Адель Малия
Осколки наших чувств

Часть 1: Осколки. Глава 1: Огонь у порога

Стекло — твердая жидкость. Отец рассказывал мне это, когда я была маленькой, укутавшись в одеяло с выцветшими шотландскими замками. Я зажмуривалась и представляла себе целые реки света, застывшие в причудливых формах рам и зеркал. Теперь я знала другую правду: стекло — это застывшая боль. Оно помнит. Помнит каждое неосторожное прикосновение, каждую трещину, рожденную гневом или отчаянием, каждый взгляд, полный ненависти или любви. Моя работа — залечивать эти раны, зная, что шрамы все равно останутся.

***

Холод в мастерской пробирался сквозь щели в рассохшихся рамах, впитывался в кисти, стоявшие в жестяных банках, смешивался с едким запахом скипидара, антисептика и моего немого страха. Я вдохнула, и легкие обожгла ледяная сырость, пахнущая плесенью этого лондонского переулка, куда солнце заглядывало лишь на пару часов в день. Мои пальцы, шершавые от химикатов и усеянные сетью мелких порезов, дрожали, пытаясь уложить на место крошечный осколок зеркала XVIII века.

«Жемчужина на заказ для важной клиентки, которая не жалеет денег», — бурчал в трубку посредник, чье лицо я едва помнила.

Важная клиентка в своем особняке в Челси никогда не узнает, что истинная цена этой работы — не его внушительный чек, а пачка замороженных пельменей, буханка черствого хлеба и три дня зыбкого спокойствия, купленные ценой бессонных ночей и сведенной от напряжения шеи.

Я отложила пинцет, потянулась, и мои позвонки хрустнули. Взгляд, помимо воли, упал на грязно-белый конверт, лежащий на краю стола. Не нужно было его вскрывать. Я знала наизусть каждую уродливую цифру и каждое слово. Я помнила каждый вздох, каждую паузу в том унизительном телефонном разговоре. Долги отца. Его «бизнес», его «невезуха», его «последний шанс», который всегда оказывался первой ступенью в новую яму. И его голос, пропахший перегаром и дешевым виски, голос, который когда-то читал мне сказки:

«Лира, детка, ты же не дашь им меня убить? Они не шутят, ты должна понять. Они не шутят».

Нет, папа. Они не шутят. Их шутки пахнут бензином и выбитыми зубами, а я уже не знала, как спасать тебя и как спасать себя.

За окном, в кромешной тьме лондонского тумана, что-то двинулось. Неясная тень, скользнувшая по мокрой мостовой. Я замерла, слушая, как сердце колотится. Просто кошка. Или ветер, гоняющий по переулку обрывки газет и пустые пачки из-под сигарет. Всегда просто кошка. Всегда просто ветер. Пока однажды не станет кем-то другим. Пока однажды тень не обретет форму и голос.

Они пришли ровно в девять вечера. Это был глухой удар кулаком по двери, от которого с полки над моей головой со звоном свалилась и разбилась вдребезги старая склянка с льняным маслом. Золотистая лужица медленно растеклась по грязному полу, и сладковато-горький запах миндаля вдруг смешался со смрадом моего ужаса.

— Маррэй! Открывай! Вежливость кончилась! — прорычал голос за дверью.

Я не дышала, прижавшись спиной к кирпичной стене. Может, уйдут. Может, решат, что никого нет, что я исчезла или испарилась, как туман над Темзой.

— Лира! — крикнул другой голос. — Мы знаем, что ты там. Выходи, поговорим. Не будем портить твое... имущество.

Последнее слово он произнес с издевательской усмешкой. Они знали, что у меня нет имущества. Только старые зеркала, которые я пыталась вернуть к жизни, и долги, которые медленно, но верно возвращали меня к небытию.

Я сделала шаг, оторвавшись от стены, потом другой. Рука сама потянулась к щеколде, движимая древним инстинктом — лучше встретить опасность лицом к лицу, чем ждать, пока она выломает дверь. Я открыла, и туман ворвался в мастерскую, неся с собой запах мокрого асфальта и гниющей листвы. Их было двое. Один — крупный, с бычьей шеей, втиснутой в воротник кожаной куртки, и крошечными, свиными глазками, блестящими в свете, падающем из комнаты. Второй — тощий, в дорогом, но безвкусном пальто, с лицом бухгалтера, пришедшего объявить о банкротстве, и лицом, на котором не читалось ничего, кроме легкой скуки.

— Ну что, красавица? — Бычья шея осклабился, обнажив желтые и неровные зубы. — Готовишь сюрприз для нашего босса? Или опять возишься насчет сроков?

— У меня есть часть, — прохрипела я. — К концу недели, я обещаю, будет все.

— Конец недели? — переспросил Бухгалтер. Он достал из кармана тонкую сигарету, не спеша прикурил, прикрыв ладонью пламя зажигалки. Едкий дым щекотал мои ноздри, вызывая приступ тошноты.

— Видишь ли, у нас горят сроки. А когда у нас горят сроки... — Он медленно повернулся, его взгляд скользнул через узкую улицу и уставился на фасад заброшенного магазина «Счастливые дни», уже много лет стоящего с заколоченными гнилыми досками окнами — уродливый памятник чьему-то разбитому бизнесу и несбывшимся мечтам. — ...у нас начинает гореть и все остальное.

Он коротко кивнул своему напарнику. Тот, не меняясь в лице, достал из-за пазухи бутылку из-под пива, наполненную буро-желтой жидкостью, сунул в горлышко тряпку. Еще один щелчок зажигалки. Огонек дрогнул на ветру и коснулся промасленной ткани.

Нет. Только не это.

— Стой! — крикнула я, но мой голос утонул в свисте ветра.

Бутыль, описав короткую дугу, влетела в одно из окон магазина. Тишину ночи разорвал глухой хлопок, и оставшиеся стекла выбило ударной волны, рассыпав по тротуару хрустальным дождем. Огонь лизнул закопченные кирпичные стены, пополз вверх по деревянным балкам, с треском пожирая простоявшую десятилетия древесину. Через десять минут свет пламени осветил переулок адским заревом, отбрасывая на стены гигантские тени.

Я стояла на пороге, не в силах пошевелиться или отвести взгляд. Я чувствовала, как жар, волнами исходящий от пожара, опаляет кожу моего лица, сушит слезы, которые еще не успели выкатиться из глаз.

— Это было последнее предупреждение, Лира, — голос Бухгалтера прозвучал прямо у моего уха, заставив меня вздрогнуть. Я даже не заметила, как он подошел так близко. — Следующий раз — твоя мастерская с тобой внутри и со всеми твоими... зеркальцами. Поняла?

Они ушли, а их фигуры растворились в клубящемся тумане так же бесшумно, как и появились. Я осталась одна. Передо мной пылали «Счастливые дни». Искры взвивались в черное небо, смешиваясь с моими слезами. Где-то вдали завыла сирена. Время вышло. Бежать было некуда. Спасать было некого. Даже отца, чьи долги привели меня к этому порогу, я уже не могла представить себе ясно.

Я сползла по косяку двери на порог, уткнувшись лицом в колени. Ткань джинсов быстро стала мокрой от слез. Я сжалась в комок, пытаясь стать меньше. Казалось, что я была ребенком, которого оставили одного в темной комнате, и от этого ребенка теперь требовалось принять взрослое решение.

И сквозь этот треск огня, шипение горящего дерева, сквозь собственное рыдание и вой сирены, я уловила другой звук. Шорох шин по мокрому асфальту.

Я подняла голову и сквозь пелену слез я увидела черный, отполированный до зеркального блеска автомобиль. Он остановился по другую сторону пылающей улицы.

Задняя дверь открылась, и из машины вышел мужчина. Его пепельно-белые, почти платиновые волосы казались отлитыми из серебра в отсветах безумного пожара. Его внимание было всецело поглощено огнем. Он стоял неподвижно и наблюдал, а руки засунул в карманы брюк.

И в этот миг я поняла, что моя старая жизнь, с ее страхами, долгами и жалкими попытками выжить, сгорела дотла, обратившись в пепел «Счастливых дней». Я сидела на холодном камне порога и смотрела, как горит здание напротив. В голове проносились обрывки воспоминаний — первый раз, когда они пришли, всего три месяца назад. Тогда они просто оставили записку в щели двери. Аккуратно сложенный листок с цифрами, которые казались нереальными и выдуманными. Я тогда еще думала, что смогу что-то исправить, договориться или найти деньги. Наивная дура.

Отец в последний раз звонил неделю назад. Голос у него был странный и отрешенный, будто он говорил уже из другого мира.

«Лира, — говорил он, и в трубке слышался присвист его дыхания, — если что... я не хотел».

Потом гудки, и больше он не отвечал. Я обзвонила все больницы, морги, даже участки. Ничего. Он просто исчез, оставив мне свои долги как прощальный подарок или как последнее доказательство своей неудавшейся жизни.

В мастерской стало жарко от близкого огня, но я продолжала сидеть, прижавшись к двери. Мои инструменты, которые никогда не предавали, лежали на столе. Все, что осталось от того времени, когда утром я просыпалась с мыслями о работе, а не о долгах.

На полке у окна стояла старая фотография в простой деревянной рамке. На ней мне лет десять, отец еще трезвый, улыбается, а глаза у него живые. Мы в его старой мастерской на окраине Эдинбурга, он учит меня отличать венецианское стекло от муранского.

«Смотри, дочка, — говорил он, поворачивая к свету изящный бокал, — вот здесь видишь эти крошечные пузырьки? Это как отпечатки пальцев мастера. Подделать невозможно».

Теперь эти пальцы тряслись от похмелья, а пузырьки в стекле напоминали мне о том, что все хорошее когда-то кончается.

Я наконец поднялась и отошла глубже в помещение, к рабочему столу. Рука сама потянулась к незаконченному зеркалу. Всего пару часов назад его реставрация казалась мне важным делом. Теперь это было просто куском стекла и металла, как и я была просто человеком, которого загнали в угол.

Я подошла к окну и раздвинула занавеску. Пожарные уже расправляли рукава, но было видно — здание не спасти, как и мою старую жизнь. Незнакомец все так же стоял у своей машины. Он достал телефон, что-то коротко продиктовал, не сводя глаз с пламени.

И тогда он повернул голову и посмотрел прямо на меня. Через всю ширину улицы, сквозь дым и танцующие языки огня. Кто он? Зачем приехал?

Может, новый кредитор, следующий в очереди? Или тот, кому отец должен больше всех?

Собравшись с духом, я снова выглянула. Он все так же смотрел на мою мастерскую, не двигаясь. Потом медленно поднял руку и поманил меня пальцем. Инстинктивно я покачала головой «нет». Он безжизненно улыбнулся и сделал шаг вперед, начиная пересекать улицу, направляясь к моей стороне.

Дым от пожара становился все гуще. Я закрыла лицо руками, пытаясь отдышаться и прогнать панику. Когда снова открыла глаза, он уже стоял на пороге моей мастерской, заполнив собой весь дверной проем. Высокий, под два метра, в идеально сидящем костюме, он казался существом из другого мира, занесенным сюда случайным вихрем. Его платиновые волосы лежали безупречными прядями, несмотря на дым и ветер, а ярко-голубые, почти светящиеся глаза отражали танцующие языки пламени, но в них самих не было ни тепла, ни жизни. Только лед. Лед, который, казалось, был холоднее самого лондонского тумана.

Он стоял спиной к адскому зареву, а отблески пламени цеплялись за острые скулы, за прядки волос, но не могли согреть лед его глаз. Он просто смотрел. Смотрел на всю мою жалкую, разбитую жизнь, выставленную тут как на витрине.

Сейчас я чувствовала, как рушатся стены моего маленького и хрупкого мира. Как трескается и рассыпается в пыль почва под ногами.

И поняла: огонь у порога был лишь началом. Настоящее пламя только что вошло в мою жизнь и теперь ему некуда было деваться, кроме как внутрь.

Если вам понравилась глава и вы ждете продолжения — подписывайтесь на мой телеграм-канал: Адель Малия | автор. А ещё там много информации о других книгах, арты и расписание выхода глав❤️

Глава 2: Предложение Дьявола

Он переступил порог, а я замерла, почувствовав, как поджилки слабеют, и сердце начинает колотиться. Я стояла, прижавшись спиной к кирпичной кладке, и пыталась дышать поверхностно, чтобы не выдать свой животный страх.

Мужчина остановился в двух шагах от меня, а его взгляд без всякой спешки совершал обход моей мастерской. Он скользнул по заставленным банками и склянками полкам, по кистям, торчащим из жестяных банок, по разводам старых пятен на деревянном полу. Он задержался на рабочем столе, где под лампой лежало незаконченное зеркало в серебряной оправе.

Потом его взгляд вернулся ко мне. Мужчина прошелся по моему лицу, задержался на запекшихся следах от слез, на покрасневших веках, на губах, которые я бессознательно кусала до крови. Он опустился ниже — на мой растянутый серый свитер с потертыми локтями, на джинсы, испачканные краской и клеем, на ноги, вжавшиеся в пол.

Я слышала, как с улицы доносится приглушенный гул — крики пожарных, шипение воды и треск рушащихся балок. Но здесь, внутри, было тихо. Слишком тихо. Я боялась пошевельнуться, боялась издать звук, который разобьет эту хрупкую паузу и спровоцирует… что? Я не знала.

— Лира Маррэй, — наконец произнес он.

Я смогла лишь кивнуть.

— Меня зовут Кай Ардерн. Я пришел обсудить твое положение.

Мое положение. Истерическая усмешка подкатила к горлу. Мое положение было настолько очевидным, что обсуждать в нем было нечего. Я стояла в своей мастерской, пахнущей страхом и разбитой склянкой масла, а напротив горели последние остатки какого-то подобия безопасности.

— Вы с ними? — выдавила я наконец. — Следующий кредитор в списке? Если да, то вы опоздали. Они уже все забрали. Даже надежду. Осталось только это. — Я махнула рукой, указывая на хаос вокруг. — И я. Но, думаю, я вас не интересую.

Уголки его губ дрогнули. Это было настолько мимолетное движение, что я могла принять его за игру света от пожара. Но нет — это была тень реакции. Скорее, нечто вроде беззвучного вздоха, проявившегося на его безупречном лице.

— Я не коллектор. Угрозы, поджоги… Это для тех, кто мыслит категориями собачьей свалки: гавкни громче, отними кость.

— А вы? — вырвалось у меня. — Вы что предлагаете? Красивый гроб вместо ямы?

— Я предлагаю отменить приговор, но для этого нужно выйти из той системы, где он вообще выносится. Твоя старая система, Лира, — это и есть твой смертный приговор. Она тебя уже почти перемолола.

Он сделал шаг вперед, и я инстинктивно отпрянула. От него пахло морозным воздухом высокогорья и чистотой. Пахло кожей дорогого автомобильного салона, обработанной воском.

— Я знаю об Элларде Маррэе всё. Хронологию его падений. Масштаб последней, роковой авантюры, — он заговорил тихо. — Тридцать семь тысяч основного долга. Проценты Липпера, которые удваивают сумму каждый месяц. У тебя нет активов. Твой доход — капля в море этих процентов.

Он посмотрел на меня так, будто видел насквозь мой страх, пустые счета и бессонные ночи.

— Для банка ты — не клиент. Ты — мусор на их пороге. А для Липпера… — Кай сделал едва заметную паузу, давая мне самой додумать. — Для Липпера ты расходный материал. Ты исчерпана, Лира, и он выжмет из тебя последнее, а оболочку выбросит, как всегда.

— Он не хотел… — начала я по детской привычке — защищать того, кто уже давно перестал быть тем отцом, которого я помнила.

— Намерения, — мягко перебил он, — это валюта, которая ничего не стоит в мире, где правят факты и цифры. Факты таковы: тридцать семь тысяч фунтов стерлингов основного долга. Проценты, начисляемые Гордоном Липпером — это имя человека которому должен твой отец, а точнее уже ты. Твой доход нестабилен и не покрывает даже процентов. Статистическая вероятность того, что ты когда-либо выберешься из этой долговой ямы, стремится к нулю.

— Зачем… зачем вы мне все это говорите? Чтобы я окончательно поняла, как глубоко я закопала себя? Я и так это знаю. Я чувствую это каждую секунду. Я вижу эти цифры, когда закрываю глаза. Вы думаете, мне нужно напоминание?

Он молчал секунду, а его ледяные глаза изучали мое лицо. Казалось, он впитывает каждую морщинку страха, каждую дрожь и каждый признак распада.

— Я говорю это, — произнес он наконец, — чтобы ты осознала: твоя старая система координат разрушена. Правила, по которым ты пыталась играть, больше не действуют. Ты находишься за пределами всех обычных решений и теперь у тебя есть два пути. Первый — продолжать падать, пока не достигнешь дна, которое для таких, как Липпер, всегда оказывается могилой. Второй… принять новое правило. Моё правило.

Он снял с правой руки тонкую черную кожаную перчатку и продолжил:

— Ваш посредник мистер Элдридж. Человек болтливый, если найти правильный ключ, и безмерно гордый «своими» мастерами. Он показывал фотографии работ. В частности, те заказные пасхальные яйца Фаберже для анонима. И зеркало леди Хестер.

Я онемела. То самое зеркало, над которым я билась три недели, пытаясь вернуть ему сам мягкий свет, который оно должно было ловить в будуаре XVIII века. Об этом я, конечно же, не писала в отчете. Это было моей чудаковатой целью.

Кай медленно перевел взгляд с инструментов на меня.

— Он сказал: «Она не чинит, она воскрешает». Мне требуется именно твой… специфический взгляд на вещи. Ты работаешь не со стеклом. Ты работаешь с его памятью. Именно такой подход мне и нужен.

Во мне, сквозь толщу страха, что-то дрогнуло.

— Для чего? — спросила я, и голос мой обрел хрипловатую твердость. — Что нужно реставрировать?

— Нечто утраченное, — ответил он уклончиво. — И только тот, кто видит в трещине историю удара, а в потускнении — след взгляда, сможет… вернуть связь.

— Какая связь? Вы говорите загадками.

— Практическими терминами, — он резко выпрямился. — Мои условия просты и не подлежат обсуждению. Во-первых, это абсолютно секретно. Никто. Ни единая душа не должна знать ни о нашем разговоре, ни о твоем решении. Во-вторых, если ты согласишься, мы уедем сегодня же. Сейчас. Из этого города и из этой жизни. Третье — я назову тебе сумму за работу. Она будет настолько велика, что после её получения ты могла бы начать всё с чистого листа где угодно. Но твоя ситуация требует действий быстрее, чем банковские переводы.

Он сделал едва заметную паузу, давая мне это осознать.

— Поэтому четвертое условие: если ты скажешь «да», я лично покрою все долги Элларда Маррэя перед Гордоном Липпером завтра же. Твой отец будет в безопасности. Финансово — мёртв, но физически — жив. Это произойдет до того, как мы приступим к работе. Как аванс доверия.

— Аванс доверия? Как я вообще могу вам доверять?

— Ты не можешь, — холодно констатировал он. — И это пятый пункт. Мы поговорим о доверии в пути. Сейчас же тебе остается принять на веру один неоспоримый факт: у тебя нет другого выхода. Совсем. А у меня есть то, что тебе отчаянно нужно, чтобы спасти жизнь отца и свою собственную шкуру.

Он наклонился чуть ближе.

— А взамен, у тебя есть то, что мне… необходимо. Отчаянно необходимо в тебе самой. Так что решай, Лира. Секретность, отъезд сегодня, деньги, свобода для отца — в обмен на тебя и твой дар. Принять или продолжить гореть.

Я почувствовала, как всё внутри меня на мгновение провалилось в немую тишину. А потом откуда-то из глубин поднялась дрожь. Я сжала кулаки, чтобы он не видел, как трясутся пальцы.

— Ты должна согласиться, потому что альтернатива — не тюрьма, а крематорий, который уже начал свою работу напротив. Гордон Липпер не остановится. Сегодня он сжег бесхозное здание. Завтра, когда ты не сможешь заплатить даже символического взноса, он сожжет эту дверь. И все, что за ней. Я не угрожаю тебе. Я описываю неизбежное развитие событий, основанное на его предыдущих методах работы.

Он был прав. Черт возьми, как же он был прав. Я чувствовала запах гари, вливающийся в мастерскую, видела, как отблески пламени пляшут на моих инструментах, превращая их в какие-то ритуальные предметы. В груди сжимался ком, и я знала — это не просто страх. Это знание. Знание того, что он говорит правду.

— А если я не справлюсь? Если то, что вы хотите, окажется мне не по силам? Что тогда?

Он посмотрел на меня, и на этот раз его взгляд был иным. Неподвижная гладь его глаз как будто пошевелилась, и в глубине я увидела отражение не только пламени из окна, но и чего-то еще. Тени, которая жила там давно и научилась не показывать себя.

— Ты справишься, Лира, — сказал он тихо. — Потому что у тебя, как и у меня, больше нет пути назад.

После его слов я сразу же это почувствовала кожей, тем самым внутренним чутьем, которое всегда подсказывало мне, где в стекле скрыта самая глубокая, невидимая глазу трещина. Это было в едва заметном напряжении его скул. В том, как тень легла на его лицо. В том, как он, говоря «как и у меня», неосознанно провел большим пальцем по черному металлу перстня на мизинце, будто проверяя, на месте ли он.

Он носил свою нужду не как я — не как открытую рану. Он носил ее как старый, идеально сросшийся перелом, который все равно ноет перед дождем. Он спрятал ее под слоями льда и контроля, но она была там. Я ощутила ее.

И это меня погубило.

Это было оно — это внезапное, почти мистическое узнавание. Узнавание в другом потерянном человеке. Иллюзия того, что я не одна. Что есть кто-то, кто говорит на том же язык застывшей боли.

Это была моя первая и непростительная ошибка. Принять холодное эхо за родственный голос. Сплести из случайного созвучия душ целую историю спасения. Перепутать глубину с пониманием.

Я медленно отвела взгляд, уставившись в окно, где синие огни пожарных машин уже смешивались с багровым заревом. Мой старый мир умирал там, в дыму и пламени. Он сгорал на моих глазах. А новый… новый стоял передо мной, предлагая сделку, условия которой я не понимала до конца, последствия которой не могла просчитать.

Я сделала глубокий вдох, сжала кулаки, и почувствовала, как короткие ногти впиваются в ладони.

— Если я соглашусь… — начала я. — Вы заплатите завтра утром? Без условий? Липпер получит свои деньги, и его люди… они отстанут?

— Первым же переводом, как только откроются банки, — кивнул он. — Гордон Липпер получит полную сумму долга с учетом всех своих грабительских процентов. Он и его люди исчезнут из твоей жизни навсегда. Ты получишь от меня два часа, чтобы собрать личные вещи и профессиональные инструменты. Никаких прощаний. Никаких звонков. Никаких записок или электронных писем. Ты исчезаешь из этого мира на некоторое время. Мой водитель поможет донести вещи до машины.

— А мой отец? — вдруг вырвалось у меня, прежде чем я успела подумать. — Если вы знаете о нем так много… вы знаете, где он? Жив ли он?

— Он жив. На данный момент — в полном здравии, если не считать обилия алкоголя в крови, — произнес он без тени осуждения или насмешки. — Он у своего очередного собутыльника в привычном для себя состоянии. Искать его сейчас — все равно что пытаться вычерпать океан чайной ложкой. Ты потратишь последние силы и найдешь лишь то, от чего тебе станет еще больнее. Сейчас твоя единственная разумная задача — спасти себя. И это не эгоизм — это необходимость.

В его словах была лишь та же логика, которая, как я с ужасом понимала, была безжалостно верна. Спасать отца сейчас было все равно что пытаться собрать зеркало, разбитое в мелкую пыль и утопленное в вине. Можно годами сидеть над ним, клеить, скреплять, но целого уже не получится. Останутся лишь перекошенные осколки, отражающие только дно бутылки и пустоту. Ты будешь резать себе руки в кровь, пытаясь вернуть форму тому, что давно избрало форму своего падения.

Я молча кивнула, опустив голову. Силы спорить, сомневаться и бояться больше не было. Во мне осталась лишь пустота. И на ее дне — странное, почти неестественное спокойствие. Как у человека, который, наконец, услышал диагноз после долгих месяцев неопределенности. Да, это рак. Да, это смертельно. Но теперь хотя бы понятно, что делать. Или что не делать.

— Хорошо, — сказала я тихо. — Я согласна.

— Я буду ждать в машине, — произнес он. — У тебя есть два часа. Не задерживайся. Пожарные скоро закончат с очагом и начнут обход близлежащих зданий. Лишних вопросов ни тебе, ни мне не нужно.

Он развернулся и вышел, растворившись в клубящемся у двери дыме.

Сначала я не могла пошевелиться. Стояла, прислонившись к стене, и дышала, пытаясь прогнать дрожь, которая пробегала по всему телу. Потом я зажмурилась, сосредоточившись на ощущениях. Холод кирпича за спиной. Едкий запах гари, смешанный со сладковатым душком пролитого льняного масла. Звук сирен, который теперь казался таким далеким, будто доносился из другого измерения.

Я открыла глаза и оттолкнулась от стены. Первым делом подошла к рабочему столу, взяла пинцет и положила его в старый кожаный рюкзак для инструментов, висевший на гвозде. Потом — кисточки. Я перебирала их одну за другой, проверяя ворс и вспоминая, для какой работы каждая была лучше всего. Одну, с тончайшим соболиным ворсом, для нанесения сусального золота. Другую, пошире, для лаков. Третью, жесткую, для очистки. Каждую я аккуратно укладывала в специальные отделения рюкзака.

Потом пошли скребки, шпатели, скальпели с тонкими сменными лезвиями. Я протирала их тряпочкой, снимая невидимые следы пыли. Банки с химикатами — маленькие, из темного стекла, с плотными крышками. Я читала этикетки, написанные моим же почерком: «Лак, рецепт М.»; «Смола для мозаики»; «Растворитель на основе цитрусовых масел». Я выбирала самое необходимое, самое редкое, то, что нельзя было купить в обычном магазине.

Закончив с инструментами, я подошла к узкому шкафчику в углу, служившему мне гардеробом. Я сложила вещи в простую холщовую сумку, не глядя. Потом остановилась перед маленьким зеркальцем, прибитым к дверце шкафчика. Мое отражение было бледным и с огромными темными кругами под глазами. Светлые волосы, некогда густые и блестящие, теперь висели тусклыми, неопрятными прядями. Я отвернулась.

На полке лежала та самая фотография в рамке. Отец улыбался на меня с того снимка, с того давнего, солнечного дня, когда мир еще казался безопасным, а его руки — самыми надежными на свете. Я вынула фотографию из рамки, погладила пальцем по его лицу, и что-то острое сжалось у меня в груди. Потом сунула снимок во внутренний карман рюкзака, а рамку оставила на полке.

Потом я обошла мастерскую, касаясь предметов, как бы прощаясь. На краю стола лежал тот самый осколок венецианского зеркала, над которым я корпела сегодня. Он был не больше ладони, неправильной формы, с фрагментом причудливого серебряного листа по краю. Я взяла его и сжала осколок в кулаке. Боль была ясной и привязывала меня к реальности и к этому решению. Я разжала пальцы. На коже остались красные полосы, но без крови. Я сунула осколок в карман джинсов, как напоминание о том, что я могу причинять боль, и о том, что я могу ее терпеть.

Я накинула на плечи старую дубленку, взяла рюкзак с инструментами в одну руку, холщовую сумку — в другую. Один последний взгляд вокруг. Здесь была вся моя жизнь — бедная, трудная, наполненная страхом, но все же моя. И сейчас я добровольно оставляла ее.

Я потушила свет и вышла, закрыв за собой дверь. Оглядываться я не стала — в этом уже не было смысла.

На улице было холодно и сыро. Туман, смешавшись с дымом, висел едкой пеленой, резавшей глаза и горло. Пожарные уже почти справились с огнем в «Счастливых днях». Вода ручьями стекала по брусчатке, смешиваясь с пеплом и образуя грязную кашу. Синие огни мигали, освещая лица усталых пожарных и редких зевак, собравшихся на другом конце переулка.

И в стороне от всей этой суеты, стоял автомобиль. Его фары, тусклые в тумане, пробивали два рассеянных желтых луча. Задняя дверь со стороны тротуара была приоткрыта.

Я постояла секунду, глядя на эту машину. Она казалась инопланетным кораблем, приземлившимся в моем убогом мире. Последний мост между прошлым и будущим, между тем, кем я была, и тем, кем мне предстояло стать.

Я сделала шаг. Потом другой. Брусчатка под ногами была мокрой и скользкой. Я прошла мимо лужи с отражением багрового неба, мимо обгоревшего куска вывески «…астливые д…», мимо пожарного рукава, из которого еще сочилась вода.

Подойдя к машине, я заглянула внутрь. Салон был погружен в полумрак, освещенный лишь мягкой голубоватой подсветкой приборов и экранов. Кожа сидений была темно-серой и матовой. Я увидела фигуру Кая. Он сидел в дальнем углу на заднем сидении, и смотрел на планшет, зажатый в его изящных пальцах.

Я забралась внутрь, поставив сумку на пол, прижимая к себе рюкзак. Дверь закрылась сама собой, и сразу же внешний мир отступил.

Машина тронулась так плавно, что я почти не почувствовала толчка. Мы поехали, медленно объезжая пожарные машины, выезжая из переулка на пустынную в этот час ночи улицу.

Я прижалась лбом к холодному стеклу окна и смотрела, как мой переулок, моя мастерская и весь мой старый мир уменьшается в тумане и дыме, пока не превращается в смутное пятно света в темноте, а потом и вовсе исчезает.

Кай отложил планшет в сторону.

— Спи, — сказал он просто, без интонации. — Дорога займет много часов.

Я не ответила. Я просто смотрела в его глаза, отражавшие теперь лишь темноту салона и мое бледное лицо в окне. И думала о том, что только что совершила свою первую и, возможно, самую страшную ошибку. Я увидела в глубине его глаз боль и приняла ее за понимание. Я поверила, что холод может быть убежищем, и теперь мне предстояло узнать, какова цена этого убежища.

Если вам понравилась глава и вы ждете продолжения — подписывайтесь на мой телеграм-канал: Адель Малия | автор. А ещё там много информации о других книгах, арты и расписание выхода глав❤️

Глава 3: Дорога в никуда

Проснувшись ближе к полудню следующего дня, машина всё также несла нас по дороге. Кай либо смотрел в свое окно на мелькающую темноту, либо скользил пальцами по экрану планшета.

Я сидела в своем углу и пыталась не думать, но мысли приходили сами. У меня в руке был старый телефон — последний амулет из прошлой жизни. Он лежал на моей коленке, а мне нужно было поставить точку или услышать, как точка поставлена кем-то другим.

Я набрала номер, который знала лучше своего собственного. Поднесла трубку к уху. В салоне тишина вдруг натянулась. Кай не шевельнулся, но я почувствовала малейшее изменение, будто всё его внимание сфокусировалось на звуке гудков в моей трубке.

Гудок…

Гудок…

Я закрыла глаза и увидела старую квартиру отца. Телефон звонит на тумбочке, заваленной пустыми пачками из-под сигарет и квитанциями. Он лежит на кровати, отвернувшись к стене, или его уже нет там. Или телефона нет. Или…

Абонент временно недоступен…

Голос автоответчика был вежливым и бесконечно далеким. Я не клала трубку еще несколько секунд, слушала ровное бип-бип-бип разрыва связи. Потом экран погас, отразив мое искаженное лицо. Теперь нить оборвалась окончательно. Я была человеком, который только что сам себя стер из реальности. Я бросила телефон на сиденье. Он отскочил и упал на пол, а я не стала его поднимать.

— Он не ответит, — сказал Кай.

— Вы знаете это наверняка?

— Я знаю тип людей. Они либо прячутся глубже, либо уже нашли способ забыться. И то, и другое делает их недосягаемыми.

— Вы говорите о нем, как о вещи.

— Я констатирую факт. Сентименты не изменят его состояние.

Я снова уставилась в окно. Где-то впереди начало всходить солнце, окрашивая горизонт в грязно-серый, потом в сизый цвет. Очертания холмов проступили четче. Они были голые, покрытые короткой пожухлой травой и пятнами вереска.

— Куда мы едем? — спросила я.

— На север. В Шотландию.

Я сделала глубокий вдох, собирая остатки воли, которые еще не растворились в страхе и усталости.

— И что же это за работа? Вы все еще не сказали. Что я буду реставрировать? Месяцы изоляции — это не для починки треснувшего витринного стекла.

Он отложил планшет, сложив пальцы на коленях.

— Ты будешь работать с одним зеркалом, но его пока нет.

Я уставилась на него, не понимая.

— Его… нет?

— Оно вскоре появится, а пока что тебе нужно будет привыкнуть к новому месту, к инструментам. Освежить руку на других предметах. В замке достаточно материала для разминки.

«Замок». Это слово прозвучало так естественно, как будто он говорил о загородном коттедже.

— Вы покупаете его? Это зеркало?

— Это не имеет значения. Важно то, что когда оно окажется у нас, ты должна быть готова. Твое восприятие должно быть чистым и незамутненным предвзятостью.

Во мне дрогнуло профессиональное любопытство, заглушаемое тревогой.

— Вы хотите, чтобы я работала вслепую? Как хирург, который не знает, что за орган перед ним?

— Я хочу, чтобы ты почувствовала его. Без ярлыков, без истории и без цены в аукционном каталоге. Как ты чувствуешь все свои осколки. Только так можно вернуть то, что утрачено.

— А что утрачено? — настаивала я. — Вы говорите загадками. Это философия или техника?

На его плотно сжатых губах дрогнула тень чего-то, что могло бы быть улыбкой, если бы в ней было хоть капля тепла.

— И то, и другое. Для такого зеркала — это одно и то же. Ты узнаешь, когда увидишь. А пока… — он жестом указал на окно, — смотри. Ты пропускаешь дорогу.

Я снова повернулась к стеклу. Мы уже давно миновали разрозненные огни городов. Теперь за окном плыл другой мир. Холмы, одетые в платья из рыжего вереска и темно-зеленого мха, поднимались к низкому, затянутому облаками небу. Деревья, в основном упрямые сосны и кое-где рощицы дубов, уже начали терять листву; огненные и багровые пятна мелькали в свете фар, чтобы тут же раствориться в темноте.

Потом пошел дождь. Сначала редкие капли, шлепавшие по крыше, а потом он обрушился всерьез. Стекло запотело от контраста температур.

Дождь немного размыл лед внутри меня. Я снова заговорила, не глядя на него, а глядя в свою прочерченную на стекле дорогу.

— А что, если я не смогу? Что, если это зеркало окажется просто… зеркалом? Без души, без памяти? Или если я не найду то, что вы ищете?

— Тогда ты ничего не потеряешь. Ты получишь свои деньги и свободу. Я же не требую гарантий. Я требую только твоего полного погружения и твоего молчания.

— А вы? Что вы потеряете?

Пауза затянулась так долго, что я уже решила, что он не ответит.

— Я потеряю время, — сказал он наконец. — А времени, Лира, у некоторых из нас не так много, как кажется.

Через два часа дождь стих, превратившись в изморось. Туман начал стелиться по низинам между холмами, закручиваясь призрачными клубами и цепляясь за одинокие деревья. Пейзаж становился все более суровым и безлюдным.

Дорога свернула, нырнув в туннель из дубов, чьи ветви с шорохом скользили по крыше, будто пытались удержать нас. И через несколько минут, вырвавшись из этой зеленой мглы, мы выехали на узкий, каменный мост, перекинутый через черную воду. А за ним, в разрыве тумана, стоял одинокий комплекс заправочных колонок и крошечная лавка с тускло горящим желтым светом.

Водитель заглушил двигатель, и тишина, уже не автомобильная, а природная, хлынула внутрь.

— Выдохни немного, — сказал Кай. — Хочешь кофе?

Простое предложение прозвучало как техническая необходимость, но я все равно кивнула, парализованная внезапной возможностью движения. Он вышел, и я, отстегнувшись, последовала за ним.

Я вдохнула воздух полной грудью, и это было похоже на первое дыхание после долгого удушья. Он вернулся через пару минут, протянув два бумажных стакана. Я приняла свой, прижала ладонями к груди, чувствуя, как жар просачивается сквозь картон.

Мы стояли, прислонившись к капоту, и смотрели, как туман клубится над ущельем.

— В какой город мы, собственно, держим путь? — спросила я наконец, делая глоток. Кофе был крепким, горьким и обжигающе правдивым.

— В Глазго, — ответил он, и его взгляд, казалось, терялся где-то в серой дали, куда вела дорога. — Но конечная точка — не город. Мой дом находится за его чертой.

— Так вы оттуда? Из Глазго? — настаивала я, чувствуя, что этот крошечный кусочек биографии — первая что-то значащая деталь в его безупречно пустом портрете.

Он медленно повернул голову, и его взгляд стал пристальным, будто он решал, стоит ли этот факт тех граммов доверия, которые он за собой повлечет.

— Родом оттуда, да, — сказал он наконец, отводя глаза. — Но это было давно. Город изменился. А вот это… — он жестом обвел горизонт, — это меняется куда медленнее. Иногда кажется, что совсем не меняется.

— И это вас утешает? Постоянство камней и вереска?

— Это не утешает, а напоминает о масштабе. Наши жизни, наши драмы… они такие короткие и быстрые. А эти холмы видели, как рождаются и умирают целые поколения. Зеркало, с которым тебе предстоит работать… оно из той же категории явлений.

Он допил свой кофе одним долгим глотком и смял стакан. Прозвучал тихий хруст картона. Затем точным, почти небрежным движением он отправил его в урну за несколько шагов.

— Пора, — сказал он. — Дорога займет ещё несколько часов.

Обойдя машину, он открыл мне дверь. Этот старомодный жест, исполненный с автоматической вежливостью, казался теперь более многозначительным, чем просто этикет.

Я села, и он, убедившись, что дверь плотно закрылась, устроился на своем месте. Мир снова сузился до размеров салона, но теперь в нем витал горьковатый запах кофе и отзвук странно личного разговора.

Мы тронулись. За мостом дорога метнулась вверх, петляя меж скалистых выступов, с которых низвергались хрустальные нити только что прошедшего дождя. В глубоких ущельях, куда едва доставал свет фар, белели и пенились ленты рек, их яростный гул заглушался толщей стекла и стали. Мы поднимались все выше, и каждый новый поворот открывал все более безжалостную и величественную картину — мир, созданный не для людей, а для ветра, камня и вечности. И куда бы мы ни ехали, я понимала, что везем мы с собой не просто молчание.

Через два часа дорога свернула, и через несколько минут мы выехали на узкий каменный мост, а за ним стоял он.

Замок.

Суровая громада из темного камня, отполированного дождями и временем. Две массивные круглые башни по бокам, узкие, высокие стрельчатые окна и крыша, поросшая мхом у основания.

Ни одного огонька в окнах. Только тусклый фонарь у огромных дубовых ворот, отбрасывающий дрожащие желтые блики на мокрую брусчатку внутреннего дворика.

Машина остановилась, а затем открылась дверь, и мне в лицо ударил воздух, пахнущий озерной тиной, мокрым камнем и прелой осенней листвой. Я вышла, и камень под ногами показался ледяным даже сквозь подошвы кроссовок. Кай вышел с другой стороны.

— Мой дом, — произнес он. — А теперь и твой на ближайшее время.

Он двинулся к воротам, не оглядываясь, а я последовала за ним. Массивная дверь со скрипом, но удивительно легко уступила его напору, открыв черный провал входа.

Потом я различила слабый желтоватый свет, исходящий от бра со свечами на стенах.

И тогда я их увидела. Зеркала.

Они были повсюду. Большие, в резных дубовых рамах, почти во весь рост, висели на каменных стенах. Маленькие, овальные, в серебряных оправах, стояли на массивных темных консолях. Их стекла, поймав дрожащий свет свечей, оживали, превращаясь в глаза. Множество глаз, смотрящих из прошлого. Я замерла на пороге, и мне почудилось, что отражения в них — иная реальность. Что девушка, застывшая там в испуге, входит в замок не сейчас, а давным-давно. И что тени за ее спиной двигаются не в такт моим движениям.

— Это… ваша коллекция? — прошептала я, чувствуя, как холодок пробегает по коже.

— Инвестиции и способ заполнить пространство, — отрезал он, снимая перчатки. — Пойдем, я покажу тебе твои апартаменты.

Он повел меня через холл. Мы прошли под аркой в длинный, слабо освещенный коридор. Стены здесь были отделаны темным деревом, на них висели портреты суровых мужчин и бледных женщин в старинных костюмах.

— Столовая и библиотека справа, — он указывал на двери, не замедляя шага. — Кухня и мои покои — в противоположном крыле. Твое пространство ограничено вторым этажом, этим коридором и восточной башней, где расположена мастерская. Не советую нарушать эти границы.

Мы поднялись по широкой лестнице с дубовыми перилами. На второй этаж выходили высокие окна с витражами в верхней части, сквозь которые лился тусклый свет.

Наконец он остановился у одной из двери.

— Здесь.

Он открыл дверь, и я зашла первой. Комната оказалась просторной и… странно двойственной. Это был гибрид спальни и гостиной.

Справа от входа располагалась зона для жизни: большая кровать с темным деревянным балдахином и плотными шерстяными занавесями. Рядом — камин из темного камня с кованой решеткой, на подставке лежали аккуратно сложенные дрова. Напротив — книжные полки, пока пустые, и высокое, очень широкое окно, вернее, стеклянная дверь, ведущая на небольшой балкон.

Но главным, что сразу бросилось в глаза, был туалетный столик у стены. Старинный, из орехового дерева, с откидной крышкой и тремя зеркалами — одним большим по центру и двумя меньшими по бокам на шарнирах.

— Здесь есть все необходимое, — сказал Кай, войдя и оставшись стоять посередине комнаты, будто не решаясь нарушить мои границы. — Ванная — за той дверью. Вода горячая, котел работает исправно. Дрова для камина пополняются. Еду будут приносить и оставлять у двери в коридоре в установленные часы. Ты не должна испытывать недостатка ни в чем материальном.

Я подошла к стеклянной двери и толкнула ее. Она открылась с тихим скрипом, и я вышла на балкон. Холодный воздух обжег легкие. Вид отсюда был одновременно захватывающим и подавляющим. Прямо внизу, за узкой полосой запущенного сада, темнели воды неизвестного мне озера, уходя в туманную даль. Справа высилась мрачная стена одной из башен. Было тихо, пусто и невероятно одиноко.

— А связь с внешним миром? — спросила я, не оборачиваясь.

— Ее нет и не будет. Это часть условий, помнишь? Твои новые инструменты —в мастерской и все твое внимание должно быть там.

Он помолчал.

— Привыкай к тишине, Лира. Она здесь — твой главный союзник. И главный враг.

Я вернулась в комнату, закрыв за собой дверь.

— И что теперь? Я просто жду, когда появится это загадочное зеркало, попутно латая старый хлам?

— Теперь ты ужинаешь, отдыхаешь с дороги, — он повернулся к выходу. — Завтра утром, в девять, я принесу тебе в мастерскую договор и первый объект для работы. Обычное треснувшее зеркало в недорогой раме.

На пороге он задержался, его взгляд скользнул по пустому туалетному столику, потом по моему лицу, а затем он вышел, и дверь бесшумно закрылась за ним.

Я подошла к столу и открыла свой старый рюкзак. Оттуда пахло лондонской пылью, скипидаром и страхом. Я вынула пинцет с костяными ручками и рядом положила осколок венецианского зеркала. Теперь это единственная знакомая вещь в этом чужом пространстве.

Спустя какое-то время раздался тихий стук в дверь. На полу в коридоре стоял поднос. Дымящаяся тарелка супа, хлеб, кувшин воды. Я принесла поднос внутрь, поужинала, почти не ощущая вкуса. Потом разожгла камин — больше для света и ощущения жизни, чем для тепла. Огонь оживил комнату, отбросив танцующие тени на стены и… на зеркала. В их глубине теперь плясали отраженные огоньки, словно в них тоже горели далекие очаги.

