Эмма Смитх
Пленница хаоса

Глава 1

Глава 1 Салих.

Я сижу в доме Умаровых и считаю секунды, как будто от этого что-то изменится.

Старые часы на стене тикают нарочито громко – дешёвый звук, будто кто-то скребёт по нервам. В комнате душно: запах чая, сладостей, духов, чьих-то сигарет с улицы, и ещё – запах людей, собранных в одном месте слишком плотно.

Гостиная у них большая, ковёр дорогой, но уже вытертый на проходах. Мебель массивная, «как у людей», тяжёлые шторы, золотые кисточки – всё должно кричать: мы семья, у нас порядок, у нас традиции, у нас вес. И всё равно это дом, где слишком много слов и слишком мало тишины.

Мужчины говорят громко – специально, чтобы их слышали. Женщины смеются – специально, чтобы было «как положено». Кто-то разливает чай, кто-то поправляет платки, кто-то заглядывает в телефон и тут же прячет его, заметив старших.

Я смотрю на них и думаю только одно: мне плевать.

Я пришёл за своим.

Два года ожидания.

Два года договоров, обещаний, разговоров «потерпи». Два года, когда мне приходилось улыбаться, кивать, принимать правила игры. Два года, когда я выслушивал, что «она ещё маленькая», «ей нужно закончить школу», «надо красиво», «надо правильно», «надо не торопиться».

Не торопиться.

Как будто мне можно было не торопиться.

Как будто я не видел, как рассыпается всё, что я строю – репутация, договорённости, баланс.

Мне нужен этот брак не потому, что я «влюблён». Я вообще не знаю, что такое «влюблён». Мне смешно, когда взрослые люди произносят это слово, будто оно что-то значит.

Мне нужен этот брак потому, что так решено.

Потому что это – фиксация. Скрепа. Договор. Знак для всех: между семьями мир, и никто не полезет, пока печати стоят.

И потому что после истории с Нураной меня начали воспринимать так, будто я «не удержал». Будто я «не дожал». Будто со мной можно играть.

Со мной нельзя играть.

Я видел Амину три раза – и то мельком, когда ей было шестнадцать. Она стояла рядом с Камилой, как маленькая заноза в чужой ладони: вроде молчит, а больно. Взгляд всегда прямой – не девичий, не мягкий. Взгляд человека, который готов спорить даже с тем, кто сильнее.

Такие обычно ломаются первыми.

Или становятся опасными.

Сегодня день помолвки. Сегодня она станет моей официально, а через месяц – переедет в мой дом.

И мне нравится сама мысль об этом. Не как о женщине. А как о факте: я заберу её из-под этих взглядов, из-под материнских рук, из-под их «не торопись». Заберу – и всё.

Я слышу шорох, и разговоры стихают сами собой.

Будто все понимают: привели её.

Инесса держит Амину за руку – как будто ведёт ребёнка, а не невесту. Айла подходит с другой стороны и тоже берёт её за руку. Они стоят с ней, как охрана. Не охрана даже – караул. Чтобы она не выкинула что-нибудь. Чтобы не «опозорила».

Я чуть приподнимаю бровь.

Боятся.

Значит, правильно боятся.

Амина выросла.

Не так, чтобы стала другой – нет. Но в ней появилась какая-то… опасная уверенность. Не подростковая дерзость – хуже. Там уже холодный расчёт, там уже знание, что она может себе позволить.

Платок на голове нежный, светлый, почти невесомый. Платье красное, закрытое, не облегающее – но даже так подчёркивает её тонкость. Глаза подведены аккуратно, без перебора. Губы мягкие – пухлые и без помады, будто она специально злит людей своей «естественностью».

И рост… маленькая. Слишком маленькая. Я выше её почти на голову.

Она подходит ближе и становится рядом со мной.

И даже не смотрит.

Упрямая дикарка.

Внешность может меняться, а характер – нет.

Камила, мать, улыбаясь, смотрит на нас так, будто это не помолвка, а праздник любви. Её улыбка – как покрывало: пытается скрыть всё, что не хочется видеть.

– Какие же вы красивые, – говорит она. – Машаллах.

Саида тут же подхватывает, гордо, громко:

– Наша Амина всегда красива.

Слово «наша» она произносит так, будто вцепилась зубами.

Амина улыбается им – мягко, воспитанно. Для всех.

Но для меня – ноль.

Ноль тепла. Ноль уважения. Только камень за глазами.

Я делаю вдох через нос, медленно, чтобы не выдать раздражение. Мне нельзя показывать нервозность. Здесь слишком много глаз.

Я не выдерживаю:

– Мы начнём или нет?

Женщины переглядываются. Мужчины тоже. В комнате на секунду как будто появляется тонкая трещина – напряжение, которое все стараются не замечать.

Джамал кивает, будто успокаивает меня взглядом:

– Да, конечно. Сейчас.

В его голосе ровность. Он привык говорить так, будто в руках держит ружьё, даже если просто держит чайную чашку.

Кольца приносят в маленьких коробках. Инесса осторожно подаёт коробку Амине, а Джамал – мне.

Я открываю свою.

Золото блеснуло так, будто смеётся надо мной.

Я беру руку Амины. Её пальцы тонкие, холодные. Она вздрагивает – едва заметно, но я замечаю.

Значит, всё-таки реагирует.

Наклоняюсь к ней так, чтобы слышала только она:

– Бойся, моя маленькая дикарка. Это только начало.

Она не отводит руку, но голос у неё ровный, колючий:

– Единственное, чего я боюсь, – это кольцо, которое ты мне надеваешь.

Я ухмыляюсь, сдавливая её пальцы чуть сильнее, чем нужно.

– Мне даже приятно это слышать. Это кольцо всю жизнь будет на твоём пальце.

Амина наконец поднимает взгляд. В её глазах – чистое отвращение, как будто я не человек, а грязь на подошве.

– Надевай уже, – шипит она. – Мои пальцы устали.

Я начинаю надевать – и кольцо не проходит.

На секунду я чувствую вспышку злости, такую яркую, что мне хочется швырнуть кольцо в стену и заставить их всех молчать одним взглядом. Её палец измеряли. Все проверяли. Кольцо должно подходить.

Я смотрю на неё.

Она смотрит на меня с ухмылкой.

Значит, вот как.

Решила сыграть со мной при всех.

Решила устроить маленький спектакль: «ой, не подходит, ой, он не справился».

Мурад, сидящий напротив, замечает паузу и лениво бросает:

– Ну что там? Не тяни, Салих.

