, носик, носик, мой – курносик. Детки мои, будьте счастливы.

В дверь постучали.

– Игорёк, открой, пожалуйста.

В прихожей раздался голос Анны, матери Маргариты. Дочь радостно вскрикнула:

– Мамочка! Иди скорей ко мне! Я не могу отойти от духовки!

Мать с дочерью обнялись:

– Где молодые? – спросила Анна.

– Должны скоро быть, – поглядывая в духовой шкаф, ответила Маргарита. – А родители Елены?

– Ждём, – только сказала Маргарита, как раздался звонок в дверь. – Вот и они, – доставая пирог, добавила она.

В прихожей раздался бодрый голос Антона, отца Елены. В столовую вошла Людмила Дмитриевна. Обняв Маргариту, она прослезилась.

– Ну, что вы, голубушка. Радоваться нужно, – сказала Маргарита и усадила её за стол.

– Для меня это событие больше, чем свадьба дочери. Мы всегда с Антоном переживали за Леночку. Я – за то, что она, по молодости лет, может встретить и полюбить недостойного. Ну, а Антон, как отец, переживал за то, чтобы доченьку нашу никто не обидел.

– Людочка, уверяю тебя, мой сынок не позволит себе подобного. Он на руках носит Леночку.

– Ой, – вздохнула Людмила Дмитриевна.

– В последнее время всё реже встречаешь хороших людей, – сказала Маргарита, присев рядом, и взяла руку Людмилы в свою. – Поверьте, Леночка будет счастлива с Алексеем.

– Что вы, я и думать не смею ни о чём другом, – встрепенувшись, ответила Людмила. – Я переживаю лишь об одном – она ещё такая молодая.

– А я на что? По хозяйству сама похлопочу. Незачем молодых бытом обременять. Пусть поживут в радость.

– Рита, корми гостей, – обратился к своей супруге Игорь.

– Я предлагаю дождаться молодых, – возразила Людмила.

– Ну, что же мы будем сидеть за накрытым столом и смотреть на всё это, —возмутился Игорь, окинув взглядом стол. – Давайте, выпьем! Я предлагаю тост, – добавил он, открыв бутылку портвейна.

* * *

– Что за песенку всё время напевает твоя мать? – спросила Елена у Алексея, выходя из лифта.

– Не знаю, – ответил он. – Когда я был ещё ребенком, мне казалось, что это она меня называет носиком-курносиком, а когда подрос, понял, что песенка не обо мне. По-моему, это просто набор слов, который она поёт в приподнятом настроении, – нажимая на кнопку звонка, сказал Алексей, а за дверью раздался голос Маргариты напевавшей:

– Носик, носик, носик, мой – курносик. Какая прелесть! Ты – просто принцесса! —обнимая невесту, радостно заявила Маргарита и провела Елену в столовую.

Алексей подошёл к Антону и пожал ему руку. Антон Михайлович, крепко сжав её, обнял своего зятя и пожелал ему счастья в семейной жизни.

– Совет вам, да любовь, – встав, добавила к словам своего супруга Людмила.

– Давайте выпьем, – предложил Игорь. – Антон, за тобой тост, – обратился он к отцу невесты.

– Кажется, это притча народов Кавказа, – встав, сказал Антон. – Молодой парень полюбил девушку и долго добивался её руки. «Стану твоей, – сказала ему красавица, – но при одном условии. Принеси мне сердце своей матери». Обезумевший от любви, парень отправился домой. Дождавшись, когда его мать уснёт, он убил её и, вырезав из материнской груди сердце, понёс его к своей возлюбленной. По дороге он упал и, разбив себе колени, выронил из рук материнское сердце, которое ударившись о камень, спросило у сына: «Сынок, ты не ушибся?» Доченька, пусть дети твои знают цену материнской любви, – закончил Антон и все, встав, потянули друг к другу рюмки.

– Дети мои, пусть вашим потомкам не придётся отвечать за грехи своих предков. Счастья вам, – прослезилась Анна.

– Поддерживаю, – заявил Антон, и все собравшиеся лязгнули хрусталём.

Тост за тостом, и вскоре, наевшись и напившись, сидящие за столом принялись рассказывать друг другу истории из жизни, наставляя молодых. Изрядно уставшие, Елена и Алексей обратились к собравшимся с просьбой, отпустить их прогуляться. Никто не возразил. Родители продолжили застолье, а молодые отправились по Невскому в сторону Адмиралтейства.

Старый дворик

В старом дворике на Рубинштейна в песочнице сидели три молодых человека и распивали Столичную.

– Лёха Гоп-стоп теперь отец. Поверить не могу, – сказал Гвоздь.

– Это судьба, – добавил Штопаный. – Мы в тот вечер кутили не по-детски. Это Лёха предложил отправиться на Мосбан.

– Да, точно. Я как знал, что встречу её там, – кивая головой, ответил Леха Гоп- стоп.

– Ты должен благодарить тех неформалов, – сказал Штопаный и разлил по стаканам остатки водки. – У нас последняя сигарета. Что курить будем?

– Моя мать в молодости убиралась в этом дворе, – сказал Алексей.

– У меня есть предложение. Сегодня в кафе у кришнаитов, что у Египетского моста, кормят бесплатно. Давай, оттянемся, – предложил Штопаный, и вся дружная компания поддержала его.

***

– Что за бусы у него на шее? – спросил Алексей у Штопанного, рассматривая прошедшего мимо стола молодого человека.

– А ты сам у него спроси, – ответил Штопаный и подозвал кришнаита к себе.

– Любезный, просвети нас, невежд, – обратился он к подошедшему молодому человеку. – Что означают чётки на твоей шее?

Улыбнувшись, кришнаит ответил:

– Я принял посвящение, – и добавил: – Ребята, вкусите прасад, получите благословение.

– Про что? – переспросил Гвоздь.

– Прасад – это пища предложенная Богу и освещённая Его милостью, – ответил кришнаит.

– Мы – христиане, – ответил ему Алексей.

– Я, нет, – заявил Штопаный, – я вообще не верю.

– Все мы под милостью Господа ходим. Не без Его позволения вы вошли в эту трапезную. Пусть каждый из вас вкусит благословенной пищи и получит освобождение, – сказал кришнаит и, подозвав к себе молодого единоверца, попросил его подать на стол.

– Класс! – прожёвывая сырные шарики, заявил Штопаный и, улыбаясь, взглянул на стоящего в стороне молодого человека с бусами на шее.

– Ну, как?– спросил, подойдя ближе кришнаит.

– Мне нравиться, – ответил Гвоздь.

– Я грешен, – обратился к подошедшему Алексей. – У нас, у христиан, грешники попадают в ад. А у вас как с этим?

– У всех они обстоят одинаково, – ответил кришнаит. – Но для того, чтобы душа снизошла в ад, ей придётся много раз перерождаться в более низких формах. Так Господь проявляет милость свою, давая шанс потерявшимся душам.

Окинув взглядом троицу, кришнаит сказал им:

– В ад никто из вас не попадёт.

– Это почему? – спросил Гвоздь.

– Вы вкусили прасад, – улыбнувшись, ответил молодой человек с бусами на шее.

– Как у вас всё просто, – хмыкнув, заявил Гвоздь.

– Не у нас, – ответил кришнаит, – это Господь распространяет на всех свою милость.

– Как звать тебя? – спросил Штопаный у кришнаита.

– Говинда. А теперь простите, но меня ждёт мой учитель, – сказал он, на что друзьям нечего было возразить.

Внезапно Алексей встал и отправился к выходу, где наклонился, опираясь руками в колени.

– Пора валить, – сказал Гвоздь, взяв его под руку, и вывел друга на улицу.

Штопаный проголосовал. Таксист, проезжавший мимо, опустил окно:

– Куда?

– Рубинштейна, – завалившись в машину, в один голос ответили друзья. Гвоздь достал из кармана штанов смятую десятку, на что таксист радостно заявил:

– Так бы сразу и сказал, – достав из под водительского сидения бутылку водки, он передал её сидящему на заднем кресле Гвоздю. – Если что понадобится, я у Гостинки стою, – сказал он и, поддав газу, включил магнитолу.

– Здесь останови, – попросил Алексей, когда машина поравнялась с аркой.

***

Сидя в песочнице, Гвоздь достал бутылку и разлил по стаканам, которые стояли не тронутые с того момента, как троица оставила их.

– Пойдём по домам, – предложил Гвоздь.

– Вы идите, я ещё посижу. Мне надо прийти в себя, – сказал Алексей своим друзьям. У меня тёща приехала. Не хочу появляться в пьяном угаре. Завтра Ленку из роддома забирать.

Судьба

– Вставай! – получив пинок в бок, услышал Алексей. Открыв глаза, он увидел склонившуюся над ним физиономию в милицейской фуражке. Ещё не осознавая до конца, что происходит, он попытался встать на ноги, но был остановлен.

– Сначала наручники на него надень, – сказал отошедший в сторону милиционер младшему по званию.

– Лёха Гоп-стоп, собственной персоной. А мы думали, ты зажил нормальной жизнью, – сказал подошедший к ним человек в штатском.

– В чём дело? – спросил Алексей и, оглянувшись, увидел лежащие в паре шагов от него тела.

– За что ты их? – спросил человек в штатском.

– Не моя работа, – потряхивая головой, ответил Алексей.

– Ну да, их подкинули к тебе, пока ты спал, – с иронией произнёс человек в штатском, – или тебя к ним, – добавил он и, глядя на заехавшую служебную машину, отдал распоряжение человеку в форме: – Грузи его. Сам останешься до приезда медиков.

***

Маленькое пространство зарешеченной части «воронка» угнетало и без того унылое состояние. Пытаясь вспомнить, что с ним произошло, Алексей мучительно переживал за то, что, вероятно, не сможет забрать Елену из роддома. «Воронок» скрипел при каждом торможении на светофоре. В маленькую щёлочку проглядывались спешащие по своим делам люди. Он представлял, как тяжело воспримет это его мать, отчего хотелось взвыть, но тут же в голову приходила успокаивающая мысль: «Я не виновен, это не моих рук дело, скоро всё выяснится».

В отделении милиции Алексея пристегнули наручниками к батарее. В кабинет вошёл всё тот же мужчина в штатском.

– Ну, что, Лёха Гоп-стоп, доигрался? – обратился он к Алексею, присев за стол. – Колись, за что хоть ты их, голубчиков.

– Дай закурить, – обратился Алексей к человеку в штатском и получил отказ.

– А ведь мы давно на тебя зуб имеем. Да вот, как-то не получалось. Ты даже женился. Я слышал, ребёнок у тебя вот-вот родится?

– Родился, – ответил Алексей.

– Жаль, без отца расти будет, – прикурив, сказал человек в штатском и протянул сигарету Алексею. – Кури, – небрежно проронил он. – Кто те двое, которых ты убил?

– Да, не убивал я никого, – возмутился Алексей.

– Твоё право. Можешь идти в отказ. Но нож с отпечатками пальцев не деть никуда, – надменно заявил человек в штатском. – Так что, как не крути, а вышак твой, – добавил он и вышел из кабинета. В это мгновение Алексея словно ударило током. Душа готова была вырваться из груди. Отчаяние овладело им.

Через час в кабинет вошёл мужчина постарше, поздоровавшись, он присел за стол и вежливо представился:

– Меня зовут Колун Владимир Леонидович, следователь по вашему делу, —положив перед Алексеем пачку сигарет «Родопи» и коробок спичек, он продолжил: – Отпираться нет смысла. Вы только усугубите своё положение. Я так полагаю, вы не были знакомы с убитыми?

– Нет, – ответил Алексей и, закурив, спросил, – домой можно позвонить?

– Разумеется, нет, – ответил вежливо следователь и добавил, – участковый уже сообщил вашей матери о случившемся. Она сейчас занята поисками адвоката. Уверяю вас – это бессмысленно. Я предлагаю вам написать явку с повинной, попробуем натянуть превышение самообороны. Получишь пятнадцать лет, —склонившись над Алексеем, тихо сказал Колун. – Это лучше, чем высшая мера, —продолжил он, присев на прежнее место. – Те двое – известные вымогатели. Паразиты общества. Всю фарцу на Гостинке трепали. В общем, думай. Посоветуйся с адвокатом. Я почему-то уверен в том, что он тебе предложит то же, что и я.

В дверь постучали.

– Войдите, – пригласил Колун, и в кабинет вошёл пожилой мужчина крепкого телосложения.

Следователь встал и с уважением пожал ему руку. Взглянув на Алексея, он обратился к Колуну:

– Ты оставишь нас ненадолго?

– Да, да, конечно, – ответил следователь и вышел из кабинета.

– Здравствуй, Алексей. Моя фамилия Дуболом, – представился пожилой мужчина. – Я – твой адвокат, – добавил он и продолжил, достав форматный лист из своей папки, – будем писать явку с повинной.

– Не стану я ничего писать, – отказался Алексей. – Я не убивал никого.

– Ты пойми, я верю тебе. Но, вот, судья, думается мне, не поверит. Есть нож, на котором твои отпечатки пальцев. А отпечатков убитых на нём нет. О чем это говорит? – пристально взглянув на Алексея, спросил Дуболом. Алексей пожал плечами. – Это, сынок, говорит о том, что нож твой, и версию с самообороной ещё предстоит натягивать. Конечно, будь на том ноже отпечатки пальцев кого-нибудь из тех убитых, всё было бы значительно проще. Можно было бы говорить о том, что защищаясь, ты выхватил нож у нападавших, и в состоянии аффекта нанёс множественные колотые раны обоим. Но пока, всё выглядит несколько иначе. Ты – известный хулиган. С неоднократными приводами в милицию. В общем, характеристика та ещё, – закончил Дуболом. – Думай, Алексей.

* * *

– Носик, носик. Носик, мой – курносик. Чёрт бы тебя побрал. Где же этот Дуболом? Главное – не расплакаться, – бормотала Маргарита себе под нос, стоя перед отделением милиции.

– Велесова! – услышала она голос Дуболома, перебегавшего дорогу. – Тяжёлый у тебя сын, – сказал он, подходя ближе.

– Ну, как? Получилось убедить его? – спросила Маргарита, едва сдерживая слёзы.

– Пусть подумает. Время ещё есть. Я завтра к нему зайду, – ответил Дуболом. – Ты хочешь что-нибудь ему передать? – спросил он. – Ну, сигарет, например.

– Да, да, да, – не удержав слёз, ответила Маргарита. – Передайте, что я к вечеру соберу ему поесть.

– Велесова, ты меня пугаешь. Я же сказал тебе, зайду к нему завтра, – с сочувствием произнёс Дуболом и предложил проводить Маргариту до дома.

Кивнув головой, она взяла Дубалома под руку.

– Ты сильно изменилась, – сказал Дуболом, подводя Маргариту к парадной.

– И вы не помолодели, – ответила она с досадой в голосе.

– Нет, нет, я не о возрасте, – тронутый откровением Маргариты, заявил Дуболом. – За долгие годы службы я научился чувствовать людей. Тех, кого я в молодости сажал за решётку, сейчас оправдываю, кого-то умышленно подвожу к сроку и, поверь, всегда стараюсь поступать по справедливости. Помогает мне в моём деле мой опыт. Как правило, все люди сохраняют свою неизменную индивидуальность, не смотря на возрастные изменения. Но с тобой что-то произошло, а что, я не могу понять, – вглядываясь в лицо Маргарите, задумчиво произнёс Дуболом.

– Нос. Будь он проклят, – с горечью произнесла Маргарита. – Я его укоротила. Вы думаете, я просто так согласилась много лет назад дать показания против Алиева? Мне не хватало ста двадцати рублей для оплаты операции, и в тот злополучный день ко мне явились вы. Все-таки права была я. Мы оклеветали невинного.

– Мы? – удивлённо спросил Дуболом.

Маргарита, протирая слёзы, взглянула в небо и, тяжело выдохнув, с раскаянием

произнесла:

– Господи, это – мой крест.

– Ну, как бы то ни было, я с тобой согласен. За все в этой жизни надо платить, – сказал Дуболом и, попрощавшись, медленно побрёл в сторону Невского.

Маргарита, стоя у дверей парадной, вспомнила глаза того парня. Его слова: «Она врёт!», повторялись вновь и вновь. Заливаясь слезами, она не заметила, как к ней подошла Елена.