Я подошла к балконной двери и прижалась ладонями к стеклу. Где-то внизу, во тьме, плескалась озерная вода о камни. Где-то в этом же крыле, за многими стенами, находился Кай, человек-загадка, купивший меня за долги, чтобы я «разбудила» зеркало-призрак.

Дорога закончилась. Теперь началось заточение, и первым испытанием была не работа, а эта комната и эта тишина. Я потушила свет, оставив гореть только камин, и забралась в огромную, холодную постель. И лежала там, слушая, как трещит огонь, и чувствуя на себе незримый взгляд множества темных стекол, развешанных по всему замку. Они были свидетелями, а я с этой минуты стала частью того, что им предстояло увидеть.

Глава 4: Первые правила лжи

Будильник прозвенел ровно в семь. Я открыла глаза и долго лежала неподвижно, уставившись в темную бездну под потолком.

Я села, и потянувшись к тумбочке, наткнулась пальцами на холодный фаянс кувшина, и это прикосновение окончательно вернуло меня в реальность.

Ступив босыми ногами на густой ковер, я все равно ощутила сквозь его ворс холод каменных плит. Я дошла до стеклянной двери балкона и прижалась к идеально прозрачному стеклу, за которым клубился предрассветный туман, пожирающий очертания парка и превращающий озеро в молочное пятно, лишенное горизонта и надежды.

Ровно в восемь тридцать я вышла в коридор, где на полу у порога уже ждал поднос с завтраком. Я отнесла все это внутрь и ела, сидя на краю кровати.

Замок при дневном свете обрел странную читаемость, проявившись в коридорах с темными панелями, и в тех местах, где он все же прорывался творил чудеса и кошмары. Лучи низкого осеннего солнца падали на каменные плиты пола и стены, рождая кроваво-красные и синие пятна, которые ползли вверх.

***

Моя ладонь была влажной, когда я взялась за холодный металл, и дверь в мастерскую отворилась.

На полках, в идеальном порядке, были разложены инструменты. Здесь же стояли приборы, о которых я знала лишь понаслышке: ультразвуковой увлажнитель, цифровой микроскоп, набор для инъекционного склеивания с микрошприцами, чьи иглы могли проникнуть в сердцевину поры, — а на отдельном стеллаже за стеклом располагались банки с химикатами, каждая с безупречной этикеткой, содержащей не только название, но и формулу, температуру вспышки и класс опасности.

В центре всего возвышался стол. На нем, прикрытые мягкой серой тканью, лежало несколько предметов, а вокруг разместились зеркала.

— Пунктуальность — достойное начало, — прозвучал голос справа, из зоны тени, и я вздрогнула, не успев заметить его присутствия.

Кай стоял, прислонившись к каменному выступу рядом с сундуком из черного дерева, одетый в костюм цвета пепла и утреннего тумана, без пиджака, в тонком шерстяном жилете и рубашке.

— Я всегда прихожу вовремя, — сказала я. — Это экономит нервы, и клиенту, и мне.

Он кивнул, оттолкнувшись от стены, и сделал несколько плавных шагов в свет, так что между нами легла широкая гладь стола.

— Рациональный подход. Осмотрелась?

— Это… все, о чем можно было мечтать, — призналась я честно, проводя ладонью по краю стола. — И одновременно все, чего можно было бояться. Совершенство обладает свойством давить, напоминая о собственном несовершенстве.

Уголок его рта дрогнул на миллиметр, так и не став улыбкой.

— Я не верю в полумеры. Пространство должно либо служить безоговорочно, либо исчезнуть. Любой дискомфорт, любая нехватка — это помеха на чистой частоте. А я, как ты помнишь, плачу за чистый сигнал и за концентрацию.

Слово «плачу» повисло в воздухе между нами, потянув за собой шлейф образов: долги, имя Липпера и чек на спасение.

— Прежде чем ты прикоснешься к чему-либо здесь, нам нужно формализовать наши отношения.

Он наклонился, взял с края стола тонкую папку из черной кожи и извлек несколько листов плотной бумаги с водяными знаками.

— Договор. Ты имеешь полное право его прочитать, — произнес он, кладя листы передо мной.

Я опустилась в высокое вращающееся кресло на стальном основании, а Кай остался стоять по другую сторону.

Я погрузилась в текст, написанный сухим, юридическим языком, обязывающий меня к «работе по реставрации определенного объекта на условиях, которые будут оговорены в отдельном Приложении в момент передачи Объекта», к «полной и бессрочной конфиденциальности в отношении личности Заказчика, места проведения работ, содержания работ и любой информации, полученной в ходе их выполнения» и к «невозможности использования любых промежуточных результатов в своих целях», в то время как «Заказчик» со своей стороны обязывался обеспечить «безопасные и надлежащие условия для проведения работ, включая предоставление необходимых материалов, инструментов и проживания», с ключевым пунктом об «окончательном расчете по завершении работ на основании независимой экспертной оценки степени и качества восстановления Объекта». Подняв глаза, я встретила его взгляд.

— Независимая экспертная оценка? Кто будет этим экспертом? Вы?

— Да.

— А если вы сочтете мою работу плохой или недостаточной? Я останусь ни с чем? После всех затраченных сил и времени, после всего… этого?

— Тогда ты останешься ни с чем, кроме спасенной жизни и свободы от долгов, — заключил он. — Но, повторюсь, я не стал бы инвестировать столько ресурсов — а это не только оборудование, но и мое время, и безопасность этого места — в человека, чья компетенция вызывает серьезные сомнения. Я видел твои работы, даже те, что не попали в каталоги. Я изучал твои методы, твою последовательность. Вопрос не в твоем базовом мастерстве, Лира. Вопрос в том, хватит ли твоего восприятия, твоей… чувствительности к материи. Достаточно ли оно особенное, чтобы справиться с тем Объектом, который я тебе дам. И этот вопрос откроется только в процессе работы. Все, что я могу сделать сейчас, — это создать для тебя идеальные условия и надеяться, что ты их оправдаешь.

— А сумма? — спросила я, снова указывая на лист. — В договоре ее нет.

— Она будет определена мной позже и привязана к рыночной стоимости Объекта после реставрации.

Тут он вынул из папки еще один лист и положил его поверх договора, давая мне рассмотреть.

— А это — аванс доверия с моей стороны. Подтверждение перевода. Чтобы ты не думала, что это игра в одни ворота.

Это была распечатка из банковской системы, не вызывающая сомнений в своей подлинности. Сумма, которая заставила мое сердце на мгновение остановиться, а потом заработать с болезненной частотой — полная сумма долга отца Гордону Липперу со всеми грабительскими процентами.

Я сглотнула внезапно образовавшийся в горле ком. Эта бумажка была одновременно и освобождением, и кандалами.

— Как я могу быть уверена, что это не искусная подделка? Что стоит мне позвонить Липперу, и он не подтвердит, что ничего не получал, и окажется, что я нахожусь здесь по дурости, а он начнет охоту снова?

— Ты не можешь быть уверена на все сто, поэтому ты можешь позвонить и проверить, но я бы не советовал.

— Потому что это «нарушение конфиденциальности»? — с горькой иронией в голосе уточнила я.

— Потому что это глупо и опасно. Гордон Липпер — не банкир, он хищник, питающийся падалью чужих неудач. Получив такую сумму от неизвестного источника в счет долга человека, которого он уже считал своей дойной коровой на годы вперед, он не обрадуется. Он забеспокоится и захочет узнать, откуда у тебя взялись такие деньги или такой влиятельный покровитель. Любой звонок от тебя, особенно сейчас, будет для него сигналом. Он начнет рыскать. Задавать вопросы в тех кругах, где вопросы обычно задают с помощью кулаков и паяльников. А вопросы, Лира, в нашем с тобой положении — последнее, чего нам нужно. Так что да, тебе придется принять это на веру. Как и многое другое в ближайшее время. Ты можешь верить мне или нет, но факт в том, что ты здесь, а он — там. Между нами — сотни миль, юридический документ, который ты только что читала, и мое искреннее желание получить от тебя результат. Все остальное — эмоции. А на эмоциях хорошую реставрацию не сделаешь.

Он протянул мне перьевую ручку.

— Подписывай.

Я взяла ручку, развернула договор к себе и еще раз пробежалась глазами по ключевым пунктам. Все было четко и честно в рамках этой сюрреалистической ситуации. Никаких скрытых пунктов о передаче души, о пожизненной службе и о чем-то откровенно противозаконном.

Я глубоко вдохнула и выдохнула, отпуская последние сомнения, которые были здесь такой же роскошью, как и небрежность. Потом наклонилась и вывела свое имя: Лира Маррэй. Затем медленно отодвинула лист к нему.

Кай взял ручку, наклонился над столом и подписался одним энергичным росчерком: Кай Ардерн.

— Отлично, — сказал он, выпрямляясь и кладя ручку рядом с папкой. — Теперь мы официально — стороны договора. Все формальности соблюдены.

Он закрыл кожаную папку и отложил ее в сторону.

— А теперь перейдем к первому заданию.

Он сдернул серую ткань, накрывавшую предметы в центре стола.

Под ней оказалось небольшое овальное зеркало в простой, деревянной раме, окрашенной в матовый черный цвет. Примерно двадцать на тридцать сантиметров. Добротная вещь конца XIX — начала XX века, сделанная «в духе» более старых образцов. Стекло было чуть волнистым, с мелкими пузырьками воздуха у самых краев — признак не самого совершенного, но ручного выдувания, и оно было треснувшим. С одной-единственной, почти идеально прямой трещиной, которая рассекала поверхность по диагонали, от левого верхнего угла к правому нижнему, не доходя до деревянной оправы сантиметра на три.

— Тренировочный объект, — пояснил Кай. — Цель, которую ты должна достичь, заключается в полном устранении видимости этого повреждения для беглого взгляда. А техническая задача — добиться, чтобы под углом в сорок пять градусов при дневном свете трещина не отсвечивала. При этом ты должна сохранить в идеальной целостности оригинальное серебряное покрытие на обороте.

Я осторожно взяла зеркало в руки. Рама — липовая, с простой резьбой по самому краю, в одном углу древесина чуть потрескалась и стала рыхлой от времени и, возможно, влаги. Я перевернула его, и мои пальцы сами нашли место удара. Оборотная сторона была закрашена темно-коричневой краской, но в эпицентре она откололась, обнажив потускневшее, местами с сеточкой микротрещин, покрытие.

— Это проверка моих навыков в этих условиях?

— Это адаптация, — поправил он. — Тебе нужно привыкнуть к этому свету, к этим инструментам, к акустике комнаты, которая может искажать звук, к ее… особой атмосфере. А мне, в свою очередь, нужно увидеть, как ты работаешь не в стрессовых условиях лондонской конуры, а здесь. Какие материалы выберешь в этом конкретном случае. Какова твоя скорость, точность и, что важнее, последовательность действий. И, самое главное, — твоя выдержка. Работа, которая тебе предстоит, будет адски монотонной. Ты будешь проводить здесь по восемь, десять, иногда двенадцать часов в сутки. Справишься с таким испытанием?

Я подняла на него глаза, оторвавшись от стекла.

— Последние три года моя жизнь и состояла из десятичасовых рабочих дней в полном одиночестве, которые прерывались только визитами или звонками коллекторов. Разница лишь в том, что там я все десять часов одновременно работала и всеми фибрами прислушивалась к каждому звуку за дверью. Здесь, как я понимаю, мне такой дополнительной нагрузки нести не придется.

— Внешних коллекторов — нет. Это я гарантирую. Случайных посетителей, почтальонов, соседей — тоже. Замок надежно изолирован. Но другие демоны… они, как правило, приходят не снаружи. Они поднимаются изнутри, и с ними тебе придется разбираться самостоятельно. — Он отступил от стола на шаг. — У тебя есть все необходимое, что только можно предусмотреть. Обед принесут и оставят в коридоре ровно в тринадцать ноль-ноль. Ужин — в девятнадцать. Не пытайся искать меня, если что-то понадобится — список экстренных контактов, включая врача, лежит в верхнем ящике стола. И, пожалуйста, не предпринимай самостоятельных исследовательских вылазок по замку вне отведенных тебе зон.

Он повернулся, не дожидаясь ответа, и его шаги по толстому ковру унесли его к двери.

Я надела рабочий халат, висевший на спинке моего стула, и подкатила к столу мобильную лампу с линзой-лупой и регулируемой цветовой температурой.

Началась диагностика. Я взяла ручную лупу и начала изучать трещину под разными углами. Стекло под увеличением оказалось довольно грубоватым, с характерными мелкими вогнутыми дефектами. Серебряный слой с обратной стороны местами начал отслаиваться по самому краю от старости и, возможно, сырости, но в зоне самой трещины держался крепко.

Приняв решение использовать определенный метод заполнения специальной смолой, максимально приближенной к данному типу стекла, я поднялась и подошла к стеллажу с химикатами. Нашла нужную серию смол, выбрала марку, которую раньше использовала лишь раз, и то для крошечного фрагмента витража, — она была дорогой и требовала идеальных условий влажности и температуры.

Затем я отмерила необходимое количество смолы и отвердителя, тщательно смешала их.

Вернувшись к столу, я начала подготовку самой трещины. Ватными тампонами, смоченными в спирте, я аккуратно протерла канал трещины с обеих сторон. Потом, установив зеркало под нужным углом и закрепив его мягкими подушечками, взяла шприц с тончайшей иглой, и начала вводить смолу. Процесс требовал невероятной точности и бездонного терпения. Смола должна была заполнить всю полость, но не выступить на поверхность, иначе останется «шрам» от вмешательства, который и был главным врагом.

Работа поглотила меня полностью, а время перестало иметь значение. Не было ни Лондона, ни долгов, ни отца с его заплывшими глазами, ни неотступного взгляда Кая. Была лишь материя и ее повреждение, которое нужно было исправить. Я была на своем месте и делала то, что умела лучше всего на свете.

Где-то в том уголке сознания, что еще помнил о существовании внешнего мира, я отметила, как световой столб из окна в потолке сместился. Но я не позволяла себе отвлечься.

Закончив вводить смолу, я аккуратно извлекла шприц и тут же накрыла место работы специальной пленкой, чтобы избежать попадания пыли.

Только тогда, отложив инструменты, я выпрямилась во весь рост и ощутила, как затекшие мышцы шеи и спины огненной волной напомнили о пяти часах напряженной работы.

Я вышла в коридор, и мои ожидания подтвердились: на полу, ровно посередине, стоял тот же простой деревянный поднос. Сегодня на нем был суп-пюре из пастернака и сельдерея, кусок запеченной куриной грудки с прованскими травами, тушеные на пару зеленая фасоль и морковь, графин с водой и стеклянная стопка. Я принесла еду обратно в мастерскую, села у стола и стала есть, не отрывая взгляда от зеркала.

После еды я занялась рамой. Работа руками всё таки успокаивала нервы, позволяя мыслям наконец вырваться на свободу и начать свое хаотичное блуждание.

И они блуждали, цепляясь за обрывки фраз, за детали, за нестыковки. Они ползли к договору, к его ледяным глазам, к словам о «других демонах», что приходят изнутри. К этой комнате, которая была собрана словно специально для меня, с учетом моих предпочтений, о которых никто, казалось бы, не мог знать. Или для кого-то, кто должен был обладать точно таким же набором навыков и… восприятия?

Мои глаза, ища передышки, невольно скользнули по полкам, заставленным не только инструментами, но и книгами. Среди монографий по химии силикатов и физике света стояли солидные исторические труды, каталоги аукционов и альбомы по искусству. Я встала и подошла к одной из полок, движимая смутным любопытством и потребностью отвлечься. Взяла первый попавшийся том — это был каталог аукционного дома десятилетней давности.

Я машинально пролистала глянцевые страницы. Мебель, фарфор, серебро… Зеркала. Здесь была целая секция. И на полях страницы, где было изображено большое стенное зеркало в стиле рококо с причудливой резной рамой, чьей-то рукой были сделаны пометки. Мелким, с наклоном вправо почерком. Карандашные, уже чуть выцветшие выноски:

«аналогичная свинцовая связь в раме на лоте 43», «обратить внимание на деформацию дерева в нижнем левом углу — следствие повышенной влажности».

Я замерла, и время споткнулось. Я узнала этот почерк. Он жил в моей памяти с тех самых пор, как я научилась читать, с тех пор, как складывала буквы в слова. Он был на оборотах старых черно-белых фотографий, на полях поваренных книг, на бесчисленных листках с напоминаниями, которые она оставляла на холодильнике, уходя утром, — «Лира, обед в синей кастрюле, не забудь поесть. Целуй. Мама».

Почерк моей матери. Аделины.

Сердце упало куда-то в желудок, а потом рванулось в горло, срывая дыхание. Я судорожно захлопнула каталог. Потом схватила следующую книгу, стоявшую рядом. На титульном листе, в правом верхнем углу, те же инициалы, выведенные тем же почерком: А.Э.

Аделина Эллард.

Я отшвырнула книгу, и та с глухим стуком упала на ковер. Десятки, если не сотни томов на этих полках. Все они могли быть из ее библиотеки. Или она работала с ними здесь? Невозможно. Абсурдно. Но почерк… почерк был настолько узнаваем, что сомнений не оставалось. Значит, он знал. Кай знал о ней. Он привез сюда эти книги? Или… она была здесь до меня?

Мои мысли метались. Может, он нашел меня не через Элдриджа, как я предполагала? Может, он искал не просто мастера по стеклу, а конкретно дочь Аделины Эллард? Но зачем? Что могло связывать владельца замка в Шотландии, с моей матерью, которая исчезла из моей жизни, когда мне было десять? Во время её исчезновения, он, очевидно, тоже был несовершеннолетним.

Я, шатаясь, вернулась к столу, и мои пальцы легли на его поверхность, прямо возле той самой трещины, которую я только что запечатала.

Я подняла голову и взглянула в большое зеркало на стене напротив. В его затемненной поверхности отражалась комната, стол, и я сама. И в тот миг мне показалось, будто отражение смотрит на меня не моими глазами, а чьими-то другими, более усталыми, полными бездонной печали и знания, которого я еще не достигла, но которое уже начало тянуться ко мне.

Я резко отвернулась, разорвав зрительный контакт. Время шло, отметенное смещением света. Смола в трещине медленно застывала, а вместе с ней застывало и мое наивное понимание ситуации, превращаясь из простого страха перед неизвестностью в тяжелую уверенность: меня привезли сюда не случайно.

Я снова принялась за укрепление рыхлой древесины рамы, но теперь каждый взгляд на полку с книгами был наполнен новым смыслом.

Глава 5: Ритм одиночества

Уже в девять утра мастерская в башне встречала меня знакомой комбинацией запахов. Первый час я посвящала приведения пространства в порядок. Я проверяла показания гигрометра, включала систему подогрева рабочей поверхности стола, выставляя точную температуру в двадцать два градуса. Сдвигала зеркало на северной стене ровно на пять сантиметров вправо, чтобы избежать малейших бликов от утреннего солнца. Раскладывала инструменты на левой стороне стола в строгой последовательности: скальпели, пинцеты и набор кистей.

Тренировочное зеркало, теперь идеально целое для беглого взгляда, стояло на специальной полке, освобожденное от защитного стеклянного колпака. Работа была завершена днем ранее, и теперь оно лишь ждало вердикта, поблескивая в потоке света.

Кая я заметила не сразу. Его появление никогда не сопровождалось ни стуком, ни скрипом, ни слышимыми шагами. Я просто в какой-то момент, погруженная в настройку микроскопа, ощутила едва уловимое изменение в комнате и подняла голову. Он уже стоял в дверном проеме.

Его сегодняшний вид был необычен и оттого еще более настораживающим. На нем были простые, но идеально сидящие темные брюки из плотной ткани, поношенные, но качественные ботинки и толстый свитер из неокрашенной грубой шерсти цвета натуральной овчины.

— Завершили? — спросил он без всяких предисловий.

— Да, — ответила я, отходя от стола, чтобы дать ему пространство для осмотра.

Он лишь кивнул и он обвел взглядом весь стол. Затем он взял зеркало и поднял его к световому столбу, льющемуся из окна в потолке, и начал поворачивать, заставляя свет скользить по поверхности.

— Линия склейки практически невидима при прямом свете. Работа чистая, но вы оставили неровность по левому краю. Это был осознанный выбор или вы просто упустили этот момент?

Вопрос был сформулирован с такой точностью, что любая попытка оправдаться звучала бы немедленно как признание слабости и некомпетентности.

— Это мой выбор, — ответила я. — Оригинальное стекло, как вы можете видеть, имеет естественную волнистость — след ручного выдувания. Идеально ровная заплатка выделялась бы не только визуально, но и на ощупь. Я повторила текстуру оригинала. Неровность — часть этой текстуры, поэтому она не случайна.

Он, не сводя с меня глаз, опустил зеркало и провел подушечкой большого пальца по указанному краю.

— Тактильная память предмета, — пробормотал он больше для себя, чем для меня. — Большинство реставраторов забывает о ней, фокусируясь только на визуальном совершенстве. Вы — нет. Это… интересно.

Он поставил зеркало обратно на белое сукно, и его взгляд наконец встретился с моим и замер в ожидании.

— Объясните ваш подход подробнее, — приказал он.

— Зеркало — это не только отражение, — начала я, тщательно подбирая слова. — Это прежде всего вещь. Ее поправляют на стене, когда она перекашивается. Берут в руки, чтобы перенести. Передают из рук в руки. На ней вытирают пыль. Если реставрация ощущается под пальцами как чужеродный шрам, то она провалена на глубинном уровне, даже если глаз под определенным углом его не видит. Здесь цель — не маскировка, а целостность. И целостность включает в себя все: и вид, и ощущение, и функцию, и даже ту тихую музыку, которую издает стекло, если по нему осторожно провести ногтем.

Он слушал, не двигаясь.

— Вы реставрируете, таким образом, не просто вещь, а весь комплекс опыта взаимодействия с ней. Это нестандартный и гораздо более сложный путь. Он требует не только навыков, но и определенного… типа восприятия.

— Более честный путь, — поправила я тихо, но твердо. — Просто более честный.

— Честность — понятие глубоко субъективное и часто неэффективное, — произнес он после паузы. — В нашем с вами нынешнем деле ценятся только результаты. Объективные, измеримые результаты. Ваш результат… — он снова кивнул в сторону зеркала, — приемлем. Более чем.

Затем он отвернулся от меня и от стола и направился к старому сундуку из черного дерева, стоявшему в самой глубокой тени у стены. Из кармана своих брюк он достал тонкую матовую карту черного цвета, и провел ею по почти незаметной щели на лицевой стороне сундука. Раздался щелчок, и крышка приоткрылась. Оттуда он достал нечто, завернутое в плотную ткань серого цвета, и развернул ее.

То, что предстало передо мной, на мгновение вышибло воздух из легких и заставило забыть о биении сердца. Это был изуродованный призрак зеркала. Пластина стекла была страшно искривлена, будто ее долго нагревали на огне, а потом пытались грубо выправить руками. Но не это было самым страшным. Его поверхность покрывали болезненные молочно-белые разводы и наплывы, напоминавшие застывшую пену, или, что было еще хуже, плесень, проросшую изнутри самого материала.

— Что… что с ним произошло? — выдохнула я, не в силах отвести взгляд от этого воплощения страдания.

— Предположительно, очень долгий пожар, — ответил Кай. — И последующая, крайне неумелая попытка «спасения» с помощью неизвестных, вероятно, химических средств. Реакция породила то, что вы видите.

Я молча надела увеличительные очки и осторожно приблизилась, все так же не касаясь предмета. Под лупой «молочные» разводы оказались сложным и безумно красивым в своем уродстве сеть микроскопических образований, похожих на иней.

— Ваше предварительное заключение? — спросил он, нарушая мой транс. Он стоял теперь совсем близко, и я неожиданно остро осознала его физическое присутствие.

— Без полного анализа — никакое, — сказала я твердо, отрывая взгляд от стекла и глядя прямо на него. — Нужны микропробы с разных участков и немедленный анализ. Без него любое вмешательство будет, с высокой долей вероятности, окончательно разрушительным.

— Все необходимое оборудование в этой комнате есть, — отозвался он, кивнув в сторону стеллажей с аппаратурой. — Реактивы я закажу по вашему списку в течение суток. Сколько времени потребуется на первичную диагностику?

— Минимум три дня, если состав окажется относительно простым.

— У вас есть неделя на полную диагностику и разработку метода. Не больше.

Он снова завернул объект в мягкий войлок, оставив его лежать на столе, но не стал уходить. Его внимание, странным образом, переключилось с зеркала-уродца на мой собственный инструментальный набор, аккуратно разложенный на левой стороне стола.

— Вы левша.

— Да, это проблема для вашего «идеального» пространства? — не удержалась я от колкости.

— Напротив. Это объясняет угол, под которым вы наносили клей на трещину в первом зеркале, и расположение всего здесь, — он широким жестом обвел стол. — Вы выстраиваете рабочее пространство с точностью вокруг своей ведущей руки. Это эффективно и рационально.

— А вы все в этом мире анализируете исключительно с точки зрения эффективности и рациональности? — спросила я. — Людей, вещи, чувства?

— Эффективность — это не просто анализ, это базовый принцип существования любой сложной системы. Неэффективные системы обречены. Они распадаются. Быстро или медленно, но неизбежно. Они тратят впустую ресурсы — время, энергию и материю. Генерируют хаос, боль и разрушение. И в конечном итоге уничтожают не только себя, но и все, что связано с ними. — Он сделал маленькую паузу, и его взгляд впился в меня. — Ваш отец, Эллард Маррэй, например, ходячее воплощение такой неэффективной системы. Эмоциональные, сиюминутные решения вместо рациональных расчетов. Хаотичные, наслаивающиеся друг на друга долги без какого-либо плана возврата или хотя бы понимания последствий. Постоянные надежды на «последний шанс», который каждый раз оказывался лишь следующей ступенью вниз, в новую, более глубокую яму. Классическая саморазрушающаяся система. Изучать ее крах было… поучительно.

Я застыла, ощущая, как тяжелая волна прокатывается от макушки до самых пяток. Гнев тут же смешался с таким же невыносимым стыдом.

— Какое вы имеете право…

— Право того, кто тщательно изучил обломки перед тем, как вложить средства в их… реконструкцию, — перебил он. — Я купил не просто цифру долга у Липпера. Я купил всю историю. Я видел все его финансовые перемещения, все кредиты, все провальные «сделки» за последние пять лет. Это не была трагедия и не роковой поворот судьбы. Это было методичное осознанное самоубийство, и он при этом тянул за собой на дно всех, кто был достаточно слеп или сентиментален, чтобы позволить это. Включая вас, Лира. Включая вас, которая вместо того чтобы бежать, продолжала бросать свои гроши в эту ненасытную бочку.

Каждое его слово било с точностью в самые тщательно скрываемые места, в те самые ямы вины и бессилия, которые я пыталась ночью засыпать усталостью и которые он теперь безжалостно раскапывал.

— Зачем вы это говорите? — прошептала я. — Чтобы продемонстрировать свое превосходство? Чтобы унизить меня здесь и сейчас, когда я уже и так в вашей власти?

— Чтобы вы раз и навсегда ясно поняли правила игры, в которую вас втянули. Сентименты, оправдания, ностальгия, жалость к себе и другим — это топливо для таких саморазрушающих систем. Оно неисправимо. Его нельзя перевоспитать или перенаправить. Его можно только изолировать, перестать подпитывать и наблюдать, как система, лишенная энергии, наконец затихает. Вы чудом сумели вырваться. Не превращайтесь обратно в звено этой цепи. Не тащите ее сюда, в эти стены. Здесь нет места для долгов прошлого. Только для работы.

Он развернулся на каблуке своего тяжелого ботинка и направился к выходу. У самой двери, уже взявшись за ручку, он остановился, не оборачиваясь.

— Диагностику начинайте сегодня же. Список необходимых реагентов оставьте там, где я его точно увижу. И, Лира, — он слегка повернул голову. — Тот венецианский осколок, что вы привезли с собой из старой жизни. Я заметил, вы носите его всегда с собой. Это хороший талисман. Напоминание о ремесле, о том, что вы умеете и кто вы есть. Но следите внимательно, чтобы напоминание не превратилось в якорь, который намертво привязывает вас к месту крушения.

Потребовалось несколько минут, чтобы дыхание выровнялось. Я подошла к столу и развернула серый войлок. Зеркало-призрак теперь лежало передо мной.

Я погрузилась в процесс с почти религиозным рвением: взятие микропроб, приготовление растворов в стерильных пробирках, изучение всплывающих на экране разноцветных графиков и пиков.

Делая записи в лабораторный журнал, я ощущала, как отступает хаос эмоций, вытесняемый упорядоченными колонками данных, формул и предположений.

Голод напомнил о себе глухим урчанием. Я машинально взглянула на часы, встроенные в панель стола — было уже половина четвертого. Я пропустила не только обеденное время, но и весь мир за пределами этого круга света.

Выйдя в коридор, я обнаружила привычный деревянный поднос, но сегодня, рядом с ним, на каменной плите стояла высокая термокружка из матовой стали. Я открутила крышку — оттуда повеяло обжигающим ароматом свежего имбиря, цедры лимона и чего-то травяного, возможно, шалфея.

Вернувшись, я поставила чай рядом с микроскопом. Параллельно с химическим анализом я начала предварительную очистку рамы. Под слоями копоти и гари стало проступать изящное серебро. Кто-то, очень давно, вложил в создание этой оправы не просто время и мастерство, а душу и любовь к прекрасному. Теперь она держала в своих объятиях только боль и уродство.

К концу дня, когда свет из окна почти погас, сменившись сумеречной синевой, я составила исчерпывающий список из пятнадцати реагентов, некоторые из которых, я была абсолютно уверена, было не просто нелегко, а почти невозможно достать в короткие сроки. Листок с аккуратным перечнем я положила на дальний угол стола, и прижала его тем самым осколком венецианского стекла из моего кармана, решившись отпустить всё, что с ним было связано.

В моей комнате, в камине, уже потрескивали принесенные кем-то дрова, отгоняя сырость. Снаружи завывал и метался ветер, швыряя в них редкие капли начинающегося дождя.

Ритм одиночества, под который я начала жить, был окончательно и бесповоротно нарушен. На смену ему пришел новый, где тиканье старинных часов смешалось с тихим шепотом спектрометра, с биением собственного сердца и с вопросами, которые теперь висели в воздухе между мной и моим работодателем. Он провел черту между эффективностью и хаосом, между будущим и прошлым. И сегодня, сам того, возможно, не желая, своими словами об отце, он заставил меня сделать первый шаг за эту черту. Осталось только понять, на чью сторону я вступила — на сторону спасителя или на сторону того, кто холодно констатирует диагноз, не интересуясь, можно ли еще что-то спасти.

Глава 6: Теория и тень

Работа над зеркалом вошла в стадию методичного ритуала, где каждый день был тождествен предыдущему, а прогресс измерялся мозолями на пальцах. Каждое утро, ровно в девять, я готовила свежую порцию щадящего раствора, запах которого теперь всегда будет ассоциироваться у меня с терпением.

Кай появлялся ежедневно и выслушивал мой сухой отчёт, составленный из цифр и химических терминов, задавал один-два уточняющих вопроса технического характера, всегда попадающих в самую суть проблемы, и так же бесшумно удалялся.

Сегодня, сразу после его утреннего визита, я снова погрузилась в рутину. Под лупой, в круге искусственного света, я обрабатывала участок, на который ушло три дня, когда внезапно ощутила его присутствие раньше, чем услышала или увидела. Я подняла голову, и взгляд наткнулся на него, уже стоящего в дверном проеме. Он держал в руках плоскую папку из плотного картона с замятыми углами. Она была перетянута двумя резиновыми ремнями с тусклыми металлическими пряжками.

— Есть прогресс? — спросил он своим обычным, лишенным тембра тоном, делая шаг вперёд.

— Медленный, но стабильный и предсказуемый, — ответила я, откладывая инструмент с тихим щелчком. — Но речь идёт как минимум о двух неделях, возможно, месяце, только на первичную очистку поверхности, без учёта последующей консолидации и выравнивания.

— Это приемлемые временные рамки, — заключил он коротко, кладя папку на край стола. — В данный момент требуется переключить ваше внимание на другой проект. Чисто теоретический, но требующий вашей экспертной оценки.

Он расстегнул пряжки ремней и развязал их. Внутри лежала стопка документов разной степени древности и происхождения — от выцветших типографских листов с водяными знаками до свежих, ещё пахнущих тонером современных распечаток. Верхним листом была фотокопия, очевидно, сделанная с музейного каталога. Чёрно-белое изображение, но от этого не менее впечатляющее. На нём было запечатлено зеркало. Внизу, под изображением, готическим курсивом было выведено:

— «Исчезнувшее», — прочитала я вслух.

— Его вывезли из музея в Париже при отступлении, в сорок четвертом. Официальная версия — уничтожено при бомбардировке железнодорожного состава. Неофициальная… — он провел ладонью над раскрытой папкой, — что значительно интереснее, предполагает, что оно уцелело. Было намеренно разобрано или разбито на крупные, транспортабельные фрагменты и с тех пор десятилетиями кочевало по самым темным, самым закрытым частным коллекциям Европы. Наш крайне скрытный клиент утверждает, что ему удалось собрать основные части. Все семь значимых фрагментов.

— Семь фрагментов, — повторила я машинально, листая дальше. За исторической справкой шли цветные фотографии. Кто-то с аккуратностью выложил на белоснежный лист ватмана осколки былого величия. Это были крупные, с «рваными» краями куски, как части чудовищного пазла. — Это работа не на недели. На месяцы. И не для одного реставратора, как бы он ни был гениален.

— Наш гипотетический клиент ставит во главу угла абсолютную конфиденциальность, — парировал Кай. — Один ведущий мастер. Максимум — два, включая узкого помощника. Вопрос, который он задаёт сейчас, стоит о принципиальной физической и химической возможности такого восстановления и о примерных, пусть и растянутых, сроках. Ваша текущая задача — изучить все имеющиеся материалы и составить предварительное, но максимально обоснованное экспертное заключение.

Я погрузилась в папку, забыв на время о его присутствии, о комнате, о зеркале из пожара на столе. Это была целая вселенная, упакованная в картонную обложку. Помимо фотографий, здесь были копии пожелтевших инвентарных карточек музея Парижа, выписки из аукционных каталогов пятидесятых годов, технические отчеты рентгенографического исследования 1953 года, подтверждавшие подлинность состава стекла и наличие под слоями грязи оригинальной, хоть и поврежденной, серебряной подложки. Отдельной пачкой лежали документы о неудачной попытке реставрации в начале семидесятых: какой-то самоуверенный невежда пытался укрепить рассыхающуюся древесину рамы грубой смолой, которая за полвека пожелтела, потрескалась и теперь сама угрожала целостности дерева.

Я читала, делая пометки в своем блокноте. Стекло такой толщины и возраста могло иметь непредсказуемые внутренние напряжения; малейшая ошибка при склейке, неверный угол или давление, привела бы к рождению новых трещин. Я настолько ушла в эти расчёты, что не сразу заметила, как Кай, вместо того чтобы уйти, как обычно, занял позицию у высокого узкого окна, спиной к свету, наблюдая за мной.

Через пару часов, когда свет из окна начал краснеть, я добралась до технических схем в самом низу папки. Это были копии чертежей из музейного архива.

И тогда я увидела пометку на полях. Её нанесли шариковой ручкой, синими, уже чуть выцветшими чернилами, аккуратным и знакомым почерком было выведено:

«Anomalia nella composizione del pigmento. Possibile ridipintura successiva. Verificare con UV. A.А.»

*Аномалия в составе пигмента. Возможна последующая перекраска. Проверьте с УФ. А.Э.

Всё внутри меня оборвалось и рухнуло в пустоту. Буквы «A.Э.» плясали перед глазами. Аделина Эллард. Моя мать не просто знала об этом зеркале. Она его изучала.

Когда? Для кого? Что связывало её, скромного, пусть и талантливого реставратора, с этой пропавшей реликвией?

Я сидела, пытаясь заставить грудь сделать хотя бы один вдох. Холодный голос разрезал немоту, заставив всё мое тело вздрогнуть.

— Вы что-то обнаружили?

Кай уже стоял напротив. Я не слышала, как он подошёл, и инстинктивно прикрыла ладонью злополучную пометку.

— Нет… То есть, да. Обнаружила несостыковку в описании структуры рамы, — выдавила я. — Вот здесь, упоминание о возможной более поздней реставрации. Это, конечно, может существенно повлиять на оценку аутентичности и, как следствие, на всю стоимость и смысл будущих работ.

Слова звучали фальшиво даже для моих собственных ушей.

Он не ответил, а просто продолжал смотреть. Комната вдруг стала тесной.

— Вы спрашиваете о чем-то конкретном? — наконец выдавила я, понимая, что само это молчание и моя скованность, выдаёт меня с головой. — О каком-то конкретном документе?

— Я спрашиваю, — произнес он медленно, растягивая слова, — не наткнулись ли вы в этом массиве документов на информацию, которая меняет ваш сугубо профессиональный взгляд на объект, или вызывает… дополнительные вопросы. Вопросы, возможно, выходящие за узкие рамки технико-экономической оценки.

Медленно я убрала дрожащую руку. Кончиком карандаша, не касаясь бумаги, как бы боясь осквернить её, указала на злосчастную строчку.

— Вот здесь. Рукописная заметка на полях схемы. Предыдущий исследователь, привлекавшийся, видимо, для консультации, уже отмечал эту аномалию. Непонятно, учтена ли она в общих выводах.

Кай наклонился.

— Да, — произнес он ровно. — Это из числа сопутствующих материалов, приложенных к делу для полноты картины. Заметка эксперта, привлекавшегося для предварительной консультации примерно… десять лет назад.

Он сказал это так спокойно, что у меня на миг потемнело в глазах, и я вынуждена была опереться ладонью о стол. Он знал. Он стопроцентно знал, чей это почерк. Он сам положил эту схему, эту самую копию с этой самой пометкой, в папку. Это не было случайностью. Это был тщательно расставленный капкан. Но с какой целью? Чтобы спровоцировать мою реакцию и вывести на чистую воду? Чтобы я поняла раз и навсегда, что он в курсе всей подоплёки? Или, наоборот, чтобы я, испугавшись, начала задавать вопросы, которые он потом мог бы использовать или которыми мог бы манипулировать?

— Его выводы… они где-то учтены в общей картине? В более поздних отчётах? — спросила я, заставляя себя говорить об «анонимном эксперте», делая вид, что проглотила наживку, но всем нутром чувствуя, что он видит эту игру насквозь.

— Все доступные данные, разумеется, были рассмотрены и взвешены. Ваша задача, как я сказал, — дать свежую оценку, основанную на объективных фактах о физическом состоянии объекта, а не на наслоившихся за десятилетия мнениях, догадках и… — он на мгновение задержал взгляд на мне, — чужих, пусть и компетентных, пометках на полях. Помните об этом.

Он начал собирать бумаги обратно в папку.

— Изучайте материалы в удобном для вас темпе. Пока что основным и единственным фокусом вашей физической работы остается текущий объект, — он кивнул в сторону обожженного зеркала. — Это досье — фон. Возможность расширить кругозор, понять масштабы и сложность потенциальных задач, которые могут возникнуть в будущем. Не более того.

С этими словами, застегнув ремни с теми же тихими щелчками, он взял папку под мышку, повернулся и вышел.

Он знал. Он привёл сюда именно меня, Лиру Маррэй, дочь Аделины Эллард, именно потому, что её след уже оставлен на этом деле. «Исчезнувшее» было ключом. Но к чему? К её исчезновению? К его неведомой цели? К той сети, в которую я попала, даже не понимая, что она существует?

Я подошла к стеллажам с книгами. Мои пальцы скользили по корешкам, не видя названий и не воспринимая слов. Я взяла первый попавшийся том, стала листать его и наткнулась на закладку. Простой листок бумаги для записей, пожелтевший по краям, с надорванным уголком. На нём тем же, ненавистным почерком были выписаны столбиком химические формулы соединений, и рядом, через дробную черту, их современные промышленные аналоги.

Я захлопнула книгу, прижав её к груди так сильно, что переплёт хрустнул. Она глубоко погружалась в тему этого конкретного зеркала. Она готовилась к работе с ним. Или… страшная мысль вошла в мозг… она уже работала с ним? Здесь? В этом замке? Для кого?

Весь остаток дня, пока за окном гасла алая заря, я тщетно пыталась вернуться к кропотливой очистке зеркала из пожара, но концентрация была разбита вдребезги. Каждый щелчок инструмента о стекло, каждый скребущий звук отдавался в голове вопросом: «Что ты знала, мама?», «Что с тобой в конце концов случилось?», «И что, чёрт возьми, требуется от меня?».

Поздно вечером, вернувшись в свою комнату, я не стала сразу зажигать свет, позволив тьме вползти внутрь. Сумерки давно уже затянули озеро и парк за стеклянной дверью балкона в пелену.

Затем я подошла к камину, наклонилась и чиркнула спичкой. Пламя ожило, жадно лизнув сухую древесину. Я подошла к комоду и взяла единственную привезенную с собой фотографию молодого и улыбающегося отца. Поставила её рядом. Снимок прошлого, а теперь — папка. Папка с призраком другого, куда более сложного и таинственного прошлого, в котором замешана моя мать.

Глава 7: Первая проверка на прочность

Внутренний телефон внезапно издал чуждый тишине звонок, заставив меня вздрогнуть и уронить кисть. Я протянула руку и подняла трубку.

— Будьте готовы через двадцать минут, — прозвучал в трубке голос Кая. — В гардеробной, о которой вам известно, приготовлена соответствующая случаю одежда. Встречаемся у главного входа.

Он положил трубку, не дожидаясь ответа.

В гардеробной, о существовании которой я действительно догадывалась по едва заметной щели в панели, на единственной вешалке висел тщательно подобранный комплект: брюки цвета мокрого асфальта, рубашка простого, даже аскетичного кроя из грубоватого неотбеленного льна, длинный кардиган, в точности повторявший оттенок брюк, и пара замшевых ботинок. На отдельной полке лежала небольшая кожаная сумка для инструментов.

Когда я спустилась в главный холл, где даже днём царил полумрак, Кай уже ждал меня. На нём был тёмный костюм, лишённый на этот раз галстука. Он осмотрел меня с ног до головы, коротко кивнул, выражая молчаливое одобрение, и мы вышли в сырой воздух. За дверьми нас ждал внедорожник грязно-серого цвета. Дождь моросил, застилая мир полупрозрачной пеленой.

— Куда мы едем? И, что важнее, зачем? — спросила я, когда машина, неслышно вздрогнув, тронулась с места.

— В Глазго. В частный музей, который существует преимущественно на деньги одного очень скромного фонда и ещё более скромных пожертвований, — ответил он, не отрываясь от планшета. — Формальная причина — срочная консультация по поводу аварийного состояния одного предмета в их постоянной коллекции. Фактическая же цель — проверка ваших навыков не в стерильных условиях мастерской, а в обстановке, максимально приближенной к реальным, то есть «грязным» и полным неожиданностей, условиям работы.

— Каким «реальным» условиям? — не удержалась я, чувствуя, как под маской внешнего спокойствия сжимается знакомый ком страха. — Я буду заниматься реставрацией посреди музейного зала под взглядами скучающих школьников?