Я снова наклоняюсь к Амине, почти касаясь её дыхания. Чувствую запах её духов – лёгкий, но с холодной нотой. Как будто мята и что-то горькое.

– Ты думаешь, я позволю тебе меня выставить? – шепчу.

Она отвечает так же тихо, не двигая губами:

– А ты думаешь, я позволю тебе меня сломать?

В этот момент мне хочется схватить её за подбородок и заставить смотреть, пока она не моргнёт первой.

Но нельзя.

Не сейчас.

Я резко проталкиваю кольцо на её палец до конца.

Она судорожно втягивает воздух, рот приоткрывается от боли – но она не кричит. Только глаза на секунду темнеют, и губы становятся белыми.

Молодец.

Гордость у неё крепкая.

И я вижу: она злится. Не из-за боли. Из-за того, что я сделал это легко. Показал, кто здесь решает.

Она хватает мою руку почти грубо и с яростью надевает мне кольцо – тоже проталкивая, будто мстит. Делает это так, чтобы мне было неприятно.

Её ногти цепляют кожу.

Не сильно. Но достаточно, чтобы я почувствовал: она хотела бы оставить след глубже.

Джамал берёт ленту, которая была привязана к нашим кольцам, и аккуратно разрезает её.

Саида поднимает ладони:

– Пусть Аллах вас благословит!

В гостиной подхватывают все сразу: Инесса, Айла, Мурад, Амир, Самир, Джамал, женщины с другой стороны комнаты.

Шум, поздравления, «машаллах», «пусть будут счастливы».

Счастливы.

Я чуть не смеюсь.

Потому что я знаю: счастья здесь не будет.

Будет порядок.

Самир, как всегда, сразу о деле:

– На какой день позовём имама, чтобы заключить никах?

Джамал спокойно отвечает:

– Можно уже на следующей неделе.

Женщины тут же оживляются, словно это обсуждение не судьбы человека, а выбора скатерти.

Айла тихо говорит Инессе:

– Как быстро всё… У неё лицо будто камень.

Инесса так же тихо:

– Она держится. Амина не покажет слабость при людях.

Камила вмешивается, натягивая улыбку, и говорит так, чтобы слышали все:

– Главное, чтобы семья была довольна. Остальное – привыкнется.

Саида кивает, но взгляд у неё внимательный:

– Привыкнется… если муж будет мудрый.

Слова вроде мягкие, но я слышу в них предупреждение. В их семье любят предупреждать улыбкой.

Я встречаюсь с Саидой глазами и чуть киваю, как бы говоря: конечно, конечно.

На самом деле я думаю другое:

мудрый муж – это тот, кого боятся.

В этот момент где-то в доме начинает плакать ребёнок. Звук режет общий шум, как нож.

Мурад поднимается почти сразу. Идёт на плач.

Не проходит минуты – возвращается с маленькой девочкой на руках. Он прижимает её к себе, слегка покачивает, ладонью массажирует спину.

Жестокий человек с ребёнком – зрелище странное.

Но я понимаю Мурада. Ребёнок – это простая вещь. Он плачет, когда плохо, и успокаивается, когда ему тепло. Он не играет словами, не строит интриги, не улыбается и не держит нож за спиной.

Инесса мягко забирает девочку.

– Не плачь, Зоя, – шепчет она.

Амина смотрит на ребёнка и улыбается по-настоящему.

Не своей «праздничной» улыбкой.

Живой.

Зоя уставляется на Амину и хлопает в ладоши.

Я хмурюсь.

Как дети её не боятся? Она ведёт себя как дьявол – но притягивает.

И вот это мне не нравится.

Мне не нравится, когда люди к ней тянутся.

Потому что тогда она начинает верить, что ей всё можно.

Айла подходит к Амине и накидывает ей на плечи красную шаль, аккуратно поправляя.

– Ты очень красиво выглядишь сегодня, Амина, – говорит она искренне.

Амина тепло улыбается ей:

– Спасибо, Айла.

И в этом «спасибо» больше тепла, чем во всех её взглядах на меня за два года.

Мне звонят.

Я выхожу из гостиной, на секунду отрезая себя от этого спектакля. Коридор здесь узкий, стены завешаны семейными фотографиями. На всех – улыбки, праздники, объятия. Показная правильность.

Я прикладываю телефон к уху.

– Слушаю, Хусейн.

– Босс. На территорию пришла какая-то женщина… говорит, что она мать Айлы. Хочет встретиться с ней.

У меня внутри поднимается ледяная злость.

Мать Айлы.

Вот это – настоящая грязь, которую лучше держать за воротами. Слишком много я видел, как такие «родственники» приходят, когда чувствуют слабину. А слабину я не даю.

– Не пускай её, – говорю я жёстко. – Вообще. Ни на шаг.

– Понял, босс.

– И если ещё раз появится… – я сжимаю телефон так, что пальцы белеют. – Скажи, что я сам выйду.

– Да, босс.

Я сбрасываю звонок.

Тишина в коридоре звенит.

И я почти сразу чувствую её – как холодный взгляд в спину.

У двери стоит Амина. В руках стакан воды. Она ждала.

Она не должна была ждать. Она должна была сидеть с женщинами, улыбаться, делать вид, что всё хорошо.

Но она вышла.

Значит, решила продолжить войну.

Её спокойствие бесит.

– Чего тебе? – рявкаю я.

Она медленно поднимает стакан чуть выше, как издёвку.

– Что ты, муженёк… Я принесла тебе попить.

Слово «муженёк» она произносит так, будто плюнула.

– Ты издеваешься? – я делаю шаг ближе. – Принесла, чтобы снова вылить на меня?

Она тихо смеётся.

Нервирует специально.

– Если бы я хотела вылить на тебя воду… снова, – она делает ударение на слове, – то сделала бы это перед всеми. Зачем мне унижать тебя, когда мы наедине?

Я приближаюсь вплотную, нависая над ней. Она не отступает, но плечи напряжены. На секунду я вижу, как ходит её горло от нервного глотка.

– Ты понимаешь, что через месяц ты будешь в моём доме? – голос у меня низкий, глухой. – И никто тебя не спасёт от меня, Амина.

Она приподнимает подбородок:

– Серьёзно? Боюсь-боюсь.

В её голосе издёвка такая чистая, что мне хочется ударить по стене рядом с её лицом. Не по ней – нет. По стене, чтобы она поняла.

Я резко наклоняюсь к её лицу, почти шепчу, но так, что это режет:

– Умничай пока можешь.