– Мам, ты видела его? – спросила она у Маргариты, которая была не в состоянии ответить и покачала головой.

– Ну, как же так? – прослезилась Елена.

– Это – мой крест, – ответила Маргарита, задыхаясь от слёз, и обняла свою невестку.

Сказки матушки Макарьи. Велес

Тракт, столетиями протаптываемый ногами каторжан, тонкой прядью уходил за линию горизонта. Уставшие, изнеможённые долгой дорогой, они шли, скованные кандалами. Кто-то тихо напевал, по всей цепочке слышались голоса, подхватывавшие знакомые куплеты. На фоне унылого пения арестантов и бряцанья цепей, пение птиц казалось необычайно весёлым.

– Ишь, разгалделись, – глядя в небо, сказал каторжанин по имени Матфей.

– Быть бы мне птицей, я бы вспорхнул в небо и оставил долю свою, – сказал Васька Душегуб, опираясь на плечо Велеса. Ему трудно было идти, его ногу раздуло, голень почернела, а на месте, где ногу сковывали кандалы, образовалась гниющая рана.

– Если доля дана, то и в небе поймают, да в клетку посадят, – ответил Велес.

– Уж лучше в клетке, чем так вот страдать, – простонав, сказал Васька.

– Каждому отмерено по сердцу его. Птица в клетке страдает больше, чем ты, идущий на каменоломню.

– Да. Судьбу не обманешь. От неё родимой не скроешься, – добавил Матфей.

– Стой! – раздался голос старшего конвойного.

– Сойти с тракта! – вслед за ним прокричал его помощник и, взглянув на старшего, добавил: – Привал!

Тяжело вздыхая, вся вереница идущих друг за другом страдальцев повалилась вдоль дороги. Велес присел на землю, взглянул в ясное небо, и птицы начали слетаться к его протянутой ладони. Сидевшие по обе стороны арестанты, с изумлением наблюдали за тем, как птичье братство, подлетая, укладывало по зёрнышку в Велесову ладонь. Птиц было так много, что он едва успевал менять свои руки, раздавая каторжанам зерно. Наблюдавший за происходящим, старший конвоя подошёл к Велесу и присел рядом.

– Вот, смотрю я на тебя и понять никак не могу. Никакой ты не душегуб. Я всяких видал за время службы: дерзких, смирных, знатных – все они на лице своём несли печать содеянного. Но ты не такой, как они. Вот и птицы зерно тебе носят, а ты его не ешь, а раздаёшь этим нелюдям. Откуда силы берёшь?

Улыбнувшись, Велес ответил:

– Земля-матушка меня силой своей питает.

– Что же это выходит, тебя одного она любит? – спросил старший.

– Любить её нужно всем сердцем, тогда и она тебя примет, – ответил Велес и, глядя на Ваську, обратился к старшему: – Воды бы ему.

– Что, совсем плох? – спросил у Велеса старший.

– Резать надо, – встревая в разговор, сказал Матфей. – Да, только вот, что ему хромому на каменоломне делать?

Старший конвоя достал кисет с табаком, завернул покрепче да засмолил так, что его голова скрылась в густом облаке дыма:

– Пристрелить тебя, что ли? – спросил он, глядя на Ваську, а затем обратился к Велесу. – А ему земля помочь может? – Велес одобрительно кивнул головой. – Ну, так проси у неё исцеления страждущему, – сказал с насмешкой старший.

– Воды принесёшь? – спросил Велес.

Старший подозвал к себе своего помощника и, глядя на Велеса, спросил:

– Сколько нужно?

– Неси полный котелок, – ответил ему Велес.

Старший глянул на своего помощника, и тот, как ужаленный, помчался за водой и, расплёскивая её на ходу, вернулся обратно так быстро, будто хранил её за пазухой. Велес дал Ваське отпить из котелка и принялся читать заговор, собирая землю ладонями перед собой. Закончив произносить заговор, он пролил её на землю и начал замешивать, как гончар – глину.

– Земля-матушка, помоги сыну твоему Василию, отроку Димьянову. Забери хворь его, – Велес измазал Васькину ногу и обратился к старшему: – теперь ждать нужно.

– Сколько? – спросил с недоверием старший.

– До утра, – ответил Велес.

– Ну, смотри. Обманешь, прикажу высечь, – вставая, сказал старший и обратился к своему помощнику: – Стоим до рассвета.

– За то, что сострадание проявил, воздаст тебе Земля-матушка, – тихо произнёс Велес.

К вечеру опухоль у Васьки спала, и уснул он, не мучаясь. И снился ему сон, как он птицей в небе парил над Землей-красавицей, а голос Велеса из глубин ясного неба молвил ему: «Судьбу не обманешь: если дана доля, то и в небе споймают, да в клетку посадят».

Маргарита – терновый венок. Судьба

– Встать, суд идёт!

В зал вошли народные заседатели и заняли свои места. Маргарита, Игорь и Елена с ребёнком на руках сидели в первых рядах. За решёткой на месте подсудимого находился Алексей. Коротко ознакомив собравшихся с материалами дела, председательствовавший заявил:

– Суд постановил: Велесова Алексея Игоревича, признать виновным в совершении преступления предусмотренного статьёй 102 ч. … и назначить ему наказание в виде высшей меры – расстрел. Принимая во внимание оказанную помощь следствию и наличие на иждивении малолетнего ребёнка, заменить высшую меру на пятнадцать лет лишения свободы с отбыванием в колонии усиленного режима. Решение суда может быть обжаловано в течение десяти дней с момента оглашения приговора. Приговор считать вступившим в силу с момента его оглашения, – добавил председательствовавший и объявил об окончании заседания.

Потеряв дар речи, Елена смотрела на Алексея глазами полными слёз. После суда она отказалась ехать к нему на свидание, сославшись на занятость ребёнком. Вскоре она переехала к своим родителям. Через год после оглашения приговора она вышла замуж за председателя городского ВЛКСМ. Когда её новому мужу предложили повышение по службе, она отправилась с ним в столицу, забрав с собой дочь Алису.

Сказки матушки Макарьи. Свеча

Моя жизнь с раннего детства была наполнена испытаниями. Словно желая надломить невинную душу, неведомая сила гнала ненастья к небосводу надо мной. Родился я в далёкой сибирской деревушке. Там же прошло моё детство. Я не знал своей матери. Она умерла рано, не успев докормить меня грудью, и забота обо мне легла на плечи четырнадцатилетней сестры Акулины. Моего отца звали Юрий. Будучи охотником, он часто уходил в тайгу на месяц, а то ина два, оставляя шестерых своих детей одних. В эти дни Акулине приходилось взваливать на себя всю ответственность за младших братьев и сестёр. Несмотря на то, что дом оставался без твёрдой мужской руки, всё хозяйство ладилось, а мы, дети, всегда были чистыми и сытыми. Акулину любили все женщины деревни. Глядя на то, как она по-взрослому ведёт бытовой уклад, с сочувствием к ней относился друг их отца, Серафим, говоря своему сыну: «Завидная хозяюшка. Тебе бы такую в жены».

Но Акулина и думать не желала о замужестве, отказывая всем сватам.

– Тятя, вот вырастим всех, тогда и о себе подумаю, – говорила она отцу, и на этом тема закрывалась. Да и как он мог настаивать, когда все мы называли Акулину мамой, а она и дня без нас прожить не могла.

Однажды, ранним летним утром отец, по обыкновению, поцеловав нас ещё спящих, ушёл на промысел и не вернулся. Выпал первый снег. Тревожное чувство наполнило душу Акулины. Мы, дети помладше, ещё не осознавали суть происходящего. Но точно знали, так долго отец никогда не задерживался. Сидя с нами у окна, Акулина ждала возвращения тяти, приговаривая:

– Вернётся, вернётся.

Рисуя узоры на запотевшем окне, мы обнимали свою старшую сестру и, утирая слёзы с её румяных щёк, повторяли, утешая: «Вернётся, вернётся».

Так прошла зима. Начал отходить снег. Все в деревне готовились к Пасхе. Акулина учила нас церковным пениям, которым её научил брат нашего отца, Александр. Каждый год он приезжал в родную деревню, где проводил месяц, успевая крестить родившихся за год детей и отпеть отошедших в мир иной. Для нас Александр был непререкаемым авторитетом. Уже с ранних лет я старался во всём подражать отцовскому брату. Именно статный вид отца Александра, его проницательный взгляд и мягкая улыбка, тронули моё детское сердце. Рассказы отца Александра о святых старцах укрепляли меня в намерении, придавая смысл жизни. Я точно знал, что буду служить Богу, приезжая раз в год в родное село, а, возможно, и вовсе построю приход и буду служить в родном краю. Узнав по приезду о том, что брат его пропал, отец Александр, недолго думая, отслужил по Юрию панихиду, и хотел было забрать нас с собой, на что получил отказ Акулины.

– Как же мы поедем? А вдруг тятя вернётся? – заявила она.

– Сколько годов тебе? – спросил отец Александр Акулину, сидя за столом в светлой комнате.

– Двадцать уже, – ответила смущённо она.

– Отчего замуж не идёшь? Не берут что ли?

– Как же замуж идти? На кого я детей оставлю? – ответила ему Акулина, прижимая меня к себе. – Вот, его учиться бы отправить. Хочет он, – сказала она, погладив меня по голове.

– А тебе сколько годков? – спросил у меня отец Александр.

Зная точно, что не ошибусь, по подсказке я ответил:

– Шесть.

– Мал ещё, – отводя в сторону взгляд, сказал отец Александр. – Подрастёшь, поговорим.

С тех пор, я каждое рождество спрашивал Акулину, достаточно ли мне годков для того, чтобы отправиться учиться.

Время шло своим чередом. Подросшие, мы вели отцовское хозяйство, не уступая, а то и превосходя своих соседей. В семье всегда был достаток и даже излишек, которым Акулина могла поделиться, дав взаймы или оказав безвозмездную помощь. Мне исполнилось шестнадцать, когда мы выдали замуж нашу сестрёнку Алевтину. Вскоре женился средний брат Иван, и хлопот в семье поубавилось. Зимы сменяли одна другую. Я помню, как вся деревня готовилась к Рождеству, а я точно знал, что весной, после Пасхи, отправлюсь с отцом Александром в далёкую Ярославскую губернию, где начну учёбу в духовной семинарии. Та зима выдалась необычайно холодной. Захворав в первые холода, Акулина не прекращала хлопотать по хозяйству. Привыкшая к преодолению тягот, она никому не жаловалась на своё недомогание, а когда жар стал невыносимым, свалилась у нас на глазах и до самой весны пробыла в постели. С раннего детства Акулина была мне как мать. Я не отходил от неё ни на шаг, читая сестре книги и кормя её с рук. Когда снег начал отходить, а весеннее солнце стало ласково тёплым, она попросила нас помочь ей выйти на улицу. Я помню, как Акулина наслаждалась лучами небесного светила. Сейчас, вспоминая те дни, мне кажется, что это были самые счастливые мгновения её нелёгкой жизни. Весь день мы провели рядом с сестрой, а ночью она умерла. Похоронив сестру, я дал себе обещание привезти из земли Иерусалимской свечу, которую намеревался поставить на могилке Акулины. Я не забывал о данном слове ни на один день. Когда, после окончания Ярославской духовной семинарии, меня направили в качестве пономаря в губернское село Прозорово, я решил копить, отказывая себе во всём, пока не соберу необходимую сумму. Предлог для поездки искать не было необходимости. Достаточно было скопить денег и получить благословение благочинного на совершение паломничества.

* * *

Чайки кружили над водой. Море лёгкой волной плескалось о борт судна, на палубе которого стояли священник и капитан.

– Отец Вениамин, – обратился капитан к батюшке, рассказывавшему историю своей жизни, – так вы сейчас везёте ту самую свечу?

– Да, да, – задумчиво ответил отец Вениамин.

В это мгновение в его глазах отражалась любовь ко всему миру, а сердце было благодарно Творцу за ту жизнь, которую он прожил, не смотря на все её тяготы. На горизонте тонкой линией простирался берег родной страны, глядя на который, отец Вениамин тихо произнёс:

– Израиль, Сирия, Турция. И вот я вновь у родных берегов. Как же мне не хватало русской земли с её лесами и реками, открытыми лицами деревенских мужиков и застенчивыми взглядами наших белокурых красавиц. – Сделав многозначительную паузу, а затем взглянув на собеседника, отец Вениамин с важным видом заявил: – Знаете ли вы, что душа истинно русского человека объемлет весь наш загадочный мир? А священный город Иерусалим носит в своём названии корень «рус».

– Да, да, – заметил капитан, – много совпадений, и они неслучайны. Взять, к примеру, центральную и восточную Германию, которая носит историческое название Пруссия. А Рим? Ведь он был основан великой цивилизацией Этрусков.

Взглянув с одобрительной улыбкой на капитана, отец Вениамин похвалил его:

– Вы – истинный патриот!

– Ну, как же иначе? Я – потомственный военный. Служил на крейсере Богатырь старшим помощником. После тяжёлого ранения дальнейшая служба на боевом корабле стала невозможной, а без моря я не могу, – сказал капитан и, смутившись, добавил: – Что мы с вами о грустном? Через час отдадим швартовый и ступим на сушу. Вот он – миг счастья. Как по морю не скучай, а земля, есть земля. Без неё, родимой, никуда. Батюшка, я так понимаю, вы направляетесь в славный град Тюмень? Не откажите мне в любезности, позвольте помочь вам. Мой боевой товарищ, Борис, служит статским советником в ваших краях. Передадите ему от меня поклон, и он с превеликим удовольствием окажет вам услугу, предоставив своих борзых для удобного следования дальше. Я напишу ему короткое письмо, а вы передадите от меня сердечное спасибо за приглашение на охоту, которое он прошлой осенью прислал мне. Скажете Борису, что я непременно посещу его. – С сожалением вздохнув, капитан добавил: – Сами понимаете – служба, —откланявшись, он отправился готовиться к швартовке судна. Отец Вениамин поспешил в свою каюту укладывать багаж.

* * *

«Allons enfants de la Patrie,

Le jour de gloire est arrive!

Contre nous de la tyrannie,

L'etendard sanglant est leve,

L'etendard sanglant est leve,

Entendez-vous dans les campagnes

Mugir ces feroces soldats?…»

Слова Марсельезы сотрясали улицу Тобольскую. Город Тюмень всколыхнула волна демонстраций. Казалось, будто мир встал с ног на голову.

– Мир катится в сточную яму! Это конец великой империи! – укрывая отца Вениамина от буйствующих школяров, заявил Борис. – Батюшка, давно вы не были в родных краях? – спросил он священника, и подал команду кучеру: —Степаныч, пойдём обходной!

– Одиннадцать лет, – ответил отец Вениамин, с детским восторгом воспринимая происходящее.

Выехав из города, фаэтон чутко реагировал на неровности дороги. Вековые сосны своими кронами подпирали тяжёлое осеннее небо. Все годы жизни, проведённые на чужбине, он жаждал проникнуться незабываемым дыханием осеннего леса. Бодрящий прохладой воздух напомнил отцу Вениамину о далёком детстве. Он пытался представить, как выглядят спустя много лет его братья и сёстры. Вспоминал, как бегал за своим отцом, как ждали они его зимними вечерами, сидя у окна, утешая Акулину. Сердце священника наполнялось чувством тоски и нежной радости от мысли, что он едет к своей родне. Борис, сопровождавший отца Вениамина, будучи человеком проницательным, молчал. Украдкой, через воротник пальто, он поглядывал на то, как лицо священника, по-детски не скрывая всей гаммы переживаний, менялось, отражая то непостижимую глубокую грусть, то радость, которая проявлялась морщинками вокруг его глаз. К вечеру показались дома деревни Дербышева.

– Заночуем здесь, – предложил Борис. – Охотился я в этих краях. Должен вам признаться, постоялый двор здесь просто отменный, а Николай, его хозяин – душа – человек. Кормит по-нашему, по-русски. Соскучились вы батюшка на чужбине по нашей пище? – спросил Борис у отца Вениамина, который в знак согласия покачал головой и тихо протянул:

– Да.

– Утром отправимся дальше и к следующему вечеру будем в Чаплинском.