— Вы будете демонстрировать свою экспертизу, находясь под постоянным наблюдением, — он отложил планшет на кожаное сиденье и повернулся ко мне. — Под наблюдением камер видеонаблюдения, сотрудников внутренней безопасности, и, что вероятнее всего, посторонних лиц, которым небезразлична деятельность нашего гипотетического клиента и его… деловые контакты. Сегодня вы не просто Лира Маррэй, реставратор по стеклу. Вы — часть моей легенды. Моя ассистентка, узкий специалист именно по металлу и стеклу венецианского и французского производства XVIII века. Вы должны не просто выглядеть — вы должны быть ею. Дышать, говорить, двигаться и мыслить соответственно. Любая фальшь будет замечена и дорого стоить.

— Это что, дешёвые шпионские игры? — вырвалось у меня, и я тут же пожалела о этой слабости.

— Это — базовые, рутинные меры предосторожности в том узком мире, где конфиденциальность, репутация и невидимость стоят дороже самого предмета торговли. Наш клиент, даже гипотетический, дорожит своей анонимностью больше, чем жизнью. Его конкуренты и недоброжелатели — тоже. И сейчас, по дороге, я изложу вам базовые правила поведения в подобной обстановке. Слушайте и запоминайте. Вопросов быть не должно.

Он сделал короткую паузу, дав мне время внутренне собраться.

— Первое и основное: камеры наблюдения. В подобных местах они обычно расположены под потолком, в углах залов, над дверными проёмами, иногда замаскированы под элементы декора. Ваш взгляд никогда, ни при каких обстоятельствах, не должен прямо упираться в объектив. Если вам необходимо что-то внимательно рассмотреть, встаньте так, чтобы основная камера видела вас в профиль, три четверти или со спины, но никогда — в анфас. Прямой взгляд в линзу запоминается системами анализа и живыми операторами.

— Это звучит как паранойя клинического уровня.

— Это называется элементарной осторожностью, — поправил он. — В той сфере, где один неверный жест, один зафиксированный кадр могут в одно мгновение разрушить многолетнюю, стоившую колоссальных усилий репутацию и сорвать сделку, исчисляющуюся сотнями тысяч, а то и миллионами, ту самую «паранойю» вежливо именуют профессиональной бдительностью. Второе: ваша манера движения в пространстве. Не ходите по залу предсказуемым шагом музейного смотрителя и создавайте чёткой траектории. Сделайте несколько быстрых шагов, замедлитесь почти до остановки, отойдите в сторону и сделайте вид, что вас глубоко заинтересовал соседний, совершенно не относящийся к делу экспонат. Меняйте ритм, темп и направление. Предсказуемую траекторию легко запомнить, проанализировать и предугадать. Непредсказуемую — практически невозможно.

Я молча кивнула, глядя на его руки. Он снова уткнулся в планшет, но я отчётливо чувствовала, что всё его внимание по-прежнему приковано ко мне.

— Третье: планировка помещения. Когда мы войдём внутрь, в первые три минуты обратите внимание не на экспонаты, а на архитектуру. Расположение основных и запасных выходов, лестниц, служебных дверей, возможных путей отступления. Не нужно ничего записывать, зарисовывать в блокнот или тыкать в телефон. Просто составьте мысленную карту. Четвёртое, и самое важное для вас лично сегодня: замки на витринах. В процессе осмотра предмета вам, под предлогом оценки безопасности самого объекта, нужно будет визуально определить их тип. Механический, электронный или комбинированный. Старая модель или современная. Не прикасайтесь к ним, даже перчаткой. Просто посмотрите, оцените и запомните. Позже, в машине, я спрошу ваше мнение.

Он замолчал, дав информации осесть. За окном проплывали покрытые влажным вереском холмы, постепенно сменяющиеся серыми промышленными окраинами Глазго.

— Я не специалист по безопасности, мистер Ардерн, — тихо сказала я, глядя на бегущие за стеклом фасады. — Я реставратор. Моя область — стекло, смолы, патина, а не слежка и конспирация.

— Вы — эксперт, чья единственная и неповторимая ценность заключается в ваших глазах, в ваших пальцах и в знаниях, которые за ними стоят. И часть этих знаний — это понимание всего контекста, в котором существует предмет. Системы его физической защиты, режим доступа, уязвимости — всё это часть контекста. Вы оцениваете не только состояние стекла и позолоты, но и все риски, которым предмет подвергается в своей нынешней среде. Это называется комплексным подходом. Это то, что отличает мастеров от ремесленников.

Его логика, как всегда, была безупречной. Я отвернулась к окну, наблюдая, как капли дождя сливаются в потоки, рисуя на стекле печальные узоры.

***

Музей оказался солидным и немного мрачным, затерявшимся в дорогом районе. Внутри нас встретил хранитель, мистер Эдгарс — суетливый, худощавый, как щепка, мужчина лет шестидесяти, с очками в роговой оправе, съехавшими на кончик носа, и выражением глубокой озабоченности на бледном и морщинистом лице.

— Мистер Ардерн, это действительно большая честь и облегчение, мы уже начали терять надежду, вы представляете, какая паника вокруг нашего бедного «Утреннего света»… — затараторил он, судорожно пожимая руку Каю тонкими пальцами. — Ситуация, знаете ли, близка к катастрофической, мы опасаемся необратимых…

— Мистер Эдгарс, позвольте представить мою коллегу, Лиру, — Кай сделал шаг в сторону, вводя меня в поле зрения. — Наш ведущий специалист по стеклу и декоративным металлам конкретного периода. Именно она проведёт первичный осмотр и даст предварительное заключение.

Эдгарс кивнул мне с вежливым, но плохо скрываемым сомнением в глазах, и пригласил следовать за ним нервным жестом. Мы прошли через анфиладу полутемных залов, заполненных давящей дубовой мебелью и невыразительными портретами суровых викторианских джентльменов и бледных дам. Я старалась делать всё, как инструктировал Кай: скользила взглядом по потолку, отмечая матовые чёрные купола камер и крошечные красные точки светодиодов, намеренно, будто отвлекаясь, меняла темп шага, ненадолго останавливаясь то у одной витрины с серебром, то у другой с фарфором. Сердце глухо колотилось под грудной клеткой, но дыхание я держала ровным, как учили на курсах медитации, которые я когда-то посещала в другой жизни, чтобы справляться с паническими атаками.

«Утренний свет» оказался большим, овальным зеркалом в изысканно-вычурной раме из синего венецианского стекла и золочёной, некогда сверкавшей, бронзы.

— Несчастный, совершенно идиотский инцидент с системой кондиционирования в соседнем зале, — вздохнул Эдгарс, разводя руками. — Протечка, конденсат, дикие перепады влажности за одну ночь… Вы же понимаете, какая это катастрофа для такого хрупкого предмета.

— Позвольте нам посмотреть поближе, — сказала я.

Я открыла кожаную сумку, надела хлопковые перчатки и приблизилась к зеркалу. Я вытащила из сумки лупу с подсветкой, тщательно обследовала поверхность под разными углами, проверила прочность креплений и ужасное состояние оборотной стороны, где древесина начала гнить от влаги.

Прошло минут десять, я отступила на шаг, сняла лупу и стянула перчатки.

— Мистер Эдгарс, боюсь, проблема лежит значительно глубже, чем локальный инцидент с кондиционером, — начала я, и оба мужчины замерли. — Стекло, которое мы видим, — не оригинальное. Вернее, оно оригинальное для себя, но ему лет на сто, если не больше, меньше, чем самой раме. Видите эти идущие цепочкой мелкие пузырьки по самому краю? Это технологический признак, характерный для конца XIX века, для возрождения интереса к венецианским техникам, но выполненного уже на промышленном уровне. Оригинальное зеркало, вероятно, разбилось или было повреждено значительно раньше, и его заменили, но сделали это грубо, без учёта фундаментальной разницы в коэффициентах теплового расширения между новым стеклом и старым. Поэтому при незначительном перепаде температур или влажности оно и дало такую сетку внутренних напряжений и трещин. Что касается бронзы… — я указала карандашом на бугристые образования, — это следы химической травмы. Кто-то, вероятно, в попытке очистить раму от более ранних загрязнений, использовал агрессивный щелочной состав, возможно, на основе аммиака. Он вступил в реакцию с медью в сплаве и породил эти прогрессирующие образования. Очистить это будет довольно сложной задачей.

Эдгарс слушал, постепенно разевая рот, и его лицо становилось всё бледнее. Кай же стоял чуть позади, и я лишь краем глаза уловила едва заметные изменения в его позе. Он был доволен.

— Но… в наших инвентарных книгах, в архивах, во всех записях предыдущих хранителей… — залепетал Эдгарс, тыча пальцем в невидимые книги где-то в недрах здания.

— В исторических записях, уважаемый мистер Эдгарс, часто с величайшей тщательностью фиксируется именно то, что было приказано или желательно видеть, а не то, что есть на самом деле, — мягко вступил Кай, делая шаг вперёд и слегка отодвигая меня в тень. — Заключение моей коллеги лишь подтверждает наши первоначальные опасения, возникшие ещё при изучении предоставленных вами фотографий. Реставрация «Утреннего света» потребует полномасштабной и дорогостоящей работы, что, естественно, радикально отразится на предварительной смете и предполагаемых сроках. Думаю, нам стоит обсудить эти неприятные, но необходимые детали в более подходящей обстановке.

Пока они, погрузившись в насыщенный цифрами и условиями разговор, удалились вглубь музея, я, следуя негласному указанию Кая, осталась в зале под предлогом «окончания детального осмотра и составления подробных технических заметок». На самом деле мои глаза скользили уже по пространству вокруг. Замки на соседних витринах были старомодными. Окна были забраны снаружи изящными, но прочными решётками. Я отметила два выхода: тот, широкий, через который мы вошли, и ещё одну дверь в глубине зала, рядом со служебной лестницей, — вероятно, для персонала.

Именно тогда, когда я делала вид, что изучаю узор паркета, мой взгляд случайно упал в соседнюю галерею через широкую арку, и я увидела мужчину. На нём был длинный плащ цвета мокрого асфальта, почти такого же, как мои брюки, руки были глубоко засунуты в карманы. Он стоял почти неподвижно и смотрел. Прямо в наш зал. Прямо на меня. Его лицо было ничем не примечательным, лицом человека, которого через секунду невозможно вспомнить.

По спине пробежал ожог страха. Я заставила себя отвести глаза, сделав вид, что я проверяю запись в блокноте. Затем я плавно переместилась, встав так, что между мной и незнакомцем оказался обитый бархатом постамент с какой-то огромной античной вазой. Я ждала, стараясь дышать ровно. Через минуту, набравшись мужества, я заглянула за край постамента. Он всё ещё стоял там.

Я не стала больше испытывать судьбу. Без суеты, собрав инструменты в сумку, я направилась к выходу из зала, туда, где скрылись Кай и Эдгарс. Кай как раз выходил из кабинета хранителя. Когда я приблизилась, он слегка наклонился ко мне, якобы чтобы посмотреть на мои записи в раскрытом блокноте.

— В галерее напротив, через центральную арку, — прошептала я, делая вид, что показываю ему схему трещин. — Стоит мужчина у второй колонны слева и наблюдает с того момента, как вы ушли. Смотрит прямо сюда, и он не похож на сотрудника.

Кай лишь кивнул, будто соглашаясь с моей технической оценкой состояния клеевого шва, и повернулся к выбежавшему следом Эдгарсу с ничего не значащей деловой фразой. Но я, стоя вполоборота, увидела, как его взгляд метнулся к арке и так же мгновенно вернулся к лицу хранителя.

— Прекрасно, — громко произнес он. — Тогда мы вышлем вам детализированное предложение с полным перечнем работ и материалов к концу недели. Благодарю за ваше время и откровенность, мистер Эдгарс.

Мы пошли к выходу. Я шла ровно, не ускоряясь и не оборачиваясь, но вся моя спина была одним напряжённым нервом, ожидающим шагов сзади или тяжёлой руки на плече. В вестибюле Кай намеренно задержался, задавая Эдгарсу ещё пару ничего не значащих вопросов и давая мне время, те драгоценные секунды, чтобы выйти первой.

Он присоединился ко мне через пару минут, и мы молча сели в машину. Только когда последние жёлтые огни Глазго растворились за спиной, и вокруг остались лишь чёрные силуэты холмов и вой ветра в вереске, он заговорил, глядя прямо в темноту, прорезаемую длинными лучами фар.

— Вы описали его точно.

— Вы… вы знали, что он там будет?

— Я допускал с высокой степенью вероятности, что за нами могут установить пассивное наблюдение во время визита. Вероятность была порядка шестидесяти-семидесяти процентов, — ответил он. — Это стандартная практика в подобных ситуациях. Важно в данной ситуации не то, был ли он там на самом деле. Важно, заметили ли вы его. И как именно отреагировали на эту угрозу, даже потенциальную.

— А кто он был?

— С равной долей вероятности — просто любопытный, но слишком усердный сотрудник службы внутренней безопасности другого музея или аукционного дома. Или кто-то, связанный с прямыми коммерческими конкурентами нашего клиента. Или, что также возможно, фрилансер с чёрного рынка искусств, продающий информацию тому, кто больше заплатит. В любом случае, сегодня его интерес был исключительно пассивным, не более того.

Он ненадолго взглянул на меня, и в этом взгляде, впервые за весь день, мелькнуло нечто, похожее на… оценку.

— Вы справились хорошо. Своевременно заметили угрозу, сохранили полное внешнее спокойствие и не выдали себя паникой или бегством. Именно это и была сегодняшняя проверка. Это — хороший, я бы даже сказал, отличный результат для первого раза.

— А что было бы… если бы я его не заметила?

— В этот раз — абсолютно ничего. Это был просто тест, но разница между человеком, за которым наблюдают, и человеком, который знает, что за ним наблюдают, — фундаментальна. Первый — всего лишь объект. Второй — уже субъект. Сегодня, в тот самый момент, когда вы наклонились и шепнули мне о нём, вы перестали быть просто объектом. Вы стали участником. Со всеми вытекающими отсюда рисками, ответственностью и… преимуществами, если сумеете ими правильно воспользоваться.

Мы ехали дальше, в полной тишине. Дождь окончательно прекратился, сменившись молочно-белым туманом, который цеплялся за склоны холмов.

***

Уже в своей комнате я долго стояла под горячим душем, пытаясь смыть с кожи липкое ощущение наблюдения. Потом, укутавшись в толстый халат, я села перед камином и чиркнула спичкой. Пламя ожило и принялось с сухим треском лизать поленья.

Сегодняшний день окончательно стёр последние границы между прошлой и нынешней жизнью. Раньше опасность имела конкретные лица коллекторов. Теперь она стала безликой и способной прятаться в тени арки, за стеклом витрины, в объективе камеры, и смотреть на тебя, не выдавая ни мысли, ни намерения. Кай Ардерн, я поняла это со всей ясностью, готовил меня к чему-то гораздо более тёмному и более опасному, что скрывалось за туманом его намёков и за горизонтом моих наивных представлений о мире искусства, долгах и спасении. И сегодня я прошла своё настоящее посвящение. Я поняла, что отныне моя безопасность зависит уже не от прочности дубовых дверей замка или суммы на банковском счету. Они зависят от остроты собственного взгляда, от умения молчать даже во сне, и от того, насколько безошибочно я смогу следовать правилам той игры, в которую меня втянули, даже не спросив, хочу ли я в неё играть.

Глава 8: Ночные звуки и полуправда

Ночь была глубокой и тихой, а сон — беспокойным. Не в силах больше лежать в духоте комнаты, я, вопреки запретам Кая, тихо скользнула в приоткрытую дверь. Меня манил прохладный коридор, где можно было наконец освежить мысли и перевести дух.

Я миновала знакомую галерею с портретами. Пройдя через небольшую комнату, служившую второстепенной библиотекой, я оказалась в узком коридоре, который, как мне помнилось, вёл в противоположное крыло замка — туда, куда мне доступ был изначально запрещён. Стены здесь были сплошь обшиты тёмным деревом, отчего пространство казалось ещё теснее. Я уже собиралась развернуться, но в этот момент из-за поворота впереди пробилась узкая полоска света, и донёсся голос.

Я замерла, прижавшись к деревянной панели. Это был голос Кая.

— …прогресс есть. Она справляется с подготовкой, да и технически она более чем способна.

Пауза. Он, видимо, слушал кого-то на другом конце провода. Потом он заговорил снова, но уже чуть тише:

— Нет, сомнений в её базовой компетенции у меня не возникает. Проблема в другом. Она напугана и слишком много думает. — Ещё пауза, более длинная. — Да, я понимаю риски. Понимаю прекрасно. Через пару недель, если всё пойдёт по плану, можно будет двигаться к основной фазе. Но ей нужен постоянный контроль. Без этого она может надломиться или совершить ошибку, а мы не можем себе этого позволить.

Сердце в груди начало колотиться с такой силой, что я боялась, его удары слышны через стену. Я прижала ладонь ко рту, стараясь сделать дыхание максимально бесшумным.

— Нет, она не сбежит. У неё нет выбора. Даже если бы он был, она сейчас в том состоянии, когда страх перед известным злом сильнее страха перед неизвестным. Лондон и Липпер для неё — осязаемый кошмар. Всё остальное — пока лишь абстракция. Я держу ситуацию под контролем. Она будет готова к нужному сроку.

Затем последовали короткие, ничего не значащие формальности, несколько цифр, возможно, касающихся сроков или финансов, и разговор оборвался. Я услышала, как кладут трубку, затем мягкий скрип кожаного кресла, будто Кай откинулся в нём.

Не думая, я оттолкнулась от стены и быстрыми шагами пошла обратно, стараясь не создавать ни малейшего шума.

Всё, что я смутно подозревала, все худшие опасения оказались не паранойей, а суровой правдой. Меня здесь держали не просто для реставрации. Меня готовили к чему-то большему, к чему-то, что требовало «основной фазы» и «жёсткого контроля». И самое унизительное заключалось в его уверенности в моей покорности, но он был прав. Куда я денусь? К Липперу, который уже получил деньги и наверняка жаждет узнать, какую именно услугу я за них оказала? В полицию, без единого доказательства, с историей про похищение, секретные реставрации и тени в музеях, которая прозвучала бы как бред параноика?

Я почти бегом пересекла главный холл, не глядя на свои многочисленные отражения в тёмных зеркалах, влетела в свою комнату и захлопнула дверь. Адреналин бил в висках волнами, вызывая лёгкую тошноту. Мне нужно было успокоиться, но этого никак не выходило.

Я подошла к камину, где ещё тлели угли, и швырнула на них два новых полена из корзины. Пламя с жадным вздохом возродилось. Я опустилась на пол прямо перед очагом, обхватив колени руками, и уставилась в огонь, пытаясь синхронизировать своё прерывистое дыхание с ритмичным потрескиванием горящего дерева.

Что же это была за фаза в его словах, если она требовала либо слепого повиновения, либо той самой безэмоциональной исполнительности, которую он демонстрировал сам?

Я просидела так, не двигаясь, очень долго. Огонь постепенно съедал поленья, превращая их в горку раскалённых углей, которые светились изнутри алым светом. Снаружи давно стемнело окончательно.

Когда в дверь постучали, я вздрогнула. Затем стук повторился, с той же настойчивостью.

— Лира? Вы не спите. Свет под дверью виден.

Я медленно поднялась с пола, отряхнула халат, подошла к двери и открыла.

Он стоял в коридоре, уже переодетый в простые тёмные брюки и такую же тёмную рубашку. В руках он держал небольшой деревянный поднос с небольшим фаянсовым чайником и одной кружкой.

— Вы не вышли на ужин, — сказал он. — И не забрали поднос. Я принёс ромашковый чай с мёдом. Можем поговорить, если хотите.

— О чём?

— Обо всём, что вас беспокоит. Можно войти?

Он вошёл без явного разрешения, но и без нажима, как человек, который уверен в своём праве, но даёт вам время с этим смириться. Поставил поднос на низкий столик рядом с креслом. Затем он налил чай в кружку — жидкость была густой, тёмно-янтарной, от неё потянулся лёгкий пар и запах сушёных цветов и мёда — и протянул мне. Я машинально взяла.

— Вы что-то услышали совсем недавно, — сказал он.

Я не стала отрицать. Бесполезно. Я просто кивнула, держа чашку двумя руками.

— И теперь вы напуганы ещё сильнее, чем были, и думаете ещё больше. Это естественная реакция. Я её и планировал.

Я подняла на него глаза, не понимая.

— Дверь сегодня вечером была не просто приоткрыта. Я оставил её на специальном стопоре. Достаточно, чтобы луч света падал на пол, создавая интригующую щель. А телефонный разговор... — он слегка откинул голову. — Был рассчитан на аудиторию. Не слишком громкий, чтобы не привлечь внимания нарочито, но и не шёпот. Достаточно внятный для человека, который затаился в трёх метрах от двери.

— Это... был тест? — прошептала я, и меня вдруг затрясло от странной смеси обиды и холодного восхищения его бесстыдной изощрённостью.

— Контрольная работа, — поправил он. — После вводной лекции и практических занятий в музее, мне нужно было понять, работают ли инстинкты, которые я начал в вас будить.

— Вы сказали… «основная фаза», — выдохнула я, наконец заставив свои голосовые связки работать. — Что это конкретно значит, Кай?

Он откинулся на спинку кресла.

— Это значит, что работа, для которой вы здесь находитесь, не является линейной. Она имеет этапы. Первый этап — это адаптация, а именно проверка ваших профессиональных навыков в контролируемой среде, обучение основам безопасности, необходимым для работы в… нестандартных условиях. Мы его почти завершили. Второй этап — непосредственная подготовка к конкретной задаче. Третий — её исполнение. Мы приближаемся к концу первого и началу второго.

— А задача? — настаивала я. — Она связана с «Исчезнувшем» зеркалом?

— Это зеркало — центральный элемент мозаики. Но мозаика состоит из множества частей. Ваша часть — его восстановление, но чтобы вы могли к нему приступить, его сначала необходимо получить. Законно или нет — в данном контексте вопрос второстепенный. Важен результат: предмет должен оказаться здесь, в условиях, где вы сможете с ним работать месяцами, не опасаясь вмешательства.

— Вы хотите его украсть, — повторила я с усталой прямотой.

— Я хочу его вернуть туда, где с ним будут обращаться правильно, — поправил он. — Оно не должно десятилетиями пылиться в сейфе у человека, который приобрёл его, заплатив не деньгами, а чужими жизнями, и ценит только цифру в страховом полисе и факт обладания. Оно должно быть восстановлено, изучено и понято. А для этого его сначала нужно изъять из текущего… неадекватного хранения.

— И вы хотите, чтобы я его восстановила после этого «изъятия».

— Да, но чтобы эта возможность возникла, необходимо подготовить не только вас, мастера, но и всю операционную среду. Место, где будет происходить долгая работа, должно быть абсолютно безопасным и изолированным. Маршруты перемещения объекта — выверенными до сантиметра и секунды. Конкуренты и заинтересованные стороны — по возможности дезориентированными или нейтрализованными. Всё это требует сложного планирования и последовательных действий. Ваша часть в этом — быть готовой к моменту, когда объект окажется здесь. И, что не менее важно, вести себя до и после этого момента так, чтобы не привлечь к себе и к этому месту лишнего внимания.

Он говорил откровеннее, чем когда-либо прежде, раскрывая карты, которые до этого держал близко к груди. Но я чувствовала, что это лишь полуправда, призванная объяснить ровно настолько, чтобы обеспечить дальнейшее сотрудничество, но не настолько, чтобы я увидела всю картину целиком со всеми её тёмными углами.

— А почему я? — спросила я, глядя прямо на него. — Почему именно я? Вы же нашли меня не случайно.

— Ваша мать, Аделина, — начал он медленно, — была, возможно, лучшей в своём узком поле. Она начала работу над ним много лет назад, когда я еще был подростком. И обстоятельства сложились так, что её работа была прервана.

Он сделал паузу.

Я так и думала. Слишком много совпадений и слишком чисто подогнаны обстоятельства. Мать играла здесь свою роль. Но какую? И связано ли это с её уходом? Спросить сейчас — значит выдать свою уязвимость, показать, что это моё больное место. Он тут же использует это как рычаг. Нет, спрашивать пока рано, но я обязательно узнаю правду, позже.

— Вы — не только талантливый реставратор с уникальным, похожим на её, подходом. Вы — её наследница в прямом и профессиональном смысле. Вы обладаете интуицией, которой не научишь по книгам. И, кроме того, вы мотивированы. У вас, что называется, нет выбора. А в делах такого уровня мотивация, подкреплённая прямой необходимостью самый надёжный и потому ценный двигатель.

Это было цинично и, как это часто с ним бывало, правдиво.

Он видит меня насквозь. Видит долги, страх и отчаяние. Видит эту ненасытную, годами глодавшую меня потребность понять — почему она ушла? И он взял всё это, смешал в одну кучу и предъявил как мою единственную ценность.

— Вы использовали мою ситуацию, мои долги и мою беспомощность.

И моё прошлое. Он запустил механизм, зная, что я пойду до конца не только из-за денег, а чтобы наконец докопаться до правды. Он знает, что теперь я в игре, хоть мне и не раскрыли всех правил, но если он думает, что может просто мной управлять, он ошибается. Я – не мать. И свой интерес у меня теперь тоже есть. Игра началась.

— Я предложил сделку, — мягко парировал он. — Вы её приняли, взвесив, как вам тогда казалось, все риски. Я не скрывал, что преследую собственные цели. Вы в тот момент не спрашивали о них подробно. Вас интересовало спасение — ваше и вашего отца. Я его предоставил. Теперь настало время выполнять свою часть соглашения. Вам не нравится, что эта часть оказалась сложнее, чем вы ожидали? Добро пожаловать в реальный мир, Лира. Здесь редко всё бывает просто и честно.

Я опустила глаза в почти остывшую чашку. На поверхности чая плавала размокшая ромашка.

— А если я откажусь участвовать в… подготовке к «изъятию»? В этой «основной фазе»?

— Тогда вам попросту нечего будет реставрировать, — ответил он без колебаний. — Контракт будет считаться невыполненным по независящим от заказчика обстоятельствам — в данном случае, по неготовности исполнителя к получению объекта. Вы останетесь с чистой, но нищей биографией, без обещанного вознаграждения. И, что гораздо важнее в контексте вашего выживания, — без моей защиты. Те, кому сейчас де-факто принадлежит зеркало, рано или поздно узнают о вашем существовании и о вашей потенциальной связи с этим предметом. Они не станут разбираться в тонкостях договоров и ваших личных терзаниях. Для них вы станете проблемой, а проблемы в их мире имеют привычку исчезать.

Он произнёс это без тени угрозы.

— Я не стремлюсь вас запугивать, Лира. Я пытаюсь донести до вас полную картину. Вы уже внутри этой системы. Игроки, которые пытаются выйти из игры посреди решающей партии, редко покидают поле живыми и невредимыми. Их убирают. Как помеху.

— Что мне делать сейчас?

— То, что вы и делали. Учиться, работать и постепенно принимать правила нового мира. Завтра утром мы начнём практические занятия по безопасности. Это будет неприятно, сложно и, вероятно, унизительно для вас, но это необходимо. Чем лучше вы будете подготовлены, чем больше навыков и автоматизмов приобретёте, и тем выше будут ваши шансы. На всё.

Он поднялся с кресла.

— Выпейте ещё чаю, если хотите. Постарайтесь уснуть. Завтра потребуется ясная голова, собранность и готовность воспринимать новое. — Он направился к двери, но на пороге остановился и обернулся. — И, Лира… то, что вы услышали сегодня… Я не планировал, чтобы вы узнали об этом именно так, из-за угла. Но, оглядываясь назад, возможно, так даже лучше. Неопределённость и томительное ожидание неизвестного — они разъедают изнутри хуже самой горькой правды. Теперь вы знаете, где стоите. Дальше — ваш ход. Но помните, что отступать уже некуда. Тот мост сожжён. Есть только путь вперёд через подготовку, через тяжёлую работу и через преодоление собственного страха. Я могу проложить для вас этот путь, обеспечить ресурсы и дать знания, но идти по нему придётся вам.

Он вышел, мягко прикрыв за собой дверь. Я поставила кружку на поднос. Подошла к балконной двери и распахнула её настежь. Ледяной воздух ворвался в комнату, смешиваясь с тёплым воздухом у камина. Где-то там, за десятки миль, лежало зеркало, разбитое на семь частей. И где-то, гораздо ближе, в этом же самом замке, человек, который решил его вернуть любой ценой, готовил меня к роли в своей игре.

Глава 9: Игра в кошмары

Я проваливалась в сон и выныривала обратно, каждый раз с ощущением, что за мной наблюдают. Поэтому, когда дверь открылась, я уже была почти в сознании. Я почувствовала, как холодный воздух коридора влился в спёртое пространство моей спальни, и, открыв глаза, увидела его силуэт на пороге. Свет из коридора выхватывал его фигуру, и на мгновение я забыла как дышать.

Он был одет во что-то, что я раньше на нём не видела. Чёрная термоводолазка с длинным рукавом, облегающая каждый сантиметр его торса. Ткань была матовой, но под ней чётко читался каждый мускул — мощные плечи, рельефные бицепсы, упругие предплечья. Водолазка заканчивалась высоко на шее, подчёркивая линию челюсти. Ниже были чёрные спортивные шорты.

Я медленно села на кровати, сбитая с толку этим неожиданным видом.

— Вставай, — сказал он. — Сегодня переходим к практической части и начинаем физическую подготовку.

Я сглотнула, чувствуя, как сердце начинает биться чуть быстрее.

— Я не в форме для… для чего бы то ни было, — пробормотала я, отводя взгляд от его торса к окну, где за стеклом клубился предрассветный туман.

— Форма — это не данность, а навык. И его можно наработать, — он сделал шаг в комнату. — Для начала тебе нужно переодеться. Я оставил для тебя комплект на кровати.

Только сейчас я заметила аккуратно сложенную стопку одежды в ногах своей кровати. Чёрные лосины из плотного, матового материала и длинная футболка того же цвета. Рядом лежали спортивное бельё и носки.

— Надеюсь, угадал с размером.

Эти слова задели меня странным образом.

— Спасибо, — тихо сказала я, не глядя на него.

— Переодевайся. Я подожду в коридоре. У тебя пять минут.

Он вышел, закрыв за собой дверь. Я осталась сидеть на кровати, глядя на чёрную ткань. Потом медленно потянулась, взяла футболку. Я разделась, чувствуя себя неловко и уязвимо даже в пустой комнате. Надела бельё и лосины, которые идеально сели по фигуре, облегая бёдра и икры. Футболка оказалась чуть свободнее, но тоже села хорошо. Я надела носки и вышла в коридор. Он прислонился к стене напротив, скрестив руки на груди. Его взгляд медленно скользнул по мне — от носков до лица.

— Идём, — сказал он просто, оттолкнувшись от стены. — Первый урок — учиться чувствовать своё тело. Его возможности и его пределы.

Мы спустились в пустой зал.

— Разомнись, — скомандовал он, стоя посреди матов. — Постарайся медленно и без рывков.

Я начала выполнять простые упражнения, которые помнила со школьных уроков физкультуры. Наклоны, вращения, выпады. Я чувствовала, как он наблюдает за мной. Его взгляд был физическим прикосновением, скользящим по линии моей спины, когда я наклонялась, по изгибу ноги в выпаде.

— Ты слишком зажата, — сказал он через несколько минут. Он подошёл сзади, когда я пыталась дотянуться до носков. — Дыхание сбито. Ты дышишь грудью, а нужно животом.

Его руки легли на мои бока, чуть выше талии. Пальцы были тёплыми даже через ткань футболки.

— Вот здесь, — его голос прозвучал прямо у моего уха. — Почувствуй, как движутся мышцы. Вдох — они расходятся. Выдох — сжимаются. Дыши.

Я попыталась сосредоточиться на дыхании, но всё моё внимание было приковано к его рукам, лежащим на моих боках. К близости его тела за моей спиной. Казалось, что я только чувствую исходящее от него тепло.

— Лучше, — произнёс он и убрал руки. Я почувствовала мгновенное облегчение и… странную пустоту. — Продолжай.

После разминки он начал первые уроки защиты. Как падать. Как группироваться. Он показывал движения с грациозной силой, которая завораживала.

— Теперь твой черед, — сказал он, вставая после демонстрации безопасного падения на бок.

Я попыталась повторить, но чувствовала себя неловко.

— Расслабь плечи, — он присел рядом, и его рука легла мне на плечо, мягко надавливая. — Здесь всё напряжение. Падение — это способ минимизировать урон. Позволь ему случиться.

Я кивнула, пытаясь сделать, как он говорит. В следующий раз получилось лучше.

Потом мы перешли к базовым принципам освобождения от захватов. Он встал передо мной.

— Самый простой захват — за запястье. Человек хватает тебя вот так.

Он взял мою руку, а его пальцы обхватили моё запястье.

— Стандартная реакция — тянуть на себя. Это инстинкт, но он ошибочен. Ты даёшь противнику рычаг. Правильно будет шагнуть навстречу, в сторону захвата, и одновременно провернуть руку, используя точку давления на его большой палец. Вот так.

Он медленно, позволяя мне почувствовать каждое движение, провёл моей рукой по нужной траектории. Его пальцы направляли мои, а его тело было близко, и я чувствовала тепло, исходящее от него.

— Теперь сама. Возьми мою руку.

Я неуверенно обхватила его запястье.

— Сильнее, — сказал он тихо. — Не сжимай, как птенца. Хватай, как будто я пытаюсь утащить тебя в тёмный переулок. Почувствуй намерение.

Я сжала сильнее. Он легко, почти небрежно вывернул свою руку, и мои пальцы разжались от неожиданного давления.

— Видишь? Сила совсем не в мышцах, а в рычаге и в понимании анатомии. Повторяй.

Мы повторяли этот и другие приёмы снова и снова. С каждым разом его объяснения становились чуть менее формальными, чуть более… личными.

— Ты думаешь слишком много, — сказал он, когда я в очередной раз замерла, пытаясь вспомнить последовательность. — В схватке нет времени на размышления. Ты должна довести движение до автоматизма, чтобы тело двигалось само.

Его руки поправляли мою стойку, лёгким касанием направляли локоть, корректировали положение ног. Каждое прикосновение было кратким, но от каждого по моей коже пробегали искры. Когда он стоял сзади, показывая, как вывернуться из захвата за шею, его грудь на мгновение касалась моей спины, и дыхание касалось моего уха. Я замирала, чувствуя, как по всему телу пробегает дрожь, не имеющая ничего общего со страхом.

— Ты дрожишь, — заметил он, отступая. — От холода? Или от напряжения?

— От всего сразу, — честно ответила я, не в силах лгать под этим взглядом.

Уголок его рта дрогнул.

— Адреналин —это нормально. Но им нужно научиться управлять, иначе он предаст тебя в нужный момент.

***

После часа отработки базовых движений он сказал:

— Теперь попробуем в действии. Я буду атаковать, а твоя задача защищаться, используя то, что выучила.

Он подошёл, и сразу же использовал захват за предплечье. Я попыталась применить приём. Получилось неуклюже, но он позволил мне вывернуться.

— Неплохо, но ты всё ещё боишься сделать больно. Не бойся. На тренировке я контролирую силу. В жизни у тебя не будет такой роскоши.

Следующая атака была сзади. Его руки обхватили меня, прижимая к себе. Я замерла, ослеплённая этой внезапной близостью. Всё моё тело пришло в состояние повышенной чувствительности. Я чувствовала каждый мускул его груди и живота, прижатых к моей спине, тепло его бёдер, его дыхание у меня в волосах.

— Не замирай, а действуй.

Я рванулась и попыталась ударить локтем назад. Он легко парировал, а его хватка лишь слегка усилилась.

— Ты бьёшь наугад, Лира. Попробуй целиться.

Он отпустил меня, вышел вперед и показал движение.

— Поняла? Теперь ты.

Мы сошлись снова. Снова его руки обхватили меня. На этот раз я, собрав волю, резко откинула локти назад, целясь туда, куда он показывал. Один локоть попал в упругие мышцы живота, второй скользнул по рёбрам. Одновременно я попыталась присесть. Его хватка ослабла на долю секунды, и я выскользнула, сделав неловкий шаг вперёд.

— Уже лучше, но ты всё ещё держишься за идею «оттолкнуть». Попробуй вывести из строя. Если бьёшь — бей, чтобы сломать. Если выкручиваешь руку — выкручивай до хруста. Полумеры в реальном столкновении — билет на тот свет.

Я кивнула, переводя дыхание.

— Теперь попробуем что-то ближе к реальности, — сказал он. Его глаза сузились, и в них вспыхнул холодный азарт. — Я буду действовать быстрее, а ты защищайся как можешь.

Он не дал мне времени подготовиться. Резкий шаг вперёд, захват за предплечье с болезненным перекручиванием, рывок на себя, чтобы опрокинуть меня на маты, но инстинкт, вбитый за последние часы, сработал. Вместо того чтобы сопротивляться рывку, я, повинуясь вспышке той самой ярости, рванулась навстречу, вложив в движение весь вес тела, весь накопившийся страх и гнев.

Он явно не ожидал такого. Его равновесие, казавшееся незыблемым, нарушилось. Мы рухнули на маты вместе, в клубке переплетённых конечностей. Он оказался сверху, своим весом придавив меня, но его захват ослабел. Мир сузился до ощущений: жар его тела, давящего на моё; грубая ткань мата под головой; прерывистое дыхание — моё и его; пряный запах пота и адреналина.

Моё тело среагировало, и колено рванулось вверх.

Он среагировал с пугающей скоростью. Его бедро сместилось, приняв удар на себя. Боль отозвалась в моём колене, но импульс был передан. Его тело качнулось. В следующее мгновение он перекатился, используя инерцию нашего падения, и снова оказался сверху, но теперь его руки уже железными обручами фиксировали мои запястья, вдавливая их в мат над моей головой, а его колено плотно прижало мои бёдра к полу, лишая всякой возможности двигаться.

Мы замерли.

Наши лица разделяли сантиметры. Я видела всё: каждую каплю пота на его висках, сливающуюся у линии волн; тонкую сеть морщинок у глаз.

Моё сердце колотилось с такой силой, что, казалось, его удары отдаются в груди Кая.

Никто не двигался. Он смотрел мне в глаза, а я смотрела в его. Я не отводила взгляд, хотя всё внутри трепетало. Моё тело, зажатое под ним, не расслаблялось ни на миг. Я ловила малейший намёк на изменение в его хватке, на смещение веса, на новый блеск в его взгляде.

Прошли секунды или минуты. Время в этом пузыре противостояния текло иначе.

— Лучше, — наконец произнёс он. — Гнев… хороший двигатель. Он даёт силу, ясность и решимость, но он слеп. Им нельзя просто управлять. Им нужно… овладеть. Сделать частью себя, не давая захлестнуть.

Он очень медленно ослабил хватку на моих запястьях. Его пальцы разжались, но он не убрал руки сразу. Они ещё секунду лежали на моей коже, и я чувствовала их жар, влажность от пота и лёгкую дрожь.

Потом он отодвинулся, поднялся на ноги одним плавным движением. Встал, отряхнулся и протянул руку, чтобы помочь мне подняться. Я на мгновение заколебалась, затем взяла её, и он легко поднял меня. Мои ноги дрожали, а колено, которым я била, ныло. Я выпрямилась и снова встретила его взгляд. Он стоял, наблюдая за мной, а его дыхание уже почти пришло в норму.

— На сегодня достаточно. Завтра продолжим.

Он повернулся, чтобы уйти, но на полпути к двери снова остановился.

— И, Лира…

Я ждала, всё ещё пытаясь загнать дыхание в лёгкие и унять дрожь в бёдрах.

— Не пытайся искать в сегодняшнем… простых объяснений. Не своди это к банальностям вроде страсти или влечения. То, что было здесь, — это нечто иное. Это проверка границ, духа и воли. Понимание этого… оно важнее любых приёмов. Оно сохранит тебе голову ясной, а ясная голова в нашем деле — единственное, что отделяет жизнь от смерти.

Он вышел, и дверь за ним бесшумно закрылась.

Я стояла, обхватив себя руками, и чувствовала, как адреналин медленно отступает, оставляя после себя усталость и ломоту в мышцах.

Я медленно пошла к выходу, и в голове, сквозь туман усталости, прорезалась мысль.

Чтобы выжить в его игре, мне нужно перестать быть просто Лирой Маррэй. Мне нужно научиться быть игроком. И первый, самый главный урок сегодня был не про то, как вывернуть руку или уйти от захвата. Он был про момент, когда страх переплавляется в ярость, а ярость — в действие. Про понимание, что против абсолютной силы можно выставить не только покорность, но и свою дикую и необузданную волю.

Глава 10: Раскол

Я лежала на спине и чувствовала, как по нервной системе бегут отзвуки сегодняшнего дня. Это было поэтапное разрушение всех барьеров, которые отделяли меня от мира и, что важнее, от него самого. Он заставлял моё тело забыть о страхе перед болью, перед насилием и перед близостью чужого человека. Он превращал инстинкт самосохранения в агрессию, а панику — в расчётливую ярость. И самое ужасное заключалось в том, что это работало. Глубоко внутри, под толстым слоем страха и сомнений, что-то начинало менять форму, превращаясь в некий стержень. И это новое качество пугало меня даже больше, чем его безжалостная воля.

***

На третий день «тренировок по безопасности», уже под вечер, что-то внутри не выдержало. Мы заканчивали отработку бесшумного перемещения в полной темноте. Кай выключил все источники света, оставив лишь тусклую аварийную подсветку, ложившуюся синими полосами на пол. Моей задачей было пересечь пространство, не задев ни одной из бесчисленных погремушек и растяжек, которые он разложил, в то время как он сам преследовал меня.

Я была близка к цели. И в этот момент из мрака прямо передо мной возникла его рука и обхватила моё плечо. Сработал вбитый им же инстинкт — тело рванулось в контратаку без участия разума. Я резко развернулась, локтем назад, вкладывая в удар весь вес.

Удар пришёлся точно в солнечное сплетение.

Он даже не вскрикнул. В призрачном свете я увидела, как его лицо, всегда идеально контролируемое, исказилось гримасой настоящей боли. Затем маска вернулась на место, но было уже поздно. Я это увидела.

И от этого зрелища во мне что-то перевернулось и потекло в другом направлении.

Я отпрянула и споткнулась о одну из металлических погремушек. Оглушительный лязг разорвал тишину и покатился по залу.

— Всё, — произнесла я. — Всё. Конец. Я больше не могу.

Он осторожно выпрямился, будто проверяя, всё ли на месте внутри. Рука непроизвольно прижалась к животу.

— Тренировка не закончена, — сказал он. — Ты почти у цели.

— Я сказала, хватит! — крикнула я, и звук собственного крика оглушил меня саму. — Хватит этой игры! Хватит этой проклятой подготовки к чему-то, о чём ты мне даже не говоришь! Я не железная! Я не выдержу! Ты слышишь? Я не выдержу этой ответственности, где на кону не просто деньги, а моя жизнь! Я не хочу в этом участвовать!

Я стояла, дрожа как в лихорадке, и слёзы потекли по моим щекам.

Кай оставался на месте, смотря на меня.

— Интересно, — произнёс он наконец. — А что ты предлагаешь в качестве альтернативы? Какой, по-твоему, существует выход из той ситуации, в которой ты оказалась?

— Я хочу уйти! — выпалила я, смахивая слёзы тыльной стороной ладони. — Отказаться от твоего договора, от всей этой чёртовой авантюры! Вернуть тебе твои деньги, если нужно, отработать как-нибудь! Я не создана для такого! Я реставратор, а не… не шпион, не громила и не что ты там из меня пытаешься сделать!

— Уйти, — повторил он, растягивая слово, и в его тоне появилась лёгкая усмешка. — Это сильное слово. Оно предполагает наличие места, куда можно уйти. Давай рассмотрим варианты, Лира. Куда именно? Обратно в Лондон? В свою старую мастерскую, которая, напомню, до сих пор может пахнуть бензином? К Гордону Липперу, который сейчас, вне всяких сомнений, ломает свою не слишком сложную голову над одним вопросом: какую же именно услугу оказала Лира Маррэй, чтобы заслужить такое щедрое покровительство?