Амина внезапно становится жёсткой. В её голосе нет дрожи – только ненависть:

– Послушай, Салих. Я не боюсь тебя. И ты это знаешь. Я тебя ненавижу – от души. Не только ты ненавидишь меня. Мне противно даже от твоего взгляда.

Я на секунду замираю.

Не потому что мне больно.

Потому что мне интересно.

Она говорит это так уверенно, как будто уже пережила конец света и выжила.

Я ухмыляюсь – холодно.

– Следи за языком.

Она делает шаг назад и сразу повышает голос, но так, чтобы слышала только я:

– Не подходи ко мне! Держись на расстоянии!

Я медленно опускаю взгляд на её руку со стаканом.

– Знала бы ты, какая ты смешная, когда командуешь, – говорю я. – У меня нет планов тебя трогать. Ты мне противна.

Её глаза вспыхивают.

– Врёшь.

– Нет. – я говорю спокойно, нарочно медленно. – Ты не в моём вкусе. Такие, как ты, только и знают, как показывать себя у всех на глазах. Характер, крики, гордыня – дешёвый спектакль.

Я вижу, как она будто получает удар.

Не физический.

Словами.

Она резко выдыхает, будто воздух сдавили.

– Не смей так говорить! – шипит она.

– А ты снизь тон, – я делаю шаг вперёд, и она снова вынуждена отступить. – Я буду твоим мужем. Ты будешь жить по моим правилам. И если ещё раз позволишь себе так разговаривать… хуже меня никого не будет. Ты и дня спокойного не увидишь.

Амина сжимает стакан так, что пальцы белеют. Вода дрожит у края.

– Ты думаешь, я сломаюсь?

– Я не думаю, – говорю я. – Я знаю.

Её взгляд – как лезвие. Она смотрит так, будто готова ударить. Но не ударит. Не здесь. Не сейчас.

А я прохожу мимо неё, специально задевая плечом.

Она шатается на полшага, но удерживается. Гордая.

– И воду свою забери, – бросаю я через плечо. – Мне от тебя ничего не надо.

Возвращаюсь в гостиную.

Глава 2

Глава 2. Амина

Я смотрю, как Салих уходит, не оборачиваясь. И от этого во мне поднимается что-то злое, густое, как горячая смола. Он идёт спокойно, уверенно – будто не он только что превратил мои слова в пыль одним взглядом. Будто не он умеет делать так, чтобы человек рядом чувствовал себя маленьким, виноватым… и почему-то ещё обязанным.

Никогда бы не подумала, что мне захочется кинуть кому-нибудь стакан прямо в голову.

Я не из таких. Я всю жизнь была «удобной»: тихой, разумной, терпеливой. Той, кто промолчит, когда нужно промолчать, и улыбнётся, когда принято улыбаться. Но есть предел даже у терпения.

И есть вещи, которые не забываются.

Я никогда не забуду тот день, когда меня обвинили в том, чего я не делала. Никогда. Сам голос, которым это произнесли, и взгляды, которыми меня прожгли, будто я не человек – будто пятно, которое надо стереть.

Я тогда стояла и думала: если я закричу, мне не поверят. Если заплачу – скажут, что я притворяюсь. Если буду молчать – решат, что виновата.

С тех пор я всегда выбираю одно: держать лицо. Даже когда внутри всё трещит.

– Что ты здесь делаешь?! – вдруг раздаётся крик.

Я вздрагиваю и поворачиваюсь. Заира.

Она стоит в дверном проёме, как тень, которой тесно в доме. Плечи напряжены, губы сжаты в линию. Глаза – злые, колючие. В них нет ни капли тепла, даже привычного.

После того, как её дочь сбежала, Заира стала меня ненавидеть. Не то чтобы раньше любила – она всегда смотрела на меня как на лишнюю вещь в комнате. Но сейчас… сейчас это стало хуже. Теперь она уверена, что я заняла место её дочери. Как будто в этой семье места раздают по очереди.

– Духов вызываю, представляешь? – говорю я, стараясь, чтобы голос звучал спокойно.

Я сама слышу, как это звучит: дерзко, почти легкомысленно. Но мне нельзя показывать слабость. Слабость здесь чувствуют, как запах крови.

Заира делает шаг ближе.

– Это не смешно, – отвечает она. – Ты наиграешься. Салих разрушит твою жизнь… и тогда я посмотрю, какая ты сильная будешь.

Слова бьют точно туда, где у меня и так открытая рана.

Я сжимаю пальцы, прячу руки в складках платья. Держи себя в руках, Амина. Держи. Не дай ей увидеть, что попала.

– О, моя дорогая тётушка… вы не переживайте обо мне, – говорю я медленно, с ядовитой мягкостью. – Лучше о себе переживайте. Я выйду за него замуж… и займу место вашей дочери. Все будут говорить только обо мне.

Её лицо меняется. На секунду она будто теряет воздух.

– Закройся! – шипит она, уже по-настоящему злясь.

Мне хочется рассмеяться, но смех не приходит. Приходит только пустота и усталость.

Я отворачиваюсь и иду в гостиную – туда, где собираются мужчины. Туда, где решают судьбы. Туда, где женщины должны быть фоном.

К своему «любимому жениху»…

Я захожу и сразу вижу: они о чём-то говорят слишком собранно. Это не просто разговор. Это решение. И у меня внутри всё сжимается: я чувствую, что сейчас прозвучит что-то, что изменит мою жизнь.

Отец сидит прямо. Лицо серьёзное. Рядом Мурад, и, конечно, Салих – спокойный, как всегда. На нём нет ни тени сомнения.

– Всё, договорились! – говорит отец так, будто обсуждали покупку машины, а не мою жизнь.

– О чём договорились? – спрашиваю я слишком резко. Слова вырываются сами.

В комнате на секунду становится тихо. Мужчины поворачивают головы – как по команде.

Мурад улыбается так, будто делает мне подарок.

– О вашем никахе. Через три дня у тебя состоится никах.

Я моргаю. Один раз. Второй. Воздух становится плотным.

Через три дня.

Не «мы обсудим». Не «мы хотим». Не «как ты к этому относишься». Просто факт.

Я смотрю на Салих.

Он встречает мой взгляд и… ничего. Ни сожаления, ни смущения. Только холодное спокойствие человека, который уже всё решил.

Я делаю шаг назад. Хочу уйти к девушкам, спрятаться в их голосах, в их мелких разговорах, в иллюзии, что жизнь ещё может быть обычной.

Но меня окликают.

– Постарайся не влезать в разговоры в следующий раз, – говорит Салих.

Так спокойно, будто учит ребёнка приличиям.