– Чаплинское… Охотник там живёт старый или помер уже. С отцом моим дружил, – улыбнувшись, сказал отец Вениамин. – Оттуда и до родного Бочкарёво рукой подать.

* * *

– Борисушка, что же ты не предупредил о том, что в наши края собираешься? —громко, басом, широко распахнув свои объятия, приветствовал хозяин постоялого двора статского советника. Было видно, как Борис искренние рад встрече, позабыв про чин.

– Вот уж, русская душа, – сказал себе тихо отец Вениамин.

– Батюшка, благослови, – поцеловав руку отца Вениамина, попросил Николай и тут же удивлённо спросил: – А вы никак с Борисушкой поохотиться собираетесь?

– Ну, что ты? – любезно взяв Николая под руку, сказал Борис. – Нынче мы не охотиться приехали. Проездом у тебя. На одну ночь. Везу батюшку в его родное Бочкарёво.

– Так вы наш будете? – радостно протянул Николай. Взяв Бориса за плечи, он задорно добавил: – Лося сейчас есть будем. Утром сам стрельнул. Здоров был сохатый. Собаке моей бок рогами вспорол. Так значит вы из Бочкарёво? – снова обратился Николай к отцу Вениамину. – Будете, значит, Чаплинское проезжать? Передавайте привет Батыю. Он среди тамошних татар, как вы у нас, батюшка. Друг он мой давний. Останавливается у меня, когда в Тобольск к родне ездит. У него и заночуете. Хороший человек этот Батый, я называю его «русский татарин». Все мы здесь родные друг другу, – отмахнувшись небрежно рукой, добавил Николай и присел за стол.

Отец Вениамин благословил трапезу. Извинившись, он отказался от лосятины и попросил чего-нибудь постного.

– Привык за долгие годы, – сказал он, и Николай, с пониманием кивнув головой, налил Борису домашней наливочки.

– Хороша, чертовка! – выдохнул Борис и захрустел солёным огурчиком.

– Помнишь медведя того? – спросил Николай у Бориса, подливая ему в рюмку. – Так вот, этот проказник задрал корову Батыя. Так он расстроился, что объявил за него награду. Целых пять рублей. А тут мой сын гостевал у него во время охоты. Рассказывал, что не далеко от Чаплинского старик жил. Видный, говорят, дед был. Упокоился вчера. А отпеть некому. Татары хотели по своему обычаю похоронить, а тут наш косолапый появился да разгонять всех начал. Лежит у ног старика да слёзы льёт. Вот чудо невиданное! Батый и тот прослезился. Рука не поднялась на зверя. А птиц сколько прилетело. Сидят на крыше дома. И кто-то, говорят, даже видел, как они плачут. Дед-то – душа русская. Странный, правда, поговаривают, был. Жил один, всем улыбался. Детишки татарчата его любили. Приносили подранков к нему. А старик подлечит зверя да в лес отпустит. Имя у него странное, как у бога позабытого – Велес. У вас в Бочкарёво уже больше года, как без батюшки живут. Отпел бы ты его, Отче?

– А он крещёный был? – спросил отец Вениамин у Николая.

– Да какой же русский сегодня не крещён? – ответил Николай. – Отпой бедолагу, – жалобно попросил Николай и добавил: – Говорят, что из бывших каторжных он. Отмучился несчастный. Пусть покоится с миром. Я заплачу, если надо, – сдвинув брови, продолжал настаивать Николай.

– Бог с тобой, – отмахнулся отец Вениамин и, вставая, ответил: – Да будет на то воля Господа нашего. А сейчас нужно силёнок набраться на предстоящую дорогу.

Проснулись отец Вениамин и Борис до рассвета. Степаныч к этому времени уже запряг борзых и ждал своего хозяина. Николай вышел попрощаться с гостями и, обнимая Бориса, шепнул ему:

– Обратно поедешь, дай знать, стрельну для тебя дичь.

Фаэтон, покачиваясь, тронулся с места, и вскоре вновь борзые несли его мимо вековых сосен. Отец Вениамин словно ожил, рассказывая Борису об Иерусалиме. О том, как загадочен мир Божий, устилающий нашу жизнь скрытыми и явными знамениями. За увлекательной беседой время в пути прошло незаметно. Близились сумерки. До Чаплинского оставалось преодолеть с десяток вёрст. Утомившись и изрядно проголодавшись, Борис вспомнил лосятину, которой кормил его Николай, и тут же в памяти всплыла история о медведе, отгоняющего татар. Он вообразил себе старого Велеса, которого оплакивал зверь. Волнующее чувство нахлынуло на него. Взглянув на отца Вениамина, он хотел было поделиться своими переживаниями, но, найдя неуместным тревожить священника, сидевшего с закрытыми глазами, просто улыбнулся. На фоне вечернего неба показались столбы дыма.

– Подъезжаем, – тихо произнёс Борис.

– Да, да, – пробудившись, повторил отец Вениамин и сел поудобней. – Пахнет дымом.

Скоро появились первые дома Чаплинского. Проходящие мимо мужики останавливались, с любопытством поглядывая на незнакомцев, заехавших в их деревню.

– Стой, Степаныч! – скомандовал Борис и обратился к завалившемуся на забор мужику: – Любезнейший, как нам проехать к дому Батыя?

– Езжай прямо. Дом Батыя напротив мечети.

Степаныч хлестнул коней и фаэтон, покачиваясь, тронулся, прокладывая колёсами борозду по разжиженной дороге. Пробегавшие мимо дети остановились и помахали руками улыбнувшемуся им Борису. Показалась небольшая деревянная мечеть, а через дорогу – добротно срубленная изба, у которой стоял коренастый мужичок.

– Батый, – указывая взглядом на стоявшего у избы, сказал Борис.

Степаныч потянул за поводья, и два вороных, подав назад, встали. Лишь тёмно-синий жилет, расшитый национальным орнаментом, выдавал в Батые татарина. В остальном он всецело походил на славянина.

– Салам, – поприветствовал он гостей. И указав на дверь, пригласил в дом. По тому, что стол был накрыт, можно было догадаться о том, что Батый знал о приближающихся гостях. – Сам Всевышний послал вас, – сказал он, давая жестом руки команду стоящему рядом молодому человеку подавать на стол. —Сын, – коротко представил Батый юношу. Запахло варёным мясом.

– Батый, Отче не ест мясо. Попроси, чтобы подали чего-нибудь постного, —обратился к татарину Борис.

На что тот отреагировал мгновенно, и сын поставил перед отцом Вениамином варёную картошку с квашеной капустой.

– Кушайте, кушайте, – подкладывая Борису в тарелку мясо, предлагал Батый, поглядывая на отца Вениамина. – Третий день, как старый Велес упокоился. Если бы вы не приехали сегодня, завтра по нашим обычаям хоронить бы пришлось.

– Проводит кто-нибудь меня до Велесова дома, – спросил, вставая, отец Вениамин.

– Я сам с вами пойду, – сказал Батый и попросил сына подать ему кафтан.

– Понадобятся четыре свечи, – обратился отче к Батыю, который подозвав к себе сына, отправил его в дом. Когда тот вернулся, Батый осуждающие покачал головой и, подойдя к отцу Вениамину, сказал:

– Только три.

Тяжело вздохнув, отец Вениамин зашёл в дом и, недолго там пробыв, вышел, держа в руках Псалтирь и привезённую из Иерусалима свечу.

– Ну, как же так? – с сочувствием проронил Борис.

На что Отче ответил:

– Долг перед Господом важнее всех обещаний.

– Ну, что, голубчики, тронем? – обратился отец Вениамин к Борису и Батыю.

Выправившись, как по команде, они зашагали по скользкой грязи. По дороге до Велесова дома Борис рассказал Батыю историю свечи, которой отцу Вениамину пришлось пожертвовать, на что татарин многозначительно заявил:

– Так поступить способен только наш русский человек.

Горцы

Сидя на крыльце своего дома, мудрец Махрам рассуждал о Боге. Будучи суфием, он видел Творца в каждом проявлении жизни. Рядом с Махрамом резвилась его дочь Аиша.

– Бог един и имя Его – Мир. Он в каждой частице мироздания. Всепривлекающий, Возвышенный, Пречистый. Всеблагой, Всепривлекающий, Возвышенный. Пречистый, Всеблагой, Всепривлекающий. Возвышенный, Пречистый, Всеблагой. Всепривлекающая сила Господа содержит всё сущее. Возвышен Он, являясь причиной всех причин. Пречист Он, будучи Возвышенным и непричастным. Всеблагой Он, поскольку все блага содержит, и деяние мира этого от блага Его исходит. Не властно над Ним время, хоть и отсчитывает такт Его деяниям.

Рассуждая, Махрам наблюдал за тем, как в гору, опираясь на трость, поднимается его друг Рашид. За Рашидом шла его корова, за коровой – собака. Порядок, в котором двигалась троица, привлёк внимание Махрама. Через прищур, разглядывая своего друга, Махрам улыбнулся.

– Рашид, – обратился Махрам к другу, – вид у твоей собаки уставший, не мучил бы ты её, не гонял бы на поиски коровы. Да и сам ты уже не молод, чтобы по горам их искать. Помню я годы, когда первой бежала твоя тёлка, погоняемая собакой. А ты, проходя, мог задержаться о жизни поговорить. О делах любезно справиться, да совет какой дать.

– Да, словно вчера это все было. Собака и корова молоды были, – с досадой ответил Рашид. – А сейчас состарилась моя кормилица, да собака не молода. Было время, когда корова кормила своим молоком всю семью мою, ещё и соседские детишки угоститься прибегали. Паслась она на склонах наших гор, охраняемая собакой. А сейчас и молока уже не даёт и ходит тяжело, но рука не поднимается под нож пустить, как мать она мне. Привыкла к лугам горным она, а домой погоняемая собакой возвращаться. Привыкла собака к службе своей многолетней, ведь это смысл её жизни был. Щадя их чувства, чтобы не казались они себе бесполезными, вывожу я их в этом порядке на склоны гор, да и сам, прогулявшись, словно сил набираюсь. Так вот и складывается наш порядок, при котором мир пребывает, – договорил Рашид и продолжил свой путь.

Попрощавшись с троицей, Махрам продолжил о Боге:

– Он проявлен в каждом, кто осознано принимает Его, как мать природа приняла Его своим господином. Аишей зовётся душа человеческая. Земля приняла её в своё лоно. Да проявится в сердце твоем Любовью Господь, – благословил свою дочь Махрам.

– Мир тебе и благословение Всевышнего, – услышал он голос своего отца Рамазана.

– Будь светел так же, как светло имя твоё, – ответил благословением на приветствие Махрам.

– Имя моё досталось мне от прадеда, светлая ему память. Говорят, благородный был муж. Да и рождён я был в месяц Рамадан. Как же меня ещё могли назвать? В имени моем корень тот же, что и у тебя – Рам. А месяц так зовётся, потому что Рамой дан. Твоё же имя два корня носит. «Маха» на языке древних значит «великий», а в сочетании с «Рам» оно означает «Закон великого Рама». Я – Рамой дан. Ты – Маха Рам. Прекрасно единство наших имён, и оно не случайно. В жизни все процессы закономерны. Именами связанны судьбы людей. Читая связь имён, мудрец способен видеть замыслы Божии. Как не катится повозка без одного колеса, так не совершаются судьбы людей без людских усилий.

– Никто не бывает от природы ни низким, ни высоким. Лишь собственные дела ведут человека к почёту или презрению, – глядя на сына своего слуги Хамида, сказал Махрам.

– Однако, Эльдар – сын твоего слуги, – ответил ему Рамазан.

Махрам обратил внимание на плачущую Аишу:

– Почему ты плачешь?

– Эльдар убивает муравьёв палкой, – сквозь слёзы ответила дочь.

– У человека приниженного судьбой желания низкие. А желания определяют сущность человека, – глядя на Эльдара, тихо произнёс Рамазан.

– Хамид! – позвал Махрам своего слугу и, подозвав к себе Аишу, обратился к подоспевшему Хамиду.

– Строго накажи своего сына за убийство насекомых. С этого начинается убийство человека.

Глядя на то, как Хамид уводит на порку своего сына, Махрам продолжил:

– Того посещает счастье, кто трудится подобно волу. Лишь ничтожные говорят, что всё от судьбы. Каждый призван одолеть судьбу делами. Если же его усилия окажутся тщетны, тогда человек имеет право сказать: «Я сделал всё, что мог». И совесть его будет чиста.

Улыбнувшись, Рамазан взглянул на своего сына и спросил у него:

– Кто может ответить на вопрос: что такое совесть? Одним приемлемо то, что не приемлемо другим. Кого-то будет мучить совесть за то, что он случайно наступил на муравья, а кто то, привыкший всю свою жизнь проводить в борьбе с этими несчастными насекомыми, будет сожалеть о том, что мало их загубил. В обоих случаях – совесть. И в обоих случаях она поглощает наш покой. Когда наступит время, при котором понятие о совести у всех людей будет одно, это будет значить, что закон Великого Рама правит над миром.

– В законах совести законы большинства бессильны, – возразил Махрам своему отцу. – Находящийся в гармонии с миром – есть самый из бессовестных, поскольку сам мир является его совестью, его идеалом и добродетелью, – говоря, Махрам взглядом провожал проходящего мимо Эльдара. – Подойди ко мне, – подозвал его Махрам. Эльдар, покорно склонив голову, подошёл к господину своего отца и притупил взгляд. Махрам приподнял сына слуги и, посадив его к себе на колени, протёр с его детских щёк слёзы. – Мир, да будет тебе божеством, – сказал он заплаканному мальчишке. – Не притупляй взгляд, когда стоишь передо мной. Мы – свободные горцы. По закону гор сын раба рабом не является. За наказание, которому ты подвергся, обид на отца не держи. Отец твой любит тебя, потому что ты – его кровь, а я – потому что ты вырос на моих глазах. Но мы должны любить тебя, как будущего человека. Только такая любовь истинная, всякая другая – эгоизм, – договорив, Махрам спустил Эльдара с колен и отпустил его с Аишей. – Важно не то, кем ты себя считаешь, а то, кем ты являешься на самом деле, – сказал он своему отцу, глядя на то, как Аиша жалеет Эльдара. – Воспитывать дочь – это как ухаживать за цветком. Не польёшь – завянет. От переизбытка влаги сгниют корни. Надломишь, рана на всю жизнь сохранится. А когда расцветёт, аромат всю округу радует.

– Честь дочерей красит имя рода нашего так же, как и доблесть сынов наших, —добавил Рамазан. – Всякая дочь в будущем станет матерью. Дочь выдавая за достойного, приобретаешь сына, а слава рода твоего крепнет. Сына женив на достойной, в дом дочь приводишь, а дети её словно твои, дом радостью наполняют. С матерью дети проводят всё детство. Всем известно, что добродетель вселяется в жизнь праведных путём постоянных упражнений. Супруга твоя Марижа любовь к земле родной дочери твоей привила, рассказывая предания народа нашего, в которых мудрость вековая сокрыта. Род её славится мужами достойными. Были все они воинами, о которых легенды слагают. Брат её Каландар, оставив дело военное, купеческим делом занялся. Сын его Амин в Стамбуле торговый дом имеет, а младший сын Юсуф дело предков своих продолжит, когда время придёт. Наш же род славился учеными мужами. Предок у нас четыре поколения назад был по имени Вали – известный на всю округу суфий. Имел он сына Юсуфа светлого душой, как чистое небо, и мудростью наделённого не по годам. Со всей округи люди съезжались к дому Вали, чтобы совет житейский от Юсуфа получить. В роду же Каландара был предок – воин Халил. И была у него дочь Пэйта. Молва о красоте и мудрости дочери Халила разносилась по всем горам. Приглянулась Пэйта Юсуфу, и она в сердце своём носила образ его. Отправил Вали сватов к Халилу, но воин выгнал посланцев, осмеяв: «Не выдам я дочь свою за лекаря – богослова. Наш род – род воинов!» Хотел он выдать её за ханского сына. Узнала Пэйта о том, что отказал отец Юсуфу, заперлась в своей комнате, перестала к людям выходить. А со временем вовсе угасла в ней жизнь. Тронут был Юсуф до самых глубин и проклял род Халила в сердцах: « Не полюбит женщина из рода Халила больше, пока не получит прощение от души человеческой из рода моего!» С тех пор все женщины из рода Каландара стали холодны, как воды родниковые.