Он сделал паузу, давая этим словам проникнуть туда, где прятался самый чёрный страх.

— Или, может быть, ты решишь пойти в полицию? Придёшь в какой-нибудь участок в Глазго или, если доберёшься, в Лондоне, и расскажешь им что? Что тебя похитил мужчина, привёз в шотландский замок, заставил подписать контракт и теперь учит, как ломать людям конечности? Но ты сама села в машину. Что они сделают? Отправят тебя на психиатрическую экспертизу. Или, что более вероятно, просто передадут информацию по своим каналам тем, кто интересуется подобными… персонажами. А у меня, поверь, связи и возможности куда серьёзнее, чем у любого участкового инспектора.

Я чувствовала, как рушатся последние иллюзии о мире, где действуют законы, где есть справедливость и где можно просто попросить о помощи.

— Так что нет, Лира, — заключил он, и теперь он стоял совсем близко. Я видела блеск его глаз в синей полутьме, похожий на полярную звезду. — «Уйти» — это не вариант. Этот поезд уже ушёл, а мост, ведущий назад, сожжён дотла. Теперь есть только один путь — вперёд. Через подготовку, какой бы тяжёлой она ни была. Через страх, который нужно не подавлять, а превращать в оружие. Через ту самую «ответственность», что так пугает тебя сейчас. Ибо только приняв её на себя, ты перестанешь быть пешкой и станешь игроком. Пусть и начинающим.

Опять. Опять он был прав, чёрт возьми, он был чертовски прав, и от этого ненависть к нему, к ситуации, к самой себе становилась только острее.

— А ты? — прошипела я.

— Хочешь знать правду? Ладно. Давай сыграем. Один вопрос. Ты — мне. Я — тебе. И тогда, возможно, ты чуть-чуть поймёшь, во что ввязалась или, по крайней мере, перестанешь видеть во мне карикатурного злодея.

Это было неожиданно, но в темноте безысходности это был луч. Шанс получить хоть крупицу правды вместо вечных полунамёков и туманных угроз.

— Почему я должна тебе верить?

— Не должна. Вообще никому и никогда не должна верить слепо, но альтернатива — продолжать метаться по этой клетке, как перепуганный зверёк, раз за разом натыкаясь на стены собственных страхов, а ты сильнее этого. Сегодня я увидел это особенно отчётливо.

— Ладно, — кивнула я, чувствуя, как сердце замирает в странном предвкушении. — Играем.

— Отлично, — лёгкая улыбка тронула его губы. — Ты первая.

Я замерла. О чём спросить? О «Исчезнувшем» зеркале? О том, что связывало его с моей матерью? О его истинных целях? Но разум, ослеплённый бурей эмоций, уязвлённый его логикой и странно тронутый тем, что он разглядел во мне что-то стоящее, выбрал путь наименьшего сопротивления, самый детский и самый откровенный.

— Скажи… есть ли у тебя женщина? Кто-то, кто… тебя всегда ждёт? — выпалила я, и тут же жгучая волна стыда затопила лицо. Что за идиотский, инфантильный вопрос! Я потратила единственный шанс на эту чепуху!

Кай замер. Затем раздался смех. Он звучал так, будто его действительно удивила моя глупость.

— Вот это твой вопрос? Единственный, ради которого ты готова обменять крупицу моей правды?

— Ты сам сказал — любой вопрос! — вспыхнула я, защищаясь от собственного смущения. — Я имею право! Это мой выбор.

Он перестал смеяться, но в его глазах осталась тёплая искорка. Он отступил на шаг.

— Хорошо. Честный ответ. Нет, Лира. В данный момент моё сердце никому не принадлежит. Оно… занято другими делами. Довольна?

Я кивнула, не зная, что с этим ответом делать. Глупое облегчение? Нелепое удовлетворение? Всё это казалось таким смешным и таким важным одновременно.

— Теперь моя очередь, — сказал он. По голосу я понимала, что он явно получал от этой странной игры какое-то извращённое удовольствие. — Так уж и быть, пожалею тебя и задам вопрос в том же ключе. А у тебя? Остался ли в том старом мире кто-то, кто будет тосковать по тебе?

— Нет, — ответила я быстро, чувствуя, как щёки вновь начинают гореть. — Не до того было. Долги, работа, вечный страх, отец, который требовал спасения… В такой жизни романтике, нежности и простому человеческому теплу не было места. Оно казалось непозволительной роскошью.

— Жаль. Значит, я твой первый похититель. Честь для меня, надо сказать.

Это было уже откровенным, пусть и циничным, флиртом. И что самое странное, я почувствовала в глубине живота ответный толчок.

— Может, и последний, если не будешь осторожнее с солнечным сплетением, — парировала я.

— О, смотри-ка, коготки показываются. И ядерные, судя по ощущениям. Мне это нравится. Гораздо больше, чем твоё прежнее амплуа напуганного кролика, готового в любой момент сжаться в комок.

Он повернулся и потянулся к выключателю на стене. Резкий свет залил зал, и я впервые за этот долгий вечер увидела его отчётливо, без полутонов и теней. И замерла.

Пока мы говорили, он снял свой чёрный тренировочный топ, который носил поверх основной одежды. Теперь на нём была только облегающая чёрная термоводолазка с длинным рукавом. И при ярком электрическом свете я увидела то, на что раньше не обращала внимания.

Татуировки.

Они были повсюду. Сложные узоры выходили из-под низкого ворота водолазки у ключиц и растекались, оплетая мышцы чёрными, геометрическими линиями, напоминающими то ли сплетение шипов, то ли осколки разбитого тёмного стекла. Стиль был странным — нео-трайбл, смешанный с чем-то абстрактным. Чёрные, плотные линии сходились к центру грудной клетки, к солнечному сплетению, образуя там стилизованную, угловатую звезду или вихрь. Узор был одновременно органичным и чужеродным, красивым и отталкивающим.

Он заметил направление моего взгляда, задержавшегося на его груди. Не сводя с меня глаз, он начал закатывать облегающие рукава водолазки до локтей. Узоры продолжались и там, плотно оплетая рельефные предплечья, создавая иллюзию чёрных рукавов. К запястьям линии становились тоньше.

— Что, никогда не видела татуировок?

— Видела, — с трудом сглотнула я. — Но не такие. Они… повсюду. И я… я раньше их не замечала.

— Я, как правило, ношу костюмы с длинными рукавами, — пожал он плечами, и мускулы под сложным чёрным рисунком плавно сместились, заставляя узор ожить. — Или, возможно, ты просто не смотрела достаточно внимательно.

Я, вопреки всем внутренним запретам, позволила глазам скользить по нему. Рассматривать мощную линию плеч, рельеф кубиков пресса, проступающий под тонкой тканью.

— Они… что-то означают? — не удержалась я, забыв об осторожности.

— Второй вопрос? — он покачал головой, но лёгкая улыбка не сошла с его лица. — Не сегодня, Лира. Сегодняшняя квота исчерпана. Но, может быть, в другой раз… если будешь вести себя хорошо и продолжать показывать характер.

Он подошёл к столу у стены, взял бутылку с водой и отпил несколько больших глотков. Я невольно следила за движением его горла, за игрой мышц спины и плеч. Каждая деталь в нём в этот момент казалась откровением. Сила, которая раньше была скрыта, теперь обнажилась.

— Знаешь что, — сказал он, ставя бутылку. — На сегодня действительно хватит. Ты вымотана, и это видно невооружённым глазом. Давай возьмём паузу и завтра утром, за завтраком, мы спокойно поговорим о будущем. Без истерик, без детских вопросов и без взаимных упрёков. Просто два человека, которым предстоит сложная работа, обсудят дальнейшие шаги. Договорились?

Я кивнула. Сил спорить не было. Да и желания, странным образом, тоже. Нахлынувшая усталость была сладкой и почти опьяняющей.

— Договорились.

— Иди, отдыхай, — он махнул рукой в сторону двери. — Прими горячий душ, выпей воды. И, Лира… перестань так себя корить. Ты справляешься лучше, чем сама думаешь. И лучше, чем я ожидал в самом начале.

По пути к своей комнате я не думала о зеркалах, о долгах, о грозящей опасности. Мысли крутились вокруг другого. Вокруг его смеха. Вокруг его взгляда, когда он понял, что я разглядываю татуировки.

В комнате я сняла спортивную форму и аккуратно сложила её на спинке стула. Потом забралась под почти обжигающие струи душа и стояла так долго, пока кожа не покраснела, а вода не смыла с поверхности соль пота и остатки адреналина. Но ощущение его рук на моих боках, запах его кожи, не уходили.

Завернувшись в мягкий халат, я забралась под одеяло. В камине уже потрескивали аккуратно сложенные поленья. Я смотрела на языки пламени, и прокручивала сегодняшнюю сцену снова и снова.

Я закрыла глаза, и перед внутренним взором вставал он, как безумно притягательная загадка. И я, к собственному ужасу, поняла, что хочу эту загадку разгадать, потому что он, сам того не ведая, разбудил во мне нечто давно уснувшее. Любопытство и азарт.

Это было безумием. Это могло оказаться самоубийством, но когда я наконец провалилась в сон, последней картинкой были его глаза. И это предвкушение было опаснее любого страха и слаще любого призрачного ощущения безопасности.

Глава 11: Вынужденный союзник

Я стояла на рассвете у стеклянной двери, чувствуя, как холод от стекла проникает сквозь тонкую ткань рубашки, и пыталась уловить в этом безмолвии хоть намёк на будущее. Внутри было похожее ощущение. Я стояла на краю, и пропасть передо мной была уже ясной. Я знала, что шагну. Вопрос был лишь в том, когда именно.

Когда я спустилась, меня ждали в небольшой утренней комнате рядом с библиотекой. Здесь было уютно: пылал камин, на круглом столике у высокого окна, из которого открывался вид в белую пелену тумана, было накрыто на двоих. Кай уже сидел, поглощенный планшетом. На нём был простой тёмно-серый свитер, и при дневном свете он снова казался недосягаемым.

— Присаживайся, — вдруг сказал он. — Поешь. Нам предстоит долгий разговор, и лучше вести его на подкреплённую голову.

Я молча заняла место напротив, налила себе чаю из высокого чайника. Мои руки были удивительно спокойны. Внутри царило странное спокойствие человека, который наконец увидел стены своей тюрьмы во всех деталях и теперь изучал их структуру, ища слабые места для того, чтобы понять, как в них существовать.

Он отложил планшет в сторону, положил локти на стол и сложил пальцы.

— Ты просила правды. Сегодня ты её получишь, но не всю. И я уверяю тебя, ее будет вполне достаточно, чтобы ты перестала метаться в клетке и начала видеть контуры поля, на котором оказалась.

Я кивнула, не отрывая взгляда от поверхности чая в своей чашке.

— «Исчезнувшее» зеркало – не миф. Оно не превратилось в пепел в железнодорожном вагоне под бомбами. Его бережно разобрали, упаковали и продали в мир. Сейчас оно пленник в частном хранилище, в подземелье особняка человека, для которого искусство ещё один актив. Самый ценный из активов, потому что он уникален и украден у истории.

Я представила это: толстое стекло, вобравшее в себя свет столетий, и позолоту, в которую влюблённо вглядывались мастера, – всё это в герметичной темноте сейфа.

— Таких пленников у него десятки, — продолжил Кай. — Картины, которые никогда не увидят света, скульптуры, которым не чувствуют прикосновения взглядов. Они стареют, болеют и умирают без помощи. Дерево рассыхается в идеальной влажности, амальгама осыпается мелкой пылью. Он коллекционирует факт смерти красоты, и это лишь верхушка айсберга.

Он сделал паузу.

— Были люди, которые пытались что-то спасти, или узнать слишком много, или просто оказались на пути. Реставраторы, архивариусы, мелкие торговцы с неожиданно проснувшейся совестью. Они… переставали быть помехой. Иногда их находили. Чаще – нет.

Я подняла на него глаза.

— Вы знаете, кто он?

— Я знаю его имя, его лицо, адрес его дома в Глазго и кличку его любимого пса, — ответил Кай без тени иронии. — Но для тебя сейчас это просто набор звуков. Он существует не в твоей реальности. Он парит над ней. Знание его имени не защитит тебя, а заразит тебя паранойей. Ты начнёшь видеть его тень в каждом незнакомце, его руку в каждом случайном событии. Это сделает тебя слабой. Пока что тебе нужно понять суть: есть система. И он – её вершина и причина, по которой зеркало должно быть изъято из его владения.

— Изъято, — повторила я, пробуя слово на вкус. — Украдено.

— Спасено, — поправил он. — С точки зрения уголовного кодекса – да. С точки зрения истории, которая имеет право на свою память, с точки зрения искусства, которое должно дышать, и с точки зрения элементарной человеческой справедливости – это будет спасением. Выбери для себя ту точку зрения, которая позволит тебе смотреть в зеркало по утрам, Лира. Я свой выбор сделал давно.

Он отпил из своей чашки, и его взгляд не отпускал меня.

— И когда оно окажется здесь, его нужно будет воскресить.

— Почему именно я? — выдохнула я. — Из-за матери? Вы нашли меня из-за неё?

— Твоя мать… — он произнёс эти слова с едва уловимой медлительностью, — …была одним из немногих, кто видел не предмет, а его душу. Да. Её связь с этим делом – часть причины, но не вся. Для девяноста девяти реставраторов «Исчезнувшее» станет сложнейшим пазлом из стекла и золота. Только ты сможешь увидеть в нём то, что увидела Аделина. Его отражение и скрытую правду. Без этого любая работа будет бессмысленной.

— Ты предлагаешь мне выбор.

— Выбор есть всегда, и если ты останешься то получишь шанс. Шанс спасти то, что обречено. Шанс закончить работу, которую не смогла закончить твоя мать. Шанс узнать, что на самом деле с ней произошло, и шанс заработать достаточно, чтобы построить новую жизнь в безопасности. Твоя задача делать то, что ты умеешь лучше всего на свете. Всё остальное… — он сделал небрежный жест рукой, — это моя часть сделки.

Я закрыла глаза. Перед внутренним взором проплывали кадры: адское зарево «Счастливых дней»; его силуэт в дверном проёме на фоне пламени; уродливые разводы на обожжённом стекле, которые я уже почти победила; его неожиданный смех в темноте тренировочного зала…

Выбора, по сути, не существовало. Его не было с той самой секунды, когда я закрыла за собой дверь его машины. Но теперь этот несуществующий выбор обрёл форму и вес.

Я открыла глаза. Туман за окном начал нехотя подниматься, открывая мокрые ветви ближайших елей.

— Я остаюсь, — сказала я. — Я восстановлю зеркало, когда вы его… доставите сюда.

— Я и не рассчитывал на иное.

Он поднялся со стула, и его фигура на мгновение заслонила свет от окна.

— Отдохни сегодня. Завтра всё изменится. По-настоящему.

Кай уже сделал шаг к двери, а его тень скользнула по дубовым панелям, когда что-то заставило меня окликнуть его.

— Постой.

Он замер, а затем медленно повернулся.

— Можешь… немного посидеть? — выговорила я, и тут же почувствовала, как жар приливает к щекам. Это прозвучало слишком глупо. После всего, что было сказано, просить его просто посидеть.

— Хорошо, — произнёс он, чуть помолчав, и вернулся к столу.

— Просто… — я искала слова, избегая его взгляда и глядя на остатки завтрака между нами. — После всего этого… после разговора о кражах, смерти и спасении… голова идёт кругом. Слишком много. Слишком… глобально. Как будто речь не обо мне, а о каком-то другом человеке в каком-то чудовищном фильме.

Я рискнула поднять на него глаза. Он слушал, слегка склонив голову набок.

— А о чём тогда речь, по-твоему?

— Не знаю. О выживании, наверное. В самом примитивном смысле. О том, чтобы просто проснуться завтра и не сойти с ума от осознания всего этого, — я вздохнула, и напряжение начало понемногу отпускать, сменившись усталостью. — Ты говоришь так, будто всю жизнь только этим и занимался. Планировал, анализировал, воевал с этими… тенями. У тебя даже вид соответствующий.

Уголок его рта дрогнул.

— Соответствующий? Какой именно?

— Ну… — я разглядывала его, позволив себе это впервые без страха. Высокий, собранный, с лицом, которое, казалось, никогда не знало настоящего расслабления. — Серьёзный. Очень. Смотря на тебя, кажется, что ты никогда не делал ничего просто так, для удовольствия. Не смеялся до слёз. Не терял времени на глупости.

Он тихо рассмеялся, от чего в уголках его глаз залегли лучики тонких морщинок.

— Ты сильно ошибаешься. Глупостей в моей жизни было предостаточно. Просто… они имели более серьёзные последствия, чем у большинства. А что касается удовольствия… — он сделал паузу. — Удовольствие — понятие растяжимое. Для кого-то это бокал вина у камина. Для кого-то — идеально выполненный план, когда все элементы встают на свои места.

— Звучит ужасно скучно, — не удержалась я, и тут же испугалась, что переступила какую-то невидимую черту.

Но он только улыбнулся шире.

— Возможно. Но зато предсказуемо. А предсказуемость в моём мире — редкая и дорогая роскошь.

Разговор висел на волоске, балансируя между опасной серьёзностью и этим неожиданным обменом. Во мне зашевелилось что-то давно забытое — желание просто поговорить о чём-то обыденном, потому что он вдруг перестал быть просто «Кай». Он стал человеком, сидящим напротив, с улыбкой на лице и с тайной, спрятанной за ней.

— А сколько тебе лет? — спросила я вдруг, поддавшись порыву. — Ты выглядишь… ну, не настолько древним, чтобы говорить с такой безапелляционностью о мире и системах.

Он поднял бровь, явно забавляясь моей наглостью.

— Прямолинейно. Мне это нравится. Мне двадцать семь.

— Двадцать семь? — я не скрыла удивления. — Всего? А я думала…

— Что я старый циник за сорок, прикидывающийся молодым? — он закончил за меня, и в его глазах заплясали весёлые искорки. — Спасибо, польщён.

— Между нами всего лишь…

— Всего лишь пять лет разницы, да, — перебил он. — Но иногда кажется, что целая жизнь. Вернее, разные жизни. Твоя — ещё пахнет красками, пылью библиотек и страхом, который ещё не успел зачерстветь. Моя… моя пахнет дымом и сталью.

— Ты кажешься старше, — тихо сказала я. — Не внешне. А внутри. Как будто ты уже всё увидел и теперь просто… движешься по инерции.

— Возможно, — согласился он, и улыбка окончательно сошла с его лица. — А может, я просто научился не тратить силы на эмоции, которые не влияют на результат. Это экономит время и нервы.

— Это звучит ужасно одиноко.

— Одиночество — тоже инструмент. Как и твой пинцет. Им можно причинять боль, а можно создавать что-то целое из разрозненных частей. Всё зависит от руки, которая его держит.

Наступила тишина, и я вдруг осознала, как сильно хочу, чтобы он увидел во мне не просто инструмент и даже не дочь Аделины Эллард. А просто Лиру. Девушку, которая сидит напротив и пытается понять человека, втянувшего её в свой вихрь, и, кажется, он это понимал.

— А что ты делаешь, когда не планируешь кражи и не обучаешь несчастных реставраторов самообороне?

— Читаю. Иногда что-то чиню. Этот замок, при всей его мрачности, требует постоянного внимания. Протекающие трубы, скрипящие петли, система отопления, которая капризничает с наступлением холодов… Это, кстати, неплохо отвлекает. Рутинная физическая работа, где результат виден сразу. В отличие от всего остального.

— Не могу представить тебя с разводным ключом в руках, — призналась я, и мы оба рассмеялись.

— Поверь, есть какая-то своеобразная поэзия в том, чтобы заставить старую систему работать. Почти как с твоими зеркалами. Только вместо амальгамы — прокладки и уплотнители.

Мы смотрели друг на друга, и этот взгляд длился дольше, чем нужно было для простого обмена репликами. Я ловила себя на том, что разглядываю линию его скулы и изгиб губ.

— Мне пора, — наконец сказал он. — Дела. Но… спасибо.

— За что? — удивилась я.

— За то, что напомнила, что иногда можно просто поговорить. Без скрытых угроз и анализа рисков. Это… освежает.

Он снова направился к двери, на этот раз более неторопливо. На пороге обернулся.

— До завтра, Лира. Не опаздывай.

И он ушёл, оставив дверь приоткрытой. Я сидела за столом, слушая, как его шаги затихают в коридоре.

Разговор ничего не изменил в глобальном смысле. Зеркало всё так же нужно было украсть, опасность никуда не делась, а моя роль в этой авантюре была предопределена. Но что-то внутри сдвинулось. И я ловила себя на мысли, что завтрашняя тренировка уже не кажется такой ужасающей. Скорее… интересной. Потому что теперь по ту сторону этого безупречного фасада я увидела человека со смехом, с усталостью в глазах и с умением чинить протекающие трубы.

Глава 12: Уроки Тьмы

На следующее утро я проснулась до будильника и лежала, глядя в предрассветную мглу, где тени от голых ветвей за окном скользили по потолку. Внутри не было той сковывающей паники, что душила меня первые недели, не было и опустошенного отчаяния. Была странная ясность, как будто все чувства вымерзли за ночь, оставив после себя твердую почву для действий.

Сегодня в центре тренировочного зала, на одном из матов, стоял небольшой складной стол, заставленный предметами. Электронные платы с мерцающими светодиодами, прозрачные учебные макеты дверных замков, показывающие их внутреннее устройство, коробки с тонкими металлическими инструментами, чье назначение я могла только угадывать.

Кай стоял, прислонившись к столу, и что-то внимательно изучал на планшете. Свет от высокого окна падал на его профиль, подчеркивая резкую линию скулы. От вчерашней расслабленности не осталось и следа. На нем были те же черные тренировочные шорты и облегающая водолазка, из-под рукава которой на запястье виднелся край темного узора татуировки.

Когда я вошла, он поднял голову, и его взгляд скользнул по мне.

— Ты пришла раньше. Это хорошая привычка. В нашем деле опоздание часто равносильно провалу, — сказал он, откладывая планшет. — Готова погрузиться в основы ремесла, которое не найдется ни в одном учебнике по реставрации?

— У меня есть выбор?

— Всегда есть выбор. Но некоторые варианты настолько нерациональны, что даже не стоят обсуждения. Сегодня мы начнем с языка, на котором говорит безопасность. И с алфавита этого языка. Забудь все, что ты думала о замках, дверях и защите. В твоем старом мире дверь запирали на ключ, и это был символ неприкосновенности. В мире, в который ты входишь, ключ — это просто кусок металла, а дверь — набор уязвимостей, ждущих своего часа.

Он подошел к столу и взял один из прозрачных макетов, внутри которого виднелись аккуратные ряды штифтов и пружинок.

— Это сердце большинства дверей, которые ты встречала в жизни. Цилиндровый штифтовый замок. Принцип прост: ключ поднимает каждый штифт ровно настолько, чтобы их линия совпала, и цилиндр провернулся. — Он вращает макет в длинных пальцах. — Обойти это — значит вслепую поднять каждый штифт на нужную высоту без ключа. С помощью этого.

Он протянул мне два тонких инструмента: один прямой, а другой с загнутым кончиком.

— Отмычка и натяжитель. Твои новые кисти и скальпели.

Я взяла их, и мои пальцы, привыкшие к ювелирной работе с хрупким стеклом, невольно сжались слишком сильно.

— Слушай кончиками пальцев. Ты должна почувствовать сопротивление каждого миллиметра. Щелчок, который ты должна найти, тише падения пылинки. Если сорвешь натяжение, все начнется сначала.

Первые попытки были унизительными. Металл скрежетал, инструменты выскальзывали, а в ушах стоял лишь гул собственного разочарования. Я чувствовала, как по щекам разливается жар от досады. Кай не вмешивался и не подгонял.

Закрыв глаза, я попыталась отогнать раздражение. Представила, что держу тончайший скальпель для удаления загрязнений. Что внутри замка слои старинного лака, требующие деликатного отделения. Дыхание выровнялось. Дрожь в пальцах утихла, сменившись привычной для реставратора сосредоточенностью. И тогда я почувствовала легкий, едва уловимый щелчок, похожий на звук лопающегося пузырька в стекле. Потом еще один.

— Вот так, — произнес Кай. — Продолжай.

К концу часа я могла открыть учебный замок меньше чем за минуту. Это было детской игрой в масштабах того, о чем он говорил, но для меня это стало первой настоящей победой над новой материей. Победой, которую он позволил мне одержать.

— Неплохо для первого дня, но мир не ограничивается механикой. Добро пожаловать в век электроники.

Он переключил мое внимание на небольшую плату с проводами и крошечным магнитом.

— Простейший магнитный контакт. Если разомкнулась цепь, то сразу же последует сигнал тревоги. Задача — заставить систему думать, что дверь закрыта, когда она уже открыта.

Он объяснял принципы, показывал схемы, заставлял меня запоминать виды датчиков движения, их сектора обзора и слепые зоны. Это напоминало изучение нового языка, где словами были «обход», «имитация», «задержка».

— Безопасность — это иллюзия, построенная на лени и шаблонном мышлении, — говорил он, перелистывая изображения на планшете. — Люди ставят датчик там, где его ставить легко, а не там, где он эффективен. Прокладывают провода по самым очевидным маршрутам. Используют типовые решения. Самое главное для тебя — это увидеть узор и найти в нем отклонение.

И это сработало. Мозг, настроенный на поиск скрытых дефектов в материи, вдруг включился в новую игру. Каждая фотография интерьера, каждое изображение фасада превращалось в головоломку, и я начала находить. Слишком ровный зазор в дверной коробке, выдававший дополнительный датчик. Камера, чей угол обзора оставлял щель у самого пола.

— У тебя врожденное чутье на изъян, — заметил Кай, наблюдая, как я один за другим указываю на уязвимости на схеме виртуального «особняка». — Большинству нужно долго это вдалбливать. Ты же видишь это… инстинктивно.

— Я просто вижу, где целое могло бы быть нарушено.

— Это и есть суть, — он отложил планшет. — Теперь перейдем к практике.

Он провел меня к дальнему углу зала, где был сооружен макет: часть стены с настоящей дверью, в углу была камера с крошечным красным светодиодом, а на тумбочке — коробочка, имитирующая контрольную панель с таймером.

— У тебя две минуты, чтобы войти, взять предмет со стола и выйти, не вызвав сигнала. Начинай по моей команде.

Сердце резко и громко забилось.

— Вперед, — сказал он.

Дверь. Рамка. Магнитный контакт, верхний правый угол. Я приложила учебный магнит-обманку. Камера. Обзор 90 градусов. Мертвая зона — узкая полоса у самой стены слева. Я прижалась спиной к холодной поверхности макета стены и двинулась. Замок. Вставляю натяжитель, чувствую давление. Отмычка… ищу первый щелчок… второй… В ушах стоял только приглушенный звук моего собственного дыхания и щелчки внутри механизма. Цилиндр поддался с мягким скрипом.

Внутри, на столе, лежала папка. Я взяла ее. Обратный путь потребовал еще большей концентрации. Выйти, закрыть дверь, снять магнит, отступить в мертвую зону. Я обернулась к Каю. Он смотрел на секундомер в планшете.

— Минута пятьдесят три. Без срабатываний, — объявил он и поднял на меня взгляд. — Ты справилась. Поздравляю с первым успешным проникновением.

От его слов по всему телу разлилось головокружительное чувство победы. И тут же нахлынула волна леденящего стыда. Я только что обрадовалась тому, что успешно симулировала кражу.

— Я просто делала, что ты говорил, — пробормотала я, отводя глаза.

— Нет, — он шагнул ближе, и пространство между нами сжалось. — Ты делала это с пониманием. Ты чувствовала пространство, ритм, риск. В этом есть своя… темная поэзия. Признайся, было возбуждающе решить эту головоломку и перехитрить систему?

Он стоял так близко, что я видела мельчайшие прожилки в его глазах. Чувствовала исходящее от него тепло и запах его кожи. Он медленно поднял руку, и кончики его пальцев едва коснулись моей руки, где заканчивалась ткань рукава. Прикосновение было легким, но оно словно прочертило линию огня по моей коже.

— Видишь? Даже сейчас. Твое сердце бьется так, словно ты все еще перед дверью с отмычкой в руке. Это азарт. И ты боишься этого больше, чем любой сигнализации.

Пальцы Кая все еще лежали на моей коже, и их тепло проникало глубже, вызывая мурашки. Я не могла пошевелиться, застыв в этом странном плену между его телом, его взглядом и его голосом.

— Это… это просто еще один навык, — выдохнула я.

— Навык, — он повторил, и его губы тронула чуть заметная улыбка. — Который заставляет кровь двигаться быстрее. Который обостряет все чувства до предела. Который заставляет тебя чувствовать себя… живой. Особенно здесь.

Его рука скользнула вниз по моей руке, к запястью, и его пальцы обвили его, явно ощущая пульс, который, я знала, бешено стучал под тонкой кожей.

— Вот он, — прошептал он. — Тот самый ритм, который выдает тебя. Он говорит мне, что ты лжешь и что тебе это нравится.

Я застыла, не в силах оторваться от его прикосновения. Его пальцы все еще обвивали мое запястье, большой палец совершал медленные круги по моей коже. Каждая нервная клетка на этом участке кожи кричала, посылая в мозг хаотичные сигналы тревоги и стыда.

— Ты молчишь, но твое тело говорит на языке, которому я давно научился. Языке напряжения, доведенного до предела, и скрытого желания этот предел… прочувствовать.

Он наклонился чуть ближе, и его дыхание смешалось с моим.

— Ты боишься не того, что я тебя заставлю. Ты боишься, что сама захочешь, и это делает все в тысячу раз интереснее.

Он был прав. Ужас, который я чувствовала, был не перед ним, а перед самой собой, перед этой новой частью меня, которая откликалась на его вызов, на опасность и на его пугающую уверенность. И эта часть росла с каждым его уроком, с каждым его прикосновением.

Наконец он отпустил мое запястье. Ощущение его пальцев исчезло, оставив после себя фантомное тепло и жгучее онемение. Я непроизвольно сжала ладонь, пытаясь удержать это ощущение, и тут же с ужасом отбросила мысль.

Он отступил на шаг, давая пространство, которое теперь казалось неестественно пустым и холодным.

— На сегодня достаточно. Мы зашли достаточно далеко. Дальше — опасно.

Для кого? — хотелось спросить. Для плана? Или для той хрупкой грани, что только что дрогнула между нами?

Он собрал оставшиеся вещи. Но я, наблюдая за ним украдкой, заметила легкое напряжение в его плечах. Он явно не был таким бесстрастным, как хотел казаться. И эта мысль, против всякой логики, успокоила и одновременно взволновала меня еще сильнее.

У двери он обернулся.

— И, Лира, некоторые вещи нужно просто пережить, чтобы понять их позже.

***

В своей комнате я долго стояла под душем, пытаясь смыть с кожи это ощущение, но оно уже было внутри. Глубоко внутри, где страх и желание сплелись в один горячий узел. И самым страшным было понимание, что развязывать его я уже не хотела.

Глава 13: Последняя репетиция

Он вошел в мастерскую, как всегда без стука, и не стал тратить время на предисловия.

— Завтра ночью. Генеральная репетиция на реальном объекте. Нашей целью будет особняк Фэрбенкса в Новом городе. Архитектура, планировка, тип системы безопасности совпадают с целевым объектом на семьдесят, возможно, семьдесят пять процентов. Мы должны войти, провести внутри сорок минут, имитируя полный цикл поиска и изъятия предмета, и выйти без следов.

Я сидела за своим рабочим столом, обхватив ладонями уже остывшую кружку, и смотрела на него, стараясь, чтобы дыхание оставалось ровным.

— Имитируя?

— На стене в кабинете Фэрбенкса висит качественная, но все же копия картины, выполненная в середине прошлого века, — он продолжил, игнорируя или, скорее, поглощая мой вопрос своим бесстрастным повествованием. — Мы заменим ее на другую копию, которую я подготовил. Разница в состаривании лака и в микроструктуре мазка будет заметна только при лабораторном исследовании. Для всех, кроме нас, это будет выглядеть как идеальная кража, оставшаяся незамеченной до следующей плановой проверки. Твоя задача будет заключаться в контроле внутреннего периметра и работа с датчиками движения в центральной гостиной и на лестнице, а я займусь сейфом в кабинете и обходом основной сигнализации на первом этаже.

Он излагал это так, будто разбирал последовательность реставрации сложного витража. И именно эта бесстрастность, это отсутствие в его голосе хоть намека на азарт, страх или даже простую озабоченность, леденили кровь сильнее любого откровенного злодейства. Теория заканчивалась. Учебные макеты замков на столе, схемы на планшетах, сухие лекции о типах датчиков — все это отступало, открывая за собой неприкрытую реальность. Генеральная репетиция реального преступления.

— Это же... кража. Пусть и бутафорская, — выдохнула я.

Кай перевел на меня взгляд, а в его светлых, как зимнее небо над торфяными болотами, глазах не вспыхнуло ничего.

— Все, что мы делаем с момента подписания тобой контракта, существует по ту сторону обычного правового поля, Лира. Ты согласилась участвовать в спасении искусства, которому угрожает уничтожение или вечное забвение. Этот процесс иногда требует пересечения черты, чтобы провести объект через линию фронта, отделяющую жизнь от смерти. Завтрашняя ночь — последняя комплексная проверка. Проверка оборудования, каналов связи и нашей с тобой синхронизации. И, что важнее всего, проверка твоей готовности действовать под реальным давлением обстоятельств. Ты будешь на подстраховке. Но в нашем деле подстраховка — это работа, от которой зависит успех всей операции.

Он протянул мне тонкий, матово-черный планшет. Экран ожил под моими пальцами, явив схему особняка. Красные, синие и желтые точки отмечали камеры, датчики и магнитные контакты. Я смотрела на эту электронную карту, и мой мозг, годами тренированный на выявлении скрытых дефектов, против воли начал свою работу: в углу лестничного пролета, слепое пятно камеры образует узкую, но достаточную для человека тень; вот траектория луча инфракрасного датчика, под который можно проскользнуть; вот этот замок на двери в оранжерею, который я вскрывала за двадцать, максимум двадцать пять секунд в условиях тишины и концентрации.

Мое профессиональное «я», та часть, что жила в кончиках пальцев и в особом взгляде, включилась автоматически. И это осознание, что мои навыки и интуиция теперь служат этой темной цели, было страшнее самого страха.

***

Ночь, когда мы выехали, была густо-серой. Дождь забивался под воротник, резал лицо и превращал свет редких уличных фонарей в расплывчатые сгустки тумана. Мы подъехали к Новому городу, к его безупречным улицам и величественным фасадам. Наша машина бесшумно юркнула в узкий переулок и замерла в самой глубокой тени.

Сердце колотилось у меня в груди, и я боялась, что его стук, усиленный тишиной, будет слышен даже сквозь тонкий металл кузова. Я в третий, а может, в четвертый раз проверяла снаряжение: тончайшие кожаные перчатки, почти не чувствующиеся на пальцах; компактный, плоский рюкзак с инструментами, каждый из которых я знала на вес и на ощупь; легкий обруч с наушником и гибким микрофоном, прилегающим к гортани.

Кай закончил свои последние приготовления.

— Проверь канал, — сказал он, не глядя на меня и поправляя застежку на запястье.

Я прикоснулась к микрофону, активируя его.

— Слышу. Прием.

— Хорошо. — Его голос в наушнике звучал с той же ровной чистотой, что и вживую. — Помни последовательность. Я вхожу первым через служебный вход со стороны хозяйственного двора, от мусорных контейнеров. Ты ждешь моего сигнала. Затем — твой маршрут через зимний сад, дверь в стеклянной галерее. Встречаемся у центральной лестницы в холле ровно через двенадцать минут после моего входа. Есть вопросы?

Вопросов был целый рой. Главный из них бился в горле: «Что я, в конце концов, здесь делаю? Как я дошла до жизни такой?» Но я лишь молча покачала головой, ощущая, как дрожь пробегает по спине.

Он кивнул, бросил взгляд на часы, бледно светящимися в темноте салона.

— Пора. Удачи.

И растворился. Я осталась одна в фургоне, слушая в наушнике мерное, чуть усиленное шипением эфира, дыхание и едва уловимые звуки его продвижения: приглушенный скрежет отмычки, мягкий щелчок отодвигаемой защелки, почти неслышный шорох ткани о каменный косяк.

— Вхожу. Выжди две полные минуты, затем начинай свой подход.

Эти две минуты растянулись в вечность. Я сидела, вперившись в темное лобовое стекло, за которым колыхались тени от мокрых ветвей, и ловила каждый звук извне. Где-то далеко, за пределами этого переулка, с шипом прошли по асфальту шины автомобиля. С главной улицы донесся обрывок пьяной песни, тут же оборвавшейся. А в наушнике царила напряженная тишина, наполненная лишь ритмом его дыхания и моим учащенным.

— Твой ход. Будь осторожна с нижней щеколдой на стеклянной двери, она тугая и может скрипнуть.

Я выскользнула из фургона, и ночной холод обжег мне лицо. Мелкая водяная пыль тут же осела на ткань маски, затуманивая периферийное зрение. Я прижалась спиной к мокрой кирпичной стене и двинулась вдоль нее, сливаясь с полосой глубокой тени. Сад оказался скорее заброшенным внутренним двориком, где в каменных вазонах цеплялись за жизнь почерневшие от сырости кусты, а в центре стояла покрытая мхом скамейка. Дверь в стеклянную галерею, тонкую пристройку к основному зданию, была именно там, где указывала схема. Замок — тот самый, который я изучала по фотографиям. Мои пальцы, несмотря на дрожь, действовали точно и быстро, повинуясь заученным движениям. Отмычка мягко вошла в скважину, а натяжитель создал нужное давление. Я закрыла глаза, сосредоточившись на тактильных ощущениях и слушая язык металла. Первый щелчок. Второй. Третий... И скрип поворачивающегося цилиндра. Дверь отворилась внутрь на сантиметр.

Внутри пахло затхлостью и приторным ароматом увядших цветов, застоявшихся в вазах. Я замерла на пороге, вжавшись в косяк и позволяя зрачкам расшириться, впитывая скудный свет, пробивавшийся с улицы.

— В холле, — прошептала я в микрофон.

— Я на подходе. Держись левее от центральной люстры, у самого стенного шкафа. Там сектор датчика шире, но есть мертвая зона у плинтуса.

Я «поплыла», низко пригнувшись, ощущая каждый стык паркетных досок под тончайшей подошвой специальной обуви. В наушнике доносились его шаги.

Мы встретились у подножия устремленной вверх лестницы. Он кивнул мне, коротким движением руки указав на дверь справа и бесшумно исчез за дверью. Я присела на корточки в нише под самой лестницей, откуда мне открывался вид и на коридор, и на часть гостиной. Время потеряло свою линейность. Каждая прожитая секунда была наполнена до краев ожиданием: щелчка срабатывающего механизма, пронзительного гула сирены, внезапного удара луча фонаря по глазам. Я слушала, впитывая звуки дома: жалобный скрип дерева где-то наверху (дом оседал или это все-таки шаги?); и это ровное дыхание Кая в наушнике, похожее на шум прибоя где-то далеко-далеко.

— Замена произведена, предмет упакован, — наконец прозвучал его голос. — Выхожу через сорок секунд. Готовься к отходу.

Волна сладкого облегчения накатила на меня, смывая на мгновение напряжение. Почти всё. Почти конец. Еще немного, и мы уедем, и эта кошмарная репетиция останется позади.

И в этот самый миг, когда расслабление коснулось мышц спины, с улицы, сквозь двойные стекла высоких окон, донеслись сначала металлический лязг, а затем голоса. Затем луч мощного фонаря мелькнул за окном и проскользил по стене гостиной.

— Патруль частной охраны, — прошипела я в микрофон. — Двое. Идут по внешнему периметру. Сейчас будут у двери в зимний сад.

В наушнике воцарилась на долю секунды тишина.

— План Б. Отменяем выход через сад и уходим через кухню и черный ход. Следуй за мной сейчас же.

Но было уже поздно. Один из охранников, судя по движению луча его фонаря, заметил что-то у двери в зимний сад — может, наш едва заметный след на мокром камне, а может, его просто насторожила едва приоткрытая створка. Он что-то сказал напарнику, и оба, изменив траекторию, направились прямо к этой двери, к моему пути отступления.

Адреналин ударил в голову. Я затаила дыхание, ощущая, как холодный пот стекает по позвоночнику отдельными каплями. Дверь в зимний сад была в двадцати, максимум в двадцати пяти шагах от моей ниши. Если они войдут, если окажутся в холле...

Дверь кабинета отворилась беззвучно. Кай выскользнул наружу, прижимая к груди плоский алюминиевый тубус. Он сделал шаг вперед, навстречу надвигающейся угрозе. И когда первый охранник, уже вставивший ключ в замок, начал поворачивать его, Кай пришел в движение.

Это было жестоко, эффективно и пугающе тихо. Дверь распахнулась, человек в униформе сделал шаг внутрь, неуклюже поднимая фонарь, и в этот миг Кай уже был у него за спиной, возникнув из тени. Одной рукой он заблокировал и вывернул кисть с фонарем, другой надавил основанием ладони на специфическую точку у основания черепа. Охранник издал короткий звук, похожий на надорванный вздох, и его тело мгновенно обмякло. Фонарь, выпав из разжавшихся пальцев, ударился о паркет, и его луч уткнулся в потолок.

Второй охранник замер на пороге в ошеломлении, но лишь на мгновение, необходимое мозгу, чтобы обработать невероятное зрелище. Его рука инстинктивно потянулась к рации на поясе. Кай был быстрее. Он даже не стал сближаться. Его нога подцепила лежащую на полу ногу первого охранника и резко, с силой рванула ее на себя. Человек на пороге, не ожидавший подвоха, потерял равновесие и пошатнулся, пытаясь ухватиться за косяк. Этого мгновения дезориентации хватило. Кай был уже рядом. Толчок сложенными пальцами в область кадыка, и второй охранник захрипел, а глаза его полезли на лоб от шока и нехватки воздуха. Кай ловко подхватил его под мышки, не дав грузно рухнуть, и аккуратно уложил рядом с первым.

Вся эта последовательность заняла, вероятно, меньше десяти секунд.

Я видела все. Видела эту звериную грацию, эту безжалостную эффективность, превращавшую живых людей в немые препятствия, которые нужно было устранить.

Кай, не удостоив тел больше взглядом, поднял упавший фонарь, щелчком выключил его и бросил на меня короткий взгляд.

— Выходи.

Он перешагнул через лежащие фигуры и исчез в темном прямоугольнике двери, ведущей в сад. Я, заставив свои ноги двигаться, последовала за ним. Мой взгляд, против воли, скользнул по лицам охранников. Один лежал без сознания, а рот был полуоткрыт. Другой был в сознании, и его глаза, полные ужаса, встретились с моими. Он смотрел на меня. Видел меня. Я резко отвернулась, чувствуя, как по щекам разливается жгучий стыд, и выбежала в пропитанную дождем ночь.

Бег обратно к машине слился в лишенное четких контуров пятно из страха и мелкой дрожи где-то в глубине коленей. Кай уже сидел за рулем, а двигатель был заведен. Я влетела на пассажирское сиденье, захлопнула дверь, и машина тут же тронулась с места, как будто мы просто закончили свой обычный день.

Я сидела, прижавшись спиной к сидению, и меня била дрожь, идущая из самого нутра и вытрясающая наружу последние остатки иллюзий, которые я, глупая, еще лелеяла где-то в потаенных уголках души.

Когда последние огни города остались позади, и мы выехали на мокрую ленту сельской дороги, он наконец заговорил.