Я поворачиваюсь, готовая ответить ему – резко, громко, чтобы хоть раз у него дёрнулось лицо.

Но мама… мама смотрит на меня с предосторожностью. Как будто умоляет: «Не сейчас. Не здесь. Пожалуйста».

Пусть говорит что хочет. Мне плевать.

Я отворачиваюсь и иду к девушкам.

Я сажусь рядом с Инессой и Айлой. Инесса сразу подаётся ко мне, будто пытается закрыть меня собой от чужих взглядов.

Айла же… Айла смотрит в одну сторону слишком долго. И я знаю, куда.

Амир.

Ох.

Если бы она знала, какой Амир на самом деле. Она смотрит на него так, как смотрят те, кто ещё верит, что любовь может защитить.

Она думает, что он будет мужем, который не изменит. Что рядом с ним она станет счастливее.

Хотела бы я верить в это.

Но я видела мужчин. Я слышала разговоры. Я знаю, как они шутят, когда думают, что мы не слышим.

В этой ситуации больше всего пострадает Айла. Ей действительно нравится Амир.

А вот Амиру… я не знаю. Но он ни разу не взглянул на неё так, как мужчина смотрит на женщину, которая ему нужна. Он смотрит сквозь неё – как через стекло.

Я тяжело вздыхаю и решаю сказать прямо, пока не поздно.

– Айла… Амир тебе нравится, правда?

Айла вздрагивает и бросает на меня испуганный взгляд, будто я произнесла вслух её тайну.

– Он не такой уж и плохой, Амина, – тихо отвечает она.

К разговору присоединяются Равана и Инесса. Равана садится напротив, поджимает губы – она всегда так делает, когда собирается говорить правду.

– Но ты же почти его не знаешь… – говорит Равана осторожно.

Равана взрослее нас – не по возрасту, а по тому, что ей пришлось пережить. Почти два года назад мы узнали, что она беременна. Теперь у неё сын – маленький, упрямый, с характером. Он на три месяца старше Зои. Милый… но в нём уже видно, что он будет сильным.

Айла нервно теребит край рукава.

– Неужели он такой плохой человек? – произносит она, и в голосе слышится мольба: «Скажите, что нет. Скажите, что я ошибаюсь».

Я чувствую, как внутри меня что-то ломается.

Мне не хочется разбивать её надежду. Но ещё меньше мне хочется смотреть, как её потом ломают по-настоящему.

– Айла… – говорю я мягче. – Любви в нашем мире почти не существует. А если она и существует… Амир не тот человек, который будет любить. Не смотри на его вежливость. Он лучший друг моего брата. И поверь мне… он зверь в овечьей шкуре.

Я вижу, как в её глазах трескается что-то тонкое и светлое.

– Амина, можно же было не так… – шепчет Инесса.

– Нет, – отвечаю я. – Ей нужно знать. Амир не тот, кем себя изображает. За ним бегают тысячи девиц, но все знают: лучше с ним не связываться.

Айла сглатывает.

– Ты хочешь сказать… что он не захочет на мне жениться?

Равана смотрит на неё сочувственно.

– Уже два года прошло, Айла. Может… Амина права. Такой человек, как Амир, не создан для брака.

Айла поднимает голову и смотрит на Амира снова. И я вижу эту боль: когда ты смотришь на человека, которого любишь, и понимаешь, что он, возможно, никогда не посмотрит на тебя так же.

Вот так и бывает с нашими девочками. Им обещают любовь и защиту – а потом случается грязь. И тебя учат молчать, чтобы «не позорить семью».

– Но может он изменится… как Мурад? – спрашивает Айла почти неслышно.

Равана вздыхает.

– Может… – говорит она, а потом добавляет тихо, почти грубо: – Но Мурад не был с девушками по десять раз в день.

Тишина режет слух.

Айла резко встаёт.

– Извините… – бросает она и уходит в уборную.

Я смотрю ей вслед.

– Ей надо открыть глаза, пока этот придурок не сломал её, – говорю я.

Равана кивает.

Я вдруг думаю: как же мне будет не хватать Равану и Инессу. Там… куда меня увезут, я буду с Айлой. Она хорошая. Добрая. Мне она очень нравится. Но она не заменит мне моих девочек.

Я вспоминаю, как мы сбегали из дома – просто ради воздуха, ради ощущения, что мы сами решаем, куда идти. Это было так прекрасно.

Сейчас же… сейчас я не смогу.

Я уверена: Салих приготовил для меня клетку. Красивую. Богатую. Но клетку.

Айла возвращается. Глаза красные, ресницы мокрые. Она пытается улыбнуться, но улыбка не получается.

И вдруг она говорит:

– Как думаете… я смогу отменить этот брак?

Мы одновременно смотрим на неё – поражённые.

– Какой брак? – раздаётся голос позади неё.

Мы вздрагиваем.

Амир стоит за её спиной. Мы даже не заметили, как он подошёл. Он улыбается, но в этой улыбке нет доброты. Только интерес. Как у человека, который увидел слабое место.

Айла не поворачивается. Просто отвечает:

– Я не хочу выходить за тебя замуж.

Тишина становится такой густой, что кажется, её можно потрогать руками.

Амир замирает. Его улыбка исчезает. Он делает шаг вперёд, обходит её и смотрит ей в глаза – впервые. Прямо. Жёстко.

– Я тоже не хочу жениться на такой, как ты, – говорит он ледяным голосом.

Айла не отступает.

– Тогда будь мужиком и отмени.

У меня замирает дыхание.

Лицо Амира темнеет. Глаза становятся почти чёрными. Руки сжимаются в кулаки.

Да… выводить мужчин у нас отлично получается.

– Ты сейчас называешь меня недомужиком?! – кричит он.

И только в этот момент я понимаю, что мы уже не в общей гостиной. Мы в комнате одни. Никого рядом. Никто не услышит, если что-то случится.

Айла делает вдох – неровный.

– И что с того? – отвечает она дрожащим голосом. – Разве можно заставлять мужчину жениться на нелюбимой девушке? Давай отмени. Освободи и себя, и меня. Будем с теми, кого мы любим.

Амир резко приближается.

– Что это значит?! – рычит он. – Айла, знай своё место, или, богом клянусь, тебе не поздоровится.

Айла вскидывает подбородок.

– Нас уже заперли этим браком! – кричит она в ответ. – Заперли, как зверей!

Амир почти шипит:

– Да. И это значит… ты. моя. Поняла?!

– Нет, – говорит Айла тихо.

Она говорит это так, будто ставит точку.

Амир делает движение вперёд – и в этот момент я встаю между ними.