– Марижа – прекрасная женщина и достойная жена, – задумчиво произнёс Махрам. – Но вся её жизнь – это следование традициям нашим и долгу перед предками.

– Снято будет проклятье, когда душа человеческая простит Юсуфа, – положив руку на плечо сыну, сказал Рамазан. – Выдай дочь свою за Юсуфа, сына Каландара. Верни женщинам их рода счастье – любить. Или боишься ты, что Марижа, прозрев, поймёт, что не любит тебя? Тогда жизнь твоя превратится в ад.

– Нет, отец. Любящее сердце подобно райскому цветку, благоухая, покрывает всё вокруг. Пусть жизнь моя оставшаяся превратится в ад, но сердце Марижи будет любить. Положимся на мудрость Всевышнего. Я не вправе решать за дочь. Когда придёт время, пусть выберет сама. Если даже она выберет Эльдара, сына моего слуги, я её благословлю. Но и Каландару не откажу, если полюбит она Юсуфа.

Сундук

Тонкие пальцы Сундука виртуозно перебирали струны, скользя по грифу гитары. Смакуя сочную ягоду винограда, он произнес:

– Фламенко – это страсть.

– Страсть – это то, что у меня в руках, – хихикнув, ответил ему подросток по прозвищу Слон.

Сундук, продолжая перебирать струны, наблюдал за тем, как Слон ловко накидывал гандж в раздвинутую папиросу. Подросток делал это так же виртуозно, как его старший товарищ Сундук играл фламенко, обыгрывая движение пальцев Слона. Завернув край папиросы, подросток протянул её Сундуку. Ароматный дым густыми косами завис над троицей. Затянувшись поглубже и задержав дыхание, Сундук передал папиросу сидящему рядом Каландару и продолжил играть.

– Солнце припекает, тень сдвинулась. Нужно поменять место, – предложил Слон и, встав, покачнулся.

– Ударило в голову? – улыбнувшись, спросил Каландар, протянув Слону папиросу.

Вглядываясь стеклянным взглядом в густой кустарник, растущий в метрах десяти, Слон тихо произнёс:

– Мусор в кустах.

– Бегите, – так же тихо промолвил Сундук, и подростки, как ошпаренные, рванули к кованому забору, в котором был лаз. Первым проскользнул Слон, за ним – Каландар. Инспектору по делам несовершеннолетних повезло меньше. Он застрял между коваными прутьями и не мог выбраться ни в ту, ни в другую сторону, со злостью наблюдая за тем, как подростки выскочили на проезжую часть широкого проспекта.

– Стоять! – кричал инспектор, пытаясь протиснуться в лаз. Слон бежал, не оглядываясь. Свист тормозов и последовавший глухой стук, заставили сбавить ход и обернуться. Каландар парил в воздухе. На мгновение Слону показалось, что время замедлилось. Каландар свалился на асфальт и, резво подскочив, продолжил бежать, прихрамывая и оглядываясь на зависшего в заборе инспектора по делам несовершеннолетних. Он, запыхавшись, проронил:

– Кости целы.

– Сундука не взяли, – поддерживая товарища под руку, сказал Слон и предложил Каландару: – Давай заглянем к нему во двор.

Каландар принялся нервно проверять свои карманы.

– На месте, – с облегчением выдохнул он и достал из кармана штанов завёрнутый в сигаретную фольгу гашиш.

Сундук сидел в беседке, гитара лежала перед ним. Прикрыв своими тонкими кистями лицо, он что-то отчаянно бормотал. Увидев стоящих перед собой подростков, он улыбнулся и предложил:

– Зайдем ко мне.

***

Слон и Каландар сидели на полу, застеленном старым ковром. Сундук рылся в заваленном шкафу. Из кухни раздался свист чайника. Каландар встал и отправился на кухню. Подойдя к Слону, Сундук положил перед ним альбом обшитый кожей.

– Обещанный фотоальбом! – с восторгом произнёс вошедший в комнату Каландар и, присев рядом, погрузился в эпоху чёрно-белой фотографии.

– Это школьные, а это – дворовые, – комментировал хозяин альбома. – Вот мы с твоим отцом, – сказал Сундук, вытащив из вставок страницы фото, на котором два подростка были запечатлены на фоне парусника под названием « Звёздный».

– Подари мне это фото, – обратился Каландар к Сундуку, который, тяжело вздохнув, кивнул в знак согласия.

– Эх, славные были времена, – с сожалением обронил Сундук, поглядывая на подростков. – И сейчас они неплохие, только вот у меня всё уже позади: счастье молодости и полной свободы.

– Можно подумать, ты живёшь жизнью полной забот, – улыбнувшись, прокинул Слон.

– Нет, нет. Я не о житейском, – ожив, продолжил Сундук. – С годами понимаешь, что время уходит безвозвратно, и все мы зависим от его бега. Вот только сделано мной очень мало.

– У тебя золотые руки, – прервал старшего товарища Каландар, – ты воспитал не одно поколение.

– Да, – коротко оборвал Сундук. – Мне пора на репетицию.

– Можно нам с тобой? – спросил Слон. – Никогда не видел, как танцуют фламенко.

– Собирайтесь, – коротко ответил Сундук и, сделав небольшую паузу, строго заявил: – В зале сидеть тихо.

Горцы

Словно гор заснеженных белизна была чиста душа Маржаны. Гордость переполняла сердце её за род свой, когда она думала о сыне своём, Юсуфе, служившем в царской армии. Тревогой наполнилась её душа, когда она узнала о том, что его в составе дикой дивизии отправили на войну с Германией. Это утро не предвещало ничего необычного. Когда в дверь постучали, сердце её дрогнуло.

– Если это свои, то зачем звонить в колокольчик? Если кто из соседей, то голосом дал бы знать, – глядя на своего супруга, тихо произнесла она.

– Хозяин! – раздался голос с порога, и перед ней возник спешившийся всадник.

Уступая дорогу Каландару, она замерла, ухватившись за стену, и с нетерпением ждала. Всадник протянул Каландару конверт и вежливо отклонил предложение хозяина дома войти короткой фразой:

– Почтенный, ты уж прости, некогда мне.

Увидев почерк своего сына, Каландар вздохнул с облегчением и успокоил Маржану:«Юсуф пишет». Маржана, стоя рядом, нервно теребя свои пальцы, обратилась к нему:

– Ну, что ты медлишь? Скорей же, скажи мне, что пишет мой мальчик.

Наморщив лоб и надув щеки, Каландар ответил:

– Присвоили нашему сыну звание полковника.

– Что сулит ему это? Он станет чаще бывать дома? – спросила Маржана.

– Нет, – ответил Каландар. – Лишь чести прибавит ему и нашему роду.

– Чести у него и без этого хватает, а вот семьи своей пока нет. Я жду не дождусь, когда в дом к нам невестка войдёт, когда дети наполнят стены нашего дома своим смехом.

– Присмотрела кого? – с интересом спросил Каландар.

– Аиша, дочь Махрама. Марижа сказала, что дочь её в сердце своём носит образ Юсуфа.

– Судьбу не обманешь, готовь сватов, – улыбнулся Каландар и обнял свою жену за плечи.

***

Радуясь восходящему солнцу, Аиша вышла на крыльцо своего дома. Полной грудью вдохнув бодрящий прохладный воздух, она отправилась к ручью, держа в своих нежных руках серебряный кувшин. Птицы пением своим провожали её, а мохнатый шмель кружил над головой. Свежестью своей взбодрил её ручеёк, а клокочущие воды, словно звонче зазвучали, когда она к нему прикоснулась. Омыв лицо, Аиша погрузила кувшин в воду и, наполнив его до краёв, водрузила ношу на свои хрупкие плечи. Мягкой поступью она поднималась по горной тропе, когда услышала голос Эльдара. Он был ей как брат, но сердце её принадлежало Юсуфу, и это не давало ему покоя. С ранних лет он мечтал о ней. Мучительные переживания накатывали на него, когда он думал о том, что его Аиша будет с другим. Подойдя ближе, он взял её за руку, поддерживающую кувшин, и предложил свою помощь, но Аиша отказалась:

– Разве не следуешь ты обычаям предков? Как смеешь ты ко мне прикасаться, когда знаешь, что засватана я?

– Отец мой твердит мне: «Жену бери ровню». В его словах вековая мудрость, но разве можно быть разумным, когда в сердце живёт любовь. Аиша, я сделаю тебя счастливой, давай убежим, – удерживая её руку, сказал Эльдар.

– Куда? – отняв руку, спросила Аиша.

– В горах много свободных земель.

– Возможно, я задумалась бы над твоим предложением, если бы мои чувства принадлежали тебе, но только задумалась бы и не больше. Как можно противиться воле отца и зову своего сердца. И потом, думаю я, что воля отца моего была бы склонна к нашему браку, если бы сердце моё принадлежало тебе. Как можешь ты предлагать мне подобное, ведь это будет позором для всего нашего рода, согревшего тебя своей заботой. Отец мой заботился о тебе как о сыне.

– Если не дашь согласия, я тебя украду, – продолжал настаивать Эльдар.

– Мужество мужчины губит воровство, а честь девушки – блуд. Не станешь ты счастливее, если совершишь этот безумный поступок. Лишь горе накличешь на свою семью, – сказала Аиша, подходя к своему дому. Счастьем наполнялась её душа. Близился день возвращения Юсуфа. Сердцем своим она обращалась к Создателю: «Будь милостив ко мне и дай благословенное потомство».

Репетиция

Свет прожектора, бивший из оркестровой ямы, проявлял мистические фигуры, ложась на поверхность занавеса. В зале пахло чем-то необыкновенным. Магический аромат, витавший в просторах зала, вызывал ощущение праздника. Стены, впитавшие в себя всплески бурных оваций, словно резонировали эхом из прошлого. Сцена для пьесы «Ромео и Джульетта» казалась открытым окном в другую реальность. Сундук сидел на высоком стуле у декораций и постукивал пальцами по корпусу гитары. Из-за кулис вышли две молодые девушки. Встретив их пролившимся по всему пространству зала перебором струн, Сундук ожил:

– Готовы?

– Да, – ответила ему одна из девушек, пройдя к центру сцены, – мы уже разогрелись.

Пальцы Сундука заскользили по грифу, девчонки закружили в танце. Каждая из танцовщиц двигалась произвольно под ритм гитары. Их движения казались безупречными и говорящими. Когда Сундук заиграл синкопами, они, словно подхваченные страстью, закружили синхронно. Сидевшие в зале Слон и Каландар восторженно аплодировали. Отбив последний аккорд и указав танцовщицам на их ошибки, Сундук подошёл к своим гостям:

– Ну, как вам фламенко?

– Нет слов, чтобы выразить своё восхищение, – ответил улыбающийся Каландар. – Тебе обязательно сопровождать их танец игрой на гитаре вживую?

– А как же иначе?

– Можно включить аудиозапись, – предложил Каландар.

– Для меня танец – это не просто отшлифованные до безупречности движения, —ответил Сундук. – Это непрерывная страсть, передаваемая друг другу. Мои струны натянуты в душах девчонок. Их фламенко – это танец моих пальцев.

– Мне показалось, что танцовщица, которая повыше ростом, буквально становилась частью тебя. Страсть связала вас невидимыми нитями, – поделился своим ощущением Каландар.

– Это Розика – душа моя. Уже много лет я веду её, – ответил Сундук. – Розика, Розика – прекрасный цветок. Жаль, что я так стар.

– Ты влюблён в неё, – с уверенностью произнёс Каландар.

– О, да. Но мои чувства непорочны. Я довольствуюсь эстетическим любованием. Конечно, между нами присутствует страсть, но это всего лишь игра – огонь, который горит в сердце Розики, когда она танцует фламенко.

– А мне понравилось, как танцевала вторая, – переминаясь в кресле, сказал Слон.

– Это Эмма. Сестра Сантея.

– У-у-у-у, – промычал многозначительно Слон и потёр затылок.

– Разреши мне приходить на твои репетиции, – обратился Каландар к Сундуку, который кивнув в знак согласия, взял Каландара под руку.

– Только воин в душе может считать себя полноценным мужчиной, – сказал Сундук и продолжил, глядя на то, как его ученицы оттачивают движения танца, —не всякая особь мужского пола может считать себя воином. Присущие воину качества в своей совокупности дают устойчивый характер, проявляя сдержанность и скромность. Но это не значит, что всякий скромник является воином. Если ты теряешься в присутствии красивой женщины, возможно, для тебя не всё потеряно. Помни, что всякая красивая женщина – роковая. Именно она способна повлиять на волю воина и изменить ход истории. Много тому примеров: Жозефина, Клеопатра, королева Марго… Мой юный друг, это не повод боятся роковых женщин. Если ты почувствовал себя неуверенно, знай – страх преодолеть не сложно, сложно сохранить равновесие. Именно в этом проявляется искусство побеждать. В равновесии несокрушимая сила, – закончил сундук, вернулся на сцену и взял гитару. Его пальцы заскользили по грифу.

Розика, словно распускающийся цветок, закружила в танце. Её движения были завораживающими, рождающими новое чувство в душе Каландара, лицо которого пылало румянцем. Отбив последний аккорд, Сундук встал и поблагодарил учениц:

– Уже лучше. Хватит на сегодня.

Горцы

С буркой наперевес, верхом на белом коне Юсуф вошёл в родное село. Дети бежали перед ним, радостным ликованием оповещая о возвращении воина. Старики выходили из своих домов для того, чтобы приветствовать благородного сына. Вскоре всё село было оповещено о возвращении сына Каландара. В дом почтенного сходились достойные. Всем был оказан радушный приём. Маржана подносила угощения.

– Сложные времена наступают. Царь отрёкся от престола. Народные волнения повсюду. Много крови пролито будет, – говорил Юсуф.

– Что нам Россия? Мы живём по своим законам, – отвечали Юсуфу горцы.

– Смута дойдёт и до нас, – убеждал собравшихся Юсуф и твёрдо заявил: – Нужно быть готовыми ко всему.

– Что мы о грустном, – возмутился Каландар. – Нас ждёт событие, важностью своей затмевающее само солнце. Махрам, готов ли ты начать подготовку к свадьбе?

Прищурившись, Махрам одобрительно кивнул. Марижа с Маржаной, услышав слова Каландара, обнялись, и радостью наполнились их сердца. Есть счастья миг в жизни каждого мужчины: женить на Достойной своего сына. Миг счастья для любой матери – с Достойным видеть свою дочь. День свадьбы был отложен до прибытия в село старшего сына Каландара. Маржана в хлопотах о предстоящем событии порхала, как мотылёк. Готовилась комната, в которой должна была после свадьбы поселиться молодая семья. Золотой пояс, который в день свадьбы должна была надеть на себя невестка, ждал своего часа. Сердца всех жителей села наполнялись радостью, когда они говорили о предстоящем событии, лишь сердце Эльдара было омрачено. Стал он сторониться людей и вскоре вовсе пропал из виду.

– С нищим родниться не хочет никто, – говорил своей супруге Хамид. – Эльдар сын слуги. Не ровня он Аише.

– Уйми своё сердце, – говорила ему супруга. – Аиша сама сделала выбор.

– Так или иначе, обмануты надежды. Господь им судья. Быть может, судьба улыбнётся и Эльдару. Он трудолюбив, грамоте обучен. Пусть попытается выбиться в люди в России.

Сосед

– Ты теряешься в присутствии Розики? – улыбаясь, спросил Сундук.

Немного смущённый вопросом, Каландар ответил:

– Есть немного.

– Не волнуйся. То, что ты попал в сачок, как бабочка, я понял, когда ты попросил разрешения присутствовать на репетиции. Розика молода и невинна. Как всякая женщина, она расцветёт в своё время. Пригласи её на свидание.

– А как же ты? – спросил Каландар.

– Я стар. Она как дочь мне. К тому же, тебе я доверяю. Подари ей розу. Одну, но роскошную. Учти, она хоть и молода, но цену чувствам знает. В твоих знаках внимания всё должно быть безупречным. Кстати, она мне говорила, что очень хочет, чтобы под её окном росли цветы, но сосед, живущий этажом ниже, возражает. Злобный тип. Я пытался с ним договориться, но не вышло.