— Они оба живы. Придут в себя через час-полтора с сильной головной болью, тошнотой и, возможно, кратковременной потерей памяти. Ничего не увидят и ничего толком не запомнят. Система сигнализации не сработала, ущерба дому нет. Для них это будет необъяснимым инцидентом, который спишут на действия неизвестного бродяги или же просто на собственную невнимательность и стыд за нее.

Я смотрела на его руки на руле. На те самые длинные, сильные пальцы, которые недавно с такой легкостью выводили из строя человеческие тела.

— Ты... ты мог их убить, — прошептала я.

Он медленно повернул голову.

— Мог, но не стал. Потому что сегодняшняя ночь была репетицией, и потому что лишние трупы — это лишние вопросы, ненужное внимание со стороны полиции, сложности с утилизацией и риск для всей последующей цепи действий. Я использовал ровно ту степень воздействия, которая была минимально необходима для немедленной и гарантированной нейтрализации угрозы и достижения основной цели. Ни капли больше. Это и есть профессиональный подход.

Он снова уставился на дорогу, на струи воды, заливавшие лобовое стекло.

— Теперь ты начинаешь понимать, что из себя представляет наш мир, Лира. Здесь нет места для полутонов, для сантиментов и для угрызений совести в момент принятия решения и действия. Здесь есть цель. Есть оценка рисков. И есть цена, которую приходится платить за движение к этой цели. Ты сегодня видела, что происходит, когда безупречный на бумаге план сталкивается с непредсказуемой реальностью. И ты не допустила роковой ошибки, которая могла бы нас выдать. Ты сделала то, что от тебя требовалось.

Он сделал паузу.

— И теперь ты должна усвоить это раз и навсегда. Назад дороги не существует. Ты теперь не посторонний человек, волею случая оказавшийся в эпицентре чужих разборок. Ты — соучастник. И с этой минуты твоя безопасность, твоя жизнь и твое будущее зависят не только от моей способности тебя защитить, но и от твоего умения существовать в этих новых реалиях. От принятия их правил. Даже тех, что кажутся тебе чудовищными. Особенно таких.

Я закрыла глаза. Под веками прокручивались кадры: лица охранников; звук того хрипа; легкость, с которой Кай обращался с их телами.

Он был прав. Вся его безжалостная правда была моей новой реальностью. Я сидела в машине, увозимой с места преступления. Я видела акт насилия и не сделала ничего, чтобы его остановить. Я бежала с места, спасая собственную шкуру. Я была соучастницей в полном смысле этого слова.

Я посмотрела на его профиль. На хищные линии скул и челюсти, на прямой нос. На человека, который стал для меня одновременно и спасителем, и проводником в этот ад.

— Я понимаю, — сказала я.

Он лишь слегка кивнул, не отрывая взгляда от дороги, уносившей нас все дальше от места преступления, и все глубже в сердце беспощадной неизвестности, которая отныне и была моим единственным домом, моей судьбой и моим приговором.

Глава 14: Минута слабости

Машина остановилась так же бесшумно, как и трогалась. Я выпорхнула на сырой воздух, не дожидаясь и не глядя на него. Мне нужно было пространство, стены, хоть какая-то преграда между мной и этим знанием, которое теперь жило у меня под кожей.

Я почти бежала к двери, чувствуя, как мокрый гравий хрустит под подошвами.

Уже в Замке я пересекла главный холл, не поднимая глаз. Я не хотела встречаться взглядом с призраками в зеркалах, боясь увидеть в них ту девушку, что стояла в тени и не издала ни звука.

Я поднималась, цепляясь взглядом за знакомые трещины в камне, за отсветы витражей на стене – за что угодно, лишь бы не думать. Но мысли лезли обратно.

На площадке лестницы лунный свет из высокого стрельчатого окна падал широким столбом. Этот свет казался неестественно ярким, и мне вдруг захотелось скрыться в благодатной тьме коридора наверху. Сердце заколотилось с новой силой, а дыхание перехватило. Я сделала рывок, ускорив шаг, почти переходя на бег по последним ступеням.

Его рука настигла моё запястье.

— Постой.

Я остановилась. Всё, что я сдерживала – отвращение к увиденному насилию, страх перед ним, перед этой игрой, перед тем, во что я превращаюсь, унизительный стыд за собственное бездействие – всё это поднялось к горлу. И тогда слёзы, которых я так стыдилась, потекли сами. Я закрыла лицо свободной ладонью.

Его хватка чуть ослабла, а он молчал и просто стоял сзади.

— Я видела, как ты с ними поступил. Это было... это было не как с людьми, — выдавила я наконец.

Я не могла подобрать слов. «Как с вещами»? «Как с препятствиями»?

За моей спиной он замер.

— Я знаю. Я знаю, что ты видела, и я знаю, что ты сейчас чувствуешь. Отвращение и страх ко мне.

Он медленно, давая мне возможность вырваться, развернул меня к себе. Я не стала сопротивляться. В бледном свете луны Кай смотрел на мои мокрые щёки, на, вероятно, потерянный взгляд, и в его лице не было ни капли осуждения.

— Ты не такая, Лира, — сказал он. — Ты не создана для этого. Не для такой... грязи. Твоя стихия – тишина и свет.

Он сделал шаг наверх, поднявшись на мою ступеньку, и теперь мы стояли почти вровень, так близко, что я чувствовала исходящее от него тепло и слышала его дыхание. Близость была невыносимой и... необходимой одновременно.

— Теперь я понимаю, что ты не должна была это видеть, — продолжил он, и слова текли так, будто он вытаскивал их из самого нутра. — Это была ошибка. Моя ошибка. Я думал, что контролирую всё, но реальность всегда вносит поправки, и ты оказалась в эпицентре. Прости.

В этом «прости» прозвучала такая несвойственная ему нота, что я вздрогнула.

— Но теперь... теперь я должен просить тебя. — Он искал мои глаза и нашел их. — Мне нужна твоя помощь и не из-за контракта. Чёрт возьми с этим контрактом. Я сжёг бы его сейчас у тебя на глазах. Мне нужна ты. Твоё понимание этих... осколков. Ты чувствуешь то, что они пытаются скрыть. Без тебя это просто воровство. А я... я пытаюсь что-то вернуть, что-то спасти. И я один. Совершенно один. Доверять... я разучился это делать. Люди предают, ломаются и, в конце концов, исчезают.

Он замолчал, и в паузе повисло что-то большее, чем просто слова о доверии.

— Но с тобой... почему-то с тобой это снова возможно. Я не могу это объяснить. Это иррационально, но это так. И я клянусь тебе, Лира. Клянусь всем, что во мне ещё осталось святого, или просто... человеческого. Я поставлю себя между тобой и всей этой тьмой. Ты больше не увидишь того, что было сегодня. Твоя работа – свет. Всё остальное... всё остальное будет на мне.

Он поднял руку, и его большой палец коснулся моей щеки и с нежностью провёл по мокрой коже, стирая следы слёз. Прикосновение было таким неожиданным, таким противоречащим всему, что я знала о нём, что внутри что-то перевернулось и рассыпалось. Грань между страхом и чем-то иным стала призрачно тонкой.

И тогда я сделала это. Не думая, движимая стремительным потоком эмоций, в котором смешались жалость к нему, к его одиночеству, отчаянная потребность в опоре и что-то тёплое, что зрело во мне с тех пор, как я увидела его татуировки в свете зала. Я шагнула вперёд, в его пространство, обвила руками его талию и прижалась лицом к его груди, и ждала отторжения.

Но он застыл. Всё его тело на мгновение напряглось. Я чувствовала, как под моей щекой бешено забилось его сердце, нарушая тот безупречный ритм, который я всегда за ним подозревала. И затем, через секунду, которая показалась вечностью, его руки обняли меня. Сначала ладони осторожно легли мне на спину. Потом крепче. Одна рука скользнула выше, к моим лопаткам, прижимая меня ближе, а другая коснулась затылка, и его пальцы запутались в моих волосах.

— Хорошо, — прошептала я. — Я сделаю всё, что нужно. Я помогу, но дай мне... дай мне эту минуту. Одну эту минуту просто побыть слабой.

Его грудь вздымалась под моей щекой.

— Бери, — он прошептал мне в волосы. — Бери столько минут, сколько тебе нужно.

Он притянул меня ещё ближе, и его подбородок коснулся моей макушки. Мы стояли так в колонне лунного света на холодной лестнице — два сломленных человека, скреплённые тёмным договором и ещё более тёмным пониманием. В его объятиях дрожь постепенно отступала, сменяясь щемящим покоем. И самым пугающим было осознание, что в этой точке пересечения наших страхов и нужд, я чувствовала себя в большей безопасности, чем когда-либо прежде. Даже зная, что эта безопасность — самый тонкий лёд над бездной, и что человек, который её дарит, и есть самая большая опасность из всех возможных.

Часть 2: Разбиться вновь. Глава 15: Ночь Тигра

Прошло несколько дней с той ночи на лестнице. Мы вернулись к делу, но всё было иначе. Мы двигались вокруг друг друга, как два заряженных разными полюсами магнита — отталкиваясь и притягиваясь одновременно, избегая прямого взгляда, но остро ощущая присутствие. Тот разговор, его прикосновение, мои слёзы — всё это создало новую плоскость, на которой теперь разворачивалось наше странное партнёрство.

Он стоял по другую сторону стола, слегка наклонившись, а его ладони лежали на краях спутникового снимка особняка. Он был одет в тёмный свитер, который делал его фигуру ещё более чёткой в резком свете ламп.

План, который он излагал, был чудом бездушной логики.

Тонкая работа за полкилометра, чтобы вызвать серию незаметных скачков напряжения, которые глушили бы системы на несколько минут. Маршрут через старую служебную форточку в основании стеклянной стены зимнего сада. Датчики давления, вплетённые в узор паркета парадных залов, и тщательно вычисленная траектория движения по балкам, которая была нанесена на схему красным пунктиром. На каждый возможный сбой, на каждую случайность у него имелся ответ — такой же расчётливый и лишённый всякой доли везения.

И затем он добрался до моей роли. Его палец остановился на точке у лесной просеки в полукилометре от цели.

— Ты будешь здесь в машине. На подстраховке. Твоей задачей будет слуховой и визуальный мониторинг. Полицейские частоты, камеры периметра на планшете. Ты подаёшь сигнал только в случае внештатной ситуации снаружи. Внештатной и внешней. Внутренние каналы связи буду вести я.

Вопросы, сомнения, даже просто уточняющие реплики казались сейчас непозволительной роскошью. Мы перешли ту грань, где слова теряли вес. Остались только действия.

— Хорошо, — выдавила я.

Он на мгновение поднял глаза, и наши взгляды встретились. В его взгляде промелькнуло что-то быстрое. Что-то более сложное. Что-то похожее на ту же тягость, что давила и на меня. Затем он снова опустил взгляд, погрузившись в финальные инструкции, в коды доступа и в частоты смены караулов.

***

Когда мы наконец выдвинулись, наступила ночь. Мы ехали на подержанном внедорожнике цвета мокрого асфальта, который сливался с дорогой и ночью. Я сидела, прижавшись к холодному стеклу, в руках — планшет. На его экране, излучавшем призрачное синее сияние, светились три зелёных глаза — камеры, закреплённые на деревьях с видом на подъездные пути к особняку. Наушник плотно прилип к уху, и в нём царила тишина.

Кай вёл машину в полном молчании.

Мы остановились там, где и было обозначено на карте, — в глухой, лесной просеке, в полукилометре от цели. Он выключил двигатель и посидел ещё секунду. Затем, без лишних слов, начал последнюю проверку.

— Минуту на последнюю синхронизацию и подход. Затем я ухожу, а ты начинаешь активный мониторинг.

Он открыл дверь, и в салон ворвалась струя пахнущего хвоей и гнилью воздуха. Через минуту Кай выскользнул наружу и растворился в ночи так быстро и бесшумно, что у меня на миг возникло сомнение: а был ли он здесь вообще? Может, всё это лишь плод моего напряжённого воображения? Но затем в наушнике раздался щелчок, и его голос, теперь уже слегка искажённый микрофоном, прозвучал прямо у меня в ухе:

— На связи. Начинай мониторинг.

Я вздрогнула от неожиданности и, собравшись, включила сканер. Эфир заполнился рутинным бормотанием ночного города: вызовы такси, скучные переговоры диспетчеров, жалобы на шум, запросы на поддержку. Обычная жизнь Глазго, до которой сейчас было несколько световых лет.

Пока всё было чисто.

И началось ожидание. Время, которое до этого текло с привычной скоростью, теперь замедлилось. Я смотрела на экран планшета, где три зелёных угла обзора показывали одно и то же: тёмный силуэт особняка, подсвеченный кое-где тусклыми огнями охраны, и белый туман, сжимающийся вокруг.

А в наушнике было его размеренное дыхание. И другие звуки, которые доносились сквозь микрофон, прикреплённый где-то у его горла. Затем прозвучал приглушённый скрип — кажется, замка. Мягкий шорох — шаг по мокрой траве. Едва уловимый щелчок, похожий на отщёлкивание защёлки.

Затем его дыхание на мгновение прервалось.

— С основным питанием покончено. Перехожу на резервные схемы. Иду внутрь.

Я впилась глазами в экран. Ничего. Тишина на полицейских частотах. Тишина в зелёных полях обзора. Тишина в наушнике, которая с каждой секундой становилась всё громче, всё невыносимее.

И в этой нарастающей тишине внутри меня зазвучали иные голоса. Мой собственный страх, который постепенно набирал силу и обрастал картинами. Я слышала его слова: «Ты не для такой грязи». А что, если эта грязь — единственная подлинная валюта этого мира? Что, если за всеми фасадами из старинного камня и позолоты, за всей сложной игрой коллекционеров и аукционов скрывается только это — холодный расчёт, грубая сила и тишина, которая наступает после?

И тогда, в наушнике, поверх этого безмолвия, прорезался чужой голос, лишённый какого-либо узнаваемого акцента.

—...повторяю, сектор семь, наружный периметр чист. Резервный канал активен. Никаких аномалий на экранах.

Всё внутри меня сжалось в ледяной ком. Резервный канал. Он не отключил резервный канал или не смог. Это была внутренняя служба безопасности хозяина особняка. И они не спали.

Мой рот открылся сам по себе, и голос вырвался наружу:

— Кай... эфир... у них есть резерв... они в эфире, я слышу их...

В наушнике воцарилась на долю секунды пустота. Та пустота, что бывает перед взрывом. Затем я услышала хриплое ругательство, вырвавшееся сквозь стиснутые зубы, лишённое всякой элегантности. И сразу же, почти без перехода — звуки. Грубый топот ботинок по твёрдому полу где-то в глубине дома. Короткий окрик на непонятном языке. Приглушённый удар, за которым последовал стон и звук падающего тела. Ещё один удар, более звонкий — металл о камень? Всё происходило с пугающей скоростью.

Я вцепилась пальцами в планшет так сильно, что экран затрещал. Всё во мне кричало и требовало действия. Но какое действие? Моя роль — подстраховка снаружи. Я была прикована к этому креслу, к этому синему свечению экрана, к этому проклятому наушнику, который вносил в мою голову звуки чужой схватки. Я была свидетелем, и я была беспомощна.

И тогда его голос.

— Немедленно уезжай. Через тридцать на точке B. Уезжай!

Я швырнула планшет на соседнее сиденье, повернула ключ, и двигатель взревел в лесной тишине. Я вывернула руль, машина рванула с места, подбросив меня на сиденье, а её колёса взрыли мокрую хвою и грязь.

Я мчалась по лесной дороге, почти не видя её в сплошной стене тумана, который слепил фары. В наушнике была тишина. Он отключил передатчик или его выключили.

Точка B. Заброшенная лесопилка в пяти километрах к востоку. Каждый поворот, каждый ухаб на этой дороге были выжжены в моей памяти за последние дни муштры. Я ехала на автомате.

«Он жив».

«Он должен быть жив».

«Точка B».

«Уезжай, уезжай, уезжай».

Эти тридцать минут растянулись в вечность. Лесопилка вынырнула из тумана внезапно — тёмные, покосившиеся сараи, похожие на скелеты доисторических животных, груды истлевшей щепы, ржавые останки пилорам, торчащие из земли. Я заглушила двигатель на самой окраине, в тени огромной ели, ствол которой был покрыт скользкими лишайниками, и пересела на пассажирское сидение.

Я ждала. Секунды складывались в минуты, каждая длиннее предыдущей.

Пять.

Десять.

Двадцать.

Отчаяние начало подниматься из живота. Он не придёт. Что-то пошло не так. Он не выбрался. А я сижу здесь, в этой ржавой банке, и жду, когда...

Из тумана, со стороны леса, возникла фигура. Она выплывала из мути как воплощение того страха, что парализовал меня в салоне. Она шла неровно, с хромой, но неуклонной походкой. В руке — алюминиевый кейс.

Но это был он. Контуры, пропорции — все кричало внутри меня одним-единственным словом: КАЙ. И в тот миг, когда знание смяло последние сомнения, что-то в груди оборвалось и рухнуло, высвобождая поток, который смыл скорлупу оцепенения. Дверца машины распахнулась, и я выпорхнула наружу, спотыкаясь о мокрый гравий, не чувствуя под ногами земли.

Я врезалась в него и вцепилась в мокрый материал его куртки так, будто силой пальцев могла убедиться в его реальности. Он замер, всем телом вздрогнув от неожиданности. Кейс тяжело стукнул о его ногу.

— Боже… ты жив, — прошептала я. — Ты жив. Как же… как же это хорошо. Я не… я не знала. Я так боялась.

Слова текли бессвязно, путаясь и набегая друг на друга, пытаясь высказать то, что не имело формы. Я прижалась лицом к его груди, чувствуя под щекой жесткую молнию куртки и учащенный стук его сердца — стук, который был самым прекрасным звуком на свете.

— Я думала… я слышала… и потом тишина… — бормотала я.

И тогда случилось невозможное. Его рука — та самая, что держала кейс, — поднялась и легла мне на спину. Затем его пальцы вцепились в ткань моей куртки, притягивая меня ближе, стирая последние сантиметры ледяного пространства, что разделяло нас все эти дни. Второй рукой он обхватил мои плечи. Он дрожал.

— Я тоже, — его голос прозвучал прямо у моего виска. — Я тоже боялся за тебя. Пока там… я слышал тебя в эфире и думал только об одном: чтобы ты уехала, чтобы ты была в безопасности и чтобы с тобой ничего… Но сейчас все кончено.

Потом он ослабил хватку, но не отпустил до конца. Его ладонь сползла вниз по моей руке и сомкнулась вокруг кисти. Его пальцы переплелись с моими, и это сплетение было прочнее любых слов.

— Нам нужно уезжать. Сейчас же.

Он потянул меня за собой, не выпуская руки. Он открыл заднюю дверь, бросил кейс внутрь и усадил меня на пассажирское сиденье. Кай сел за руль, захлопнул дверь, и двигатель зарычал. Лишь теперь, в мерцающем свете приборной панели, я решилась разглядеть его по-настоящему. Он смотрел на дорогу, но я видела его профиль. И на этой коже, цвел уродливый, багрово-лиловый синяк, расползаясь под правым глазом. На его руке, лежащей на рычаге коробки передач, темнела рваная полоса на ткани, а под ней угадывался неухоженный след насилия.

— Что у тебя с лицом? Что там случилось? Это… это из-за них?

Он на секунду отвел взгляд с дороги.

— Позже, — сказал он тихо. — Дома все расскажу, обещаю.

Он снова уставился на дорогу. Я не настаивала, лишь кивнула, чувствуя, как подступившие слезы жгут веки. Слово, которое он произнес отозвалось во мне вибрирующим звуком.

Дома.

Этот замок с его сквозняками, молчаливыми зеркалами и грузом прошлого? Это убежище, ставшее тюрьмой, а затем — мастерской и полигоном? Неужели и вправду это слово теперь может относиться и ко мне? Мысль была абсурдной, она вступала в противоречие со всем, что я знала о себе и своем месте в мире. Но в этой нелепой надежде, была и болезненная теплота. Потому что «дом» в его устах звучал как место, куда мы возвращаемся вместе. Место, где он что-то обещает рассказать. Место, где наше общее падение, наш общий страх и эта окровавленная добыча создавали какую-то форму совместности.

***

Когда двигатель заглох в темноте внутреннего двора, он вышел и достал кейс. Я вышла следом, и земля под ногами на миг показалась тверже. Мы вошли в главный холл, и он направился к лестнице, унося с собой «Исчезнувшее».

Глава 16: Первый шаг к ненависти

Я стояла, слушая, как капли с моего капюшона отсчитывают время, и понимала, что не могу остаться здесь. Не сейчас. Его казались сейчас абсурдными. Они рассыпались там, в лесной просеке, когда мои ноги сами понесли меня к его колеблющейся в тумане фигуре.

Коридор в его крыло был длинным и тёмным, освещённым лишь редкими слабыми бра. Воздух здесь всегда был холоднее, но сегодня из-под дубовой двери в самом конце лилось на пол тёплое пятно света. Запретная линия, которую я никогда не переступала.

Я подошла и замерла, прислушиваясь. Ни звука. Я робко постучала. Ответа не последовало, и я постучала сильнее, уже ладонью, и моё «Кай?» прозвучало неуверенно.

Ответа опять не последовало.

И тогда что-то в меня щёлкнуло. Я нажала на холодную ручку. Дверь с тихим скрипом подалась.

Комната состояла из стен, обшитых тёмным дубом, в котором тонул скупой свет от огромного камина. В нём догорали угли, и их багровое дыхание метало по голому каменному полу беспокойные тени.

Небольшой стол, абсолютно пустой, если не считать того самого алюминиевого кейса, лежащего ровно по центру. Стеллажи с книгами, несколько закрытых ящиков непонятного назначения. Но его здесь не было.

Я сделала шаг внутрь, и дверь тихо закрылась за моей спиной. И тогда я различила шум воды, который доносился из глубины комнаты, из-за ещё одной двери, приоткрытой в тёмном углу.

Логика, осторожность, инстинкт самосохранения — всё это кричало мне развернуться и уйти, но моё тело, будто отключившись от мозга, уже двигалось через комнату к этому звуку. Я подошла к приоткрытой двери, за которой лился свет, и остановилась на пороге. Шум воды был теперь яснее.

Я толкнула дверь.

Обволакивающий пар хлынул навстречу. Пространство ванной утопало в молочной дымке, сквозь которую проступали очертания тёмного камня. И в центре, за матовой стеклянной стеной душа, вырисовывался силуэт. Он стоял спиной к потоку, слегка развернувшись, одной ладонью опираясь о стену, а голова была низко опущена. Вода каскадами стекала со светлых волос по напряжённой дуге спины и по мощным плечам.

И на этой коже жила тайна.

Резкие линии оплетали его плечи, спускались по рукам, создавая плотный рукав. Узоры переплетались, образуя то хрупкую паутину, то частокол шипов, то странные, угловатые руны. И я видела, как эти чёрные реки уходят за его спину, на лопатки, теряясь в мышечном рельефе и паровой завесе, обещая продолжиться на груди, которую не было видно.

Он был абсолютно голой, и в этой наготе не было ничего уязвимого. Была только усталая сила, а вода смывала с него следы леса и крови, но татуировки под её потоками казались лишь глубже.

И тогда, будто ощутив тяжесть моего взгляда на своей спине, он медленно повернул голову.

Его профиль сквозь матовое стекло был размытым, но я увидела линию скулы и влажные ресницы. И его глаза. Они нашли меня не сразу, скользнули по пространству, а затем остановились.

Я отпрянула, как будто меня ударили. Горячая волна стыда и ужаса захлестнула с головой. Я выскочила из ванной, захлопнув дверь, пронеслась через его комнату, вырвалась в коридор и почти бежала в мастерскую.

Войдя, я прислонилась спиной к закрытой двери, пытаясь отдышаться. Что я наделала? Это было хуже любого неповиновения. Теперь он придёт. И это будет не тот Кай, который устало улыбался в машине, а другой — беспощадный и карающий. Я приготовилась к этому, съёжившись внутри.

Он пришёл быстро. Слишком быстро. Я даже не успела собраться с мыслями. Дверь открылась, и он вошёл — босой, в простых чёрных штанах и белой рубашке, на которой местами проступали влажные пятна. Волосы были мокрыми, зачёсаны назад, лицо очищено от грязи, но синяк под глазом теперь цвёл во всей красе. В руке он держал алюминиевый кейс. На его лице была какая-то странная усмешка, игравшая в уголках губ.

— Проверяла, не развалился ли? — произнёс он и поставил кейс на мой рабочий стол.

Я не могла выдержать его взгляд. Жар стыда пылал на моих щеках.

— Я стучалась. Ты не слышал. Мне… мне нужно было убедиться, что с тобой всё в порядке и…

— Что я не истёк кровью по дороге к полотенцу? — он закончил за меня, сделав шаг ближе. — Всё в порядке. Спасибо.

Он улыбнулся, и эта кривая из-за синяка улыбка была одновременно знакомой и чуждой. Она обезоруживала, но я не могла позволить себе быть обезоруженной. Я сразу вспомнила, зачем пошла за ним. Вспомнила звуки в наушнике, его хромоту, тяжесть этого кейса на столе.

— Ты обещал рассказать, — сказала я. — Что случилось?

Его улыбка тут же растаяла без следа.

— После твоего предупреждения о резервном канале я ускорился. Думал, успею до их реакции, но не успел. Один из них был не на посту у мониторов. Он был в самой комнате. Услышал что-то. Пришлось его нейтрализовать.

— Нейтрализовать, — повторила я. — Что на этот раз это значит, Кай?

— Это значит, что я убил его. Другого способа не существовало. Он был между мной и зеркалом. Или он, или я и весь план. Это была необходимость, Лира.

Слово «убил» прозвучало как удар грудь. Воздух из лёгких вышел разом. Всё тепло, вся неловкость, весь этот хрупкий мост, построенный в лесу, — всё рассыпалось в пыль.

— Ты…Ты обещал. После той ночи с патрулём. Ты сказал, что я больше не увижу… что это была ошибка!

— Я сказал, что ты больше этого не увидишь!

Он сделал шаг вперёд, и пространство между нами сжалось до опасной близости.

— Я не обещал превратиться в святого! Я не обещал, что в этом грязном деле будут только чистые решения! Ты думаешь, это игра? Ты думаешь, там, в этих домах, сидят безобидные сторожа, которых можно просто уложить спать? Этот человек был профессионалом. Он был вооружён и был готов убить меня, чтобы защитить кучу украденного хлама, которому место в музее, а не в сейфе! Это зеркало… — он ударил ладонью по кейсу, и звук отдался в тишине комнаты, — оно стоит того! Оно стоит всего! Ты должна это понять, наконец!

— Я ничего не должна! — крикнула я в ответ и вскочила, отступая, пока спиной не наткнулась на полку с инструментами. — Ты втянул меня сюда! Ты и только ты! Своими угрозами, своими обещаниями, своей… своей ложью! Ты говорил о спасении искусства, а на твоих руках кровь! И теперь и на моих тоже, потому что я здесь! Ты мог не говорить мне этого! Зачем ты сказал? Зачем?!

— Потому что я устал врать! Потому что если ты действительно здесь, то ты должна видеть всё! Всю грязь, всю цену, всю обратную сторону своей святой миссии! Ты хочешь ненавидеть меня? Прекрасно! Ненавидь! Но ненавидь за то, что я есть, а не за картонного рыцаря, которого ты себе выдумала! Ненавидь за убийцу, который добыл для тебя твой бесценный артефакт!

— Я и ненавижу! — выпалила я, и слёзы потекли по лицу. — Я ненавижу тебя за этот холод, за эту расчётливость, за то, как ты можешь говорить об этом так… так спокойно! Ты превратил меня в соучастницу! Ты понимаешь? Соучастницу!

Мы стояли, тяжело дыша, лицом к лицу, разделённые всего парой шагов, насыщенных ненавистью и болью.

Он замолчал. Его грудь вздымалась, а взгляд скользил по моему лицу.

— Уверена? — спросил он наконец. — Абсолютно уверена в своей ненависти, Лира?

— Да! — прошипела я, сжимая кулаки так, что ногти впились в ладони.

Он двинулся с той же хищной грацией, что была у него в зале. Я отпрянула, но за спиной была полка. Его рука метнулась вперёд и обхватила моё запястье, и он рванул меня к себе с силой, не оставлявшей места сопротивлению. Вторая рука обвила мою талию, прижала так плотно, что я ощутила каждый мускул его живота, услышала и почувствовала ладонью бешеный стук его сердца сквозь тонкую ткань.

— Тогда докажи, — прошептал он хрипло, и его дыхание обожгло мои губы. — Докажи, что между нами только ненависть.

И он поцеловал меня.

Его губы были твёрдыми, а его язык вторгся в моё пространство с той же уверенностью, с какой он вскрывал замки.

Я застыла, парализованная шоком. А потом… потом моё тело отозвалось. Где-то в глубине, под пластами страха, гнева и отвращения, что-то дрогнуло и расплавилось. На один безумный миг мои губы разжались, позволив ему делать всё, что хотел он, а, возможно… и я. Моё тело перестало вырываться, выгнувшись навстречу его руке и вдавливаясь в его хватку. В этом мгновенном ответе было признание той тёмной силы, что связывала нас сильнее любых контрактов и угроз.

Но через минуту осознание этого ударило меня. С подавленным звуком я вырвалась, оттолкнула его от себя со всей силы и, не видя ничего перед собой от слёз и стыда, бросилась прочь. Я вылетела из мастерской, и мои ноги бежали по коридорам, унося меня от него, от этого поцелуя, от признания в убийстве, от самой себя и той части, что на миг ему ответила. В единственное место, что ещё хоть как-то называлось моим, — в комнату, которая теперь казалась очередной клеткой, где мне предстояло остаться наедине с тем, что только что произошло, и с тем, чем мы оба стали.

Глава 17: Шок и Отчуждение

Время в комнате потеряло счет. Я не выходила. Запертая дверь была попыткой отгородить хоть что-то в мире, где все границы оказались смазаны кровью и ложью. Подносы с едой, появлявшиеся и исчезавшие бесшумно у порога, казались намёком на какую-то иную, нормальную жизнь, к которой у меня больше не было доступа. Я отодвигала их, и холодный суп или заветрившийся хлеб вызывали отвращение. Как можно было заботиться о теле, когда внутри всё было разорвано и перепачкано?

Моё существование свелось к оцепенению. Я могла часами лежать, следя, как прямоугольник света от высокого окна медленно ползёт по каменной стене, укорачивается, синеет и наконец растворяется в полной темноте. Но за этим внешним замерзанием скрывались навязчивые мысли, которые возвращали меня снова и снова к шуму в наушнике.

Теперь, зная расшифровку, мой слух заново вычленял каждую деталь. Быстрый шорох — шаг? Короткий выдох. Потом тот звук. Влажный, плотный и какой-то окончательный. Теперь всё это я могла представлять. Руку, двигающуюся с точностью. Момент, когда что-то ломалось, гасло и прекращалось навсегда. Я видела затухающий взгляд незнакомого человека, тень удивления, возможно, даже узнавания своей собственной судьбы в глазах того, кто её исполнял.

А затем слова Кая: «Это была необходимость». И губы. Этот поцелуй.

Это воспоминание жгло изнутри и от него невозможно было спрятаться. Оно стало центром тяготения всего моего отвращения и смятения.

Кая я не видела и не слышала. Отсутствие любых знаков с его стороны было, пожалуй, самым весомым сообщением. Его молчание означало, что он считал разговор исчерпанным, мои переживания — неизбежными издержками, а своё решение — не нуждающимся в обсуждении. Он просто ждал, когда я израсходую свой запас чувств и вернусь к полезности. Эта мысль вызывала тупую злость, но злость тонула в той же апатии, из которой родилась.

На третий день, когда вечерние сумерки начали превращать комнату в подобие акварели, смытой дождём, в замке щёлкнул ключ. Дверь открылась, и он вошёл.

На нем был тёмный свитер и синяк под глазом, пожелтевший по краям. В его руке был планшет.

— Нам нужно поговорить, — произнёс он и переступил порог, оставив дверь открытой.

Я не ответила и не пошевелилась, сидя в кресле у мёртвого камина. Внутри меня, будто в ответ на его вторжение, с тихим скрежетом поднялась и затвердела стена. Я смотрела на него сквозь неё, и он казался далёкой фигурой за толстым стеклом.

Он подошёл, не обращая внимания на мою отстранённость, и протянул планшет.

— Взгляни.

Я не протянула руку. Он чуть заметно вздохнул, скорее от утомления, чем от раздражения, и активировал экран сам. На нём возникла фотография. Лицо мужчины, на котором не было места мягкости. Плоские, словно лишённые глубины глаза смотрели в объектив с пугающим безразличием.

— Маркус Вентрис. Сорок два года. Бывший оперативник. Уволен пять лет назад за систематическую жестокость, которую командование предпочло замять, но о которой знали все. После армии — наёмник. Последние два года на личной службе у Люсьена Ван Хорна для особых поручений.

Его палец скользнул по экрану, листая документы. Сухие выдержки из отчётов, справки, заметки. Язык бюрократии, за которым угадывались настоящие кошмары: «пропал без вести», «тело не обнаружено», «расследование приостановлено».

— Вот это, — он увеличил фрагмент текста, — обрати внимание. Три независимых расследования по исчезновениям. Мелкие торговцы, антиквары, которые наткнулись на не тот канал сбыта и решили проявить принципиальность. Все трое последний раз были замечены в компании человека, подходящего под описание Вентриса. Все трое бесследно испарились. Дела закрыты.

Он поднял глаза на меня.

— Ван Хорн… это тот самый коллекционер?

— Бывший владелец зеркала, — уточнил он без колебаний. — Да. Люсьен Ван Хорн. А этот человек, — он снова ткнул пальцем в экран, — был не сторожем, а специализированным инструментом. Таким же, как те, кто сжёг твой магазин. Только с более изощрённым пониманием работы и куда более длинным списком «решённых вопросов». И ты была бы для него не человеком, Лира. Ты была бы следующей проблемой в списке, если бы встала у него на пути.

Он опустил планшет на стол рядом со мной.

— Я не ищу оправданий. В той ситуации оправдания были роскошью, которую я не мог себе позволить. Человек, которого я устранил, не был невинным работягой. Он был хищником, нанятым другим, более крупным хищником, чтобы охранять награбленное. Он стоял между тем, что должно вернуться в мир, и вечным забвением в бетонной могиле. Выбор был не между правдой и ложью. Он был между двумя видами зла. Я выбрал то, что приближало нас к цели.

Я слушала. В рамках его системы, в этой извращённой вселенной теней и сделок, он был прав. Этот Вентрис был чудовищем. Его исчезновение, возможно, делало мир хоть на минуту безопаснее для кого-то, но от этого в груди не становилось легче. Потому что мир, в котором такие уравнения вообще имели смысл, мир, где «выбор между двумя видами зла» был повседневной реальностью, был чудовищен сам по себе. И Кай был зеркальным отражением зла.

Он выждал, давая мне переварить этот горький паёк, а затем произнёс то, ради чего, по всей видимости, и пришёл:

— Достаточно времени прошло. Твоя часть работы ждёт. Зеркало здесь. Оно проделало долгий путь в темноте. Теперь ему нужно вернуть лицо, и для этого нужны твои руки. Пора приступать.

Я молча поднялась с кресла. Ноги были слабыми, будто после долгой болезни. Я прошла мимо него, чувствуя его присутствие за спиной. Выйдя в коридор, я пошла в сторону мастерской, а его шаги отдавались за моей спиной.

В тишине коридора, под сводами, поглощавшими звук, в голове зашевелились тихие мысли. А что, если он и вправду прав? Что если моя реакция — это роскошь, которую позволить себе может только тот, кто не стоял на краю? Мир всегда пожирал слабых. Разве те, кто сжёг «Счастливые дни», были лучше? Разве система, втолкнувшая меня в долговую яму, была милосерднее? Может, он просто говорит с ними на их жестоком языке, единственном, который они понимают? Может, в этом есть своя искривлённая справедливость, где убийца палача не равно убийце невинного?

Но следом накатывало другое. Это была жизнь. Одна-единственная, неповторимая, сложная, может, и испорченная, но жизнь. И он её прекратил. И то, как он говорит об этом ранит глубже самого факта. Эта его бесчеловечная ясность отдаляла его от меня на пропасть, через которую не было моста. Я чувствовала острую боль от этого отдаления, от понимания, что человек, чьё прикосновение всё ещё отзывалось на губах и в памяти тела, обитает в реальности, где такие поступки — просто часть уравнения, которую нужно решить.

Я хотела заговорить. Спросить не о Вентрисе, а о нём. Что остаётся внутри после такого? Неужели ничего? Неужели там только пустота и холодные расчёты? Но слова застревали в горле, не в силах преодолеть барьер стыда. Стыда за тот миг слабости, за ответный порыв в его объятиях, который теперь казался признанием чего-то тёмного и во мне самой. И за понимание, что для него этот поцелуй, скорее всего, ничего не значил и был либо тактическим ходом в нашей борьбе, либо вспышкой того же опасного азарта, что двигал им в особняке. А для меня он стал проломом в стене, за которую хлынула тьма, и теперь я не знала, как с ней жить.

И он, словно сознательно игнорируя этот бурлящий поток, или просто не считая его достойным внимания, шёл молча.

Мы вошли в мастерскую. На центральном столе, под слепящим светом профессиональных ламп, лежал алюминиевый кейс. Он был единственным предметом в этом световом круге.

Я подошла. Мои руки, будто помня своё предназначение лучше мозга, сами потянулись к защёлкам. В этот момент я почувствовала его взгляд на себе и подняла глаза. Он стоял у двери, не входя дальше. Его лицо было маской невозмутимости, но в глубине глаз, таких светлых и обычно пустых, мелькнуло что-то, что лежала камнем и на моей душе. И в этом мгновенном отражении, пойманном в пространстве между нами, с ясностью пришло понимание.

Наша связь не порвалась в ссоре и не умерла в шоке. Она ушла глубже, под слой отчуждения и молчания, превратившись в нечто общее, невыразимое и бесконечно печальное. Мы были сообщниками по знанию той цены, что заплатили. Сообщниками по тяжести, которая теперь лежала на обоих. И теперь, в свете этих ламп, нам предстояло вместе взглянуть на то, ради чего эта цена была уплачена — на хрупкое свидетельство прошлого, которое нужно было вернуть миру, даже если наш собственный мир от этого стал только темнее.

Глава 18: Трещины в команде

Щелчок защёлок прозвучал в мастерской неестественно громко. Две половинки алюминиевого кейса разошлись, обнажив чётко уложенные в углубления чёрного пенного пластика фрагменты. Их было семь. Крупные части единого целого, каждая со своей собственной историей разрушения.

Вид их выдернул меня из оцепенения. Это было иначе, чем на фотографиях. Реальность материала всегда сильнее любого изображения. Фрагменты резной рамы, покрытые позолотой, будто уснувшей под слоем времени и небрежения. И стекло. Оно обладало чернильным отливом и впитывало свет, чтобы отдать обратно тусклым свечением из своих глубин. На некоторых сколах амальгама с обратной стороны отслоилась, открывая взгляду серебристые пустоты.

На секунду мир сузился до этого ящика, до этих семи кусков разбитой вечности. Весь гнев, весь ужас, вся тяжесть последних дней отступили, смятые профессиональным инстинктом, который оказался сильнее. Мои руки сами потянулись к полке с инструментами. Я надела перчатки, и знакомое ощущение ткани на кончиках пальцев стало возвращением домой в единственное место, которое ещё оставалось настоящим.

Я забыла о Кае. Забыла о себе. Включилась лампа с гибким штативом и холодным светом. Я взяла в руки первый, самый крупный фрагмент, поддерживая его снизу ладонью, и повертела его под светом, склонив голову.

— Барочный завиток, правая нижняя часть, — прозвучал мой собственный голос, обращённый в никуда. — Позолота сохранилась на семьдесят, может, восемьдесят процентов, но есть участки активной коррозии. Грунт под ней просел… виден кракелюр.

Я осторожно положила его на мягкую ткань и взяла следующий. Я аккуратно, едва касаясь, исследовала лезвием линию скола на стекле.

— Стекло — содово-известковое, характерные включения… Скол не свежий, но и не вековой. Ударная точка здесь… Деформация рамы указывает на направление силы. Его роняли, и не один раз.

Я погрузилась в молчаливый диалог с материалом. Каждая трещина, каждый слой пыли, каждый микроскопический скол рассказывал историю. Историю небрежного обращения, долгого нахождения в неподходящих условиях, может быть, даже попыток грубой склейки. Я отмечала про себя состояние амальгамы, участки, где она отслоилась полностью, оставив стекло слепым, и те, где она держалась, но потускнела. Я искала невидимые глазу напряжения в стекле, которые могли привести к новым расколам при малейшей неосторожности.

Где-то на периферии сознания я знала, что он здесь. Я мельком поймала его взгляд, когда отрывалась от работы, чтобы сделать заметку в журнале. Кай стоял у стола с инструментами, прислонившись к стеллажу, а руки были скрещены на груди.

***

В тот день мы почти не говорили. Слова казались инородными телами в этом пространстве, где главным был немой разговор рук и материала. Он спросил один раз, ближе к вечеру, когда я закончила предварительную фотофиксацию всех фрагментов.

— Есть что-то неожиданное?

Я не сразу ответила, занося последнее наблюдение в журнал.

— Слишком много пыли для герметичного хранилища, — сказала я наконец, не глядя на него. — И следы… как будто его небрежно трогали голыми руками.

Он лишь кивнул, и этого было достаточно. Больше вопросов не последовало.

Работа стала широкой, нейтральной полосой между нами. Она давала структуру часам, цель движению рук, оправдание нашему нахождению в одном помещении без необходимости касаться того, что лежало между нами неразрывным пластом. Я могла дышать, пока мои пальцы скользили по холодному стеклу, пока мозг был занят решением конкретных задач: как зафиксировать этот осыпающийся грунт, какой раствор подошел бы для предварительной очистки этой копоти, не повредив позолоту.

Но когда я на минуту отрывалась, когда лампа выключалась, и в мастерской оставался только тусклый вечерний свет из окна, полоса исчезала. Тишина снова становилась значимой. Я чувствовала его взгляд на своей спине, когда мыла руки. Ощущала пространство между нашими телами за обеденным столом в углу мастерской, куда он принёс простую еду. Мы ели молча.

Каждый раз, глядя на тёмное стекло, я невольно вспоминала, какой ценой оно оказалось здесь. Мой профессиональный интерес, моё восхищение мастерством старых стеклодувов и резчиков по дереву — всё это существовало параллельно с холодным знанием. Знанием, что кто-то заплатил за это жизнью. И что человек, который заплатил такую цену, стоит сейчас в трёх метрах от меня, и мы не можем об этом говорить. Не можем, потому что любой разговор снова разверзнет ту пропасть, которую работа позволила временно прикрыть.

Иногда, украдкой, я смотрела на него. Он тоже изменился за эти дни. Напряжённость в его плечах, та, что была так заметна с момента возвращения из леса, чуть ослабла. Но оставалась та же усталость, что и у меня, только выраженная не в сутулости, а в ещё большей внутренней собранности, будто он сознательно сжимал себя, чтобы не рассыпаться.

Мы закончили первый день, замерев в этом временном перемирии, где общим языком стало молчаливое служение давно мёртвому мастеру, создавшему эти осколки красоты.

Глава 19: Непрошенный гость

Два дня работа поглощала всё: тревожные мысли, невысказанные упрёки, тяжесть недавнего прошлого. Мы существовали в параллельных реальностях, пересекавшихся лишь над разложенными фрагментами зеркала и в вечерней библиотеке за столами, заваленными бумагами. Я уткнулась в составление отчёта, выводя аккуратные строки с описанием состояния амальгамы, а он, откинувшись в кресле, изучал какие-то предыдущие исследования, связанные с техникой резьбы. Этот рабочий мир казался единственно возможным способом сосуществования.