Как стена.

Как глупая, отчаянная стена.

– Не смей подходить к ней, – говорю я. – Она пока тебе никто. Ты не имеешь права.

Амир переводит взгляд на меня.

– Амина, отойди.

– Нет.

Он делает ещё шаг. Я не отступаю.

– Уйди, – повторяю я. – И оставь её в покое.

На секунду мне кажется, что он ударит. Или толкнёт. Или сделает что-то, что потом назовут «эмоциями».

Но он только выдыхает. Медленно. Тяжело.

И уходит – со злостью. С такой злостью, что воздух после него дрожит.

Мне страшно.

Потому что я знаю: такие люди не забывают унижение. Они возвращаются.

– Вы совсем страх потеряли? – говорит Инесса дрожащим голосом. – До сих пор удивляюсь, как вы идёте против мужчин.

Инесса всегда была осторожнее нас. Она боялась Мурада раньше. Очень боялась.

Но сейчас он любит её.

А нас кто будет любить так, чтобы не ломать?

Я смотрю на Айлy. Она стоит, как будто держится из последних сил. И я понимаю: это было только начало. Настоящее начинается теперь.

Потому что Амир услышал отказ.

Салих уже назначил никах.

А Заира мечтает увидеть, как я падаю.

И где-то внутри меня, под всей этой злостью и усталостью, поднимается холодное знание:

в этом доме нельзя говорить “нет” без последствий.

Глава 3

Глава 3. Амина

Мы с Мурадом стоим на балконе, и ветер бьёт мне в лицо – холодный, упрямый, будто хочет вытряхнуть из меня все мысли. А мысли и так путаются. Два дня прошли, как в тумане. Завтра уже никах.

Я опираюсь ладонями о перила и смотрю в ночь. Луна висит низко и ярко – единственное, что кажется спокойным и неизменным.

Мои волосы разлетаются по ветру. Они не слишком длинные и не короткие – просто мои. Я сняла платок, потому что я дома, в кругу семьи. Здесь нет чужих. Здесь, по идее, должно быть безопасно.

По идее.

– Помнишь, как в детстве ты постоянно пряталась на этом балконе? – вдруг говорит Мурад.

Его голос звучит мягко, но мне от него не легче. Я поворачиваю голову. Мой брат стоит рядом – высокий, знакомый до боли. И всё равно чужой, потому что после того, как Нурана сбежала, между нами будто выросла стена. Не одна. Несколько.

Я киваю.

– Да… помню.

– Ты всегда приходила сюда, – продолжает он, глядя куда-то вдаль. – Сядешь в угол, подтянешь колени… и молчишь. Я спрашивал: «Что случилось?» А ты делала вид, что тебя здесь нет.

Я сглатываю. Он прав. Так я и делала.

– Потому что это было место, где меня никто не трогал, – говорю я тихо. – Здесь можно было просто… исчезнуть.

Мурад медленно выдыхает, будто ему тяжело слышать это.

– Амина… – он поворачивается ко мне и кладёт руки мне на плечи. Руки тёплые, родные. – Я знаю, что причинил тебе боль.

Я поднимаю взгляд. Его глаза серьёзные. Он не пытается шутить, не пытается уйти от разговора.

– Ты должна знать одно, – говорит он. – Ты сильная девушка.

Я улыбаюсь – не потому что мне стало легче, а потому что если не улыбаться, я разревусь.

– Брат… я помню одну вещь, которую ты говорил мне в детстве. Помнишь? – я смотрю на него пристально. – «Никогда не сдавайся».

Мурад кивает, будто эти слова до сих пор где-то у него в груди.

– Говорил, – отвечает он. – И сейчас скажу то же самое.

– Ты готовил меня к этой жизни, – продолжаю я, сжимая пальцами холодное железо перил. – Ты знал, каким сложным может быть этот мир для девушек.

Он хмурится.

– Я хотел, чтобы ты умела держаться.

– А держаться – это не сила, – резко говорю я, сама удивляясь, сколько во мне злости. – Нельзя называть стойкость силой, брат. Нельзя. Если я держусь – это не значит, что я сильная. Это значит, что у меня… нет выбора.

Мурад смотрит на меня так, будто я ударила его словами.

– Неправда, – наконец произносит он. – Ты сильнее многих мужчин, которых я знаю, цветочек.

Цветочек.

Слово, которое он говорил мне, когда я была маленькой. Когда я верила, что в мире есть только дом, семья и любовь. Я резко отворачиваюсь, потому что от воспоминаний больнее, чем от ветра.

– Не называй меня так, – прошу я тихо. – Не сейчас.

Он молчит секунду, потом осторожно говорит:

– Ты боишься завтрашнего дня?

Я усмехаюсь – коротко и сухо.

– Я боюсь не завтрашнего дня. Я боюсь всей жизни после завтрашнего дня.

Мурад сжимает мои плечи крепче, будто хочет удержать меня от падения.

– Если Салих обидит тебя, я убью его, Амина. Убью. Никто не смеет обижать тебя. Никто.

Я смотрю на него в упор.

– Ты ничего не сможешь сделать, – говорю я спокойно, но внутри у меня всё дрожит. – Он станет моим мужем. Моим махрамом. Ты можешь быть рядом, можешь говорить красивые слова… но если мне будет больно, вы будете просто смотреть. Если я буду плакать – вы это увидите. И всё.

Мурад резко втягивает воздух.

– Амина…

– Вы сами согласились отдать меня за него, – добавляю я, и голос у меня становится жёстче. – Сами.

Он отпускает мои плечи, делает шаг назад, будто я действительно его оттолкнула.

– Мы отдаём тебя ему как жену, – произносит он низко. – Не как рабыню.

Я смеюсь без радости.

– Не тому человеку отдаёте, Мурад. Салих не тот, кто сможет сделать меня счастливой. И я – не та, кто сделает счастливым его.

Мурад долго смотрит на меня, будто хочет возразить, но не находит слов. В конце он просто кивает. Губы сжаты. Лицо каменное.

– Я… поговорю с Салихом, – говорит он, но звучит это без уверенности.

– О чём? – спрашиваю я. – О том, что уже решено?

Мурад молчит. Потом разворачивается и уходит с балкона. Его шаги тяжёлые.

Я остаюсь одна.

Я поднимаю голову к луне.

Это моё единственное успокоение. Кроме молитвы.

Я стою так несколько секунд, пока не слышу лёгкие детские шаги.

В балкон заходит Джихан – сын Раваны. В руках у него игрушечный пистолет. Ему никакие игрушки не нравятся, кроме пистолетов. Я бы улыбнулась, если бы сердце не было таким тяжёлым.