– Соседа мы уговорим, – глядя на упражняющуюся на сцене Розику, сказал Каландар.

– Вот еще, чуть не забыл. Ей нравится Бальмонт. Тебе не мешает познакомиться с его творчеством.

* * *

– Вот эта улица, вот этот дом, – войдя в подъезд, пропел Каландар и обратился к своему другу: – Слон, дерзай. Я постою на атасе.

Слон приспустил штаны и навалил кучу на коврик под дверь несговорчивому соседу. Накрыв своё творение газетой, он поджёг её, позвонил в дверь и быстро спустился к выходу из подъезда. Дверь квартиры открылась. В дверном проеме показалась фигура мужчины. Увидев горящую газету у себя под дверью, он принялся тушить её ногами. Тут же завопив: «Фу, фу, фу», он захлопнул дверь. Находиться в подъезде стало невыносимо.

– Ну, что? Пойдём в ЖЭК, – подмигнув своему товарищу, сказал Каландар, – надо найти ответственных за озеленение.

* * *

Следуя по коридору, в котором толпились измученные ожиданием приёма граждане, подростки читали таблички на дверях. Остановившись у двери финансового отдела, они постучали и, получив разрешение войти, открыли дверь, оказавшись в просторной комнате.

– Чем могу быть полезна, молодые люди? – изучая подростков взглядом, спросила миловидная толстушка, сидевшая за столом.

Каландар попытался объяснить суть вопроса, но Слон сообразив, что его друг растерялся, взял инициативу в свои руки:

– Мы хотели сделать приятное бабуле. Посадить цветы у её подъезда, – начал он.

– Ну, молодцы. А я чем могу помочь? Купите семена и сажайте.

– Вы не поняли. Нам нужны уже готовые цветы, – поправил Слон.

Взяв трубку телефона и набрав короткий номер, толстушка подмигнула Слону:

– Бабуле, значит? – улыбаясь, проронила она и тут же, сосредоточившись, строго заговорила в трубку: – Галина, тут ко мне обратились два молодых человека с просьбой о помощи. Я отправлю их к тебе. Помоги ребяткам, пожалуйста. Обойдёте наше здание, – обратилась она уже к подросткам, – и увидите высокий забор. Входите в ворота, вас там встретит Галина Викторовна.

– Спасибо! – в один голос выпалили Каландар и Слон и поспешили к выходу.

* * *

– Десятка, и ваш вопрос будет решён, – заявила Галина Викторовна, выслушав.

Переглянувшись подростки скинулись по пятерке.

– Когда? – спросил Каландар.

– Утром, – ответила Галина Викторовна.

Забрав пятерку, Каландар протянул:

– Ээээ, нет, за утро – пять. Десять – за сейчас.

– Ишь, какой, – улыбнулась женщина и, жестом руки попросив вернуть пятирублёвую на стол, добавила: – Адрес говори.

Горцы

Хоры земных обитателей, занятых каждый своим ремеслом, синева высоких гор, танец цветов растущих на склонах, радостью сердца матерей и отцов наполняли. Создателю обе семьи хвалу воздавали за счастья миг, что единит сердца их детей. Три дня и три ночи праздновали горцы свадьбу Юсуфа и Аиши.

Марижа просила Маржану:

– Сестра, будь ласкова с дочерью моей.

Маржана, прижав к себе мать Аиши, успокаивала её:

– Я помню, как дочь твоя в первый раз слово мама сказала. Помню, как сделала первый шаг. Радость за каждый её успех мы вместе с тобой делили. Как дочь она мне. Не волнуйся, сестра.

– Пусть смехом детским зальётся ваш дом, достойный из достойных. Юсуф, как звезда на ночном небосводе, благословенно будет потомство его, – ответила ей Марижа.

Марижа подозвала служанку и спросила у неё еле слышно:

– Амина, всё ли есть на столах? Вдоволь ли едят гости?

– Да, моя госпожа, – с грустью в голосе прозвучал ответ, да так проникновенно, что тронул сердца сестёр.

– Чем опечалена душа твоя? – спросила Марижа Амину.

– Я видела, у всех из достойных за столами их слуги сидят, лишь Эльдар по неведомым никому причинам отсутствует, и даже отец его говорит, что не знает, где он.

– Иди Амина, следи за столами, – отправила её Марижа и обратилась к Маржане:

– Безумец! На что он надеялся? Аишу в жены заполучить?

– Он жил этой надеждой, будь милосердна к нему, – ответила ей Маржана.

– Надежда – это монета, которую имеет богатый и бедный, но не всем мечтам суждено сбыться, ведь платить этой монетой нужно лишь за добродетель, – сказала Марижа.

– Служанка моя, Амина, всем своим сердцем любит Эльдара, а он презрел её и возомнил себя ровней нам. Невежество ослепляет.

– Ослеплён он любовью, неведомым нам с тобой чувством, – ответила ей супруга Махрама, сидящего за столом с Каландаром.

Тост за тостом из уст гостей сотрясали стены благословенного дома. Радостью наполнялись сердца. Закончился праздник, народ по домам разошёлся.

Амин, старший брат Юсуфа, вернулся в Стамбул. Юсуф продолжил служить отечеству. Аиша жила в доме родителей своего мужа, частыми гостями в котором стали её родители. Спустя год после свадьбы милость Господня посетила дом Каландара.

– Мне бы ещё с сыном своим немного пожить под одной крышей, и жизнь свою я прожил не зря. Двух внуков родила мне моя невестка, светлых, как Юсуф, с глазами подобными небесной выси, – говорил он Махраму. – Одного я назвал в честь шейха Джамалутдина, второго – в честь своего отца, Загиди. Честь рода они понесут, прославляя своими делами, а дочери их пусть познают любовь.

***

Маржана и Марижа нянчили малышей, как своих. Лишь в счастливые часы кормления грудью мать наслаждалась близостью со своими детьми. Загиди и Джамалутдин росли, как два медвежонка. Любимой игрой у них была борьба. Мальчишкам исполнилось по четыре, когда отец взял их на руки.

– Ты кто? – спросили его дети, и глаза офицера наполнились слезами.

– Я ваш отец, – ответил им Юсуф и, держа их на своих руках, вошёл в дом.

Маржана, увидев сына, выронила кувшин с водой, который несла своему мужу.

– Стареешь жена, – подтрунил над ней Каландар, но услышав голос своего сына, чуть было не выронил из рук Коран.

Услышав голос супруга, Аиша выпорхнула к нему. Дети, увидав свою мать, слезли с рук Юсуфа и, взяв её за руки, улыбаясь, разглядывали офицерский мундир своего отца. Обняв мать и свою молодую жену, он прошёл в комнату своего отца, где застал его лежащим на кровати.

– Ослаб я, сынок, – сказал Каландар. И приобняв своего сына, усадил его рядом с собой.

– Как дела обстоят в России? Правду ли пишут, что гражданская война началась?

– Да, отец мой, время великой смуты пришло. Брат брата идёт убивать, а сын своих родителей.

– Как же ты бросил свой полк? Неужели опозорил наш род, дезертировал?

– Нет, отец мой. С казачьей сотней вернулся я. Георгий, сотник мой, с бойцами народ поднимают за Тереком. Мне же нужно достойных горцев собрать, чтобы противостоять красной чуме в наших краях.

– Война – это великое горе. Гражданская война – это горе вдвойне, – сказал Каландар и, тяжело вздохнув, обратился к своему сыну: – Отправь Аишу с детьми в Стамбул к Амину. Да и тебе не мешало бы с ними покинуть горы, но зная тебя, не смею подобное предлагать.

– Не знает наш род бежавших с поля боя. Не знает предавших, бросивших друга в беде. Лучше один день прожить, как истинный воин, и умереть, чем прожить всю жизнь в бесчестии.

– Так жили наши предки, так живём и мы, – сказал Каландар.

Первое свидание

Астры, пионы, георгины и ещё множество цветов были привезены вместе с грунтом и выложены на клумбе у подъезда Розики. Слон дразнил выглядывающего в окно соседа, топая по земле, напоминая ему о недавнем происшествии. Убедившись в том, что работа закончена, Каландар, купив в цветочной лавочке розу, вернулся во дворец культуры, где под руководством его старшего товарища проходила репетиция.

Обняв кофр, Сундук сидел на своем стуле. Взгляд его был пустым. Увидев подошедшего Каландара, он словно ожил. Его искренняя улыбка говорила о том, что он рад гостю.

– Что у тебя за спиной? – спросил Сундук у явно смущенного Каландара.

– С твоего позволения, я провожу Розику до дома? – неуверенно спросил у своего старшего товарища подросток.

Встав со стула, Сундук направился к служебному выходу. Каландар не получив ответа, последовал за ним.

– Жди здесь, – сказал Сундук Каландару, – она скоро выйдет, а мне пора.

Оставшись один, Каландар метался из стороны в сторону, перекладывая розу из одной руки в другую, то опуская и пряча его за спиной, то вновь поднимая. Перебирая все возможные варианты того, как он должен её вручить, подросток занервничал, и чуть было не выбросил цветок, но в этот момент дверь служебного входа открылась, и на улицу вышла Розика. Увидев Каландара, неуверенно переминающегося с цветком в руках, она подошла к нему и, рука подростка взметнулась и протянула розу.

– Как мило, – нежно произнесла Розика.

– Ты позволишь мне проводить тебя? – спросил Каландар.

– Почему бы нет? – поднеся цветок к губам, и улыбнувшись, ответила Розика.

Они шли некоторое время, сохраняя молчание. Розика не решалась заговорить. Каландар молчал. Он не знал, о чём говорить с девушкой. Тут он вспомнил слова Сундука:«Ей нравится Бальмонт». И сожалел, как никогда, о том, что не успел прочесть сборник стихов, который накануне позаимствовал у своего дяди. «Ну, спроси же её о чём-нибудь,» – говорил он себе, и вдруг непроизвольно у него вырвалось:

– Как репетиция?

– Я довольна, – так же быстро ответила она. – Учитель говорит, что мне нужно недельку отдохнуть. Так я смогу почувствовать тот уровень, на котором сейчас нахожусь.

– Как в боксе. Перед боем прекращаешь нагрузки, переходя на поддержание формы, сохраняя энергию.

– Я видела твои бои, – взглянув Каландару в глаза и улыбнувшись, сказала Розика.

– Ты увлекаешься боксом? – удивился подросток.

– Мы с подругой ходили болеть за её брата.

– Аааа, – протянул Каландар.

– Какая прелесть! – восторженно выпалила Розика, увидев цветы, растущие на клумбе у её подъезда. – Ты не представляешь, сколько я об этом мечтала, – поглаживая лепестки цветов своей нежной рукой добавила она. – Ну, я пойду? —тихо произнесла Розика.

– Можно мне провожать тебя после репетиций? – спросил Каландар.

Розика многозначительно посмотрела и забежала в подъезд.

– Да! – эхом прозвучало из подъезда на фоне её быстрых шагов.

Горцы

В дом к Каландару съехались достойные со всего Дагестана. Хамид, встречая гостей, принимал у них коней и отводил их в стойло, а дети, сидевшие на заборе, обсуждали, чей конь из числа прибывших лучше. Во дворе под открытым небом стояли столы. Всем вновь прибывшим накладывали горячие блюда, а сидящие за столом рядом посвящали в суть того, о чём говорилось ранее.

– Будем сражаться так, как велит нам священный Коран. Христиане утверждают, что Иса – сын Аллаха. Иудеи не признают Христиан и пророка Мухаммада, да благословит его Аллах и да приветствует. Коммунисты отвергают самого Всевышнего Аллаха. Нам с ними не по пути, – заявил один из гостей.

– А знает кто из вас, что значит само слово «Коран»? – спросил у собравшихся Каландар. Гости взглянули на него вопросительно. – Есть в обители Всевышнего океан милосердия, он зовётся Кораном. И дал нам Господь Коран на арабском языке, чтобы мы его лучше поняли. Вдумайтесь. Чтобы мы его лучше поняли, а не потому, что арабский является языком рая. Уверяю вас, язык рая – это чувства: Любовь, Милосердие, Сострадание. И проявляются они у всех народов одинаково, иначе в рай попадали бы одни арабы и иудеи.

– Что ты предлагаешь? – спросил у Каландара почтенный Асхабали.

– Терпение – это ключ к вратам рая, – процитировал Каландар слова пророка. – В сердцах своих храните чистоту. Передавайте поколениям традиции своих предков. Нарекайте детей своих именами народными, чтобы у поколений грядущих не угасла память о корнях своих.

– С годами ты стал слабее, – ответил Каландару Асхабали, – и нас призываешь склониться к слабости. Мы защитим устои наших предков нашими саблями, и горы нам помогут, – договорив, он попрощался с собранием и вышел.

За Асхабали последовала большая часть собравшихся, а Юсуф, проводив гостей, вернулся и присел у печи, наблюдая за тем, как языки пламени, вырываются сквозь дверцу. Грянул гром. Скрываясь от проливного дождя, оставшиеся горцы вошли в дом. Вслед за ними вошёл Хамид:

– Я слышал, что требования у коммунистов справедливые, всю землю раздать народу, – начал он.

– Отмерил всем справедливо Господь, – ответил ему Каландар. – Земли, доставшиеся человеку от предков по праву, неприкосновенны. Как и имущество, если честным путём оно нажито. Вина неимущего в его грехе. Пусть не тяготит сердце его амбар соседа, набитый до отвала зерном.

– К смирению призывает и Всевышний, но оно на руку только лишь богатым, —ответил ему Хамид.

Юсуф встал и потребовал объяснение дерзости, которую позволил слуга.

– Скажи, положив руку на священный Коран, разве не справедлив был к тебе почтенный Махрам? Не твоя ли супруга принимала роды у всех женщин наших семей, за что всегда бывала щедро вознаграждена.

Хамид, смущённый упрёком Юсуфа, склонил голову и тихо присел в углу. Дождь стихал. Горцы один за другим, прощаясь с Каландаром, покидали его дом, и когда отец с сыном остались одни, Юсуф, укрыв ноги старика, обратился к нему:

– Отец, напиши Амину. Запрети ему возвращаться в Дагестан, что бы с нами ни случилось. Я начал задумываться о том, чтобы Аишу отправить в Стамбул.

– Мудрая мысль, – ответил отец сыну. – Но вот только согласится ли на это Аиша. Она живёт тобой. Не думаю я, что она послушает тебя.

– Я попробую её убедить, – сказал Юсуф и направился к своей семье.

Дети уже спали. Аиша, дождавшись супруга, омыла ему ноги, накрыла на стол, а сама присела рядом и не сводила с него глаз.

* * *

Бодрящее утро, пробивающееся сквозь облака солнце, задорный крик ребятни, овцы на склонах гор спокойствием сердце Маржаны наполняли. Возвращаясь с ручья, несла она воду в кувшине, когда с десяток казаков, верхом на резвых конях, войдя в село, на дороге ей повстречались.

– Мать, мир дому твоему, – поприветствовал её всадник на вороном коне.

– И тебе мир и благословение Всевышнего, – ответила казаку горянка.

– Укажи нам на дом Юсуфа, – обратился казак на тюркском языке к горянке. Маржана смерила казака изучающим взглядом и позвала за собой.

Юсуф играл с детьми. Аиша по дому занята была.

– Хозяин! – услышал Юсуф знакомый голос с порога, и радостью наполнились его глаза.

– Григорий, – сказал он самому себе и вышел встречать гостей.

– Я не один, – сказал казак своему боевому другу.

– Зови всех в дом, – пригласил Юсуф.

– Айда в хату! – позвал казаков Григорий и присел за стол.

В комнату вошёл Загиди, в руках он нёс отцовскую шашку. Она была велика для него настолько, что он выглядел нелепо. Следом за ним в отцовской папахе с кинжалом в руках выбежал Джамалутдин. Вид детей вызвал бурю радостных эмоций у входящих в дом казаков. Смущённые повышенным вниманием к себе, Джамалутдин и Загиди подошли к отцу и встали у него за спиной.

– О делах поговорим после. Сначала поедим, – сказал Юсуф, обращаясь к Григорию, который не стал возражать и, взяв лежащий у печи кусок полена, принялся вытачивать из него коня.