Резкий звонок у главного входа нарушил вечернюю тишину. Я вздрогнула, и перо оставило на чистом листе некрасивую кляксу, поползшую по бумаге подобно чернильному пауку. Реакция Кая была мгновенной. Он сорвался с места и одним непрерывным движением собрал все лежащие передо мной листы, схватил свои документы, не оставив на столе ни клочка бумаги.

— Что ты делаешь? — мой голос прозвучал резче, чем я планировала. — Я ещё не закончила!

— Позже, — бросил он отрывисто, даже не глядя на меня. — Сиди здесь, не выходи и не издавай звуков. Я разберусь.

Он вышел, и дверь библиотеки закрылась. Я замерла, прислушиваясь к его быстрым, затихающим шагам в коридоре. Сердце начало отбивать частую дробь в груди. Кто это? Мысли метались, цепляясь за самые страшные возможности: полиция, люди Ван Хорна, последствия той ночи. Я вцепилась пальцами в край стола, пытаясь унять дрожь в коленях.

Прошло несколько минут, показавшихся вечностью, и тогда до меня донеслись голоса. Они приближались по коридору. Низкий, бархатный баритон, в котором чувствовалась ленивая уверенность, и голос Кая.

— Не ожидал тебя видеть, Аластар. Объясни свой визит.

— Какой холодный приём, братец. Неужели не рад родной кровинушке? Просто навестил, поинтересовался жизнью своего затворника-брата.

— Твоему интересу я не верю. Говори прямо.

— Прямо? Хорошо. Мне поручили дело в отделе особых преступлений, так вот приехал узнать, не слышал ли ты, случаем, о «небольшом происшествии»? О пропаже одной довольно известной безделушки?

— Не слышал.

— Как так? Об этом же трубят все новости по телевизору, да и газеты только это и печатают. Ты явно не читаешь газеты, братец?

— Я читаю газеты. И что?

— И то, что я сразу подумал, кто же в Глазго лучше моего брата разбирается в ценных старых стекляшках? Кто мог бы первым услышать шёпот на таком специфическом рынке?

Дверь распахнулась. В проёме появился незнакомец. Мужчина остановился, окинул комнату оценивающим взглядом, и на его губах застыла довольная улыбка. Сходство с Каем было поразительным и одновременно — отталкивающим. Та же ширина плеч, тот же спортивный каркас тела, но если в Кае это читалось как сдержанная сила, то в незнакомце это выглядело как дорогая, хорошо сшитая оболочка для самолюбования. Его волосы, тёмно-русые с искусственными медовыми прядями, были безупречно зачёсаны назад, открывая высокий лоб и глаза серо-стального цвета. Он казался старше — у внешних уголков глаз легли лучики мелких морщин, а около губ залегли тонкие складки, выдававшие привычку к явно циничной усмешке. Он был красивым, но красота эта была бездушной.

Кай вошёл следом, закрывая дверь.

— Я Аластар, — произнёс незнакомец, и его взгляд, скользнув по книжным полкам, упал на меня и остановился. В его глазах вспыхнул неподдельный интерес. — А ты, братец, не говорил, что завёл себе такую… интересную компаньонку. Забросил свои аскетичные привычки?

Меня передёрнуло. Я почувствовала, как по спине пробежали мурашки.

— Она не компаньонка. Она здесь работает. Горничной. И мои привычки тебя не касаются. Повторяю вопрос: зачем ты приехал?

— Горничной? — Аластар поднял бровь, а его улыбка стала ещё шире и фальшивее. Он сделал несколько неспешных шагов вглубь комнаты, приближаясь ко мне и не сводя глаз. — В таком роскошном захолустье? Как романтично. И ты не обязан отчитываться перед старшим братом о домашнем персонале? Обидно.

Он остановился в паре шагов, и его взгляд заставил меня почувствовать себя абсолютно голой. В этот момент Кай, пока Аластар смотрел на меня, поймал мой взгляд. Его движение было почти незаметным — лишь лёгкое, быстрое прикосновение указательного пальца к собственным губам. Сообщение было кристально ясным: Ни слова.

Но внутри меня всё закипало от возмущения. Горничная? Это всё, что он смог придумать? Какая-то безликая служанка? Унизительная, полная ничтожности роль. В голове, уже пылая обидой, пронеслась абсурдная мысль: лучше бы он назвал меня своей любовницей, мимолётной интрижкой, девушкой на одну ночь. Пусть это грязно, но в этом была бы какая-то связь, пусть и извращённая, а не вот это полное стирание меня как личности. Я с силой отогнала эти мысли, чувствуя, как жар стыда заливает щёки, но семя обиды и гнева уже пустило корни глубоко внутри.

Аластар, не дожидаясь приглашения, развалился в кресле Кая, том самом, где тот только что сидел, и закинул ногу на ногу, демонстрируя полнейшую расслабленность.

— Удивительно, брат, — протянул он, разглядывая потолок. — Раньше ты свято чтил свой затворнический образ. Сам себе и повар, и уборщик, и сторож. А теперь — личная горничная. Времена меняются, или ты меняешься?

— Люди меняются, — сухо ответил Кай, оставаясь стоять у камина. — Ты всё ещё не ответил на мой вопрос.

— Любопытство, только и всего. Ну, раз уж завёл себе такое украшение, представь меня. Неужели я не заслужил знакомства с твоей… горничной?

Кай медленно выдохнул. Я видела, как под кожей на его скуле задвигалась мышца.

— Кира, — произнёс он на выдохе, и от того, как это имя слетело с его губ, мне стало ещё хуже. Оно звучало как кличка для собаки.

— Кира, — повторил Аластар, смакуя слово. Его глаза снова вернулись ко мне. — Очаровательно. И почему же наша прелестная Кира позволяет себе разгуливать по библиотеке босиком? С каких это пор в твоих строгих правилах появились такие вольности для прислуги?

— Её вольности в её свободное время меня не касаются, — ответил Кай. — Если она предпочитает работать босиком — это её выбор. Ты закончил с допросом?

— Допрос? Какое жёсткое слово. Я просто интересуюсь жизнью брата.

Я не выдержала. Обида, злость и желание как-то восстановить чувство собственного достоинства пересилили осторожность.

— Я просто… — начала я, но Аластар тут же перебил, не отводя от меня глаз.

— А, значит, вы можете говорить! И что же вы делали здесь, милая Кира, если не подметали пол? Составляли каталог? Или, может, читали своему хозяину вслух?

— Довольно, Аластар. Ты получил ответы. Чего ты хочешь на самом деле?

— Пока что — чаю, братец. Неужели ты не предложишь старшему брату хотя бы чашку чая? Такое гостеприимство.

— Нет.

Это «нет» прозвучало как приговор. Но я, пойманная в водоворот унижения и дикого желания хоть как-то уязвить самого Кая. Я резко поднялась со стула.

— Я принесу чай, — сказала я слишком громко, глядя прямо на Аластара.

Кай посмотрел на меня. В его взгляде смешались мгновенная ярость и что-то похожее на тревогу. Аластар рассмеялся.

— Какая непослушная и своевольная у тебя горничная, Кай. Это восхитительно. Мне определённо нравится. Ладно, Кира, сияй, покажи своё мастерство. А мы с твоим хозяином пока поболтаем по-семейному.

Я кивнула, избегая теперь уже взгляда Кая, и вышла в коридор, чувствуя, как по спине бегут мурашки от смеси гнева и страха. Только оставшись одна в прохладной полутьме, я осознала, что всё ещё босиком, и это осознание лишь подлило масла в огонь унижения.

Пока я шла по длинному коридору в сторону кухни, разум лихорадочно работал. Старший брат. У Кая есть старший брат, и он, судя по всему, полицейский. Он ни разу, ни единым намёком не обмолвился о его существовании. Хотя, если подумать, он вообще ничего о себе не рассказывал. Этот Аластар, с его насмешливыми глазами и сладким ядом в голосе, явно не был тем, кому Кай доверял. Между ними висела долгая история взаимных претензий, недоверия, возможно, даже ненависти. Почему полицейский брат приехал именно к нему? Неужели они где-то оставили след? Или Аластар просто слишком хорошо знал своего брата и его «хобби», чтобы не проверить его в первую очередь после такой дерзкой кражи?

На кухне я наполняла чайник, с грохотом ставила его на плиту, рылась в шкафах в поисках сервиза, который выглядел бы достаточно дорого. Всё это было бессмысленной суетой, за которой скрывалась паника. Мне нужно было вернуться. Мне нужно было услышать, о чём они говорят.

С изящным, но чуждым мне фарфоровым подносом в руках я постаралась ступать как можно тише, возвращаясь к библиотеке. Из-за двери, приоткрытой на щель, доносились голоса, теперь лишённые всякой светской окраски.

— …так ты утверждаешь, что ничего не слышал? — это был голос Аластара, но теперь в нём не осталось и тени игривости. — Понимаешь, Кай, утаивание информации от следствия — уже само по себе преступление. Особенно для человека с твоей… репутацией.

— У меня нет репутации в твоих кругах, — парировал Кай. — Я коллекционер. Тихий, частный коллекционер. Я не общаюсь с ворами.

— О, это скромность. В определённых, очень узких кругах, твоё мнение о старом стекле и позолоте кое-что значит. Странно, не находишь? Человек с такими знаниями, и вдруг — абсолютная глухота по поводу кражи, которая гремит на всех околополицейских частотах.

— Я не слушаю полицейские частоты, брат. У меня другие интересы. И я повторяю: я ничего не знаю. Ни о какой краже и ни о каком зеркале.

— «Исчезнувшее» — не просто зеркало. Кто-то посмел тронуть собственность очень влиятельных людей. Такие вещи не остаются без внимания. И они создают… волны. Волны, которые могут накрыть даже таких осторожных отшельников, как ты.

Я вошла, нарушив напряжённую паузу. Оба взгляда устремились на меня. Я почувствовала себя актрисой, вышедшей на сцену без знания роли. Молча, с руками, которые дрожали, я поставила поднос на низкий столик между креслами, налила чай в две чашки. Когда я протягивала чашку Аластару, наши пальцы ненадолго соприкоснулись.

— Благодарю, милая, — сказал он, а его глаза ловили мои, не отпуская. — Искусно. Твоему хозяину очень повезло с такой находкой. Уверен, ты способна на многое.

Он отпил один глоток, поставил чашку с лёгким стуком и с преувеличенной грустью поднялся.

— Что ж, братец. Раз ты настаиваешь на своей неосведомлённости… У меня, как ты знаешь, тоже есть дела. Но запомни: если в твоих специфических каналах просочится какая-либо информация, — он встал и сделал шаг ко мне, — ты понимаешь, о чём я, — сделай одолжение, свяжись. Не из уважения к закону, а из понимания последствий для тебя. Внезапные визиты могут стать чаще и куда менее дружелюбными.

Он повернулся ко мне, блокируя меня своим телом от взгляда Кая. Его улыбка была ослепительной и абсолютно фальшивой. Ловким движением он достал из внутреннего кармана пиджака глянцевую визитную карточку и протянул её так, чтобы её не видел Кай. Его пальцы задержались на моей ладони на секунду дольше необходимого.

— На случай, если твой нынешний работодатель покажется тебе слишком скучным или… строгим, — прошептал он так тихо, что я едва разобрала слова. Он подмигнул.

Инстинкт самосохранения сработал быстрее мысли. Я сжала карточку в кулаке, судорожно сложив её пополам скрытым движением, и натянула на лицо что-то, отдалённо напоминающее улыбку. Он похлопал меня по плечу, как будто одобряя послушного щенка.

— Спасибо за гостеприимство. Было… познавательно.

И ушёл, не оглядываясь.

— Я провожу его, — сквозь зубы произнёс Кай.

Он вышел, и я осталась одна посреди комнаты, всё ещё сжимая в потной ладони злополучный кусочек картона.

Через пару минут, прислушиваясь к тишине, я вышла в коридор и, затаив дыхание, спустилась на несколько ступеней вниз по лестнице, чтобы видеть часть холла. Кай как раз закрывал входную дверь, поворачивая ключ с громким щелчком. Он обернулся, и его взгляд мгновенно нашел меня в полумраке лестничного пролёта. В его глазах бушевала целая буря — гнев, тревога, что-то ещё, чему я не могла дать имени. Я резко выпрямилась и, не раздумывая, бросилась вверх по лестнице к своей комнате.

Мои босые ступни бесшумно шлёпали по холодному камню. Я почти достигла двери, когда услышала его шаги. Он нагнал меня прямо у порога. Его рука обхватила мою талию, а другая сжала запястье, и прежде чем я успела вскрикнуть, он с силой развернул и прижал меня спиной к стене коридора своим телом заслонив от всего мира.

— Отпусти! — выкрикнула я и попыталась вырваться. — Не прикасайся ко мне! Я не хочу тебя видеть!

— Почему? — его голос прозвучал прямо у моего уха, насыщенный эмоциями, которые он больше не пытался скрыть. — Давай, Лира. Скажи. Почему сейчас, после всего этого, тебя бесит именно моё прикосновение?

— Потому что! — выкрикнула я, пытаясь вывернуться, но он лишь прижался ближе, и всё моё тело отозвалось на этот контакт трепетом. — Потому что ты… ты унизил меня! Ты сделал из меня посмешище, какую-то безмолвную тень! Горничную, Кай! Ты мог придумать что угодно! Любую ложь!

Он усмехнулся.

— О, вот оно что. Задело профессиональную гордость реставратора? Ты предпочла бы, чтобы я представил тебя своей содержанкой? Это было бы менее унизительно?

— Да! — зашипела я, и слёзы гнева и обиды выступили на глазах. — Может быть! Потому что это, по крайней мере, предполагало бы какую-то… связь, а не это полное стирание! Я для тебя просто функция, Кай! Инструмент, который ещё и прибирается в библиотеке!

Я выпалила это сгоряча и тут же почувствовала укол сожаления. Его лицо изменилось. Исчезла усмешка. Его глаза, широко раскрытые, смотрели на меня с неподдельным изумлением, смешанным с чем-то таким глубоким и болезненным, что мой гнев на миг споткнулся.

— Ты хочешь… чтобы я построил тебе образ проститутки? — он произнёс это медленно, словно переваривая каждое слово. — Женщины, которая проводит в моей постели час и исчезает навсегда? Которая для меня — всего лишь мимолётное развлечение, не оставляющее и следа?

— Похоже, это именно та роль, которую ты для меня отвёл! — бросила я ему в лицо, чувствуя, как слёзы, наконец, переполняют глаза и катятся по щекам. — Исполнитель контракта. Девушка по найму. Которая ничего не значит для своего нанимателя!

— Ты действительно так думаешь? — его голос опустился до шёпота, но приобрёл такую интенсивность, что по моей коже побежали мурашки.

Он придвинулся ещё ближе, и теперь я чувствовала каждый изгиб его тела, тепло, исходящее от него и запах его кожи.

— Ты думаешь, что всё, что между нами — это пункты в документе? Всё, что было?

Я попыталась вырваться, ударив его ладонью в грудь, но удар получился слабым. Он лишь сильнее прижал меня к стене, почти подняв с пола.

— Да! Ты всегда только об этом и говоришь! Работа, цель, контракт! Больше между нами ничего нет!

— Абсолютная ложь, — прошептал он, и его губы оказались в сантиметре от моих. — Тогда ответь. Ты всё ещё ненавидишь меня?

Я отвела взгляд, не в силах выдержать эту пытку.

— Ты… ты даже не сказал мне о нём! О брате! Ты бросил меня в эту ситуацию слепой! А если бы я сорвалась? Сказала что-то не то? Он же полицейский, Кай! И он явно что-то подозревает! И проблемы были бы у тебя! Огромные проблемы!

Он снова усмехнулся, но на этот раз это был горький звук, полный какой-то странной нежности.

— Вот как. Значит, в своем гневе ты переживала о проблемах… для меня? Лира, дорогая, ты забываешь. Если бы ты «сорвалась», проблемы были бы у нас обоих. Ты теперь не сторонний наблюдатель. Ты — соучастница во всём. Мы в одной лодке, которая либо плывёт, либо тонет. Вместе. Поздравляю с повышением статуса.

— Это не смешно, — прошептала я.

— Конечно нет, — согласился он, и его тон вдруг смягчился, стал почти… ласковым. Одну руку он убрал с моего запястья и медленно коснулся пальцами моего лица. — Слушай меня. Я… я благодарен тебе. За то, что ты была там, в библиотеке. За то, что ты держалась. Ты была очень сильной. Это было… впечатляюще.

Его прикосновение, такое неожиданно нежное, и слова, лишённые привычной стали, обезоружили меня. Вся буря гнева внутри начала стихать, сменяясь давно скрываемой усталостью, страхом и чем-то тёплым и разливающимся по всему телу.

— И я благодарен тебе ещё кое за что, — продолжил он, его палец теперь рисовал лёгкие круги на моей коже у виска. — За то, что ты только что, сама того не желая, признала кое-что очень важное. Твоё громкое «я тебя ненавижу» оказалось ложью. Потому что в самой сердцевине своего гнева ты думала не о себе, а обо мне. О том, чтобы не навредить мне. Даже когда злилась на меня больше всего.

Я закрыла глаза, чувствуя, как последние остатки защитной стены рушатся под тяжестью его слов и этого прикосновения. Вся накопленная за эти дни тревога, страх и беспомощность вырвались наружу тихим голосом.

— Знаешь, я так много думала… Все эти дни. О той ночи. О том, как ты вернулся из леса. Как я боялась, пока тебя не было. Искренне, до дрожи боялась. А потом, когда ты приехал, когда мы оказались здесь… я всё это забыла. Я увидела только кровь и безразличие в твоих глазах. И мне стало страшно по-другому. Я не попыталась понять, что ты чувствовал там и через что тебе пришлось пройти, а тебе было плохо. Я видела. И вместо того чтобы… не знаю, быть хоть какой-то опорой, я сама превратилась в твою проблему. Прости меня. Я была ужасна и была не права.

В полутьме коридора его лицо было так близко, что я могла разглядеть каждую ресницу, каждый отблеск в его глазах.

— Мне тоже есть за что просить прощения, — сказал он. — Но не за то, о чём ты думаешь.

Прежде чем я успела спросить, он снова взял мои запястья, но на этот раз нежно, и поднял мои руки, прижав их раскрытыми ладонями к холодной стене над моей головой, удерживая их там одной своей широкой ладонью. Другой рукой он крепко обхватил мою талию, втягивая меня в себя, стирая последние миллиметры пространства между нами.

— За это, — прошептал он и поцеловал меня.

Это были выплеск всей накопленной ярости, страха, запретного влечения и той неразрывной связи, что сплела нас вместе. Его губы были властными, его язык — настойчивым, а его тело, прижатое к моему, казалось единственной твёрдой точкой во вселенной, которая вот-вот рухнет.

Мы целовались в полутьме холодного коридора, и в этом не было света, не было чистоты, была только правда того, кем мы стали друг для друга — двумя половинками одного опасного целого.

Когда мы наконец оторвались, чтобы перевести дух, наши лбы соприкоснулись, и в тишине, нарушаемой только нашим прерывистым дыханием, повисло новое, ещё более страшное и непреложное знание. Знание о точке невозврата, которую мы только что пересекли вместе.

Глава 20: Находка в осколке

Утро после визита Аластара не принесло облегчения. Я проснулась с ощущением, что ночь не дала отдыха, а только переплавила страх и смятение в новую форму тревоги. Тело помнило другое холод стены за спиной, жар его ладоней и вкус поцелуя, который стер грань между ненавистью и чем-то, чему я боялась дать имя. Но об этом нельзя было думать. Думать об этом значило провалиться в трясину, из которой нет выхода.

Я села на кровати, обхватив колени руками, и уставилась в окно. За ним, как всегда в это время года, висел туман. Холод пробирался сквозь старые рамы, и я чувствовала его кожей, но не двигалась с места.

Мысли о Кае я отогнала усилием воли. Работа. Только работа могла стать тем, что удержит меня на поверхности. Может быть, собирая зеркало, я смогу собрать и себя.

Я натянула рабочие брюки и свободную рубашку, кое-как причесалась и вышла в коридор.

Уже в мастерской я включила основное освещение, затем зажгла лампу с холодным спектром над рабочим столом. Свет выхватил из темноты фрагменты — они лежали в том же порядке, в котором я оставила их вчера, на черной бархатной подложке, каждый в своем углублении.

Я натянула тонкие перчатки и пододвинула стул. Первые несколько минут я просто сидела, глядя на осколки и позволяя дыханию выровняться. Работа с таким материалом требует абсолютного спокойствия. Одна ошибка и фрагмент может расколоться. Амальгама на обратной стороне стекла особенно уязвима — она может отслоиться от малейшего перепада влажности или неосторожного прикосновения.

Я выбрала самый крупный фрагмент — часть центрального поля, где стекло сохранило почти первозданную глубину. Под светом лампы оно казалось черным, но при определенном угле в нем проступали зеленовато-золотистые отливы, характерные для старинного стекла с примесями. Я взяла мягкую кисть из беличьего волоса и принялась за работу.

Первые часы я занималась очисткой поверхности от загрязнений и деликатным удалением наслоений копоти с позолоты.

К полудню я закончила с крупным фрагментом и перешла к самым мелким. Их было три — осколки размером с ладонь и меньше, части рамы, пострадавшие больше других. Позолота на них местами облупилась, обнажая темный грунт, а в одном месте дерево было тронуто жучком-древоточцем.

Я взяла часть левого верхнего угла рамы, где резьба образовывала замысловатое переплетение листьев. Мастерство резчика поражало даже сейчас, сквозь слои времени и грязи. Каждый завиток, каждая прожилка на листьях были проработаны с ювелирной точностью. Позолота здесь сохранилась лучше, чем на других кусках, но под ней угадывалась темная патина, придававшая узору глубину, какую не создашь искусственно.

Время исчезло. Для меня существовал только этот фрагмент. Где-то далеко, за стенами мастерской, ветер гнал туман над холмами, но здесь была только я и зеркало.

Инструмент скользнул в углубление между двумя резными завитками и вдруг провалился.

Пустота.

Я замерла, боясь пошевелиться. Кончик ушел внутрь на добрых полсантиметра глубже, чем позволяла естественная структура резьбы. Я осторожно вытащила его и снова ввела в то же место. Тот же результат. Под слоем дерева и позолоты скрывалась полость.

Сердце пропустило удар, а затем забилось с новой скоростью. Я несколько минут сидела неподвижно, глядя на незаметный глазу участок резьбы. Руки начали мелко дрожать. Я сжала их в кулаки, заставила успокоиться.

Тайник. В раме зеркала был тайник.

Мысли заметались, сталкиваясь и разбегаясь. Кто его сделал? Мастер, создававший зеркало, мог спрятать в нем что-то ценное. Или кто-то из владельцев позже, когда зеркало уже путешествовало по миру, переходя из рук в руки. Аделина держала это в руках. Она изучала «Исчезнувшее» месяцами, если верить тому, что говорил Кай. Знала ли она об этой пустоте? Нашла ли?

Я наклонилась ближе к фрагменту. Теперь, зная о тайнике, я видела едва заметную линию. Работа была выполнена настолько искусно, что без случайного нажатия в нужную точку, я могла бы провести над фрагментом дни и недели и не заметить ничего.

Крышечка была врезана идеально — вровень с поверхностью, без малейшего выступа. Держалась она, судя по всему, на каком-то древнем клее — казеиновом или рыбьем, какие использовали старые мастера. За прошедшие десятилетия клей должен был высохнуть и стать хрупким.

Я выбрала самый тонкий скальпель и приступила к работе.

Это заняло почти час. Час ада — сосредоточенности, затаенного дыхания и мелкой дрожи в кончиках пальцев. Одно неверное нажатие и лезвие может соскользнуть, поцарапать позолоту и оставить на поверхности след, который нельзя будет исправить.

Я работала в несколько подходов. Сначала прошлась по периметру крышечки кончиком скальпеля, отделяя ее от основного дерева миллиметр за миллиметром. Клей действительно высох и крошился под лезвием, превращаясь в мелкую пыль. Затем, когда крышечка начала чуть заметно покачиваться, я ввела в щель тончайшую иглу и начала осторожно приподнимать ее.

Пот заливал глаза. Я смахивала его тыльной стороной ладони — перчатки уже давно пришлось снять, они мешали чувствовать инструмент — и продолжала. Плечи затекли, а шея болела от напряжения, но я не могла остановиться.

И наконец, когда я уже начала отчаиваться, крышечка поддалась, и я подхватила ее пинцетом, чтобы не уронить. Под ней открылось темное отверстие глубиной не больше сантиметра.

Внутри лежал свернутый в трубочку комочек, который когда-то был бумагой.

Я застыла, глядя на него. Время остановилось. Где-то на периферии сознания билась мысль, что нужно позвать Кая. Но другая, более сильная, удерживала меня на месте. Это было мое открытие. Может быть, послание мне. От матери? От кого-то, кто жил столетия назад? Я не знала, но чувство было именно таким.

С осторожностью я извлекла комочек пинцетом и положила его на чистый лист белой бумаги. Затем я взяла две тончайшие иглы, закрепленные в деревянных держателях, и глубоко вздохнула, пытаясь успокоить сердце.

Миллиметр за миллиметром, я начала расправлять края. Бумага слушалась с неохотой, в некоторых местах грозила порваться, и тогда я останавливалась, давала ей отдохнуть, смачивала паром из специального распылителя и продолжала снова.

И наконец записка лежала передо мной. Неровный прямоугольник размером с половину почтовой марки, испещренный линиями сгибов и темными пятнами. Чернила выцвели до бледно-коричневого, почти невидимого, но буквы еще можно было прочитать.

«Правда о Исчезнувшем убьет нас. Зеркало должно быть уничтожено. Он использует детей. Спаси их. А.»

Я перечитала эти строки раз, другой, третий. Смысл не желал укладываться в голове.

Почерк матери я узнала бы где угодно. Она писала это в спешке или в страхе.

«Правда о Исчезнувшем убьет нас».

Кого «нас»? Ее и... меня? Или ее и того, кто должен был это найти? Или всех, кто прикоснется к этому проклятому предмету? Зеркало должно быть уничтожено. Но она не уничтожила его. Она не смогла или не успела. Вместо этого спрятала записку в тайник, надеясь, что кто-то найдет и поймет.

«Он использует детей».

Кто — «он»? Ван Хорн? Или кто-то другой, еще более страшный, скрывающийся за этими именами? Дети... Какие дети? Я вспомнила слова Кая о его отце, вспомнила, как он говорил, что знал мою мать.

Что если «дети» — это мы? Я и Кай.

Что если связь между нашими семьями глубже, чем простое партнерство или случайное знакомство? Что если Ван Хорн использовал что-то... или кого-то... чтобы заставить их подчиняться? И платой стало что-то большее, чем просто работа?

Мысль была настолько чудовищной, что я отогнала ее прочь, но она вернулась, усиленная темнотой за окном.

«Спаси их».

Кто-то должен был спасти меня и Кая? Если да, то от кого? От Ван Хорна? А, может, от чего? От этого зеркала? Или от нашего с ним знакомства?

Я не знаю. Я ничего не знаю.

Я откинулась на спинку стула и закрыла глаза. В голове было пусто и одновременно тесно от роящихся мыслей. Хотелось закричать, разбить что-нибудь, выбежать из этой комнаты, из этого замка, из этой жизни, в которую меня втянули без спроса. Но я сидела неподвижно, чувствуя только холод, проникающий в самую душу.

Сколько я так просидела — минуту, час, вечность — не знаю. Очнулась от того, что затекшая шея свела плечо острой болью. Я открыла глаза и посмотрела на фрагменты зеркала, разложенные на столе. Теперь они виделись иначе.

Теперь, когда тайна раскрыта, нужно было вернуть все на место. Зеркало должно выглядеть так, будто ничего не происходило.

Я взяла крышечку, осмотрела ее края. Клей, на котором она держалась, почти полностью разрушился. Нужно было приготовить новый.

Приготовление клея заняло еще час. Уже готовый клей нанесла тончайшим слоем на края крышечки и осторожно, затаив дыхание, установила ее на место.

Идеально. Стык был почти не виден. Когда клей высохнет, потребуется лупа, чтобы заметить, что это место вообще вскрывали. Я удовлетворенно кивнула сама себе и убрала инструменты.

Была уже глубокая ночь.

Я сидела и смотрела на темное стекло самого крупного фрагмента. В его глубине, там, где амальгама отслоилась, я увидела собственное отражение. Я смотрела на себя и видела ту, чья мать бросила их вместе с отцом и больше не появлялась в их жизни.

«Спаси их».

Я закрыла глаза и позволила слезам течь. Впервые за долгое время я позволила себе плакать от бессилия.

Когда слезы иссякли, я вытерла лицо рукавом и поднялась. Ноги дрожали, но держали.

Что я могла? Одинокая, зависимая от человека, которому не до конца доверяла, вооруженная только знанием реставрационных техник и горьким пониманием, что моя жизнь никогда уже не будет прежней.

Я выключила лампу, вышла в коридор и поднялась в свою комнату.

Где-то в недрах замка часы пробили три. Я закрыла глаза и провалилась в тяжелое, без сновидений забытье, унося с собой тайну, которая пока что принадлежала только мне.

Глава 21: Самостоятельный поиск

Утром я поднялась с постели, налила воды из графина и выпила залпом, чувствуя, как ледяная жидкость обжигает горло. В голове шумело от недосыпа, но мысли уже работали, перебирая варианты.

Нужно было узнать больше. Нужно было понять, во что меня втянули, прежде чем делать следующий шаг. Кай рассказал свою версию, но Кай — игрок в этой партии. Он сам признал, что его мир — это мир полуправды и теней. Его версия могла быть лишь очередным ходом в многоходовой комбинации, где я — всего лишь пешка, которой пожертвуют в нужный момент.

Мне нужны были факты.

Библиотека замка.

Я вспомнила, как в первый день, когда Кай водил меня по комнатам, показал и ее. Тогда я мельком заметила в углу микрофильмовый читальный аппарат, и для таких, как я, ищущих то, чего нет в интернете, она была сокровищем. В сети слишком легко подчищать следы. А старые газеты на пленке хранили и то, что должно было быть забыто, и то, что кому-то очень хотелось бы стереть.

Я оделась быстро, натянув теплый свитер грубой вязки, джинсы и шерстяные носки. Волосы кое-как стянула в хвост, даже не взглянув в зеркало.

В коридоре было пусто. Замок спал тем тяжелым предутренним сном, который бывает только в старых домах глубокой осенью, когда за окнами еще черно, а стены хранят ночной холод.

Я скользнула к лестнице, стараясь держаться ближе к стене, где тени были гуще. Внизу, в холле, горел одинокий ночник. Я обогнула его по широкой дуге и через несколько минут уже стояла перед дверью библиотеки.

Ручка поддалась без сопротивления, и я вошла внутрь и притворила дверь за собой.

Читальный аппарат стоял в дальнем углу, у окна, прикрытый от пыли чехлом из плотной темной ткани. Я сдернула его и несколько минут изучала машину. Рядом на полках теснились коробки с микрофильмами — местные газеты за полвека, судя по маркировке, аккуратно расставленные по годам и изданиям.

Я провела пальцем по корешкам, читая надписи. «Глазго Таймс», еще какие-то местные издания, о которых я никогда не слышала. Руки дрожали, когда я доставала коробку с надписью «Глазго Таймс, июнь-август» — тот самый год, когда мать бросила нас с отцом. Я помнила дату. Двадцать третье июля. День, который разделил мою жизнь на «до» и «после», хотя тогда я еще не понимала, что именно случилось.

Я поставила первый ролик, включила лампу проекции и начала крутить. Изображение дернулось, поплыло, сфокусировалось и страницы газеты поплыли перед глазами.

Сначала я крутила быстро, почти не вчитываясь, просто ища нужную дату. Но постепенно мелькание заголовков затягивало. Мир, каким он был тогда. Политика, спорт, светская хроника, происшествия. Свадьбы, разводы, скандалы, открытия выставок, премьеры спектаклей. Жизнь текла своим чередом, не подозревая, что где-то на периферии, в маленькой реставрационной мастерской на окраине Глазго, разворачивается трагедия, которая через много лет заставит чью-то дочь вглядываться в эти пожелтевшие строчки в поисках ответов.

Двадцать третье июля я нашла быстро. Пролистала выпуск вперед-назад — ничего. Двадцать четвертое. Двадцать пятое. Двадцать шестое. Ни строчки.

Я начала сначала, теперь уже внимательнее, просматривая каждый день, каждую страницу, каждую колонку. Пальцы устали крутить ручку, глаза слезились от напряжения и мелькающего света, но я не могла остановиться.

Час. Два. Три.

Я сменила уже одиннадцатый ролик, когда на экране наконец появилось то, что я искала — маленькая заметка в нижнем углу страницы, на полосе происшествий, зажатая между сообщением о краже в продуктовом магазине и сводкой погоды через три года после ухода матери.

«Пожар в реставрационной мастерской: одна женщина погибла».

Я вчиталась в текст, боясь пропустить хоть слово.

«Вчера вечером в реставрационной мастерской на окраине Глазго произошел сильный пожар. По предварительным данным, возгорание началось в подсобном помещении и быстро распространилось из-за наличия легковоспламеняющихся материалов, обычно используемых в реставрационных работах. Прибывшие на место пожарные обнаружили тело женщины, предположительно работавшей в мастерской. Личность погибшей устанавливается, поскольку документы, находившиеся в помещении, сильно пострадали от огня. Полиция не исключает версию несчастного случая, однако техническая экспертиза еще не завершена. Соседи характеризуют погибшую как тихую, замкнутую женщину лет тридцати. По их словам, она могла работать допоздна, и свет в окнах горел иногда до самого утра».

И все. Меньше, чем уделяют сообщению о потерявшейся собаке.

Ни имени. Ни подробностей. Ни даже намека на то, что это мог быть поджог. Просто статистика. Очередное происшествие, которых случаются десятки каждый год.

Я перечитала заметку несколько раз, вглядываясь в каждое слово, пытаясь выжать больше смысла. «Женщина лет тридцати». Матери тогда было тридцать три. «Работала допоздна». Она всегда работала допоздна. Я засыпала под звук ее шагов в коридоре и просыпалась, когда она уже сидела за столом.

Но ничего. Ничего, что могло бы помочь. Никакой зацепки. Я с силой сжала край стола, заставляя себя не расплакаться.

Следующие несколько часов я методично просматривала все выпуски за тот месяц. Искала продолжение, уточнения, результаты экспертизы, хоть какое-то упоминание имени — но ничего не находила. Дело словно исчезло из информационного поля. Никаких «по горячим следам», никаких «полиция сообщает», никаких имен подозреваемых или свидетелей.

К полудню глаза болели так, что я едва различала буквы. Казалось, под веки насыпали песка, и каждое моргание царапало роговицу. Я откинулась на спинку стула и потерла веки кончиками пальцев, чувствуя, как под кожей перекатываются усталые глазные яблоки. Солнце, наконец пробившее туман, заливало библиотеку бледным светом.

Я уже собиралась выключить аппарат, когда взгляд упал на соседнюю коробку с микрофильмами. Следующий год. Я потянулась к ней без особой надежды — просто чтобы оттянуть момент возвращения в реальность.

Поставила ролик. Начала крутить, почти не глядя на экран, позволяя страницам проплывать мимо. Политика. Экономика. Спорт.

И вдруг — стоп.

Фотография. Мужчина в безупречном костюме, с острыми чертами лица и тяжелым взглядом, стоящий у камина в роскошном кабинете. Седые волосы зачесаны назад, открывая высокий лоб. На заднем плане угадываются картины в тяжелых рамах, какие-то статуэтки на каминной полке, тусклый блеск позолоты.

Заголовок: «Скончался известный коллекционер и меценат сэр Эдгар Ван Хорн».

Я впилась глазами в текст, жадно вчитываясь в каждую строчку.

«С прискорбием сообщаем, что на семьдесят третьем году жизни после продолжительной болезни скончался сэр Эдгар Ван Хорн, известный коллекционер, меценат и благотворитель. Сэр Эдгар родился в Эдинбурге в семье потомственных антикваров и с ранних лет проявлял интерес к искусству. Получив блестящее образование в Оксфорде, он посвятил жизнь собирательству и изучению европейской живописи и декоративно-прикладного искусства. Его коллекция, насчитывающая более тысячи полотен, считалась одной из лучших частных коллекций Великобритании.

В течение многих лет правой рукой сэра Эдгара в коммерческих делах и незаменимым помощником в управлении коллекцией был его сын, Люсьен Ван Хорн, чья преданность отцу заслуживает особого упоминания».

Дальнейший просмотр микрофильмов ничего не дал. Я пролистала еще несколько месяцев, потом год, потом два — надеясь найти хоть что-то о матери, но все было безуспешно.

Я откинулась на спинку стула, чувствуя, как ноет спина и затекает шея. Безысходность сдавила горло. Я снова в ловушке. Даже ниточка, которую я нашла, ведет в никуда, потому что у меня нет свободы движений.

Я выключила аппарат, аккуратно убрала микрофильмы в коробки и уже собралась уходить, когда наткнулась на стопку старых журналов на соседнем стеллаже. Они лежали отдельно, перевязанные бечевкой.

Я машинально провела пальцем по корешкам, читая названия. И вдруг один номер выскользнул из стопки и упал на пол. Я наклонилась поднять его и замерла.

На развороте была фотография — женщина с тонкими, аристократичными чертами лица склонилась над старинной книгой, разложенной на реставрационном столе. Ее пальцы в белых перчатках бережно касались страниц, и даже на снимке чувствовалась та особая сосредоточенность, которая бывает только у настоящих мастеров.

Подпись гласила: «Ева Диас, известный реставратор старинных книг, за работой в своей мастерской. Фото из архива журнала».

Я замерла, глядя на снимок. Ева Диас. Я знала это имя — кто в нашем деле не знал его? Легенда реставрации, человек, который вернул к жизни уникальные манускрипты, считавшиеся утерянными навсегда. Ее работы публиковали в ведущих журналах, ее приглашали консультировать крупнейшие музеи мира, к ее мнению прислушивались самые авторитетные эксперты. Для меня она была мифической фигурой, существующей где-то в ином измерении, куда простым смертным вход заказан.

Я опустилась на пол и принялась листать журнал. Статья оказалась большой, на несколько страниц — подробный очерк о жизни и карьере Евы.

Вот она, молодая, в мастерской своего учителя в Барселоне.

Вот первая самостоятельная работа — реставрация средневековой страницы с текстом из частной коллекции.

Вот престижная премия, вручение в Лондоне, вечернее платье, официальные приемы, рукопожатия с важными людьми.

А дальше — самое интересное. История ее знакомства с Джеймсом Диасом, известным бизнесменом и коллекционером.

Я перечитывала этот раздел дважды, трижды, вглядываясь в фотографию рядом с текстом — они вдвоем, он и она, стоят на фоне какого-то старинного особняка, и он обнимает ее за талию, а она смотрит на него с таким выражением, от которого у меня защемило в груди.

Они встретились при странных обстоятельствах, которые не описываются в статье, но известно, что дальше — запутанная история с криминалом, преследованием и угрозами. Джеймса подстрелили — пуля прошла в паре сантиметрах от позвоночника, задела спинной мозг, и врачи не давали никаких гарантий, что он когда-нибудь сможет ходить.

Месяцы реабилитации. Борьба за каждый шаг и за возможность просто встать с постели. И Ева все это время была рядом.

А потом, когда Джеймс снова начал ходить, они поженились. И теперь Ева — лучший реставратор старинных книг в Великобритании, а Джеймс заведует их общим бизнесом и продолжает коллекционировать, но уже не один, а с ней, вместе. Они работают бок о бок, и в каждом их совместном интервью чувствуется та особая связь, которая бывает только у людей, прошедших через ад и не сломавшихся.

Вот она — жизнь, о которой я мечтала.

Любимое дело, которому отдаешь себя без остатка. Признание коллег, уважение профессионалов, имя, которое открывает любые двери. И человек рядом, который принимает тебя целиком. Который не боится твоей тьмы, потому что у него своя, и вместе вы можете из этой тьмы выбраться.

Я всегда хотела быть как Ева. Еще в университете, когда впервые прочитала о ней в профессиональном журнале, я подумала: вот оно. Вот какой я хочу стать. Реставратором, которого знают и уважают. Мастером, способным вернуть жизнь тому, что считалось потерянным навсегда. Женщиной, которая нашла свою любовь и свое место в мире, несмотря на все испытания.

Я закрыла глаза, и перед внутренним взором поплыли картинки другой, ненастоящей жизни. Вот я стою в своей мастерской, разглядываю только что законченную работу — старинное зеркало, которое снова обрело голос и глубину. Рядом стоит... кто? Я пыталась представить лицо, но оно расплывалось, не желая обретать четкость.

А потом вдруг возникло другое лицо. Кай.

Я открыла глаза и тряхнула головой. Глупость. Кай — последний человек на земле, с которым возможна такая жизнь. Он — часть той тьмы, в которую я погружаюсь все глубже с каждым днем. Он — проводник в этом аду, а не спаситель, который выведет к свету.

Но мысль уже засела и пустила корни, а я не могла ее вырвать. В зеркале мечты о жизни Евы отражалась совсем другая реальность. Моя реальность.

Я сидела на полу в библиотеке чужого человека, разыскивая информацию о мертвых и пропавших.

Вместо собственной мастерской — временный стол в углу, заваленный чужими инструментами.

Вместо любимого человека — Кай, который одновременно и спаситель, и тюремщик, и соучастник, и черт знает кто еще. Который целует так, что земля уходит из-под ног, а через час говорит о необходимости убийства как о неизбежном зле.

Вместо признания — роль горничной, если кто-то чужой стучится в дверь.

Вместо свободы — стены, за которые нельзя выйти без разрешения.

Я усмехнулась. У Евы была смелость. Она шагнула в опасность с открытыми глазами, зная, на что идет. Она выбрала своего мужчину и свою судьбу, несмотря на страх и угрозы, несмотря на то, что мир вокруг рушился.

А у меня? Что у меня?

Запертый замок в тумане, где единственный обитатель — человек, которому я не до конца доверяю, но от которого завишу полностью.

Записка матери, которую я не до конца понимаю.

Ван Хорн младший и «Исчезнувшее», которое мы выкрали у него.

И Кай.

Особенно Кай.

Я отложила журнал и закрыла лицо руками. В темноте за веками поплыли образы — его руки на моей талии, когда он прижимал меня к стене в коридоре. Его настойчивые и требовательные губы.

То, что между нами происходило, было неправильным, опасным и разрушительным. Он втянул меня в преступление, сделал соучастницей убийства и кражи, лишил свободы и выбора. Каждым своим словом, каждым действием он доказывал, что я для него — средство достижения цели.

Но оно было единственным настоящим в этом мире теней и лжи. Единственным, что заставляло кровь бежать быстрее, а сердце биться так, будто я все еще стою перед дверью с отмычкой в руке, балансируя на грани провала и победы.

Я думала о Еве и Джеймсе. О том, через что им пришлось пройти. О том, как они смогли сохранить друг друга, несмотря на все испытания. О том, что их история началась тоже с криминала, но они выбрали друг друга и вышли к свету.

Есть ли у меня такая смелость? Способность шагнуть в пропасть, не зная, выживешь ли, найдешь ли на дне опору или разобьешься насмерть? Способность довериться человеку, который уже доказал, что способен на убийство, и не требует прощения за это?

Или я так и останусь загнанным зверьком, мечущимся между страхом и надеждой, не решаясь ни на шаг, ни на выбор, ни на правду?

Я не знала. И это незнание было самым страшным.

Я поднялась с пола, чувствуя, как затекли ноги, а журнал с историей Евы аккуратно поставила на место.

У двери оглянулась.

Тысячи книг на полках молчали, храня свои тайны. В углу, прикрытая чехлом, стояла машина, за которой я провела весь день.