«Будущий мафиози растёт», – думаю я про себя и даже почти смеюсь.

Я приседаю на корточки и раскрываю руки.

– Иди сюда, герой.

Он бежит ко мне и обнимает меня крепко, как будто я его крепость.

– Как ты, Джихан? – спрашиваю я, гладя его по макушке. – Тебя никто не обидел?

Он сияет и показывает мне свои четыре зуба – две сверху, две снизу.

– Неть! Меня ник-то не мозет обидеть! – говорит он, путая слова.

– Конечно не может, – отвечаю я мягко. – Ты же у нас сильный.

Я поднимаю взгляд на стекло балконной двери – и замерзаю.

Потому что с улицы на меня смотрит… Салих.

Он стоит внизу, в тени фонаря, и его взгляд цепкий, прямой, тяжелый – как рука на горле. Он не улыбается. Не делает вид, что случайно проходил. Он просто смотрит, будто оценивает вещь, которую скоро заберёт.

Салих всегда такой.

Жёсткий. Грубый. Не умеющий быть тёплым даже на секунду. В нём нет мягкости – ни во взгляде, ни в губах, ни в походке. В нём всё угловатое, резкое, будто он создан не для людей, а для приказов.

Он не знает, что такое доброта. И, кажется, даже не понимает, зачем она вообще нужна.

Я чувствую, как внутри поднимается старый страх – тот, который я старалась закопать два года.

Я глажу Джихана по волосам, но мой взгляд прикован к мужчине, разрушившему мою жизнь.

Он поднимает руку – не машет, нет. Просто делает короткий жест, будто говорит: «Вижу тебя».

Я резко беру Джихана за руку.

– Пойдём в дом, – говорю я как можно спокойнее.

– Куда? – спрашивает он, оглядываясь.

– К маме. Она тебя ищет.

Мы заходим внутрь, и только когда дверь закрывается, я делаю вдох. Но даже здесь, в тепле дома, мне кажется, что его взгляд всё ещё на мне.

Я иду прямиком к Раване и передаю ей её сына.

– Ах ты проказник! – смеётся она, подхватывая Джихана на руки. – А я-то тебя искала!

Джихан сразу начинает показывать ей пистолет и что-то быстро рассказывать.

Равана счастливая. Инесса тоже рядом – улыбается, гладит Джихана по щеке.

И в этот момент я снова думаю то, о чём думаю всегда: Инесса сделала из моего «дьявола-брата» любящего мужа. Мурад рядом с ней другой. Мягче. Тише. Настоящий.

А Салих…

Салих – сущий шайтан. И я не верю, что он когда-нибудь изменится.

Он грубый. Холодный. В нём будто нет милосердия. Он из тех, кто не спрашивает «как ты?», потому что ему всё равно. Из тех, кто не извиняется, потому что считает, что прав по умолчанию. Из тех, кто ломает – и называет это порядком.

Смогу ли я быть счастлива в доме человека, который стал причиной моих слёз? Моих болей? Моих ночей, когда я не могла дышать нормально?

Два года.

Два года, которые я до сих пор чувствую в теле, даже если молчу о них.

– Амина, ты в порядке? – спрашивает Равана, и в её голосе уже нет смеха.

Я моргаю, возвращаясь в реальность.

– Конечно, – отвечаю я слишком быстро.

Она прищуривается.

– Ты в последнее время сама не своя. Почти не разговариваешь. Завтра никах… Ты из-за этого расстроена?

Я смотрю на Равану. Она хорошая. Тёплая. Она правда переживает.

И мне хочется сказать правду.

Сказать: «Да, я боюсь. Я не хочу. Я задыхаюсь».

Но вместо этого я улыбаюсь, как привыкла.

– Не переживай, Равана. Я справлюсь. Это тяжело… но я справлюсь.

– Ты не обязана всё тянуть одна, – тихо говорит она.

Я опускаю взгляд.

– Обязана, – отвечаю я почти шёпотом. – У меня нет другого варианта.

Равана берёт меня за руку.

– Амина… – она запинается. – Ты говорила с Салихом? Хотя бы… хоть раз по-настоящему?

У меня внутри всё сжимается.

– Салих не разговаривает «по-настоящему», – говорю я. – Он разговаривает так, будто отдаёт приказ. Будто я… подчинённая.

– Он завтра станет твоим мужем, – осторожно напоминает она.

Я поднимаю глаза.

– Вот именно. И это самое страшное.

Равана молчит. Потом пытается улыбнуться – но у неё не получается.

– Может, он просто… строгий? – произносит она, будто сама не верит.

Я коротко качаю головой.

– Строгий – это когда человек справедливый. А Салих… он жестокий. Ему не нужны причины, чтобы быть грубым. Это его язык. Его характер.

Равана осторожно спрашивает:

– Он делал тебе больно?

В комнате будто становится тише. Даже Джихан на секунду перестаёт шуметь.

Я заставляю себя дышать.

– Я не хочу говорить об этом, – отвечаю я. – Не сегодня.

– Прости, – шепчет Равана. – Я просто… я волнуюсь.

Я делаю ещё одну улыбку – самую привычную, самую пустую.

– Я понимаю.

В этот момент у входной двери слышатся голоса. Мужские. Резкие. И среди них – один, который я узнаю сразу, даже если он будет шептать.

Голос Салиха.

– Где она? – грубо спрашивает он внизу, будто не в доме, а на рынке.

Кто-то отвечает ему – кажется, отец или кто-то из мужчин семьи – но Салих перебивает:

– Мне не нужно «подождите». Я спросил: где она?

Равана напрягается, её пальцы сильнее сжимаются на моей руке.

– Амина…

Я выпрямляюсь. Сердце бьётся громко.

Через минуту Салих появляется в коридоре. Он идёт так, будто это уже его дом.

Высокий, широкоплечий, в тёмной одежде. Лицо жёсткое. Взгляд холодный и прямой. На губах нет ни улыбки, ни даже попытки быть вежливым. Он смотрит на всех так, как смотрят на препятствия.

Его глаза останавливаются на мне.

– Встань, – говорит он.

Не «пожалуйста». Не «можно». Просто: «встань».

Я медленно поднимаюсь.

– Салих, – говорит Равана тихо, – Амина сидела с Джиханом…

Он даже не смотрит на неё.

– Мне всё равно, – отвечает он. – Мне нужна Амина.

Я чувствую, как во мне поднимается протест.

– Я здесь, – говорю я ровно. – Что тебе нужно?