Изучающим взглядом, сопровождая каждое движение рук казака, Загиди сидел на колене у своего отца. Григорий подозвал его к себе. Аиша накрывала на стол, а Маржана, подав Юсуфу кувшин с водой и полотенце, отправилась на кухню. Вскоре комнату наполнил аромат варёной баранины. Молчавшие до этого казаки, ожив, принялись подсаживаться к столу.

– Юска, нам бы молитву прочесть перед едой, – обратился Григорий к горцу.

– Ты думаешь, что я с вами есть не стану после того, как вы за столом перекреститесь? – с улыбкой произнёс Юсуф, чем вызвал посыпавшиеся в его сторону шутки.

Григорий прочёл «Отче наш» и принялся раскладывать по тарелкам нарезанные куски мяса своим бойцам. Загиди играл с вырезанным конём. Джамалутдин порывался отнять у своего брата игрушку. Со стола убрали. Маржана занесла огромный самовар. Усевшись поудобнее, Юсуф обратился к Григорию:

– А теперь давай поговорим о делах.

Сидя у печи, казак набил душистым табаком свою трубку и принялся её раскуривать. Джамалутдин и Загиди недоумевая, смотрели на суровое лицо казака, игравшее густыми усами, за которые цеплялись космы дыма.

– Мы собрали с три сотни хлопцев. Они в ущелье остались ждать, – раскурив трубку, сказал Григорий. – Как у тебя дела обстоят?

– Сотни три и я соберу, – ответил Юсуф. – Вчера собирались старейшины, и каждый пообещал дать не меньше тридцати воинов. Часть к утру будет у меня, а те, что из селений, лежащих на пути в Тимирхан Шуру, присоединятся к нам по дороге.

– Выдвинемся вместе? – спросил Григорий.

– Буду рад, – ответил своему боевому другу Юсуф.

Ошибки молодости

В школе Розика заметила, как изменилось к ней отношение со стороны одноклассников и не только. Мальчишки из старших классов готовы были, выстроившись в очередь, предлагать все возможные услуги. Каландар встречал и провожал её повсюду: в школу, на репетицию. И даже Сундук начал немного ревновать.

– Я надеюсь, ты не позволишь себе надругаться над Розикой, – сказал он как-то неуверенно.

– Тогда я перестану уважать себя, – ответил подросток. – У тебя нет повода для переживаний. Мы – просто друзья.

– А Слон и Эмма тоже просто друзья? – глядя на Каландара через прищур, спросил Сундук.

– Думаю, да, – уклончиво ответил Каландар.

– Варвары. Более точного определения я для вас найти не могу, – в шутку заявил Сундук. – Вы сорвали два цветка с моей клумбы, которые я растил долгие годы.

– Ну, прекрати. Мы – ангелы хранители, – ответил шуткой Каландар. – Я скоро трону в Питер, есть тема. Во время моего отсутствия за девчонками присмотрит Слон. Кстати, клумба у Розики во дворе расцвела и радует глаза соседей.

– С боксом покончено? – спросил Сундук.

– Врачи говорят нужно полгодика отдохнуть. Сильное было сотрясение. Я после боя не помнил, где нахожусь.

– С кем едешь?

– С Юзбеком.

– Знаю, знаю. Олимпийский призёр. Будь осторожнее, он подставит и глазом не моргнёт. Я слышал, у него нет своей постоянной команды. Собирает таких как ты, бывших спортсменов, тряхнёт «цеховиков» и на дно под видом заготовителя.

– Я разберусь, – ответил Каландар. – С Розикой прощаться не буду. Да и дома не знают, куда я точно еду. Сказал своим, что в Кисловодск. Ты же знаешь отношение моих к Питеру после того, что случилось с отцом.

– Ну, да, – задумчиво произнёс Сундук и обнял своего молодого друга.

Горцы

– Дай, дай! Это мой конь! – насупившись, требовал Джамалутдин.

Загиди, забавляясь с деревянной игрушкой, изображал кистью своей руки всадника.

– Дай, дай! – продолжал настаивать Джамалутдин.

Загиди продолжал игру, делая вид, что не слышит. Джамалутдин накинулся на своего брата с кулаками. Мальчишки катались по полу, дубася друг друга. Аиша вошла в комнату и принялась разнимать своих детей, и когда два сорванца сели по обе стороны от матери, она задала им вопрос:

– Что вы не поделили?

– Он не даёт мне поиграть конем, – хныкая, признался Джамалутдин.

Прижав сыновей к себе, Аиша поцеловала каждого и принялась рассказывать им сказку:

– Однажды вёз крестьянин по горной дороге зерно. Наехав на камень, телега дёрнулась, и на землю упала горстка пшена. Увидев просыпанное зерно, тут же на него слетелись воробьи. В это время в небе в поисках пищи летал голубь. Глядя на то, как воробьи клюют зерно, он решил присоединиться к ним. Просыпанного зерна хватило всем. Доклевав последние зёрнышки, птицы разлетелись. На следующий день крестьянин вновь наехал на тот же камень, и горсть зерна снова просыпалась на землю. Птицы, ждавшие этого момента, налетели со всех сторон и принялись за трапезу. Пролетавший в это время мимо голубь увидел воробьев и решил, как и вчера, присоединиться к ним. Голод казался ему неутолимым. В его голубиной голове родилась мысль: «Я больше и сильнее, чем воробьи. Что если я отгоню их и сам съем все зерно?». Мысль показалась ему хорошей, и он так и поступил. Сидящие в стороне, воробьи осуждали поступок голубя. Один из воробьев, что был помоложе, сказал:

– Всё в этом несправедливом мире решает сила.

– Нет, – возразил старый и мудрый воробей, – миром правит справедливость.

Пока он говорил, в небе показался сокол. Голубь, склевав всё зерно, с трудом поднялся в небо. Его тело стало тяжёлым, а крылья едва отрывали его от земли. Увидев лёгкую добычу, сокол схватил голубя и принялся рвать его на части.

А на следующий день крестьянин снова наехал на камень, и маленькая горсточка зерна вновь просыпалась на дорогу. Ждавшие этого воробьи слетелись со всех сторон и принялись за лакомство.

Обняв и поцеловав детей, Аиша добавила:

– Худшая из бед – это жадность. И не всё в этом мире решает сила.

Сидя в обнимку с детьми, она думала о своём супруге, с которым не виделась уже год, с тех самых пор, когда он, собрав горцев, отправился на войну. В это время в дверь постучали, и сердце её переполнилось тревогой, когда раздался душераздирающий вопль Маржаны. Выбежав на улицу, она увидела бездыханное тело Юсуфа, лежащее на повозке. Едва удержавшись на ногах, она обняла тело своего супруга и сквозь слёзы смотрела на Маржану, лежащую на земле без чувств.

Во двор вошел Махрам. Увидев покойного зятя, он подошёл к своей дочери и прижал её к себе. Дети подошли к телеге, и Загиди взял руку, свисающую с телеги, и аккуратно положил на грудь своего отца.

* * *

Каландар сидел, опираясь на трость. Его суровое лицо было наполнено скорбью. Рядом сидел Махрам и читал священный Коран. Поток скорбящих со всей округи был настолько велик, что люди выразив соболезнования, присаживались у соседних домов. Скорбели все – женщины, дети, и никто не заметил отсутствия слуги Хамида.

Через три дня двор почтенного опустел, рядом остались лишь близкие семьи. Спустя неделю Каландар подозвал Аишу и посадил её перед собой:

– Доченька, тебе с детьми нужно покинуть гору. В Стамбуле ты будешь в безопасности.

– Я не могу, – притупив взор, ответила Аиша и добавила: – здесь похоронен мой муж.

– Подумай о детях, – сказал ей Каландар.

– Если я в тягость вам, то позвольте мне вернуться в дом к своему отцу, – сквозь проступившие слёзы ответила Аиша.

– Доченька, как ты могла подумать подобное. Нет большего счастья для нас с Маржаной, чем видеть тебя и детей в нашем доме. Я ценю твою преданность мужу, он был моим сыном. Но пойми, смута, которая приближается, велика. Не будет тебе спасения в доме у твоего отца. Тебе нужно сохранить детей и передать им память об их предках.

Видя, как много горя он приносит своей снохе, Каландар добавил:

– Я не настаиваю. Выбор твой, и он заслуживает уважения, но всё же, прошу, подумай о моём предложении.

Благословив сноху, он попросил её позвать Маржану, и принялся взывать к Господу, прося о благополучном исходе.

Ночь опустилась, принеся покой. Словно призраки, тени посеребренных вершин нависли над раскинувшимся у подножия гор селом. Дым печей, столбами поднимался к небу, где растворялся в мерцающем звёздном небе, принимающим аромат пекущегося хлеба. Раздавшиеся выстрелы спугнули волшебную тишину. Один за другим начали загораться огни в окнах домов. Люди выходили из своих жилищ, осуждая нарушителей спокойствия. Два десятка вооружённых бойцов Красной армии, во главе с комиссаром, окружили дом Каландара. Стон Марижи встревожил сердца селян. Следом прозвучали два выстрела и голос горянки стих. Каландар лежал в своей постели. Ослабленный болезнью он пытался подняться. Маржана забежала в комнату к Аише. Взяв детей за руки, она завела их в комнату своего мужа:

– Помоги, – обратилась она к растерянной Аише, и обе женщины принялись толкать кровать, на которой лежал Каландар. Хитро раздвинув пол, она открыла потайной вход. – Бери детей и беги, – быстро проговорила Маржана и, расцеловывая, принялась опускать мальчишек в подземелье. – Спрячетесь в лесу, – сказала она Аише, предавая узелок, и буквально впихнула её в темноту. Затем она собрала пол и самостоятельно вернула кровать с мужем на прежнее место.

Дети прижались к своей матери.

– Мне страшно, – жалобно произнёс Загиди. Прикрыв ему рот, Аиша прислушалась к шагам над головой. Сидя под полом, она услышала знакомый голос Эльдара.

– Мир дому твоему, – поприветствовал вошедшего Каландар.

– Желать тебе мира не стану, – ответил ему Эльдар и спросил у старика: – Где твой сын?

– Погиб, защищая законы передков, – произнёс, тяжело дыша, отец Юсуфа.

– Аиша где? – грубо спросил Эльдар.

– Отправил в Стамбул к Амину, – всё также тяжело дыша, ответил старик.

– А говорят, род Каландара правдив, – рассмеявшись, выпалил Эльдар.

– Отправил в Стамбул через Баку день тому назад, – спокойно произнёс Каландар.

В комнату вошли ещё трое. Аиша слышала их голоса.

– Яков, ты смотри какие часики, – обратился кто-то из вошедших в комнату. Аиша сидела, и сердце её изнывало от горя, а слёзы бежали по её лицу, укрытому темнотой подземелья.

– Это подарок моего сына, – тихо сказал Каландар

– А где твоё хвалёное золото? – спросил у старика Эльдар.

– Отправил с Аишей, – ответил Каландар.

Раздались выстрелы. Дети, вздрогнув, прижались к своей матери. Слышно было, как в комнату ворвалась Маржана. Следующие два выстрела раздались как-то глухо. Слышно было, как Маржана, простонав, упала на пол. Сидя под полом, Аиша и дети вздрогнули. Волевым решением она вложила детям в руки подол своего платья и принялась на ощупь пробираться в кромешной тьме. Пахло сырой землёй. Застоявшийся воздух казался плотным, дышалось тяжело.

– Мама, куда мы идём? – спрашивали напуганные дети. Но Аиша молча вела их за собой, опираясь на холодные стены.

Лёгкие потоки свежего воздуха говорили о том, что они близки к цели. Едва слышно доносились звуки бегущей воды. Подойдя к выходу, Аиша посадила детей рядом с собой и, прикрыв им рты, принялась прислушиваться к шумам снаружи. Убедившись в том, что у ручья нет никого, она вылезла из норы и следом вытащила детей. По краю купола звёздного неба, едва заметно, начинала проглядываться алая полоса зари. Взобравшись по каменистому склону, она оказалась в густом лесу. Дети продолжали путь, держась за края платья своей матери. То и дело спотыкаясь о сушняк, они начинали плакать и сквозь слёзы спрашивать мать:

– Куда мы идем?

Аиша не знала, что им ответить, и лишь говорила себе еле слышно: «Лучше в лес к диким зверям, чем к людям». Вскоре лес стал светлее, что значительно облегчило путь. Проглядывая сквозь ветви деревьев, солнце начинало согревать. Дети валились с ног от усталости. Аиша помнила место, где её отец любил проводить время в размышлениях и молитве. Разбивая колени, они поднялись по скалистому склону горы и оказались на небольшом плато, разбитом посередине расщелиной, протиснувшись в которую, она с детьми оказалась в уютной пещере. Посадив детей на камни, она развязала узелок, данный ей Маржаной, и, поделив находившуюся в нём кукурузную лепёшку на две части, закрыла глаза. Джамалутдин принялся жадно кусать кукурузный хлеб, отчего поперхнулся и попросил воды. Загиди, поломав свою часть на две, протянул одну половину матери. Аиша приняла у сына кусочек и, надкусив, отложила его в сторону. Усталость развеяла обострённое чувство тревоги. Сердце матери сжималось в страхе за своих детей. Она с ужасом вспоминала события минувшей ночи. Собрав мох, она сложила из него лежанку и, разместив на ней детей, прилегла с ними, прижав их к себе. Ей некуда было идти, и если был кто-то, к кому она могла обратиться за помощью, это был Амин, но он был в далёком Стамбуле. Золота, которое ей оставила Маржана, хватило бы для того, чтобы прожить безбедно всю жизнь ей и детям, но в нынешнее неспокойное время было небезопасно пытаться его продать. Прижимая к себе уснувших детей, она пыталась решить непосильную для себя задачу: в каком направлении двигаться. Когда дети проснутся, они попросят есть. Хлеба хватит ещё на день. «Что же делать дальше?» – задавала она себе, мучивший её вопрос. Думая о предстоящих сложностях, Аиша услышала приближающиеся шаги и замерла в оцепенении. Кто-то приближался к пещере. Донёсся тихи жалобный голос причитающего Рашида. Она хорошо помнила этого чистого душой старичка, и тревога отлегла. «Возможно, удастся раздобыть молока», – подумала она, вспомнив, что Рашид в это время обычно пас свою корову. Так, чтобы не потревожить сон детей, Аиша привстала и, глядя на то, как старик спускается в пещеру, поприветствовала его. Рашид улыбнулся, увидев перед собой дочь Махрама, и слёзы выступили на его глазах. Обняв Аишу, он выразил ей свои соболезнования, и, жалея её, поглаживал по голове, смотря на беззаботно спящих детей.

– Дети легко переносят невзгоды. Нелёгкая тебе выпала участь, – сказал он и тихо добавил: – Злой человек вредит, прежде всего, себе. Эльдар как с цепи сорвался. Пойдём вместе. Будем пробираться в Темирхан-Шуру.

– Но мне нужно в Стамбул, – возразила Аиша.

– Дойдём до Темирхан-Шуры, а там будем думать, как тебе в Стамбул добраться. Путь тебе предстоит нелёгкий, нужно подготовиться, – настаивал Рашид.

Согласившись с мудростью старика, Аиша не стала возражать, но тут ей вспомнилась корова. Рашид, словно угадав её мысли, сказал:

– Нет у меня больше моей кормилицы. Пустили её под нож для того, чтобы насытить чрево красноармейцев. В Темирхан-Шуре живёт сын моего двоюродного брата. Он поможет тебе с новыми документами и меня не бросит одного.

Наблюдая за тем, как Аиша борется со сном, Рашид предложил ей поспать перед дорогой.

– Я присмотрю за вами, – сказал он и выбрался из пещеры.

Аиша прижала детей к себе и, поддавшись усталости, провалилась в сон.

* * *

– Дай, дай! – требовал Джамалутдин, пытаясь отобрать у своего брата коня, которого вырезал усач Григорий. Спор детей разбудил мать. Успокоив мальчишек, Аиша достала оставшийся кусочек хлеба, поделила его на две части и протянула детям. Джамалутдин, не задумываясь, положил свой кусочек в рот и принялся его пережёвывать. Загиди посмотрел на мать и, разделив свою долю на две, протянул одну из частей матери.