Я вышла в коридор и долго стояла, прислонившись спиной к двери. В голове крутились обрывки — некролог, имя, фотография Евы, ее счастливое лицо рядом с мужчиной, который выжил ради нее. И нить, связывающая Ван Хорнов, семью Кая и, возможно, мою мать.

В коридоре было темно и тихо. Только где-то далеко, в другом крыле, горел свет — там, где находились комнаты Кая. Я посмотрела в ту сторону и на миг задержала дыхание. Интересно, о чем он думает сейчас? Знает ли, что я провела весь день в библиотеке? Следит ли за мной через камеры, которые, наверное, расставлены по всему замку? Или доверяет настолько, что оставил меня без присмотра?

Вопросы без ответов. Как и всё в этом месте.

Хотела бы я такую любовь, как у Евы? Да. Всем сердцем и каждой клеточкой тела.

Будет ли она у меня? Вряд ли. Потому что для такой любви нужно уметь выбирать, а я свой выбор уже сделала (или он был сделан за меня) и этот выбор ведет не к свету, а во тьму.

Глава 22: Исповедь подо льдом

Пять дней после находки в библиотеке прошли в тумане. Я работала с фрагментами зеркала механически, позволяя рукам делать своё дело, а мыслям — блуждать где-то в дебрях старых газет и обрывках чужих жизней.

Но тело выдавало меня.

Тремор начался на второй день — мелкая дрожь в кончиках пальцев, которую я сначала списывала на усталость. К вечеру третьего дня дрожь усилилась настолько, что я с трудом удерживала инструменты. Пришлось отложить работу и просто сидеть, глядя на фрагменты и чувствуя, как внутри всё вибрирует от напряжения, которое не находило выхода.

Я пыталась скрыть это, но Кай замечал всё. Я видела это по его глазам.

Сегодня, когда я в очередной раз уронила пинцет и долго не могла его поднять, потому что пальцы отказывались слушаться, он вошел и сел напротив, по другую сторону стола. Просто сидел и смотрел, пока я не подняла на него глаза.

— Сколько ты уже не спишь? — спросил он тихо.

Я попыталась пожать плечами, но жест вышел каким-то дерганым.

— Этой ночью спала.

— Ложь.

Я отвернулась к фрагментам, делая вид, что изучаю линию скола на одном из них.

— Лира, хватит на сегодня. Идём со мной.

Я хотела отказаться, сослаться на усталость, но в его взгляде было что-то, что заставило меня молча кивнуть и последовать за ним.

Мы шли длинными коридорами замка. Замок в вечерних сумерках жил своей особой жизнью. Где-то потрескивало дерево, оседая после дневного тепла. Где-то завывал ветер в каминных трубах.

Библиотека встретила нас теплом и светом. В огромном камине пылал огонь, отбрасывая на стены пляшущие тени. Кай указал мне на глубокое кожаное кресло у камина, а сам сел напротив.

— Ты дрожишь уже три дня, — сказал он без предисловий. — Я вижу это, и дело не только в усталости.

Я молчала, глядя в огонь. Пламя лизало поленья, выдёргивая из темноты искры, которые взлетали вверх и гасли.

— Лира, мы зашли слишком далеко, чтобы играть в молчанку. Ты что-то нашла в зеркале. Я знаю это по тому, как ты смотришь на фрагменты.

Я перевела взгляд на него. Он смотрел на меня с той редкой прямотой, за которой не скрывалось ни расчёта, ни игры. И в этом взгляде было что-то, отчего дрожь в пальцах начала утихать.

— Тайник, — сказала я наконец. — В одном из фрагментов рамы была записка от матери.

— Что в ней?

— Предупреждение. «Правда о Исчезнувшем убьет нас. Зеркало должно быть уничтожено. Он использует детей. Спаси их». Подпись — «А».

Кай закрыл глаза на мгновение. Я увидела, как на миг дрогнули его губы, как напряглись скулы — он сдерживал себя, не позволяя эмоциям выплеснуться наружу.

— Я боялся этого, — сказал он тихо. — Боялся, что она оставила что-то и боялся, что это найдёшь именно ты.

— Ты знал? Знал, что там может быть послание?

— Подозревал. Твоя мать была не просто реставратором, Лира. Она была... партнёром. И она знала слишком много. Слишком много, чтобы умереть просто так, не оставив следа.

Мой сердце и дыхание, казалось, на миг остановились. Так значит моя моя действительно умерла, но почему-то от этой правда я ничего не почувствовала, кроме мимолетного удивления.

— Расскажи мне, — попросила я. — Я имею право знать.

— Мой отец, — начал он наконец, — был вором. Лучшим в своём деле, как говорили те, кто знал. Он мог пройти любую охрану, вскрыть любой сейф, унести самое ценное, не оставив следов. Но он был ещё и... харизматичным. Опасным. Таким, от которого у женщин захватывало дыхание.

Он замолчал, и я почувствовала, что дальше последует что-то, к чему я не готова.

— Ему нужен был кто-то, кто мог бы оценивать предметы, — продолжил Кай. — Понимать их настоящую ценность, видеть скрытые дефекты и определять подлинность. Он искал реставратора и нашёл твою мать.

Сердце сжалось.

— Он пришел к ней за работой. Обычный заказ, оценить коллекцию. А потом... он умел очаровывать, Лира. Я знаю, потому что видел это. Видел, как женщины смотрели на него, как таяли, когда он говорил. Твоя мать не стала исключением.

— Ты хочешь сказать... — я не могла закончить фразу.

— Она влюбилась в него, — сказал Кай просто. — По-настоящему. Просто увидела его и... пропала. Я помню, как она смотрела на него. С таким светом в глазах, будто он был единственным мужчиной на земле.

Воздух закончился в лёгких. Я сидела, вцепившись в подлокотники кресла, и пыталась переварить услышанное.

— А отец... — Кай запнулся. — Я не знаю, любил ли он её по-настоящему. Он вообще редко кого-то любил, кроме себя, но она была ему нужна, не только как реставратор, но и как женщина, которая смотрит на него так, будто он достоин этого взгляда. И когда он понял, что она готова на всё, он предложил сделку.

— Какую сделку? — выдохнула я, хотя уже знала ответ.

— Она должна была уйти. Оставить тебя, свою дочь, своего мужа, свою прежнюю жизнь — и жить с ним. Работать на него, а взамен он обещал, что вы с отцом будете в безопасности. Что он позаботится о том, чтобы у вас были деньги и чтобы никто вас не тронул.

Я слушала и чувствовала, как внутри что-то обрывается, а затем падает в ледяную пустоту.

— Она согласилась, — сказал Кай тихо. — Согласилась из любви. Из той странной, слепой любви, которая заставляет женщин бросать детей и мужей, перечеркивать всю свою жизнь ради одного взгляда мужчины, который этого не стоит.

Я закрыла глаза. Перед внутренним взором встала мать.

— Она оставила меня, — прошептала я. — Просто взяла и оставила.

— Лира...

— Нет, — я подняла руку, останавливая его. — Дай мне минуту.

Вся моя жизнь, все мои представления о матери рассыпались в пыль. Я помнила её ласковые руки, её тихий голос, когда она укладывала меня спать. Помнила, как она пахла — маслами и лаками, тем особым запахом мастерской, который стал для меня запахом дома. И всё это время она знала, что уйдёт. Что выберет его.

— Она разочаровала меня. Я думала о ней столько лет. Идеализировала и придумывала оправдания. Она была жертвой, думала я. Её заставили, принудили или запугали. А она просто... променяла нас на него.

Кай молчал, давая мне выговориться.

— Я понимаю любовь, — продолжала я, и слова лились горячим потоком. — Понимаю страсть, когда земля уходит из-под ног. Но оставить своего ребёнка? Своего десятилетнего ребёнка! Ради кого? Ради вора, ради человека, который живёт во тьме и тащит туда всех, кто к нему прикасается?

Я смотрела на Кая, и в его глазах читалась боль.

— Ты злишься, — сказал Кай.

— Я... — я запнулась, пытаясь найти слово. — Я разочарована. Сильнее, чем когда-либо. Я думала, хуже уже некуда. Думала, если узнаю, что она была преступницей, что её убили, что она страдала — это будет самое страшное. Но это... это хуже. Она не страдала. Она выбрала жизнь без меня.

Кай протянул руку и взял мои ладони в свои. Его пальцы были тёплыми, и это тепло начало понемногу растапливать ледяную корку, сковывавшую грудь.

— Она любила тебя, — сказал он тихо. — Я видел это. Когда она говорила о тебе, в её глазах появлялось что-то... настоящее. Она не перестала быть твоей матерью, Лира. Она просто запуталась.

— Она была взрослой женщиной, Кай. Не девочкой-подростком. Она должна была понимать.

— Должна была, — согласился он. — Но любовь не спрашивает, должна ты или нет. Она просто приходит и переворачивает всё. Особенно такая — к человеку, который умеет играть на струнах души.

Я посмотрела на него долгим взглядом. Он говорил об этом так, будто знал не понаслышке. И я вдруг поняла — он знает. Потому что сам вырос в этой тени, сам видел, как его отец очаровывал и разрушал.

— Отец погиб, когда мне было семнадцать, — продолжил Кай. — Несчастный случай. Падение с лестницы в собственном доме. По крайней мере, так гласило официальное заключение, но я знал, что это не так. Я знал, что Ван Хорн-старший — тот, для которого отец иногда работал на стороне, — что-то заподозрил или узнал. Или просто решил убрать лишнего свидетеля.

— Ван Хорн? — переспросила я, хотя уже знала ответ.

— Сэр Эдгар Ван Хорн. Отец нынешнего Люсьена. Паук в центре паутины. Легальный, уважаемый, богатый. И абсолютно беспощадный к тем, кто становился ему поперёк дороги. Отец работал на него пару раз — брал заказы на особо ценные вещи. А потом Ван Хорн решил, что свидетельств слишком много.

— А моя мать?

— Она исчезла через несколько месяцев после смерти отца. Я искал её. Пытался найти, но мне только исполнилось восемнадцать, у меня не было ни денег, ни связей. Я ходил по адресам, которые знал, спрашивал людей, которые могли её видеть. Никто ничего не знал или не хотел говорить. Потом, через пару лет, я узнал о пожаре. Тогда я уже работал на Ван-Хорна старшего. В реставрационной мастерской на окраине Глазго. Тело неопознанной женщины. Я поехал туда, нашёл людей, которые её знали. Описание совпадало. Это была она.

Он замолчал, глядя в огонь. В его глазах плясали отблески пламени, и я не могла понять, что в них — боль, злость или пустота, которую оставляют только годы, прожитые с призраками. Я протянула руку и коснулась его пальцев. Он вздрогнул.

— Мне жаль, — прошептала я. — Так жаль...

— Не надо, — он покачал головой. — Жалость — это роскошь, которую я не могу себе позволить. Не тогда, когда я так близко.

— Близко к чему?

— К правде, — он повернулся ко мне, и в его глазах горело что-то, чего я никогда не видела раньше — одержимость, граничащая с безумием, и надежда, граничащая с отчаянием. — Я поклялся тогда, что найду способ уничтожить их. Всю семью. Но для этого нужно было стать частью их мира, изучить его изнутри и научиться играть по их правилам, чтобы однажды переиграть. Я стал тем, кем стал, ради этого. Годы тренировок, изучения систем безопасности, проникновений, краж — всё это было только подготовкой. И «Исчезнувшее» — ключ. Я знаю, что в нём что-то есть, то-то, что связывает Ван Хорнов с убийствами, с исчезновениями и с чёрным рынком, который они прикрывают своей респектабельностью. Твоя мать нашла это и спрятала, а нам нужно теперь это найти.

Я сидела, не в силах пошевелиться. Слова Кая врезались в сознание, перекраивая реальность, в которой я жила все эти годы. Моя мать была частью заговора, знала правду и пыталась её спрятать, оставив ключ в том, что любила больше всего — в зеркале.

— Ты поэтому... — начала я и запнулась. — Ты поэтому пришёл за мной? Потому что я её дочь?

— Сначала — да, — признал он тихо. — Я искал тебя. Знал, что ты пошла по её стопам, что ты реставратор. Думал, что смогу использовать тебя, чтобы добраться до зеркала быстрее. Ты была для меня инструментом, Лира. Ещё одним инструментом в долгой игре.

Слова резанули по живому, но я заставила себя слушать дальше.

— Но потом... — Он замолчал, и пауза затянулась, наполняясь тишиной, в которой слышно было только потрескивание дров. — Потом я увидел тебя по-настоящему. Увидел твои руки, когда ты работаешь, увидел твой взгляд на стекло, будто видишь не предмет, а душу.

Он протянул руку и коснулся моего лица.

— Я не ожидал этого, — прошептал Кай. — Не ожидал, что я буду ловить себя на том, что ищу тебя глазами, когда вхожу в мастерскую, что буду думать о тебе ночью, когда должен планировать следующие шаги и что твои глаза будут появляться в голове, мешая сосредоточиться.

Я смотрела на него сквозь отблески пламени, и мир вокруг сжимался до размеров этого человека напротив. Всё, что я знала о нём куда-то отступило, обнажая мальчишку, потерявшего отца, подростка, ищущего правду, и, наконец, мужчину, который годами шёл по кровавому следу, чтобы отомстить за тех, кого любил.

— Кай... — выдохнула я.

Он поднялся с кресла и в два шага оказался рядом. Его руки легли на подлокотники моего кресла, наклоняясь надо мной, и я оказалась в плену его тела, его взгляда и его дыхания.

— Я не должен был впутывать тебя в это, — сказал он хрипло. — Не должен был позволять себе... этого. Ты заслуживаешь другой жизни.

— Ты не знаешь, чего я заслуживаю, — прошептала я.

— Знаю. Я вижу тебя. Вижу, как ты смотришь на мир, будто ищешь в нём красоту, даже когда вокруг только грязь и кровь. Ты не должна быть здесь. Не должна становиться частью всего этого.

— Но я уже здесь, — я взяла его руку в свои и прижалась губами к его ладони. — И я уже часть всего этого с того момента, как села в твою машину. С того момента, как впервые взяла в руки осколок этого зеркала.

Он закрыл глаза, и я увидела, как дрогнули его ресницы.

— Ты хочешь уйти? — спросил он шёпотом.

Я смотрела в его глаза и понимала, что он не лжёт. Он действительно отпустит меня, если я попрошу. Даже если это разорвёт его изнутри. Даже если это разрушит все его планы.

И именно это понимание, что он готов отпустить, несмотря ни на что, стало последним камнем, упавшим на чашу весов.

— Нет, — прошептала я. — Я не хочу уходить.

Это было безумие. Чистое, абсолютное безумие — выбирать остаться в этом аду, с этим человеком, в этой войне, которая старше меня, но другого выбора не было. Или был, но я его уже сделала, когда села в его машину. Или ещё раньше, когда впервые взяла в руки инструменты и поняла, что хочу быть как мать. Или прямо сейчас, когда поняла, что хочу быть с ним, даже если это значит навсегда остаться в опасности.

Он выдохнул, а потом его губы нашли мои.

Он целовал меня так, будто мы были последними людьми на земле, будто за стенами этого замка не существовало ничего — ни Ван Хорнов, ни тайн, ни смерти.

Я отвечала ему тем же. Вцепилась в его плечи, притягивая ближе, чувствуя, как его руки скользят по моей спине, прижимают к себе, стирают последние миллиметры пространства между нами. В его объятиях дрожь, терзавшая меня столько дней, наконец утихла, сменилась жаром, разливающимся по всему телу.

Он целовал меня так, будто не мог насытиться — долго, глубоко, с какой-то отчаянной жадностью, от которой у меня подкашивались колени. Его руки блуждали по моему телу, сминали ткань рубашки, находили обнажённую кожу, и каждое прикосновение оставляло за собой дорожку огня.

— Лира, — прошептал он, отрываясь от моих губ на секунду, чтобы заглянуть в глаза. — Ты уверена? Потому что потом...

— Потом ничего не изменится, — перебила я. — Я уже всё решила.

Вместо ответа я взяла его лицо в ладони и поцеловала сама так, чтобы он понял без слов. Я хотела этого. Хотела его. Со всей той темнотой, что была в нём, со всей болью, что он нёс, со всеми секретами и грехами. Я хотела, чтобы он принадлежал мне так же, как я принадлежала ему — без остатка и без права на отступление.

Он подхватил меня под бедра одним плавным движением, поднимая из кресла, и я обвила его ногами, прижимаясь ещё теснее.

Он нёс меня через библиотеку, не разжимая объятий и не отрываясь от моих губ, и я зажмурилась, позволяя реальности раствориться в темноте за веками. Только его руки на моём теле, только его дыхание на моей коже, только этот момент, который не принадлежал ни прошлому, ни будущему.

В коридоре было темно и холодно, но я не чувствовала ничего, кроме жара его тела. Где-то далеко завывал ветер, где-то скрипело дерево, но сейчас всё это не имело значения. Имело значение только то, как его губы скользят по моей шее, как его пальцы сжимают мои бёдра, как его дыхание сбивается, когда я отвечаю на его поцелуи.

Его спальня была такой, какой я представляла — тёмное дерево, высокие окна, огромная кровать под балдахином, на которую он опустил меня так бережно, будто я была сделана из того же хрупкого стекла, что и фрагменты в мастерской.

Свет луны пробивался сквозь туман за окном, заливая комнату призрачным серебром.

Он нависал надо мной, опираясь на руки, и смотрел так, будто видел впервые.

— Ты даже не представляешь, как долго я этого хотел.

— Представляю, — ответила я. — Потому что я хотела того же.

Его руки нашли край моей рубашки, потянули вверх, и я помогла ему, избавляясь от одежды так быстро, будто она горела на мне. Мои пальцы, ещё недавно дрожавшие от напряжения, теперь расстёгивали пуговицы и стягивали ткань, оголяя кожу.

Когда он увидел меня в серебряном свете луны, на тёмных простынях его кровати в его глазах вспыхнуло что-то такое древнее и дикое.

— Боже, Лира... — выдохнул он.

А потом его губы нашли мою грудь, и мысли кончились.

Я забыла, кто я, где я, зачем я здесь. Осталось только тело, отзывающееся на каждое его прикосновение, только кожа, горящая там, где он касался, только губы, ищущие его губы снова и снова.

Он раздевался сам, не отрываясь от меня, и я видела, как в лунном свете проступают его татуировки — тёмные узоры, оплетающие руки, грудь, спину. Я коснулась пальцами одной линии, и под моими пальцами его мышцы напряглись.

— Что это? — спросила я шёпотом.

— Потом, — ответил он хрипло. — Всё потом.

Я кивнула, потому что слова были не нужны. Всё, что нужно было сказать, мы уже сказали. Оставалось только чувствовать.

Когда он вошёл в меня, я закусила губу, чтобы не закричать от полноты момента и от понимания, что это точка невозврата. С этой секунды я принадлежала ему так же, как он принадлежал мне. Связанные кровью наших родителей, общей тайной, общей войной и этим самым честным, что могло быть между мужчиной и женщиной.

Мы двигались в ритме, который не нужно было задавать — тела сами находили его, подстраивались, сливались в одно целое. Его шёпот надо мной, мои всхлипы в ответ, скрип кровати, тяжёлое дыхание, заглушающее шум ветра за окном.

В какой-то момент я открыла глаза и увидела его лицо, затуманенное страстью, но с той же напряжённой сосредоточенностью, с какой он вскрывал замки или планировал операции. И в этом сходстве было что-то невероятно интимное — я видела его настоящего, без масок, без защиты, таким, каким его не видел никто.

— Кай, — прошептала я, вплетая пальцы в его волосы, притягивая ближе. — Не останавливайся.

Он усмехнулся.

— Не дождешься.

Время потеряло смысл. Были только его руки на моём теле, его губы, его шёпот и его дыхание. Я тонула в нём, растворялась, теряла себя и находила заново. И когда наконец мир взорвался миллионом искр, я громко закричала, не сдерживаясь, позволяя этому крику выплеснуть всё, что копилось годами.

Он последовал за мной почти сразу, и в этот момент, глядя в его глаза, я поняла, что уже никогда не буду прежней.

Мы лежали в темноте, мокрые от пота, и я чувствовала, как его сердце бьётся под моей щекой. Так же, как моё. Его пальцы лениво перебирали мои волосы, и это простое прикосновение было таким интимным, что у меня щемило в груди.

— Я не обещаю тебе лёгкой жизни, — сказал он тихо в тишине. — Или счастливого конца. Я даже не обещаю, что мы выживем. Но я обещаю, что буду рядом и сделаю всё, чтобы защитить тебя.

Я подняла голову и посмотрела на него. В темноте его глаза блестели странным светом, отражая полную луну.

— Этого достаточно, — ответила я. — Большего мне и не нужно.

— Ты даже не представляешь, на что подписываешься.

— Представляю, — я коснулась пальцами его щеки, провела по линии скулы, по шраму, которого раньше не замечала. — Я видела, на что ты способен. Я знаю, что ты сделал. Я знаю, что в тебе есть тьма, и её много. И я всё ещё здесь.

Он закрыл глаза, и в этом жесте было такое облегчение, что у меня сжалось сердце. Сколько лет он нёс это один? Сколько ночей провёл без права на слабость, без возможности быть просто человеком и без права на любовь?

— Я никогда не думал, что смогу... — начал он и запнулся. — Что кто-то сможет принять меня таким.

— Я принимаю, — прошептала я. — Всё. До конца.

Он притянул меня ближе, уткнулся лицом в мои волосы, и я чувствовала, как его дыхание постепенно выравнивается и напряжение уходит из мышц.

— Отдыхай, — прошептал он. — Завтра будет тяжёлый день.

Я прижалась к нему, чувствуя, как сон накрывает меня тёплой волной. Впервые за много ночей я не боялась засыпать. Впервые за много ночей я знала, что утром проснусь не одна.

Но перед тем как провалиться в темноту, одна мысль всё же мелькнула на границе сознания.

Я всегда мечтала о светлой любви. О той, что показывают в фильмах и пишут в книгах — с цветами, свиданиями, спокойным счастьем и уютным домом. О любви, которая исцеляет, а не ранит. О человеке, с которым можно разделить не только тьму, но и свет.

С Каем этого не будет.

С Каем будет только тьма. Только тени, только война, только риск и кровь. С Каем я никогда не узнаю, каково это — просыпаться в уютной спальне и завтракать, глядя на солнце за окном. Вместо этого будут туманы, замки, тайники и бесконечный страх, что завтра может не наступить.

Но странное дело, лёжа в его руках, слушая его дыхание и чувствуя тепло его тела, я поняла, что мне всё равно. Что светлая любовь, о которой я мечтала, кажется теперь бледной и неживой, как фотография в старом альбоме. А здесь, в этой темноте, в этом замке, с этим человеком — здесь было по-настоящему.

Если я действительно хочу принадлежать Каю — а я хотела, — я должна принять его тьму. Должна перестать мечтать о свете и научиться видеть красоту в тенях. Должна признать, что отныне моя жизнь будет такой.

Раньше я вряд ли смогла бы. Раньше я бы сбежала, спряталась, забилась в угол и молилась, чтобы это всё оказалось кошмарным сном. Но сейчас, глядя на его лицо во сне — расслабленное, почти беззащитное, такое, каким я никогда не видела его при свете — я понимала, что готова. Готова быть где угодно, лишь бы с ним. Готова стать кем угодно — соучастницей, сообщницей, даже убийцей, если потребуется. Потому что без него всё это теряло смысл. Без него даже свет казался тусклым и пустым.

С этой мыслью я закрыла глаза и позволила себе провалиться в темноту, унося с собой тепло его рук, вкус его поцелуев и странное чувство — что, возможно, впервые в жизни я была там, где должна быть. Даже если это место называлось адом. Даже если дороги назад больше не существовало.

Глава 23: Имя Врага

Я проснулась оттого, что затекло плечо.

Во сне я свернулась калачиком, уткнувшись лицом в его грудь, и теперь шея затекла, требуя сменить позу. Я попыталась пошевелиться осторожно, чтобы не разбудить, но его рука на моей талии тут же сжалась сильнее. Даже во сне он не отпускал.

Я открыла глаза.

В комнате было серо — рассвет только начинал пробиваться сквозь тяжёлые портьеры, заливая всё приглушённым, молочным светом. Пылинки танцевали в воздухе, медленно оседая на тёмное дерево, на сбившиеся простыни и на его лицо в нескольких сантиметрах от моего.

Он не спал и лежал на боку, подперев голову рукой, и смотрел на меня. Просто — смотрел. Как будто видел впервые. Как будто боялся, что если отвернётся, я исчезну.

— Долго ты так лежишь? — спросила я.

— Достаточно. — Уголок его губ дрогнул в усмешке. — Чтобы успеть подумать, что ты мне приснилась.

— Приснилась?

— Такое иногда бывает. — Он перехватил мою руку, которая сама потянулась к его лицу, и прижался губами к запястью. — Просыпаешься, а рядом никого. И думаешь — а был ли вообще кто-то? Или это просто сон, который слишком быстро закончился?

От его губ на коже оставался горячий след. Я смотрела, как он целует моё запястье, и внутри разливалось что-то большое и тёплое. Такое, чему я даже не знала названия. Раньше в моей жизни не было места для таких ощущений. Только работа, долги и бесконечное выживание. А теперь — это.

— Я здесь, — прошептала я.

— Вижу.

— И не исчезну.

Он замер. На секунду мне показалось, что я сказала что-то не то, но потом я увидела, как дрогнули его ресницы и напряглись скулы — он сдерживал себя, не позволяя эмоциям выплеснуться наружу.

— Обещаешь? — спросил он тихо.

— Обещаю.

Он потянулся ко мне, и я забыла, как дышать.

***

Утро было тёплым и ленивым. Солнце — если в этом туманном краю можно было говорить о солнце — пробивалось сквозь портьеры бледными полосами и ложилось на тёмное дерево, на сбившиеся простыни и на его плечи, покрытые татуировками.

Я провела пальцем по одной из них, уходящей от ключицы вниз, под одеяло.

— Ты так и не рассказал, что они значат, — сказала я.

— Много всего. — Он перехватил мою руку и поцеловал пальцы. — Истории. Потери. Клятвы, которые я давал себе в разные годы.

— И ни одной счастливой?

— Счастливых не было, — Он посмотрел мне в глаза. — До недавнего времени.

— А теперь?

— А теперь посмотрим, — Он усмехнулся. — Может, придётся новую набить. В честь события.

— В честь какого события?

— В честь того, что я наконец выспался. — Он подгрёб меня ближе, и я коротко рассмеялась, но смех вышел настоящим. — Ты не представляешь, как давно я нормально не спал.

— Я думала, ты вообще не спишь. Супермен какой-то.

— Супермены тоже спят. Просто не признаются.

— И часто ты не спишь?

— Раньше — часто. — Он провёл рукой по моим волосам, наматывая прядь на палец. — Привычка. Когда ты один в замке, когда вокруг только стены и тишина, сон становится роскошью. Слишком много времени для мыслей и для воспоминаний.

— А теперь?

— А теперь я, кажется, начинаю отвыкать и это твоя вина.

— Я справлюсь с чувством вины.

— Уверена?

— Абсолютно.

Мы лежали, переплетённые, и я чувствовала, как медленно уходит то колоссальное напряжение, что копилось во мне все эти недели. Страх, неуверенность, вечная дрожь в пальцах — всё это таяло под его руками, под его дыханием и под этим невозможным утром, которое не должно было случиться, но случилось.

Я смотрела в потолок и думала о том, как странно устроена жизнь. Ещё два месяца назад я мыла голову в раковине своей мастерской, экономя горячую воду, и боялась, что завтра мне нечем будет заплатить за аренду. А теперь лежала в постели человека, который перевернул всё моё существование, и чувствовала, что именно здесь — моё место.

— О чём ты думаешь? — спросил он тихо.

— О том, как мы дошли до жизни такой.

— Философский вопрос.

— Не то слово. — Я повернула голову, чтобы видеть его лицо. — Если бы кто-то сказал мне даже полгода назад, что я буду лежать в замке с вором, который украл зеркало у миллионера, я бы послала этого человека к психиатру.

— А теперь?

— А теперь я здесь и почему-то не хочу никуда уходить.

— И не надо.

— А ты не прогонишь?

— Никогда.

Я смотрела в его глаза и видела, что он не лжёт. Что это «никогда» — настоящее для него и для нас.

— Кай, — позвала я тихо.

— Да?

— Спасибо.

Он приподнялся на локте, заглядывая мне в лицо.

— За что?

— За это. — Я обвела рукой пространство между нами. — За то, что ты... не знаю. За то, что ты есть. За то, что не прогнал, когда я истерила в коридоре. За то, что не соврал про ту ночь в лесу. За то, что...

Он закрыл мне рот таким поцелуем, что мысли разбежались.

— Не надо благодарить, — сказал он, отрываясь. — Я делал это не для того, чтобы ты мне спасибо сказала.

— А для чего?

— Для себя. Потому что не мог иначе.

Я смотрела в его глаза и видела в них отражение себя. И это было самое странное и самое прекрасное чувство в мире.

— Мы справимся, — сказала я. — Со всем. С зеркалом, с твоими планами, со всем, что будет дальше.

— А с нами?

— С нами? Это, наверное, самое сложное.

— Самое сложное, — кивнул он.

Мы ещё долго лежали, разговаривая ни о чём и обо всём сразу. О том, как он в детстве боялся темноты. О том, как я впервые порезалась скальпелем на уроке реставрации. О том, что он любит чёрный кофе без сахара, а я терпеть не могу овсянку. Обычные разговоры, обычные люди, если не считать того, что обычные люди не просыпаются в замке посреди тумана.

— Мне нужно уехать, — сказал он наконец, с явной неохотой.

— Куда?

— В город на встречу с клиентом.

Я не стала расспрашивать его о клиенте, потому что чувствовала, что он не готов говорить или не хочет впутывать меня в детали, пока сам не разберётся. Но внутри шевельнулось беспокойство. Кто этот клиент? Что он хочет? И какую цену Кай заплатит за эту игру?

— Когда вернёшься?

— Через пару часов. Может, три. — Он сел на кровати, потянулся. — Ты пока можешь сходить в душ. Полотенца в шкафу, там же халат. Потом позавтракай и жди в мастерской. Я зайду за тобой.

— Зайдешь? — я улыбнулась, хотя беспокойство никуда не делось. — Как на свидание?

— Если хочешь, можем считать это свиданием. — Он обернулся, застёгивая ремень. — Ужин при свечах, правда, придётся отложить. Но я постараюсь, чтобы это свидание не стало последним.

— Романтично.

— Я стараюсь.

Он оделся быстро — тёмные джинсы, чёрная водолазка и куртка. Уже у двери он остановился и обернулся.

— Лира.

— М?

— То, что ты сказала... про то, что не уйдёшь... — Он запнулся. — Это для меня важно. Я не умею говорить такие вещи, но... ты нужна мне.

— Знаю, — прошептала я. — Езжай. Я буду ждать.

***

Душ в его ванной оказался отдельным ритуалом. Огромная лейка, каменные стены, запах его геля, который теперь смешивался с моей кожей. Я стояла под горячими струями, закрыв глаза, и думала.

О нём, о нас и о том, что будет дальше.

Вода стекала по лицу, по плечам, смывая следы ночи, но не смывая ощущения его рук на моём теле. Я провела ладонями по груди, по животу — и поймала себя на том, что ищу его прикосновения. Глупо. Его нет, но тело помнило.

Я выключила воду, закуталась в огромное полотенце и вышла. Халат, про который он говорил, висел в шкафу — тёмно-синий, пахнущий им. Я зарылась лицом в ткань и глубоко вдохнула. Сумасшествие. Полное сумасшествие.

Завтрак принесли, пока я приводила себя в порядок. Поднос стоял на столике у окна — кофе, круассаны, фрукты, йогурт, джем, даже маленький графин с апельсиновым соком. Я устроилась в кресле, закутавшись в халат, и смотрела на туман за окном.

Кофе был идеальным, а круассаны — хрустящими. Я ела медленно, позволяя себе наслаждаться каждым кусочком, и думала о том, как странно всё складывается. О том, что человек, которого я совсем недавно боялась, теперь стал самым близким. О том, что его тайны, его тёмное прошлое, его опасная работа — всё это теперь и моё тоже. Я не знала, что именно он скрывает. Не знала, кто этот клиент, с которым он поехал встречаться. Но знала одно: я ему верю. Почему-то, вопреки всему, верю.

Наверное, это и есть та самая грань, за которой начинается настоящее. Когда разум кричит «опасно», а сердце уже сделало выбор.

Я допила кофе, оделась в свою вчерашнюю одежду и спустилась в мастерскую.

Фрагменты зеркала лежали на столе в том же порядке, в котором я оставила их вчера. Семь кусков стекла и дерева. Семь частей одной тайны.

Я включила лампу, надела перчатки и просто сидела, глядя на них. Работать не хотелось. Мысли путались, возвращаясь к утру, к его рукам, к его губам и к его словам:

«Ты нужна мне».

Я прокручивала это в голове снова и снова, и каждый раз внутри что-то ёкало.

Сколько времени я так просидела — не знаю. Минут двадцать, может, полчаса. Просто смотрела на осколки и думала о матери, ведь она спрятала в зеркале что-то важное — настолько важное, что это стоило ей жизни.

Что это было? Документы? Улики? Признание?

Я взяла в руки фрагмент — часть рамы, где резьба образовывала замысловатое переплетение листьев. Провела пальцем по позолоте, по тёмным впадинам между завитками. Где-то здесь, в этих узорах, может скрываться ответ. Надо только найти.

Но сегодня я не могла. Сегодня я просто ждала.

***

Он вернулся через два с половиной часа. Я услышала его шаги в коридоре задолго до того, как он вошёл — научилась уже различать их среди тысяч других звуков замка.

Дверь открылась, и он вошёл. Встреча прошла хорошо. Даже больше — судя по блеску в глазах, очень хорошо.

— Ну? — спросила я, откладывая инструменты.

— Есть разговор. — Он подошёл к столу, сел на стул напротив.

Я ждала. Сердце уже колотилось где-то в горле — предчувствие, страх, любопытство, всё вместе.

— Ты знаешь, кто мой клиент? — спросил он.

— Нет. Ты не говорил.

— Правильно. Не говорил. — Он помолчал, собираясь с мыслями. — Потому что боялся, что ты испугаешься или посмотришь на меня по-другому.

— Кай, — я подалась вперёд. — Говори уже.

— Люсьен Ван Хорн.

Я замерла, глядя на него.

— Тот самый?

— Тот самый. — Он кивнул. — Он нанял меня для кражи собственного зеркала.

Я моргнула. Потом ещё раз. Слова не хотели складываться в осмысленную картину.

— Подожди. — Я подняла руку. — Он нанял тебя, чтобы ты украл его же зеркало? Зачем?

— Страховка, — Кай подался вперёд, и я увидела, как загорелись его глаза. — «Исчезнувшее» застраховано на несколько миллионов, и, если оно пропадает при ограблении, Люсьен получает деньги. А через какое-то время, когда всё утихнет, я должен вернуть ему зеркало.

— Должен?

— Должен по его плану. По моему плану — я не верну. Никогда.

Я молчала, переваривая. Выходило, что всё это время я думала, будто Кай — просто вор, охотящийся за ценным артефактом, а на самом деле он был частью чьей-то игры. Или не частью — центром?

— Я работаю на Ван Хорнов, как ты помнишь, уже девять лет, поэтому доверие ко мне сложилось особенное.

Девять лет. Я попыталась представить, что значит — девять лет работать на людей, которые убили твоего отца. Девять лет ждать, копить ненависть и притворяться.

— Ты поэтому согласился? Из-за плана?

— Да. — Он подался вперёд, и я увидела в его глазах ту самую одержимость, что видела в лесу перед операцией. — Я ждал этого момента девять лет, Лира. Девять лет я работал на них, собирал информацию, запоминал имена, связи, тёмные дела. Учился у лучших — у него самого и у его людей. Становился тем, кто нужен, чтобы однажды нанести удар.

— И ты нанесёшь?

— Сейчас — да. Люсьен дал мне то, чего я ждал. Доступ к особняку, схемы охраны, коды, расписания. Он думает, что я просто наёмник, который сделает работу за деньги. Что меня можно купить.

— А на самом деле?

— А на самом деле я планирую оставить зеркало себе. Он предоставил мне всё. Думал, я приду, возьму зеркало, через месяц тихо верну, а я не верну.

— И что тогда?

— Тогда он останется без зеркала и без денег. Страховка не выплачивается, если вещь не признана окончательно утерянной. А она не будет признана, потому что рано или поздно всплывёт. С компроматом, который там спрятан.

— Который спрятала моя мать.

— Да. — Он посмотрел мне в глаза. — То, что она спрятала, может уничтожить всю семью. Всех, кто был причастен к смерти наших родителей.

Я сидела, вцепившись пальцами в подлокотники стула. Сердце колотилось где-то в горле, а мысли метались, не находя опоры. Всё, что я знала, всё, во что верила — рассыпалось и складывалось заново.

— Расскажи мне всё, — попросила я. — С самого начала.

Кай откинулся на спинку стула и начал рассказывать.

— Девять лет назад я пришёл к сэру Эдгару Ван Хорну. Мне было восемнадцать, я несколько месяцев назад похоронил отца, а затем твою мать.

— И ты решил отомстить.

— Я поклялся себе, что сделаю всё, чтобы уничтожить их. Всех. Но для этого нужно было стать частью их мира.

— И ты пришёл к сэру Эдгару?

— Я пришёл наниматься как обычный вор, который хочет работать на крупного игрока. У меня уже было имя — небольшое, но сэр Эдгар проверял всех. Он знал, кто мой отец. Знал, что тот работал на него и знал, что я могу быть полезен.

— Он не боялся, что ты захочешь отомстить?

— Боялся. — Кай усмехнулся. — Но он был уверен, что контролирует ситуацию и что сможет меня купить. Деньги, интересные заказы, возможность расти — он давал всё это. Думал, что если сделать меня частью своей системы, я перестану думать о мести.

— Но ты не перестал.

— Ни на день. — Он посмотрел мне в глаза. — Я просто ждал. Работал, копил информацию, запоминал имена, связи, тёмные дела. Ждал момента, когда смогу ударить.

— Девять лет.

— Девять лет. — Он кивнул. — Иногда казалось, что этого дня никогда не будет. Что я так и останусь пешкой в чужой игре. Что умру, так и не закончив начатое.

— Но он настал.

— Да, но когда умер сэр Эдгар, я думал, что всё кончено, а месть потеряла смысл, но потом пришёл Люсьен.

— И что Люсьен?

— Люсьен оказался ещё хуже отца. — Кай покачал головой. — Сэр Эдгар был монстром, но монстром умным. Он просчитывал всё на десять шагов вперёд, видел людей насквозь. С ним я бы не рискнул. А Люсьен...

— Что?

— Он слаб. Получил всё готовеньким — империю, имя, связи. И думал, что это само будет работать, а оно не работает, если за этим не стоять.

— Что ты имеешь в виду?

— Бизнес отца он разваливает годами. Тратит больше, чем зарабатывает. Содержание особняков, коллекций, светских мероприятий — это всё стоит бешеных денег. А доходы падают. Он нанимает дешёвых исполнителей, экономит на безопасности, влезает в сомнительные сделки.

— Ему нужны деньги?

— Очень нужны. — Кай кивнул. — Он настолько отчаялся, что готов рискнуть всем. Предоставил мне доступ к своему же особняку, дал все пароли, все схемы. Ему даже в голову не пришло проверить меня. Спросить, почему я согласился за такую цену. Просто обрадовался, что нашёл дурака, который сделает работу за дёшево.

— Он считает тебя дураком?

— Он считает, что меня можно купить, как и всех остальных. Для него люди — товар. Он не видит дальше своего носа. Думает, если заплатил — значит, купил.

Я молчала, глядя на него. Сколько раз за эти девять лет он слышал такие слова? Сколько раз притворялся, что его можно купить, что у него нет ни гордости, ни памяти, ни жажды мести?

— И теперь он дал тебе зеркало.

— Он дал мне доступ к зеркалу. — Кай поправил. — Думает, что я принесу ему его через пару недель, а я оставлю его себе, и мы найдём то, что там спрятано.

— Мы справимся, — сказала я. — Обязательно справимся.

Он притянул меня к себе, и я уткнулась лицом в его плечо, вдыхая знакомый запах. Мы сидели так долго, просто чувствуя друг друга и этого было достаточно.

— Значит, Люсьен думает, что ты принесёшь ему отреставрированное зеркало через месяц? — спросила я наконец.

— Да. Столько времени он дал на подготовку.

— А что будет, когда ты не принесёшь?

— Тогда он начнёт искать. — Кай пожал плечами. — Но к тому моменту мы либо найдём то, что нужно, либо придумаем, как защититься. У него не так много ресурсов, как кажется.

— А если он обратится в полицию?

— Не обратится. — Кай усмехнулся. — Потому что тогда придётся объяснять, почему он нанял вора, чтобы украсть его же зеркало. Страховое мошенничество — это срок. Он не рискнёт.

— Значит, у нас есть время.

— Немного, но есть. — Он посмотрел на меня. — Достаточно, чтобы найти или понять, что искать нечего.

— А если не найдём?

— Тогда будем импровизировать. Я хорош в импровизации.

— Я заметила.

Мы помолчали. За окном туман начал рассеиваться, открывая холмы, поросшие лесом. Где-то вдали крикнула птица — первый живой звук за всё утро.

— Кай, — позвала я.

— М?

— А что будет, когда всё закончится? Если мы уничтожим их, если выживем... что потом?

Он задумался.

— Не знаю, — сказал он. — Я никогда не думал об этом. Всё, что было в моей голове — это месть. А после... пустота.

— А теперь?

— А теперь... — Он посмотрел на меня. — Теперь я думаю, что, может быть, стоит попробовать жить.

— Это возможно?

— Не знаю. — Он улыбнулся. — Но хочется попробовать.

Я прижалась к нему крепче.

— Тогда попробуем.

За окном туман таял, открывая мир. Холмы, деревья и далёкие крыши — всё это существовало там, за стенами замка. Нормальная жизнь, к которой у нас, возможно, никогда не будет доступа. Но сейчас это не имело значения, потому что мы были вместе, а значит — у нас был шанс.

Глава 24: Подготовка к сделке

Телефон зазвонил в час ночи.

Звук расколол тишину спальни, врезаясь в темноту требовательными импульсами. Я вздрогнула, выныривая из тяжелого сна без сновидений. Рядом Кай уже был напряжен — я чувствовала это по тому, как затвердели мышцы его руки, все еще обнимавшей меня.

Он протянул руку к тумбочке, взял трубку и замер, слушая.

В темноте я не видела его лица, только слышала ровное дыхание и чувствовала, как его пальцы медленно сжимаются на моем плече. В трубке что-то говорили, но голос был неразборчив.

— Понял, — сказал Кай коротко. — Жди подтверждения.

Он положил трубку и несколько секунд лежал неподвижно, глядя в потолок, которого не мог видеть. Потом повернулся ко мне, и даже в темноте я почувствовала его взгляд.

— Ван Хорн, — сказал он без предисловий. — Хочет встретиться и осмотреть зеркало до окончания реставрации.

Холодок пробежал по позвоночнику, оставляя за собой дорожку мурашек.

— Зачем?

— Хочет убедиться, что товар цел. — Кай сел на кровати, и даже в темноте я видела, как напряжена его спина. — Обычная проверка. Для таких, как он — рутина.

— И что ты ответишь?

— Что согласен. — Он повернул голову, и я наконец увидела его лицо — освещенное лишь слабым отблеском луны из-за туч. — Потому что другого выхода нет. Отказ будет выглядеть подозрительнее любого риска.

Я села, натягивая одеяло на грудь. В комнате было холодно — замок никогда не прогревался до конца, даже у самого жаркого камина.

— Когда?