Он делает шаг ближе.

– Завтра никах, – произносит он так, будто напоминает мне о приговоре. – Ты будешь вести себя достойно. Без истерик. Без сцен. Поняла?

Я смотрю ему в глаза.

– Я не собираюсь устраивать сцен.

– Хорошо, – коротко кивает он. – И ещё.

– Что «ещё»? – не выдерживаю я.

Он наклоняет голову, будто оценивает, насколько мне можно позволить говорить.

– Ты не выйдешь больше на балкон без платка, – говорит он.

Я моргаю.

– Что?

– Я сказал: не выйдешь, – повторяет он, и в голосе металл. – Я видел тебя. Стояла там без платка.

Равана делает шаг вперёд.

– Салих, – пытается она, – это дом семьи, она у себя…

Салих резко поворачивается к ней.

– Ты мне сейчас будешь объяснять, что и где? – бросает он. – Не вмешивайся.

Равана отступает. Её лицо бледнеет.

Я чувствую, как внутри всё начинает гореть.

– Ты не имеешь права говорить с ней так, – произношу я.

Салих смотрит на меня долго. Потом усмехается – без тепла.

– Право? – говорит он. – Завтра у меня будет право гораздо больше, чем тебе нравится.

Слова ударяют. Не по уху – по душе.

Я сглатываю.

– Уходи, – говорю я тихо. – Сейчас.

Он делает ещё шаг.

– Ты командуешь? – спрашивает он, и в голосе явная насмешка.

Я чувствую, как дрожит Равана рядом.

И я понимаю: вот он. Вот этот человек. Он не знает доброты. Не знает уважения. Он ломает словами так же легко, как другие просто разговаривают.

Салих смотрит на меня сверху вниз.

– Я пришёл предупредить, – холодно произносит он. – Запомни одно, Амина: ты – не в той позиции, чтобы спорить.

Он разворачивается и уходит так же резко, как пришёл, будто не люди вокруг, а тени.

Когда его шаги затихают, Равана шепчет:

– Амина… ты правда… сможешь?

Я смотрю в ту сторону, где он исчез.

И честно отвечаю – только себе:

«Я не знаю».

Но вслух говорю другое:

– Я обязана.

И снова улыбаюсь. Потому что иногда улыбка – единственная броня, которая у меня есть.

Глава 4

Глава 4. Салих

– Салих!

Голос Мурада догоняет меня уже у ворот – резкий, злой, будто он вообще имеет право повышать на меня голос. Я останавливаюсь не сразу. Даю ему пару секунд, чтобы догнал. Пусть запыхается. Пусть почувствует разницу между тем, кто бежит, и тем, кто стоит.

Я медленно оборачиваюсь.

Мурад идёт быстрыми шагами, плечи напряжены, лицо перекошено от ярости. Он не здоровается – он сразу лезет в лоб. Как будто перед ним его ровесник. Или кто-то, кому можно хамить без последствий.

– Кто дал тебе право зайти в этот дом?! – бросает он.

Я смотрю на него так, будто он ребёнок, который не понимает, где стоит и с кем разговаривает.

– Закрой рот и сбавь тон, – говорю я ровно. Без крика. Так даже лучше. – Ты не в том положении, чтобы задавать мне вопросы.

Мурад делает шаг ближе.

– Это дом моей сестры.

– Это территория, на которой она живёт до завтрашнего дня, – отрезаю я. – А завтра она будет моей женой. И ты сейчас либо учишься говорить нормально, либо будешь учиться иначе.

Он открывает рот снова, но я не даю ему воздуха.

– Твоя сестра стояла на балконе без платка. В футболке. В штанах. – я делаю шаг к нему. – Без платка, Мурад. Где ты был, когда её могли увидеть с улицы? Где ты был, когда на неё могли смотреть чужие глаза?

Его челюсть сжимается.

– Это её дом, – говорит он, пытаясь держать себя в руках. – Она имеет право ходить так, как хочет.

Я усмехаюсь – коротко, холодно.

– Нет. – я режу слово, как ножом. – Права заканчиваются там, где начинается ответственность.

– Завтра она станет моей женой. И то, как она выглядит, – моё дело. Потому что последствия – на мне.

Мурад резко выдыхает.

– Ты не хозяин ей.

Я наклоняюсь к нему ближе. Не угрожаю руками. Я угрожаю расстоянием – тем, что ему становится тесно рядом со мной.

– Слушай сюда.

– Я не “хозяин”. Я – тот, кто закрывает её от чужих глаз, кто держит крышу над головой, кто отвечает за каждую тень вокруг неё.

– А ты… – я окидываю его взглядом сверху вниз. – ты пропустил момент, когда должен был быть мужчиной в своём доме.

Он вспыхивает.

– Ты вообще слышишь, что несёшь? – шипит он.

– Я слышу, что ты слишком много говоришь. – я разворачиваюсь к машине. – И мне это уже надоело.

Мурад хватает меня за руку.

Ошибся. Глупо. Дёшево.

Я резко сбрасываю его хватку – так, что он отступает на полшага.

– Ещё раз дотронешься – я тебе кисть сломаю. Не пальцы. Кисть. Чтобы ты потом неделю вспоминал, что руки нужны не только для того, чтобы хватать людей, которых тебе нельзя трогать.

Он замирает. И в глазах у него впервые появляется не злость, а понимание: дальше будет больно.

Я сажусь в машину и хлопаю дверью так, что металл звенит. Завожу двигатель.

Мне не нужно его одобрение. Мне не нужно ничьё одобрение.

Я выезжаю и сразу вдавливаю педаль газа.

Дорога

Ночь тёмная, холодная. Середина марта – воздух сырой, тяжёлый, будто город мокрый изнутри. Фонари светят жёлтым, ленивым светом, и каждая лужа отражает их, как разбитое зеркало.

Шины шипят по мокрому асфальту. Машина послушная – как оружие в руках. Я люблю, когда всё под контролем: нажал – и оно сделало. Повернул – и оно подчинилось. Никаких вопросов, никакого “а может”.

Я ловлю себя на том, что челюсть сжата. Хорошо. Пусть. Злость – это чистое топливо. Она не мешает мне думать. Она просто заставляет действовать быстрее.

Меня бесит не сам Мурад. Меня бесит факт, что он решил: можно стоять передо мной и говорить “ты не имеешь права”. В этом мире право есть у тех, кто берёт, а не у тех, кто спорит.