– Мне этого хватит, – сказал он, показывая оставшийся у него кусок Аише, которая завернув данный ей хлеб в узелок, погладила сына по голове. Вспомнив о том, что на улице должен был сидеть Рашид, она выбралась из пещеры, и яркое солнце ослепило её, на мгновение развеяв тревогу.

Рашид сидел с закрытыми глазами, сжав в своих руках посох. Подойдя к старику, Аиша обратилась к нему, но старик не реагировал. Сев рядом, она смотрела на долину, раскинувшуюся у подножия горы, на вершине которой они находились. Из пещеры вылезли дети, подойдя к матери, они снова принялись спорить. Загиди толкнул своего брата. Джамалутдин, попятившись назад, завалился на Рашида, который рухнул на землю. Вскрикнув, Аиша прикрыла лицо руками. Дети забежали за мать и поглядывали на лежащего без движения старика. Охваченная пронизывающим чувством скорби, она упала на колени, прижав к себе детей, и взмолилась Создателю. Мальчишки, жалея свою мать, поглаживали её плечи. Время было полуденное. Нужно было похоронить старика до заката. Собравшись силами, Аиша начала собирать камни, чтобы можно было прикрыть покойного. Дети помогали, как могли, но, вскоре, почувствовав усталость, Джамалутдин присел в сторонке и наблюдал за тем, как Загиди и мать обкладывали тело Рашида камнями. Осеннее солнце опустилось к линии горизонта. Утомившись, Аиша присела и достала из сумки Рашида хлеб. Поделив имеющуюся лепешку так, чтобы её хватило на пару дней пути, она протянула по кусочку своим сыновьям.

– Почему ты не ешь, мама? – спросил Загиди, глядя на то, как его мать убрала хлеб в сумку. – На, – протянул он половину своего кусочка матери, и как в прошлый раз, добавил: – Мне столько не съесть.

Поцеловав сыновей, Аиша преломила кусочек и, положив его в рот, залилась слезами. Дети, приблизившись к матери, обняли её за руки. Им предстояла долгая дорога в никуда. Путь в родное село был закрыт. Она понимала, что до Стамбула ей не дойти. Оставалось одно: идти в Тимирхан-Шуру, как предложил упокоившийся Рашид. Но и с этим делом всё обстояло не так просто. Путь был не из коротких. Горных троп она не знала, а выходить к людям было небезопасно. Уповая на волю Господа, Аиша побрела по горным лесам, обходя попадающиеся на пути деревни. Дети собирали лесные орехи и дикие груши, лежащие под деревьями, плели венки и украшали ими голову матери. Аиша колола орехи, складывая ядра на расстеленный платок, и, казалось, радость жизни вновь возвращалась к ней на какое-то время. Но стоило небу набраться сумерек, как вновь всплывали воспоминания о родном селе, об утраченной родне и об ужасе, который ей пришлось пережить. Изо дня в день ночи становились всё холоднее и холоднее. Дети, прижимаясь к матери, подолгу не могли уснуть. Тёплой одежды у них не было, а собранная трава не согревала. Одной из ночей Аиша обратила внимание на тяжёлое дыхание Джамалутдина. Мальчика трясло, он задыхался. В отчаянии, она принялась его растирать, но это лишь добавляло страданий заболевшему ребёнку. Ему нужно было тепло, но ей нечем было развести огонь, а до ближайшей деревни идти нужно было не меньше, чем день. Да и как бы она дошла с больным сыном, когда он даже привстать не мог. Находясь в глубоком отчаянии, она воззвала к Господу. Загиди, поглаживая своего брата по голове, слёзно обращался к нему, предлагая свою игрушку, но Джамалутдин его не слышал. Он лежал с закрытыми глазами, а его тяжёлое дыхание, становилось прерывистым. Продолжая взывать к Богу, Аиша услышала запах костра. Подхваченная надеждой, она принялась прислушиваться к ночному лесу, и до неё донеслись голоса из самой его глубины. Взяв Джамалутдина на руки, она пробиралась сквозь густой кустарник, Загиди держался за подол её платья, чем усложнял путь. Собрав все усилия воли, она позвала на помощь. Доносившиеся со стороны костра голоса притихли. Изо всех сил она вновь крикнула, и через мгновение услышала, как кто-то устремился в её сторону, ломая ветки на своём пути. Обессилев, сидя на коленях, Аиша прижимала к себе сына и заливалась слезами. Вскоре перед ней предстал старец и, не спрашивая ни о чём, взял Джамалутдина на руки, прижал его лоб к своей щеке, а затем покачал головой. Подняв Аишу, он повёл её к костру, у которого их встретил такой же благовидный пожилой мужчина. Взглянув через прищур на Аишу, он молчаливо усадил её на лежащий у костра хворост. Достав из сумки хлеб, он протянул его Загиди, но мальчик испуганно смотрел на своего брата.

– Я – Исмаил из Хунзаха, а это – Ширван, – указывая взглядом на старца, занимавшегося Джамалутдином, сказал Исмаил и добавил: – Ширвани – славный лекарь. Всё, что возможно сделать, он сделает, а ты проси Всевышнего. Мольбы матери доходят до него.

Подойдя к костру, Ширван достал из своей сумки кисет и высыпал из него на ладонь жменю сухих трав. Отлив лишнюю воду из висящего над углями котелка, он бросил в него сбор и, подойдя к лежащему на бурке Джамалутдину, принялся читать суру Корана. Аиша закрыв глаза, молила о спасении своего сына. Ширван закончил читать и, убедившись, что питье готово, начал отпаивать мальчика, который полностью обессилев, не подавал признаков жизни. Лишь едва уловимое дыхание говорило о том, что в нём ещё теплилась жизнь. Заливая в открытый рот мальчика отвар, Ширван давал ему время проглотить снадобье, а затем вновь подливал его и читал молитву. Загиди держал своего брата за руку, в которую вложил деревянного коня, а Аиша сидела рядом, поглаживая голову больного сына. Подкидывая хворост в огонь, Исмаил в один голос с Ширваном взывал к Создателю, прося Его проявить милость к ребёнку. И казалось, чистое небо с низко склонившимися звёздами, скорбело вместе с матерью, не в силах препятствовать судьбе.

– Мама, – подняв голову, произнёс Загиди. – Джамалутдин стал совсем холодный.

Аиша прижав к своей груди Джамалутдина, сквозь слёзы пела ему колыбельную. Её сердце готово было вырваться из груди. Целуя умершего сына и прижимая его к себе, она легла рядом с ним. Загиди вложив в руки брата свою игрушку, взглянул на звёздное небе и тихо спросил:

– Он теперь встретится с папой?

Питер. Встреча

– Твой отец всегда отличался от нас. Он хоть и рос среди шпаны, но был с детства белоручкой, – сидя в кресле и приминая пальцами сигарету, сказал Сантей. Каландар вопросительно посмотрел на старшего товарища. – В хорошем смысле, – поправил Сантей. – Он был с нами и, в то же время, казался выше во всех нравственных качествах. Нет, нет, мы все его уважали, достоинств в нём было немало. Он был смел и мог говорить, в отличие от нас. Кто мог подумать, что всё так сложится. Я был удивлён, когда мне сказали, что приедешь ты. И как тебя только отпустили?

– Для всех я в Пятигорске, – подойдя к открытому окну, ответил Каландар.

– Кандидата получил? – спросил Сантей.

– Да, спортрота обеспечена, – глядя в окно, тихо ответил Каландар.

– Дался тебе этот спорт, – небрежно кинул Сантей. – Времена меняются. Сейчас нужно думать о том, как денег заработать.

– Отслужу в армии, уеду в Америку. Хочу в профессионалах драться. Там и заработаю.

Разговор прервал стук в дверь:

– Пацаны! – бодро выпалил Сантей и поспешил встретить гостей.

Колючий взгляд вошедшего в комнату человека пронзил самолюбие Каландара. Встав с кресла, юноша пожал протянутую ему руку.

– Юзбек, – представил гостя Сантей.

– Как спалось на новом месте малыш? – спросил Юзбек у Каландара.

– Я не малыш, – гордо подняв голову, произнёс юноша.

Юзбек, ухмыльнувшись, взглянул на Сантея и взял Каландара за шею. Выкрутившись, юноша свернул руку Юзбека на болевой и твёрдо заявил:

– Не позволяй себе по отношению ко мне вольностей.

– Может, может, – глядя на Сантея с улыбкой, произнёс Юзбек и, поменяв интонацию, продолжил: – Сегодня вечером будьте готовы. Навестим Гостинку, – взглянув на Сантея. – Я позвоню после шести, – договорив, Юзбек позвал последнего за собой и о чём-то с ним напряжённо говорил в коридоре.

Каландар стоял у окна и вспоминал слова Сундука: «Он подставит и глазом не моргнёт». В его душе возникло непреодолимое чувство недоверия к новому знакомому, он ждал Сантея, с которым собирался поделиться своими переживаниями.

– Ещё пару лет назад подобное казалось немыслимым, – сказал Сантей, входя в комнату.

– Ты о чём? – спросил Каландар.

– Юзбек собирается прикрутить всех фарцовщиков Гостиного двора. Ты вообразить себе не можешь, какие там крутятся деньги, – сказал Сантей, подходя к Каландару.

– Прям Аль Капоне, – с сарказмом обронил Каландар.

Сантей, положив ему руку на плечо, продолжил:

– Сейчас они платят местным. Есть тут один баклан по прозвищу Рембо. Топнул в своё время пятнашку за мокруху. Сейчас собрал вокруг себя интернациональную бригаду таких же, как он сам, уркаганов, и не хочет делиться с нужными людьми.

– Это те самые нужные люди заказали Юзбеку Рэмбо? – спросил Каландар.

– А ты не по годам смышлён, – потрепав по затылку юношу, заметил Сантей и предложил: – Не хочешь прогуляться?

* * *

Они шли по Невскому проспекту.

– Что мы получим, если подвинем Рембо? – спросил юноша у Сантея.

– Юзбек загрузит их своим товаром, и каждому, кто стоял у истоков дела, будет отведена доля. Что будешь делать с деньгами?

– Я собираюсь заработать на свадьбу с Розикой, ну и на жизнь, если получится. Затем отслужу в армии, а дальше видно будет.

– А дальше? Ты вернёшься к нам? К тому времени, надеюсь, мы будем крепче стоять на ногах.

– Я смотрю людям в глаза, и они здороваются со мной. У нас прямой взгляд восприняли бы как вызов, – заметил Каландар.

– Это же естественное состояние человека – приветствовать, когда смотрят тебе в глаза.

– Ты хочешь сказать, что у нас всё не естественно?

– Для воинственных горцев вызов – естественное состояние. Другая природа души.

– Мне по душе мирное приветствие, хотя я не лишён смелости принимать вызов, – ответил юноша.

– Дело не в смелости. Вызов принять несложно, отстоять свою правду – тоже. Гораздо сложней быть тактичным, когда обстоятельства требуют от тебя напора, – сказал Сантей и отступил в сторону, пропустив неопрятно одетого молодого человека.

Проводив взглядом хама, подошедшего к группе молодых людей с разукрашенными лицами, Каландар спросил:

– Что это за клоуны?

– Неформалы, – с брезгливостью ответил Сантей, и с тем же чувством проронил в адрес подошедшей к ним молодой девушки: – Пошла прочь!

– Что ей нужно?

– Мелочь на кофе, – ответил Сантей.

Каландар достал из кармана горсть пятаков и, подозвав к себе девушку, вложил ей в руку монеты.

– Это «Сайгон» – филиал ресторана «Москва», – принялся объяснять Сантей. – Место, где варят отменный кофе. Но всё портят эти недолюди. Хочешь, войдём? – взглянув вопросительно на Каландара, предложил Сантей.

Пожав плечами, юноша открыл дверь заведения. Пробираясь через пестрящую толпу, Каландар обратил внимание на девушку, явно выделяющуюся на фоне неформальной молодёжи.

– Ксюха! Вот это сюрприз! – радостно выпалил Сантей, подходя к той, что привлекла внимание Каландара. – Никогда бы не подумал, что тебя можно встретить в Сайгоне.

– Всему виной напиток, который здесь варят, – кокетливо ответила девушка.

– Вы знакомтесь пока, а я схожу за кофе.

Каландар сосредоточился, заглянув под стол, и представился.

– Странное имя, – заметила Ксения.

– Так звали моего прадеда, – ёрзая на месте, ответил Каландар, а затем закатил глаза и поднял голову. Ещё через мгновение он выдохнул с облегчением, словно с его плеч сняли немыслимой величины груз. Он смотрел на проходившего мимо молодого человека, волосы которого свисали до самых бёдер.

– Хиппи, – проронила Ксения.

– Дети цветов, – добавил Каландар.

– Невеждой тебя не назовёшь, – улыбнулась Ксения.

– Мне нравятся их идеи, но не все я могу принять, в частности, свободную любовь и жажду к лизергиновой реальности.

– А какой музыке ты отдаёшь предпочтение? – заинтересованно спросила Ксения.

– Эй Си Ди Си, – ответил Каландар.

– Дааа! – с восторгом протянула Ксения и спросила: – А какой альбом твой самый любимый?

– Мне у них нравится всё, но особое предпочтение я отдаю Бону Скотту. Во время тренировки его голос придаёт мне дополнительные силы.

– Разойдись! – раздался голос подходившего к столику Сантея. В руках он держал три чашки. Поставив кофе на стол, он, улыбнувшись, спросил: – Ну как, познакомились?

– Да, – ответил Каландар, – даже успели найти общие интересы.

– Ну, насчёт общих интересов я бы тебя предостерёг. Она всё-таки девушка Юзбека, – делая глоток кофе, спокойно произнес Сантей.

– Это тебе кто, Юзбек, сказал? – спросила Ксения и с юношеской спесью добавила: – Он стар для меня, нас связывают только общие дела, – достав из сумочки записную книжку, она демонстративно вырвала из неё лист, записала на нём свой номер телефона и передала его Каландару, а затем, многозначительно подмигнув ему, попрощалась с Сантеем и направилась к выходу.

– Будь осторожен, – глядя на своего молодого друга, попросил Сантей. – Юз тебе этого не простит.

Опустив голову, Каландар улыбнулся и направился к выходу.

– Потрясающе! – выпалил Каландар. Сантей вопросительно на него взглянул. Поняв недоумение своего друга, Каландар продолжил: – Эта девчонка – хиппи, та, что просила мелочь, пока я говорил с Ксенией, а ты ходил за кофе, она, забравшись под стол, сделала мне минет, да так, что я с трудом сдерживал свои эмоции, стоя перед Ксюшей.

– Смотри, не зацепи чего-нибудь. Это отбросы. Жаль, конечно, но мы катимся в бездну, друг. Всему виной погоня за западными ценностями, – входя в фойе гостиницы «Прибалтийская», сказал Сантей и, ответив на приветствие администратора, ловко преодолел лестничный проём.

– Есть ещё порох в пороховницах, – заметил Каландар и, подходя к дверям номера, остановил Сантея, приложив указательный палец к губам.

Ухмыльнувшись, Сантей шёпотом произнёс:

– Юза знают здесь, как облупленного. Это администратор открыл ему номер, – не успел он договорить, как дверь открылась, и появилась фигура Юзбека.

– Ну, наконец-то, – с облегчением выдохнул он. – Я уже начал переживать за вас.

– Прогулялись по Невскому, – устало проронил Сантей и, положив на тумбочку пачку Мальборо, плюхнулся на кровать.

– Сегодня вечером в девять Рембо будет на Галере. Вам нужно собраться с силами, – начал Юз и, обратился к Каландару: – Я знаю, бить ты умеешь. Не подведи.

– Бить нужно будет Рембо? – спросил юноша.

– Поколотишь фарцовщиков. Заберёшь товар. Мне нужно, чтобы у них началась паника. Пусть подтянут своего папочку. Сядешь в такси и доедешь до Рубинштейна. Пусть всё выглядит, как обычный разбой.

– А как они найдут нас? – спросил Каландар.

– Таксист сдаст. Даже не сомневайся. Они тоже все под Рембо, —ответил Юзбек и, попрощавшись, вышел из номера.

Гостиный двор. 21:00

В печень, в бороду, коленом в нос. Фарцовщик рухнул, отпустив сумку. К нему на помощь подбежал его товарищ. В бороду, в печень, повторил комбинацию Каландар, и товарищ фарцовщика также рухнул, скрутившись калачиком.