— Завтра вечером. — Он поднялся с кровати, и я смотрела, как его силуэт движется по комнате. — Закрытый прием в его клубе в Глазго. Ты едешь со мной.

Я моргнула, не сразу осознав смысл слов.

— Я?

— Ты. — Он включил ночник, и теплый свет залил угол комнаты, выхватывая из темноты его лицо, его плечи и руки, уже тянущиеся к шкафу. — Как эксперт, который может подтвердить подлинность и состояние. Если он спросит — а он спросит — ты скажешь, что работа идет по плану, что зеркало восстановимо, что фрагменты в порядке.

Я слушала, и внутри медленно разрасталось липкое чувство. Страх? Тревога? Или предчувствие, что завтрашний вечер станет точкой невозврата?

— А если он не поверит?

— Поверит. — Кай достал из шкафа костюм — темно-синий, идеально скроенный, ткань мягко блестела в свете лампы. — Потому что ты будешь убедительна. Ты реставратор, Лира. Это не ложь. Ты действительно работаешь с зеркалом и знаешь о нем всё.

— Но я буду лгать о главном.

— Ты будешь молчать о главном, — поправил он. — Это разные вещи.

Он повесил костюм на спинку стула и достал маленькую коробочку, которую открыл, не глядя на меня. Внутри, на черном бархате, лежал пистолет.

— Кай...

— Это подстраховка, — сказал он, не оборачиваясь. — Я надеюсь, что не понадобится, но если что-то пойдет не так...

Он не закончил фразу. И не нужно было. Я знала, что может пойти не так. Знала, что Ван Хорн — не просто коллекционер, а человек, который держит в руках нити слишком многих смертей. Знала, что Кай играет с огнем, и огонь этот может сжечь нас обоих.

— Что я должна буду делать? — спросила я, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

— Смотреть и запоминать. — Он подошел ближе, сел на край кровати и взял мои руки в свои. — Лица, имена, жесты. Кто с ним, кто рядом, кто вхож в его круг. Как он говорит, как смотрит, как двигается. Всё, что увидишь. Всё, что заметишь.

— Я не шпион, Кай.

— Ты — мои глаза, — сказал он тихо. — Там, где я буду занят игрой, ты будешь видеть то, что я могу пропустить. У тебя взгляд реставратора — ты замечаешь детали, которые другие не видят. Мельчайшие трещины, микроскопические сколы, следы времени и рук. Смотри на них так же, как смотришь на фрагменты зеркала.

Я смотрела на наши переплетенные пальцы и думала о том, как странно устроен мир. Еще несколько недель назад я боялась этого человека. Еще несколько дней назад я ненавидела его за правду, которую он мне открыл. А сейчас сидела с ним в предрассветной темноте, и он просил меня стать его глазами в логове врага.

— А если он поймет? — спросила я. — Если я сделаю что-то не так?

— Не сделаешь, потому что ты сильнее, чем думаешь. Потому что ты уже прошла через то, что сломало бы многих.

— Ты про убийство? — слова вырвались раньше, чем я успела подумать.

Он замер. На секунду мне показалось, что я перешла черту, которую не стоило переходить, но потом он поднял глаза, и я увидела в них усталость.

— Про то, что ты осталась, — сказал он. — Про то, что ты смотришь на меня и не отворачиваешься. Про то, что ты здесь, сейчас, и спрашиваешь не «как я мог», а «что мне делать».

Я молчала, потому что не знала, что ответить. Потому что он был прав. Потому что та Лира, которая недавно мыла голову в раковине и боялась, что завтра нечем будет платить за аренду, — та Лира умерла. А эта, новая, сидела в замке с человеком, который убивал, и готовилась идти в логово монстра.

— Что бы ты там ни увидела, — продолжил он, — что бы я ни делал, что бы ни говорил — молчи и смотри. Доверься мне сейчас. Это самая опасная часть.

— Самая опасная?

— До сих пор мы играли в тени, а завтра мы выйдем на свет. Под прицелы камер, под взгляды и под улыбки. Там другие правила, и слово там может стоить жизни, а жест — предать с потрохами.

— Ты боишься?

— Я боюсь за тебя, — ответил он просто. — Себя я не боюсь уже давно.

Он поднялся, отпуская мои руки, и я почувствовала, как тепло уходит, оставляя после себя только холод предстоящего дня.

— Спи, — сказал он. — Завтра будет длинный вечер.

Я легла, но сон не шел. Я смотрела, как Кай ходит по комнате, как раскладывает на столе какие-то мелочи — зажигалку, часы, запонки, — как проверяет каждую, как будто от этого зависела жизнь. Может, и зависела.

***

Утро началось с того, что я проснулась одна.

Подушка рядом была холодной. Наверное, Кай ушел давно, а может, даже не ложился. За окном все так же висел туман. Я лежала, глядя в потолок, и прокручивала в голове события ночи.

В дверь постучали. Я накинула халат и открыла.

На пороге стояла пожилая женщина, которую я видела в замке пару раз — кажется, она занималась хозяйством. В руках она держала большую плоскую коробку, перевязанную черной лентой.

— Это вам, мисс, — сказала она с легким шотландским акцентом. — Мистер Кай просил передать.

Я взяла коробку, чувствуя, как сердце пропускает удар. Коробка была тяжелой, и внутри что-то мягко скользнуло, когда я ее приняла.

— Спасибо, — выдохнула я, но женщина уже уходила по коридору.

Я закрыла дверь, прислонилась к ней спиной и несколько секунд просто стояла, глядя на коробку в своих руках. Черный глянцевый картон, серебристый логотип какого-то бутика, о котором я только читала в журналах. Такие вещи стоят бешеных денег. Такие вещи не дарят просто так.

Я опустилась на кровать, поставила коробку рядом и медленно развязала ленту. Крышка поддалась с легким шелестом, и внутри, на матовой черной бумаге, лежало платье.

Я замерла, боясь дышать.

Я вынула черное платье из коробки, и оно расправилось в моих руках.

Это было чудо.

Облегающий лиф с глубоким V-образным вырезом, спускающимся почти до самой грудины. Вырез был смелым, но не вульгарным. Ткань мягко перетекает в длинную юбку, которая расширялась книзу легкими волнами. Спина... я повернула платье и ахнула. Спина была открыта почти до самого копчика — глубокий вырез, обрамленный тонкой полоской той же ткани, спускался ниже поясницы.

По подолу, едва заметно, будто звездная пыль, были рассыпаны мельчайшие кристаллы.

Я никогда не носила таких платьев. Я вообще редко носила платья.

В коробке, под бумагой, лежала еще маленькая коробочка — туфли. Черные, с тонкими ремешками, обвивающими щиколотку, и высоким каблуком.

Я сидела на кровати, держа в руках этот шелк и кожу, и не знала, плакать мне или смеяться. Кай подарил мне платье.

***

Я принимала душ долго, позволяя горячей воде смыть остатки сна и страха. Завернувшись в полотенце, я вернулась в комнату и подошла к зеркалу. На меня смотрела бледная женщина с темными кругами под глазами и спутанными волосами.

— Ты справишься, — сказала я своему отражению. — Ты должна.

Я никогда не умела делать сложные прически. В моей жизни для этого не было места. Но сегодня — сегодня я должна была стать кем-то другим.

Я нашла в ванной фен, щетку, какие-то баночки с косметикой, оставленные, видимо, прежними обитателями замка.

Волосы никак не хотели слушаться — вились, пушились и лезли в глаза. Я боролась с ними минут двадцать, пока не добилась чего-то отдаленно похожего на гладкие волны, спадающие на плечи. Потом взялась за лицо.

Макияж — это тоже реставрация, подумала я вдруг. Ты берешь основу, наносишь слой за слоем, скрываешь недостатки, подчеркиваешь достоинства. Только вместо старого стекла — собственное лицо.

Я работала медленно, как над фрагментом зеркала. Тон, легкая дымка теней, подводка, подчеркивающая глаза, — пусть видят, что я не боюсь смотреть в ответ. На губы я нанесла темно-вишневую помаду, почти черную в этом свете.

Когда я закончила, из зеркала на меня смотрела незнакомка. Я надела платье.

Оно скользнуло по телу, облегая каждый изгиб, и я замерла, чувствуя, как ткань приникает к коже, как холодный шелк оживает под теплом тела. Глубокий вырез на груди открывал больше, чем я привыкла показывать. Я прикрыла его рукой, потом убрала — нет, так надо. Так нужно для роли.

Спина была полностью открыта. Я повернулась к зеркалу боком и ахнула — платье обнажало каждую линию позвоночника, каждую ложбинку, спускаясь почти до самого копчика. Это было смело и вызывающе. Это было... красиво.

Я стояла перед зеркалом и не узнавала себя. Из темного стекла на меня смотрела роковая женщина — та, которая может войти в логово врага и не дрогнуть.

Оставалось сделать последний шаг. Выйти к нему.

***

Я шла по коридору, и каблуки цокали по каменным плитам. Я сжимала в руках маленький клатч, который нашла в коробке, и молилась, чтобы не споткнуться.

Лестница вниз казалась бесконечной. Я спускалась медленно, цепляясь за перила, и увидела его раньше, чем он заметил меня.

Кай стоял в холле, у подножия лестницы, спиной ко мне. Он был в том самом темно-синем костюме — идеально сидящем, подчеркивающем ширину плеч и узкую талию. Белая рубашка, темный галстук, запонки, блеснувшие в свете люстры, когда он поправил манжету. Он был прекрасен.

Я сделала еще шаг, и каблук стукнул громче. Он обернулся и замер.

Я видела, как его взгляд скользит по мне снизу вверх, от туфель до макушки. Как задерживается на изгибе талии, на глубоком вырезе.

Я спустилась до конца и остановилась в двух шагах от него, чувствуя, как платье обтекает тело.

— Ну? — спросила я. — Как я выгляжу?

Он медленно выдохнул, и его губы дрогнули в той самой усмешке, от которой у меня подкашивались колени.

— Знаешь, — сказал он тихо, — я думал, что подготовил тебя ко всему, но к этому... — он сделал шаг ближе, и теперь между нами было меньше метра. — К этому я не готов.

— К чему?

— К тому, что мне придется делить тебя с целым залом посторонних людей, — ответил он. — И не иметь возможности прикоснуться.

От его слов жар разлился по щекам. Я опустила глаза, но он поддел мой подбородок пальцем, заставляя смотреть на себя.

— Ты прекрасна, Лира. Это платье... оно создано для тебя. Но дело даже не в платье. Дело в том, как ты его носишь, в том, как ты смотришь и как держишь спину. Ты выглядишь как женщина, которая может всё.

— Даже не провалиться сегодня вечером?

— Тем более не провалиться. — Он убрал руку, но взгляд не отпустил. — Помни: ты — человек, который знает о старом стекле больше, чем любой из этих напыщенных коллекционеров. Ты выйдешь туда с высоко поднятой головой, потому что тебе есть что им сказать.

— А если они спросят о том, чего я не знаю?

— Не спросят. Они слишком заняты собой, чтобы интересоваться чужими экспертами. Максимум — пара дежурных вопросов, на которые ты ответишь технично и сухо. Ты умеешь быть холодной, Лира. Я видел.

— Ты про первые недели?

— Про то, как ты смотрела на меня после той ночи в лесу, — поправил он. — Если сможешь смотреть так на Ван Хорна — считай, полдела сделано.

Я попыталась вспомнить тот взгляд. Сейчас, глядя на Кая, я не чувствовала ничего, кроме лихорадочного возбуждения и страха, но я должна была справиться.

— Я попробую, — сказала я.

— Не пробуй. — Он взял мою руку и поднес к губам. — Просто будь собой. Самой сильной версией себя.

Его губы на коже заставили сердце пропустить удар. Я смотрела, как он целует мою руку, и думала о том, что этот человек — убийца, вор, мститель — может быть таким нежным.

— Кай, — прошептала я.

— Да?

— Я сделаю это ради тебя.

Он поднял глаза.

— Я знаю, и поэтому... — Он запнулся, подбирая слова. — Поэтому я сделаю всё, чтобы ты была в безопасности. Даже если для этого придется притворяться тем, кем я не являюсь. Даже если для этого придется делать то, что тебе не понравится.

— Что ты имеешь в виду?

— Там будут люди, — сказал он уклончиво. — Разные люди. Некоторые из них — часть моей легенды. Я не могу просто игнорировать их, Лира. Я должен быть тем, кем они меня знают.

— Тем, кто работает на Ван Хорна?

— Тем, кто... — он помолчал. — Тем, кто умеет флиртовать, улыбаться, быть своим в их кругу. Иначе маска спадет.

Я поняла. Не сразу, но поняла. Там, в этом клубе, Кай будет не моим Каем. Он будет кем-то другим — тем, кого знают Ван Хорн и его окружение и мне придется смотреть на это.

— Ты хочешь сказать, — медленно произнесла я, — что там я могу увидеть то, что мне не понравится?

— Да. И я хочу, чтобы ты знала: что бы ты ни увидела, что бы я ни делал — это не настоящее. Это роль. Девять лет я играл эту роль, и сегодня вечером я должен сыграть ее снова.

— Даже если эта роль будет... с другими женщинами?

Он замер. На секунду мне показалось, что я ударила его, но потом его лицо стало жестче.

— Возможно, — сказал он. — Там будет Изабелла.

— Кто это?

— Сестра Люсьена. По матери. — Он произнес это так, будто речь шла о погоде. — Она... мы знакомы в рамках легенды.

— В рамках легенды?

— Она думает, что я — просто наемник, который время от времени развлекает ее на приемах.

Я смотрела на него и чувствовала, как внутри закипает что-то темное и липкое. Ревность? Неужели ревность? К женщине, которую я даже не знаю?

— И что ты будешь делать с ней сегодня?

— То, что от меня ожидают, — ответил он. — Улыбаться, говорить комплименты, может быть, танцевать. Это цена, Лира. Цена того, чтобы Ван Хорн продолжал мне верить.

Я отвернулась. В груди жгло, и я не знала, как с этим справиться.

— Лира, посмотри на меня.

Я подчинилась. Его глаза были близко-близко, и в них не было ни лжи, ни игры. Только искренность.

— Ты — единственная, — сказал он тихо. — Слышишь? Единственная, кто видит меня настоящего. Кто знает, кто я на самом деле. Все остальные — тени. Я играю с ними, потому что должен. Но ты — не игра.

— А если я не смогу смотреть?

— Сможешь, потому что ты сильная и потому что после всего, когда мы уйдем оттуда, я буду только твой.

Я смотрела в его глаза и тонула в них.

— Обещаешь? — спросила я.

— Обещаю.

Он поцеловал меня. Потом отстранился и взял меня под руку.

— Нам пора, — сказал он. — Машина ждет.

***

Автомобиль мягко катил по мокрой дороге, разрезая туман фарами. Я сидела на пассажирском сиденье, вцепившись в клатч, и смотрела, как за окном проплывают холмы, сменяясь пригородами, а пригороды — первыми домами Глазго.

— Расскажи мне о них, — попросила я, чтобы хоть как-то разрядить тишину. — О Ван Хорне и об Изабелле. Чтобы я знала, чего ждать.

Он покосился на меня, потом снова уставился на дорогу.

— Люсьен, — начал он, — любит производить впечатление. Он будет обаятелен, щедр на комплименты, возможно, даже слишком внимателен к тебе.

— А Изабелла?

— Изабелла — другое дело. Она холодна и расчетлива. За красивым лицом прячется ум, который стоит многих мужских. Она не доверяет никому, и если Люсьен проверяет через внимание, то она проверяет через провокацию. Будет пытаться вывести тебя из себя, заставить ошибиться.

— И что она найдет в нашем случае?

— То, что мы ей покажем. Ты — эксперт, которого я нанял для работы с особо ценным объектом. Я — твой работодатель. Между нами — только профессиональные отношения. Никаких лишних взглядов, никаких прикосновений и никакой близости. Ты поняла?

Я кивнула, хотя внутри все сжалось.

— А если она не поверит?

— Тогда у нас будут проблемы, поэтому нам нужно быть безупречными.

Я отвернулась к окну и молчала, пока машина не остановилась у старого здания с почерневшим каменным фасадом.

«Альбион».

Неприметная дверь, за которой скрывался ад.

Кай заглушил двигатель и повернулся ко мне. В свете уличного фонаря его глаза казались почти прозрачными.

— Последний шанс передумать, — сказал он. — Если хочешь, я найду способ отправить тебя обратно.

— Нет, я иду с тобой.

Он кивнул, будто другого ответа и не ждал. Вышел из машины, обошел ее и открыл мою дверь, подавая руку.

Я вышла, и каблуки коснулись мокрого тротуара. Вокруг пахло городом — выхлопными газами, мокрым камнем и кофе из ближайшей кофейни. Нормальная жизнь, до которой нам не было дела.

Кай поправил клатч в моей руке и заглянул в глаза.

— Ты готова?

— Да.

— Тогда на сцену.

Он взял меня за руку, и мы шагнули к двери, за которой горел свет, играла музыка и ждал враг.

Сердце колотилось, но я шла ровно, чувствуя свой локоть под его ладонью. Шла, чтобы сыграть свою роль и чтобы, когда этот вечер закончится, вернуться домой в его объятия.

Глава 25: Предательство и поцелуй

Дверь за нами закрылась, и я шагнула в ад.

«Альбион» оказался именно таким, как я представляла — и одновременно совсем другим. Золото, хрусталь, мрамор — да, всё это было. Люстры лили теплый свет на толпу элегантных людей, бар сверкал рядами бутылок, каждая из которых стоила больше моей месячной зарплаты. Официанты скользили между гостями с подносами, уставленными бокалами, и воздух пах дорогим парфюмом и сигарами.

Но за всей этой красотой чувствовалось что-то гнилое. Я не могла объяснить это словами — просто кожа покрылась мурашками, стоило переступить порог. Слишком правильные улыбки. Слишком пустые глаза. Слишком много людей, которые смотрят друг на друга как на добычу.

Я вцепилась в руку Кая сильнее, чем следовало бы для простой ассистентки.

Мы двинулись дальше. Кай кивал знакомым, обменивался парой фраз с теми, кто подходил, и каждый раз представлял меня одинаково: «Моя ассистентка, эксперт по стеклу».

— Дорогая, вы просто украшение этого вечера, — пропел какой-то мужчина с брюшком, задерживая мою руку в своей дольше нужного. — Кай, откуда ты берешь таких красавиц?

— Из реставрационных мастерских, — ответил Кай ровно. — Там много интересного, если знать, где искать.

Мужчина рассмеялся, а Кай уже вел меня дальше, и я чувствовала, как его пальцы чуть сильнее сжимают мою талию.

— Терпи, — шепнул он. — Это только начало.

А потом я увидела его.

Человек появился из толпы. Высокий, чуть выше Кая, с русыми волосами, зачесанными назад, и глазами такого бледно-голубого цвета, что они казались почти белыми. Лицо — красивое, но какое-то... неживое. Будто вылепленное из воска, с застывшей улыбкой, которая не касалась глаз.

На нем был идеально сидящий костюм цвета слоновой кости, запонки с бриллиантами, часы, стоившие, наверное, как небольшой дом. Но всё это меркло перед его взглядом.

— Кай, — произнес он. — Рад, что ты смог прийти.

— Люсьен, ты знаешь, я редко пропускаю такие вечера.

— Даже когда они организованы в честь твоего последнего... приобретения? — Ван Хорн улыбнулся шире, и от этой улыбки мне захотелось отступить на шаг.

— Особенно тогда, — Кай усмехнулся в ответ, и я поразилась, как легко он вошел в эту роль. — Нужно же отмечать успехи. А ты, я вижу, умеешь создавать для этого подходящую атмосферу.

— Стараюсь. — Ван Хорн повел рукой, обводя зал. — Люди любят, когда их развлекают. А я люблю, когда люди довольны. Это так... продуктивно.

Он перевел взгляд на меня, и я ощутила, как этот взгляд ощупывает мое лицо, плечи и платье. Я внутренне сжалась, но заставила себя не отводить глаз.

— А это, должно быть, та самая ассистентка, о которой ты говорил, — сказал он, и в его голосе появились новые нотки заинтересованности. — Люсьен Ван Хорн.

Он протянул мне руку, и я взяла ее, чувствуя, как его пальцы смыкаются на моих.

— Лира. Я реставратор. Работаю с зеркалами.

— Реставратор, — повторил он, смакуя слово. — И давно вы в этом деле, Лира?

— Достаточно, чтобы знать цену старым вещам.

Он приподнял бровь, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на одобрение.

— Осторожный ответ. Мне нравится. — Он отпустил мою руку, но взгляд не отвел. — А скажите, Лира, что вы думаете о моей коллекции? Кай, наверное, показывал вам каталог?

Я внутренне сжалась, но заставила себя улыбнуться.

— Я видела фотографии некоторых предметов, — ответила я. — Безупречный подбор. Особенно впечатляет серия шпалер семнадцатого века — редкость даже для музейных собраний. У них характерное плетение, которое почти не сохранилось. И состав нитей очень специфичный для той эпохи.

Глаза Ван Хорна чуть расширились — кажется, я попала в точку.

— Вы разбираетесь в шпалерах?

— Я разбираюсь в материалах, — поправила я. — Лен, шерсть, шелк — у каждого века свои секреты. У ваших шпалер — характерный для школы XVII века состав нитей и особый тип плетения, который почти не сохранился.

— Браво, — сказал Ван Хорн и повернулся к Каю. — Кай, где ты нашел такое сокровище? Я обыскался хороших реставраторов, а ты привел ее на вечеринку.

— В мастерской на окраине Глазго, — ответил Кай с легкой усмешкой. — Иногда лучшие камни валяются под ногами, просто нужно уметь их разглядеть.

— Уметь разглядеть, — повторил Ван Хорн. — Да, это редкий талант.

Он снова посмотрел на меня, и я почувствовала, как его взгляд задерживается на вырезе платья, на линии ключиц, на губах. Мне захотелось прикрыться рукой, но я заставила себя стоять неподвижно.

— Мы еще поговорим, Лира, — сказал он. — Обязательно. Я хочу услышать ваше мнение о некоторых моих приобретениях. Возможно, даже покажу вам кое-что из личного хранения. А пока — наслаждайтесь вечером. Шампанское, канапе, интересные люди... Кай умеет выбирать сопровождение.

Он кивнул Каю и растворился в толпе так же незаметно, как появился.

Я выдохнула и почувствовала, как дрожат колени. Кай незаметно сжал мою руку.

— Ты идеально справилась, — шепнул он. — Он клюнул.

— Клюнул? — переспросила я, все еще не веря, что этот раунд остался за мной. — Это хорошо?

— Это лучше, чем могло быть. — Он взял с подноса проходящего официанта два бокала шампанского и один вручил мне. — Пей маленькими глотками и смотри по сторонам.

Я сделала глоток, и мы двинулись дальше.

***

Она вошла через полчаса.

И свет, кажется, на секунду дрогнул, признавая ее власть.

Высокая, с волосами цвета воронова крыла, собранными в сложную прическу, открывающую длинную шею. Серебристо-серое платье, ткань которого облегала ее фигуру, подчеркивая каждый изгиб. На шее была тонкая платиновая цепочка с крошечным бриллиантом, который вспыхивал при каждом движении.

У нее была безупречная красота, какая бывает только у тех, кто никогда не знал нужды и сомнений. Высокие скулы, точеный нос и губы, изогнутые в легкой усмешке.

Она шла через зал, и люди расступались перед ней. Она была королевой, обозревающей свои владения. Мужчины провожали ее взглядами, женщины — с завистью или восхищением, но она не замечала никого. Ее глаза искали кого-то одного.

И нашли.

Изабелла.

Я поняла это до того, как Кай напрягся рядом. Поняла по тому, как его пальцы на моей руке чуть сжались, а потом отпустили. По тому, как он выпрямился, будто готовясь к схватке.

Она увидела нас и направилась прямо к нам.

— Кай, дорогой, — произнесла она, останавливаясь в полуметре. — А я уж думала, ты не придешь.

— Изабелла. — Кай улыбнулся той самой легкой и уверенной улыбкой. — Ты же знаешь, я никогда не пропускаю твои выходы в свет.

— Мои выходы? — Она рассмеялась. — Это вечер Люсьена, не мой. Я здесь просто так, для красоты.

— Для красоты, — повторил Кай. — У тебя это хорошо получается.

Она сделала шаг ближе, и теперь между ними было меньше метра. Ее рука легла на его грудь. Я смотрела на эту руку и чувствовала, как внутри закипает что-то темное и липкое. Жар разлился по груди и сдавил горло.

— А ты, как всегда, умеешь делать комплименты, — сказала она, глядя ему в глаза. — Даже если они ничего не значат.

— Кто сказал, что они ничего не значат?

— Я знаю тебя, Кай, слишком хорошо, чтобы верить в пустые слова.

Она говорила так, будто меня не существовало. Будто я была пустым местом. Я стояла рядом, в этом платье, которое он выбрал для меня, с макияжем, который делала для него, и чувствовала себя невидимой.

— Ты не представишь меня своей спутнице? — Изабелла наконец повернулась ко мне. Я физически ощутила, как ее взгляд взвешивает меня, оценивает и находит недостатки. — Хотя постой, дай угадаю. Очередная ассистентка? Или на этот раз что-то большее?

— Лира — реставратор, — ответил Кай ровно. — Работает над одним моим проектом.

— Реставратор, — повторила Изабелла, и в ее голосе послышалась насмешка. — Интересный выбор для вечеринки. Обычно Кай предпочитает... другой тип сопровождения. Более... декоративный.

— Я предпочитаю профессионалов своего дела, — Кай улыбнулся, но в его глазах мелькнуло что-то, чего Изабелла, кажется, не заметила. — Лира — лучшая в том, что делает.

— Лучшая? — Изабелла приподняла бровь. — Высокая похвала из уст Кая. Он редко кого хвалит. Видимо, вы действительно хороши.

Я заставила себя улыбнуться.

— Я просто делаю свою работу.

— Просто работа, — повторила она. — Как мило. Ну что ж, не буду мешать. Кай, мы еще увидимся сегодня?

— Обязательно.

— Жду с нетерпением.

Она кивнула и уплыла в толпу, оставляя за собой шлейф дорогого парфюма, такого сладкого, что царапало горло. А я стояла и смотрела, как Кай провожает ее взглядом, и внутри у меня все кипело. Грудь сдавило так, что стало трудно дышать.

— Дыши, — сказал он тихо.

— Я дышу.

— Не так, как надо. Лира, это игра. Ты помнишь?

— Я помню. — Я сделала глоток шампанского, надеясь, что холод собьет жар, разливающийся по груди. Но шампанское обожгло горло кислой горечью. — Просто... она смотрела на тебя так...

— Как?

— Как на своего…

Он помолчал секунду.

— Она так смотрит на всех, кто может быть полезен, — сказал он наконец.

— А рука на груди? — Я не могла остановиться. Слова рвались наружу, хотя я знала, что не должна их произносить.

— Лира...

— Она касалась тебя. Она стояла так близко, что я чувствовала ее духи ты улыбался. Ты позволил ей прикасаться к себе.

— Потому что я должен улыбаться. Потому что если я перестану улыбаться, она начнет задавать вопросы. А вопросы — это смерть. Не только для меня. Для нас обоих.

Я отвернулась. В горле стоял ком, и шампанское больше не помогало.

— Мне нужно в дамскую комнату, — сказала я.

— Лира...

— Я вернусь.

Я развернулась и пошла через толпу, чувствуя, как взгляды скользят по открытой спине, но не обращая на них внимания. Внутри было только одно желание спрятаться, перевести дух и собрать себя заново.

***

Дамская комната оказалась такой же роскошной, как и весь клуб — мрамор, позолота, свежие цветы в хрустальных вазах, мягкий свет, отражающийся в зеркалах в полный рост. Я оперлась руками о раковину и посмотрела на себя в зеркало.

На меня смотрела чужая женщина — красивая, в дорогом платье и с идеальным макияжем. Но глаза... в глазах был страх и ревность. Мелкая, ничтожная ревность, которую я не имела права чувствовать.

— Ты дура, — сказала я своему отражению. — Ты все знала. Он предупреждал. Он говорил, что там будут люди, что ему придется играть. Ты согласилась.

Отражение молчало, только смотрело темными глазами.

— Тогда почему так больно? — прошептала я. — Почему, если я знаю, что это игра, мне все равно хочется разорвать ее на части? Почему мне хочется подойти к ней и вцепиться в эти идеальные волосы?

Я провела руками по лицу, чувствуя, как дрожат пальцы. Макияж, наверное, потек, но мне было плевать.

В дамской комнате было тихо — только вода капала из крана. Я стояла, сжимая край раковины, и пыталась унять дрожь в коленях.

— Ты справишься, — сказала я себе. — Ты должна. Ради него. Ради правды и ради мести.

Я ополоснула лицо холодной водой, промокнула салфеткой и поправила помаду.

Когда я вышла, музыка стала громче — кто-то сменил пластинку, и теперь играло что-то джазовое. Свет приглушили, и зал погрузился в полумрак, где лица расплывались, а фигуры становились тенями.

Я искала Кая глазами.

И нашла.

Он стоял у бара с Изабеллой. Они разговаривали — она что-то говорила, касаясь его руки, а он слушал, наклонив голову, с той легкой полуулыбкой, которую я ненавидела всем сердцем. Потом она взяла его за руку и потянула в центр зала, туда, где пары кружились в медленном танце.

Он пошел за ней.

Я смотрела, как они выходят на паркет, как она поворачивается к нему, как его рука ложится на ее талию, а ее — на его плечо. Как они начинают двигаться в такт музыке.

Она прижималась к нему так тесно, что между ними не оставалось пространства. Ее голова склонялась к его груди, и ее губы касались его уха, когда она что-то шептала. А он улыбался — той самой нежной улыбкой, которую я видела только у него. Только для меня.

Или я так думала?

Я стояла у входа в зал, вцепившись в клатч так, что ногти, наверное, оставили на нем следы. Смотрела, как они движутся в толпе других пар, и с каждым поворотом, с каждым шагом что-то во мне умирало.

Его рука скользила по ее спине, а ее пальцы перебирали волосы на его затылке. Она смеялась — запрокинув голову, открывая длинную шею, и этот смех разрезал меня острее ножа.

Я пыталась дышать. Пыталась напомнить себе, что это игра и что я согласилась в нее играть. Но тело не слушалось. Сердце колотилось в горле, мешая дышать. Ладони вспотели, и клатч скользил в пальцах. В висках стучало так сильно, что я почти не слышала музыку.

Музыка стала еще медленнее. Она обволакивала зал, заставляя пары прижиматься друг к другу еще теснее. Изабелла подняла голову, посмотрела Каю в глаза. Что-то промелькнуло между ними — какая-то искра, какое-то понимание, от которого у меня подкосились колени.

Я видела, как ее рука скользнула с его плеча на шею. Как она притянула его ближе. Как ее губы приблизились к его губам.

— Нет, — прошептала я. — Пожалуйста, нет.

Но он не слышал.

И она поцеловала его в губы.

Ее руки обвили его шею, притягивая ближе. Его рука на ее талии сжалась — я видела, как побелели костяшки. Он позволил ей. Он ответил?

Я не знала. Я не видела. В глазах потемнело.

Это длилось секунду. Может, две. Может, вечность. Для меня время остановилось.

В зале стало тихо или мне просто показалось, потому что кровь зашумела в ушах, заглушая все звуки. Свет померк или это у меня потемнело в глазах. Я видела только их — слившихся в этом поцелуе, идеальных, прекрасных, принадлежащих друг другу.

Она оторвалась первой. Что-то сказала — я не слышала, но видела, как шевелятся ее губы. Он ответил. Она рассмеялась. Провела пальцем по его губе, стирая что-то — след своей помады? И снова улыбнулась.

И я побежала.

Я не помню, как вышла из зала. Не помню, как нашла зимний сад. Просто вдруг оказалась среди пальм и экзотических цветов, под стеклянной крышей, сквозь которую лился холодный лунный свет. Здесь пахло сыростью и зеленью, и этот запах был единственным настоящим во всем этом аду.

Здесь было тихо. Только фонтан журчал где-то в глубине да редкие капли падали на широкие листья растений. Лунный свет серебрил стеклянную крышу, создавая причудливые тени.

Я прислонилась спиной к колонне и закрыла глаза. Сердце колотилось так, что, казалось, ребра треснут. В голове крутилась одна и та же картина — ее губы на его губах, ее руки на его шее, его рука на ее талии.

Он целовал ее. Он позволил ей себя поцеловать.

Я знала, что это игра. Знала. Он предупреждал. Он говорил, что придется играть. Но видеть это — видеть, как она прикасается к нему, как он отвечает — это было выше моих сил.

Я сжалась, обхватив себя руками. Платье — красивое, чертовски красивое платье — казалось сейчас насмешкой. Я надела его для него. Я хотела ему понравиться, а он танцевал с ней. Целовал ее!

Слезы жгли глаза, но я не позволяла им пролиться. Не здесь и не сейчас. Здесь могут быть камеры, люди, глаза. Я должна держаться.

— Лира.

Я открыла глаза. Он стоял в двух шагах от меня — запыхавшийся, сбивший галстук на сторону, с глазами, в которых горело что-то дикое. На его губах — след ее розоватой помады, размазанный по нижней губе.

Этот след ударил меня сильнее, чем весь танец. Я смотрела на эту розовую полоску и чувствовала, как внутри что-то обрывается.

— Не подходи, — сказала я.

— Лира, послушай...

— Я сказала — не подходи!

Но он подошел. Сделал шаг, другой, третий — и вот уже между нами меньше метра, и я чувствую его запах, смешанный с ее духами, и от этого меня тошнит. Буквально тошнит — желудок сжался, и я борюсь с позывом.

— Ты обещал, — прошептала я. — Ты сказал, что это роль.

— Это роль.

— Тогда почему ты целовал ее? — Голос сорвался на крик. Я не узнавала себя — эта истеричная женщина не могла быть мной. — Почему ты позволил ей целовать тебя? Почему, Кай?!

— Потому что она должна верить! — Он сделал еще шаг, но я отступила, вжимаясь в колонну. Холод камня обжег открытую спину. — Потому что это часть легенды! Потому что если она заподозрит хоть что-то — мы трупы!

— А если я не могу на это смотреть?

— Должна.

— Я не обязана!

— Да! — Он рванул ко мне, и я оказалась прижатой к камню, который впивался в позвоночник. Его руки сжимали мои плечи, а глаза горели в полумраке. — Обязана! Потому что другого выхода нет! Потому что это цена, Лира! Цена правды! Цена мести! Цена нашей жизни!

Я смотрела в его глаза и видела в них отражение своего собственного безумия.

— У тебя ее помада на губах, — сказала я тихо. — Ты знаешь? Она все еще там.

Он замер. На секунду в его глазах мелькнуло что-то — растерянность? стыд? — а потом он резко вытер губы тыльной стороной ладони.

— Лира...

— Не трогай меня. — Я попыталась вырваться, но он держал крепко. — Не прикасайся ко мне этими руками. Ты только что целовал ее, Кай. Ты стоял там, в центре зала, и целовал другую женщину, а я смотрела. Я стояла и смотрела, как ты позволяешь ей себя трогать.

— Я должен был.

— Должен? — Я истерически рассмеялась. — Ты должен был целовать ее? Это входит в твои обязанности? В контракт? Ты должен был дать ей себя поцеловать, чтобы она поверила?

— Лира, прекрати.

— Нет! — Я ударила его кулаком в грудь, но он даже не шелохнулся. — Ты не понимаешь! Ты не понимаешь, каково это — стоять там и смотреть, как она прикасается к тебе! Как ты улыбаешься ей! Как позволяешь себя целовать!

— Я все понимаю.

— Нет! — Еще удар. И еще. Я колотила его по груди, и слезы текли по лицу, смывая макияж и остатки самообладания. — Если бы понимал, ты бы не стоял сейчас здесь, с ее помадой на губах, и не говорил мне, что я должна это принять!

Он перехватил мои руки, сжал запястья, не давая ударить снова.

— А что я должен был сделать? — спросил он жестко. — Оттолкнуть ее? Сказать, что не хочу? Чтобы она пошла к Люсьену и сказала: «Твой лучший наемник что-то скрывает, он больше не играет по правилам»? Чтобы завтра утром нас нашли в канаве с пулей в затылке?

Я замерла.

— Это цена, Лира, — повторил он тише. — Я говорил тебе. Предупреждал. Ты согласилась.

— Я не знала, что цена будет такой, — прошептала я. — Я не знала, что это будет так... так...

— Как?

— Так больно. — Я подняла на него глаза, и слезы текли не переставая. — Ты — цена. Твои прикосновения к ней. Твои улыбки. Твой поцелуй. Я не знала, что отдавать тебя, даже понарошку, будет так невыносимо.

Он выдохнул и отпустил мои запястья.

— Думаешь, мне легко? Думаешь, я получаю удовольствие, притворяясь тем, кем не являюсь, перед людьми, которых ненавижу? Думаешь, мне приятно, когда она ко мне прикасается?

— Тогда зачем ты позволил?

— Потому что девять лет, — сказал он. — Девять лет я играю эту роль. Я научился терпеть. Научился улыбаться, когда хочется выть. Научился прикасаться к тем, кого презираю, и делать вид, что мне это нравится. Потому что иначе — смерть.

— И сегодня?

— Сегодня — самый важный вечер в этой игре. — Он провел рукой по моим волосам, заправляя выбившуюся прядь за ухо. — Если я сорвусь сейчас — все кончено. Понимаешь? Всё. Годы подготовки. Годы ожидания. И твоя мать, и мой отец — всё будет зря.

Я молчала, потому что понимала, что он был прав. Потому что я знала это с самого начала, еще когда он предупреждал меня в машине.

— Но мне больно, — прошептала я. — Смотреть на это — невыносимо больно. Я чувствую, как внутри все разрывается. Как сердце останавливается, когда я вижу ее руки на тебе.

— А мне, думаешь, нет? — Он провел большим пальцем по моей щеке, стирая слезы. — Думаешь, я не чувствую, как ты смотришь на меня? Как отворачиваешься? Как сжимаешь кулаки? Я чувствую всё. Каждую твою эмоцию, и каждый раз, когда ты страдаешь, часть меня умирает.

— Тогда зачем ты здесь? Зачем не остался с ней?

— Потому что без тебя всё это не имеет смысла. — Он сказал это так просто, что до меня не сразу дошел смысл. — Месть, правда, зеркало — всё. Если тебя не будет рядом, зачем мне всё это?

Я смотрела на него и тонула. Тонула в его глазах, в его словах и в его близости.

— Кай...

— Тсс. — Он приложил палец к моим губам. — Не говори ничего.

Он убрал руку и вместо этого наклонился, давая мне время отстраниться, если я захочу.

Я не захотела.

Его губы накрыли мои, и в этом поцелуе не было ничего от той нежности, что была утром. Он целовал меня так, будто хотел выжечь на мне свое имя, оставить след, который никто не сотрет. Его руки сжимали мои плечи, прижимали к колонне, и холод камня сквозь тонкую ткань платья только острее делал жар его губ.

Но я вдруг вспомнила.

Вспомнила, как всего несколько минут назад эти же губы касались ее. Как ее помада осталась на них. Как она прижималась к нему в танце. Как он позволил ей себя целовать.

Я оттолкнула его.

— Нет, — выдохнула я. — Нет. Не смей.

— Лира...

— Как ты смеешь?

Он замер. В его глазах мелькнула боль или понимание, но я не хотела видеть.

— Ты только что был с ней, — продолжала я. — А теперь приходишь ко мне и ждешь, что я раскрою объятия?

— Это был не я, Лира. Это была маска.

— А эти губы? — Я коснулась пальцами его губ — там, где еще оставался бледный след ее помады. — Они тоже маска? Они не чувствовали ее прикосновения? Не отвечали?

Он молчал.

— Я чувствую ее запах на тебе, — прошептала я. — Эти духи... они въелись в твою кожу. Я чувствую их, когда ты стоишь рядом, и меня тошнит.

— Лира...

— Ты говоришь, что я — единственная, — продолжала я. — Что все остальное — игра. Но когда я смотрю на тебя там, в зале, я не вижу игры. Я вижу тебя. Улыбающегося, расслабленного, почти счастливого. И я не знаю, где правда.

Он провел рукой по лицу. Жест усталости, который я видела у него только в самые тяжелые моменты.

— Я не могу тебе этого объяснить, — сказал он тихо. — Потому что сам не до конца понимаю. Девять лет я играл. Я забыл, где кончается роль и начинаюсь я. А потом появилась ты.

— И?

— И ты сбила все настройки. — Он усмехнулся. — Я думал, что смогу контролировать всё. Свои чувства, свои реакции, свою игру. А ты вошла — и все планы полетели к черту.

— Это должно мне польстить?

— Это должно тебе объяснить, почему я здесь. Почему я бросил ее в зале и побежал за тобой. Почему мне плевать, что она подумает. Почему ты — единственная, ради кого я готов рискнуть всем.

Я смотрела на него. На этого человека, который только что целовал другую. Который девять лет носил маску. Который убивал и крал. Который смотрел на меня сейчас с такой искренностью, что у меня разрывалось сердце.

— Я не знаю, смогу ли тебе верить, — сказала я. — После всего, что я видела сегодня... я не знаю.

— Тогда не верь. — Он пожал плечами. — Просто будь рядом. А вера... вера придет потом. Или нет.

— Ты предлагаешь мне жить в неверии?

— Я предлагаю тебе жить. — Он взял мою руку и прижал к своей груди — туда, где билось сердце. — Чувствуешь? Оно бьется для тебя и только для тебя. Оно не умеет врать.

Под моей ладонью быстрый пульсировал ритм. И в этом ритме было что-то такое настоящее, что у меня защипало в глазах.

— Я не обещаю, что будет легко, — продолжал он. — Я не обещаю, что тебе не будет больно. Я даже не обещаю, что мы выживем. Но я обещаю, что каждый раз, когда буду целовать тебя, ты будешь знать, что это по-настоящему.

— А как отличить?

— Никак. — Он усмехнулся. — Придется просто чувствовать.

Я молчала. В зимнем саду было тихо, а где-то далеко, в зале, играла музыка.

— Я чувствую только боль, — прошептала я. — И страх. И эту проклятую ревность, от которой хочется выть.

— Это пройдет.

— Откуда ты знаешь?

— Не знаю. — Он провел пальцем по моей скуле, очерчивая линию. — Но надеюсь.

— Ты надеешься? — Я почти рассмеялась. — Ты? Который всегда всё знает, всё планирует, всё контролирует?

— С тобой — нет. — Он покачал головой. — С тобой я ничего не контролирую. И это... это пугает меня больше, чем Ван Хорн с его пистолетом.

— Тебе нужно вернуться, — сказала я наконец.

— Знаю.

— Она будет искать тебя.

— Знаю.

— Иди.

— А ты?

— Я приду через минуту. — Я провела рукой по лицу, стирая остатки слез. — Мне нужно привести себя в порядок.

Он кивнул. На секунду задержал взгляд на мне, а потом развернулся и пошел к двери.

У самого выхода он остановился.

— Лира.

— Чего тебе?

— То, что я сказал... про то, что без тебя всё не имеет смысла... — Он не обернулся, но я видела, как напряглись его плечи. — Это была не роль.

И вышел.

Я осталась одна. Прислонилась к колонне, закрыла глаза и позволила себе минуту слабости — просто стоять и дышать, собирая себя по кусочкам.

Он прав. Он всегда прав в этих вопросах. Игра есть игра. Цена есть цена. Но почему-то от этого понимания не легче.

Я провела руками по платью, разглаживая несуществующие складки. Поправила волосы, насколько могла без зеркала. Глубоко вздохнула.

Вот теперь я действительно не понимала, где заканчивается маска и начинается он.

А может, и не было никакой маски. Может, он был всем сразу — и моим, и ее, и ничьим. И мне оставалось только верить, но он сделал мне больно. Слишком больно для того, что верить.