– Мы не бесхозные! – заявил он, утирая кровь с губы, и добавил: – Ты попал, —за что выхватил ногой в голову.

Забрав сумку, Каландар вышел на Невский проспект и, сев в такси, бодро заказал: – Рубинштейна!

* * *

Сантей встретил его у арки и, рассчитавшись с таксистом, громко, чтобы тот услышал сказал:

– Переждём здесь часик, а затем отправимся на вокзал. Повеселился? – спросил Сантей своего младшего товарища.

– Есть малость.

Сидя на бортике песочницы, Каландар кивнул в сторону молодого человека, который в ней лежал. Взглянув на него, Сантей пренебрежительно произнёс:

– Местная пьянь. Он даже не вспомнит утром, что с ним было сегодня. Ну, давай хвастай своим трофеем, – сказал он, положив свою руку на плечо Каландару, который открыл сумку и прошептал:

– Да, здесь косарей на пять.

Встав, Сантей похлопал Каландара по спине. Подняв голову, тот увидел входящих в арку мужиков.

– А вот и наши гости, – тихо проронил Сантей. И пошёл им навстречу.

В арку следом за Рембо вошел Юзбек. Рядом с ним шли крепко сложённые ребята. Оценив обстановку, Рембо закинул руку за пояс и хотел было достать ствол, но Сантей оказался проворнее и молниеносно нанёс ему удар ножом в область сердца. Следующей жертвой хладнокровного Сантея стал сопровождавший Рембо верзила, который даже опомнится не успел, как из его горла тоненькой струйкой хлынула кровь. Взглянув на песочницу, Юз торопливо проронил:

– Тащите их к тому бомжу, – вытерев носовым платком нож, которым орудовал Сантей, вложил его в руку лежащего в песочнице.

Уложив трупы, вся компания отправилась к машине, ожидавшей на углу улицы Рубинштейна и Невского проспекта. Протянув Сантею ключи, Юзбек обнял его и, посадив в машину, сказал:

– Я снял для вас квартиру на Чёрной речке, – обратившись к водителю он добавил: – Адрес знаешь, покажешь пацанам.

Горцы

После похорон Джамлутдина, Аиша поведала старцам о своём горе, ставшем причиной её скитаний.

– Доченька, я хорошо знал твоего отца и дружил с Каландаром. Пойдём со мной, я держу путь в Порт-Петровск к своему сыну Гаруну. Назовёшься невесткой моего младшего сына, так будет безопаснее. Вырастишь Загиди, а там одному Богу известно, что нам уготовано.

Понимая своё положение, Аиша согласилась не раздумывая. Смерть Джамалутдина проявила в ней силы, взошедшие из самых глубин её души. Собрав волю, она решила во что бы то ни стало сохранить Загиди, вырастив из него мужчину, достойного памяти своих предков. Это был самый тяжёлый этап её жизни, о котором спустя годы она старалась не вспоминать. С этого началась новая страница её выживания. Благодаря имевшемуся на руках фамильному золоту, она прожила в Порт-Петровске до тех пор, пока среди народа не пошла молва о строящемся на болотах городе. Люди со всей округи съезжались в образованное поселение в надежде на заработок. Загиди к тому времени исполнилось тринадцать лет. Казалось, злой рок преследует Аишу с того времени, как она покинула своё родовое село.

Грозный голос Левитана оповестил о начале войны. Мужское население заметно поредело. Воевать ушли все, кто мог встать под ружьё. На имевшемся в городе производстве работали одни женщины и специалисты-мужчины, которые по своей профпригодности оказались нужнее в цехах, нежели в окопах.

Уже подросший Загиди принял решение взять на себя обязанности кормильца. Поступив в ремесленное училище, он вышел на производство, где работал в две смены. Так он получал две карточки на хлеб, одну – для себя, другую – для матери. Работавшие в цеху женщины с сочувствием относились к мальчишке, который стоял у токарного станка на стуле, поскольку был мал ростом. Однажды мастер цеха застал его спящим на рабочем месте. Подойдя к Загиди, он накрыл его своей курткой, а утром после смены решил заглянуть к нему домой.

Дверь открыла Аиша. Представившись, мастер вошёл и, присев на стул, спросил:

– Почему ты сидишь дома, когда твой малолетний сын работает на износ в две смены.

Вопрос мастера резанул, словно нож. Смущённая Аиша покраснела, а затем, прослезившись, ответила:

– Загиди весь в отца. Я не могу ему перечить. Он считает, что я опозорю его, если позволю себе работать, когда он в состоянии прокормить нас обоих.

– Но он ещё ребёнок, – возразил мастер.

– Он сын своего отца, – ответила мать.

Ответ прозвучал настолько убедительно, что мастеру нечем было возразить. Встав, поправив борта своего пиджака, он вышел, тихо прикрыв за собой дверь. Аиша стояла у окна, глядя на то, как на улице резвились дети, сверстники её сына. Понимая всю несправедливость положения Загиди, она решила вопреки требованиям сына, выйти на работу. «Завтра же утром отправлюсь на завод», —сказала она себе.

– Мама! – услышала она радостный голос вошедшего Загиди. Как обычно, сын поцеловал её в щеку и достал из карманов две пайки хлеба.

– Приходил мастер цеха, – сказала ему мать. – Сынок, я не могу больше так. Ты устаёшь. Позволь мне устроиться на какую-нибудь работу, чтобы тебе не было так тяжело.

Загиди взял руки матери в свои и поцеловал их:

– Мама, разве не кровь отца моего течёт во мне. Как я буду смотреть людям в глаза, если моя мать будет работать?

– Сынок, я не могу больше так. Все твои сверстники гоняют мяч, а ты у станка стоишь.

– Мама, ты говорила, что у тебя остались фамильные драгоценности.

– Да, – ответила Аиша.

– Давай купим корову, – предложил Загиди. – В доме всегда будет молоко, и ты будешь занята.

Вздохнув, она полезла в мешок, лежащий под кроватью, и достала из него две золотые монеты.

– Думаю, этого хватит, – сказала она. – Надо у Шаймы узнать, она точно знает .

– Вот и займись этим, а обо всём остальном я позабочусь, – ответил Загиди и поцеловал мать. – Мне пора на работу.

* * *

Шайма была немногим старше Аиши. Её муж был в числе первых новобранцев, ушедших защищать родину. Не прошло и года с момента призыва, как она получила похоронку. Это были суровые годы начала войны. Холодные, голодные, оставшиеся без поддержки, женщины того времени героически справлялись с трудностями, свалившимися на их плечи. Ребёнок Шаймы, заболев тифом, умер ещё до того, как пришла скорбная весть о её супруге, но горе не лишило её сердце способности сострадать. Приняв четверых детей с оккупированных фашистами территорий, она окружила их материнской любовью. Да и дети относились к ней как к родной, даже называли её мамой. Соседи, сопереживая, несли в дом к Шайме имеющиеся скромные запасы продуктов, а по вечерам всё собранное выставлялось на стол, и одна большая семья братских народов ужинала, обсуждая последние новости с фронта. Накормленные дети укладывались спать, а взрослые, собравшись у маленького приёмника, слушали выступление Московского Филармонического Оркестра. Утром, накормив детей, Шайма занималась младшим. Минувшим вечером добрые люди принесли немного материи, и она собиралась сшить из неё рубашку.

– Мама, мама, к тебе пришла тётя Аиша! – сообщил, забежавший в дом мальчишка. Отложив ножницы в сторону, Шайма встала и хотела направиться к дверям.

– Мир дому твоему, сестра, – поприветствовала Аиша. – Я по делу, – добавила она. Шайма усадила её за стол и присев рядом, улыбнулась. – Хочу купить корову, – неуверенно произнесла Аиша, – думаю, что одна с ней не справлюсь. Давай вместе займёмся хозяйством. Молоко будем делить по справедливости. У тебя вон сколько детишек, и всех надо кормить.

– Ой, хлопотно при нынешнем положении держать корову. Может быть козу? Она и ест меньше, – ответила Шайма.

– Вот я и предлагаю разделить хлопоты на двоих. Молоко, две трети надоя, будешь забирать ты, а оставшуюся часть – я.

– А деньги у тебя есть?

Аиша положила на стол два золотых червонца.

– Думаю, этого хватит, – сказала Шайма. – Я слышала, на соседней улице одинокая старушка хотела продать свою корову. Пойдём. Что же ты сидишь? – подбодрила она Аишу, и две подруги вышли из дома. – Дети, идёмте со мной, – позвала Шайма резвившихся во дворе мальчишек, и дружная компания направилась на соседнюю улицу.

Торг был неуместен. Увидев две царские монеты червонного золота, старушка в придачу к корове отдала и двух кур-несушек. Восторг, с которым дети сопровождали животных к дому, был непередаваемым.

– Ну что, мальчики, будете помогать нам с тётей Аишей заготавливать сено на зиму? – спросила Шайма.

– Да, да! – дружно кричала детвора.

Это была по-настоящему искренняя радость, наполнившая сердца детей и двух матерей. К вечеру два семейства вкушали первый надой. Молока было столько, что хватило напиться самим да ещё и угостить соседских детей. Часто Аиша и Шайма, наполнив два кувшина доверху, просто выставляли их на улице, и дети со всей округи прибегали, чтобы полакомиться. Вскоре, к всеобщей радости, голос Левитана объявил о безоговорочной капитуляции фашистской Германии, а ещё через год Загиди был призван в армию.

Любовь

– Индюха, – протянув папиросу Каландару, произнёс Сантей.

Затянувшись поглубже и задержав дым, Каландар обратился к своему старшему товарищу с просьбой:

– Сантей, расскажи мне, как всё было в тот судьбоносный для тебя день? Я много раз слышал эту историю от Сундука.

Немного смутившись, Сантей откинулся на спинку кресла и, вздохнув, принялся вспоминать:

– Это был конец шестидесятых. Мы все жили большой семьёй. У меня был старший друг – Юрка Беспалый. Однажды, прогуливаясь со своей женой в парке, он, по воле Господина Случая, встретился с хулиганами. Юрка был боксёром, международником. Заступаясь за свою жену, он переломал ребятишкам все кости. Вскоре мы узнали, чтобы отомстить за поломанные носы, они решили собрать молодёжь со своего района. Я помню, как старшие пацаны с нашего двора встречались с приехавшими мужиками, которые, как оказалось, были братьями тех самых хулиганов. Они требовали дать им возможность расквитаться с обидчиком. Но ты же понимаешь, в то время отдать на растерзание своего было немыслимо. Тогда понятие «свой» ещё было истинным. На следующий день они приехали к нам в город с сотней своих бойцов, ну и нас было не меньше. Встретились мы у старых гаражей. Когда началась потасовка, я, недолго думая, привязал к рукам два штыря и ворвался в толпу. Ну, а дальше как у классика: «Рука бойца колоть устала». Не помню, сколько: двадцать, тридцать, а может и больше полегло от моих рук. Всё было как во сне, при этом я чувствовал, как штыри, которые были в моих руках, входили в плоть, проходя меж рёбер. Срок мне дали всего за два трупа. Это то, что смогли доказать, только благодаря тому, что видел наш участковый, прибывший с нарядом милиции под конец бойни. С учётом отмены малолетства мне дали пятнашку. В лагере я задушил учётчика прямо на глазах у начальника колонии. Добавили ещё три. Раньше за ЗК больше не давали. Так вот и отбыл восемнадцать, вышел в восемьдесят восьмом. Юз поддерживал меня весь срок, слал передачи, помогал матери, а когда я освободился, предложил работать вместе. Мне нравится. За долгие годы лишений привыкаешь жить скромно, так что я чувствую себя в полном достатке, – погасив папиросу, Сантей продолжил: – Если ты помнишь, моя семья занималась скотоводством. Мне было двенадцать, когда мой дядя, Георгий, забрал меня и моих двоюродных братьев к себе в казачью станицу. Это делалось ежегодно с целью приучить нас к труду. Нам выдали двадцать баранов на четверых. Нужно было их порезать, освежевать и разложить ливер по тазикам. Братья, как только Георгий оставил нас, решили сбежать домой. Возможно, я примкнул бы к ним, если бы не знал, что меня ждёт по возвращению. Отец был суровым казаком. Не раздумывая, я принялся треножить скот. Помню, как в первый раз нерешительно перерезал барану артерию. Руки тряслись, а я словно был погружен в таинство жизни и смерти. Ну, вот с этого всё и началось. К вечеру, когда Георгий приехал за нами, братьев уже не было. Я стоял перед ним весь в крови с ножом в руках, а взгляд мой, как позже он рассказывал моему отцу, испугал его. Так я провёл на кошаре всё лето. Мать с отцом были довольны. Георгий хорошо заплатил за мою работу. Но их радость была недолгой. Мне нужна была кровь, и я начал резать всё, что мне попадалось: кошек, собак, ежей. Обеспокоенные, родители обратились к врачам. Те, недолго думая, решили провести профилактическое лечение и направили в психиатрическую лечебницу, где я провёл шесть месяцев, а когда вышел, продолжил своё дело, но теперь так, чтобы никто не видел.

– Опасно находиться с тобой под одной крышей, – подтрунил над своим старшим товарищем Каландар.

– Не гони. Я, как минимум, месяцев на восемь успокоился, да и Юз, я думаю, скучать не даст. Работы непочатый край. Но тебе в это дерьмо лезть не стоит. Вызывает зависимость. Лучше иди, позвони ей.

– Кому? – удивлённо спросил Каландар.

– Ксюхе. Уверен, она ждёт твоего звонка, – ответил Сантей.

– С чего ты взял? – недоверчиво спросил Каландар.

– Жизненный опыт, – ответил Сантей. – Пойду варить чай, – и отправился на кухню, напевая: – К тебе, моя родная, я скоро вернусь…

Оставшись в комнате один, Каландар задумался: «К тебе, моя родная, я скоро вернусь». Ему показалась, что Сантей, таким образом, подшучивает над его чувством, поделённым между двух женщин. Стоя у телефона, он пытался решить для себя, правильно ли он поступит, позвонив Ксении, когда в родном городе его ждёт Розика. Он чувствовал, что предаёт. И в то же время, непреодолимое желание влекло его душу к той, которая появилась в его жизни, как яркая вспышка. Пока он думал, рука сама взялась за телефонную трубку.

Переливая чай из эмалированной кружки в фарфоровый стакан, Сантей вошёл в комнату и, мусоля папиросу, спросил:

– Ну, как?

– Приглашает прокатиться в Москву, – ответил Каландар.

– Ну, а ты?

Вздохнув, как перед прыжком в пропасть, Каландар без слов выразил своё переживание.

– Езжай, не сомневайся. Через недельку вернёшься. Резвитесь, пока молодые, – подбодрил Сантей и сел в кресло. – Деньги в комоде.

* * *

Поезд мчал, стуча колёсами. За окном мелькали деревушки. Сидя за столиком, Каландар и Ксения смотрели в затянутое багрянцем небо, в котором проявлялся, словно звезда, отражённый в окне светильник. Откуда-то издалека, еле слышно, доносился голос Демиса Руссоса.

– Первый раз еду в Москву, – прервал молчание Каландар и хотел было продолжить, но в дверь постучали:

– Да, да.

Окинув купе беглым взглядом, к ним вошёл проводник:

– Чай, кофе?

– Кофе, – сухо ответила Ксения.

– Кофе, – повторил Каландар и, дождавшись, когда проводник закроет дверь, спросил у Ксении: – У тебя есть парень?

– Да, – ответила Ксения, – он едет со мной в одном купе.

– Нет, нет, я не об этом, – попытался перефразировать Каландар и, немного замешкав, добавил: – Ты такая красивая и одна.

– Я же тебе доступно ответила, – кокетливо ответила Ксения и, подсев к Каландару, толкнула его руками в грудь так, что он упал на подушку.

– А у тебя? – спросила она, положив свою голову ему на грудь.

– Была, – тихо произнёс Каландар и нерешительно добавил: – есть, но у меня с ней ничего не было. Ну, ничего выходящего за рамки приличия.

– Ты о чём? – спросила Ксения.

– Ну, ты понимаешь, – смущённо ответил он.

Рассмеявшись, Ксения спросила:

– А у тебя вообще был кто-нибудь, с кем ты переходил за рамки… Как ты выразился? Приличия?

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.