Мимо пролетают витрины закрытых магазинов, пустые остановки, редкие машины. Люди прячут лица в воротники, бегут домой, к своим тёплым стенам. Мне смешно это слово – “домой”. У меня есть дом. Но “домой” – это про другое. Это про место, где тебе рады. Мне рады только тогда, когда я полезен. Когда я опасен. Когда я решаю чужие проблемы.

Я прибавляю скорость.

Город отходит назад. Дорога становится шире и темнее. Дома реже, заборы выше. Камеры чаще.

У ворот моего дома охрана узнаёт машину сразу. Шлагбаум поднимается без слов. Камеры двигаются вслед за мной, как глаза.

Я еду по длинной подъездной дорожке. С обеих сторон – голые деревья, подстриженные кусты, тусклые фонари. Всё ровное, идеально ухоженное, слишком правильное.

И слишком пустое.

Дом огромный. Трёхэтажный. Камень тёмный, почти чёрный, блестит после дождя. Большие окна – высокие, как в богатых европейских домах, но на них тяжёлые шторы. Балконы с коваными ограждениями. Широкая лестница. Два входа: парадный и боковой – для персонала и охраны.

Внутри – высокие потолки, тяжёлые двери, коридоры, где звук шагов глохнет. Этот дом не отдаёт тепло – он его держит, как трофей.

Первый этаж – гостиные, кабинет, столовая.

Второй – спальни, библиотека, гостевые комнаты.

Третий – почти закрытая зона: комнаты охраны, оружейная, архив документов. Всё то, что никто не должен видеть без моего приказа.

Я сам сделал этот дом крепостью.

И мне плевать, кто считает его тюрьмой. Тюрьма – это когда ты не можешь уйти. Я могу уйти куда угодно. Вопрос в другом: кто осмелится остаться здесь без моего контроля.

Я захожу. Пахнет чистотой, полиролью, дорогим деревом и тишиной.

Слишком много тишины.

Из бокового коридора выбегает Айнура.

– Здравствуйте, Салих бэй, – говорит она быстро, чуть кланяясь.

Я киваю. Мне не хочется разговаривать. Но она стоит, будто ей нужно что-то сказать.

И это раздражает.

– Что? – спрашиваю я коротко.

Она вздрагивает.

– Чай принести?

– Принеси.

Айнура исчезает почти бегом. Я прохожу дальше, бросаю ключи на столик у входа, снимаю пальто. Иду в большую гостиную.

Гостиная просторная: длинные диваны, камин, высокое окно в сад. На стенах – картины, дорогие и холодные. На полках – книги, которые никто не читает. Всё здесь сделано для статуса. Для того, чтобы любой, кто заходит, понимал: сюда не приходят с грязными руками и пустыми словами.

Я сажусь на диван. Не отдыхаю – фиксирую пространство взглядом. Привычка. В этом доме всё либо подчиняется, либо становится угрозой.

Через минуту Айнура приносит чай. Ставит аккуратно. И, как я и ожидал, не уходит.

– Говори и уходи, – бросаю я.

Она сглатывает.

– Сегодня… опять приходила мадам Элени.

Чашка в моей руке становится слишком лёгкой. Слишком хрупкой. Я ставлю её на стол – медленно. Сдержанно. Чтобы не раздавить.

Элени Раджаб. Настоящая мать Айлы.

– Она умоляла… – продолжает Айнура тихо, – чтобы вы позволили ей увидеться с Айлой… хоть на минуту.

– Нет, – говорю я ледяно. Без крика. Крик – это эмоции. Мне эмоции не нужны. – Ей не положено даже видеть ворота этого дома.

Айнура опускает взгляд.

– Она… плакала, Салих бэй…

Я встаю.

– Мне плевать. – мой голос ровный, но в нём уже сталь. – Она бросила ребёнка. И теперь решила сыграть в “мать”?

– Поздно.

Я делаю шаг ближе.

– На улице охрана. Как она вообще оказалась у ворот?

– Охрана… пустила её, – говорит Айнура дрожащим голосом.

Я даже не моргаю.

– Кто.

– Я… не знаю…

Я наклоняюсь чуть ближе, чтобы она поняла: “не знаю” здесь не работает.

– В этом доме “не знаю” не существует.

– Ты выяснишь имя. Сегодня. Не завтра. Сегодня.

Она отступает.

– Салих бэй, я…

– Уйди с глаз моих. Сейчас же. – отрезаю я.

Айнура почти бегом уходит в коридор.

Я остаюсь один. И это даже не “одиночество”. Это нормальное состояние. Вокруг меня всегда люди – но рядом со мной никого нет.

Я поднимаюсь и иду по коридору туда, где начинается семейная часть дома.

Из кухни слышится тихий голос.

– Мам, неси быстрее, пожалуйста…

Мия. Дочь Айнуры. Ровесница Амины, но другая – тихая, правильная, не смотрит в глаза без необходимости.

Я захожу на кухню.

Мия замирает. На ней длинная юбка, закрытая кофта, волосы собраны. Она нервно поправляет рукава.

– Салих бэй… добрый вечер.

– Вечер.

Айнура стоит у плиты, спиной ко мне, будто боится повернуться.

– Мия. К себе. – говорю я.

– Да, Салих бэй.

Она уходит почти бесшумно.

Я смотрю на Айнуру.

– Завтра утром охрану меняю полностью, – говорю я холодно. – И ты назовёшь мне имена тех, кто пустил Элени.

Айнура дрожит.

– Да, Салих бэй…

– И ещё. – я делаю паузу. – Если она появится снова – ты не разговариваешь. Не слушаешь. Не жалеешь.

– Ты вызываешь меня. Поняла?

– Поняла.

Я разворачиваюсь и ухожу.

Я поднимаюсь на второй этаж, в кабинет.

Там тише. Темнее. Толстые двери, стены с шумоизоляцией. Здесь можно принимать решения без лишнего шума.

Кабинет большой: массивный стол из тёмного дерева, кожаное кресло, карта районов на стене, схемы объектов, старые фотографии. Сейф. Второй сейф. Папки с документами. Телефон, который звонит только тогда, когда кому-то конец.

Я наливаю себе чай. Не потому что хочу – потому что руки должны быть заняты.

Шаги в коридоре тяжёлые, уверенные. Я не поворачиваюсь сразу. Я и так знаю.

Дверь открывается со стуком – не потому что он боится, а потому что он соблюдает порядок. В моём доме стучат. Даже он.

Самир входит и закрывает дверь.

Он смотрит на меня спокойно. Холодно. Он всегда таким был. Но хамить мне он не будет. Не здесь. Не сейчас.

– Ты вернулся, – говорит он ровно.

– Охрана пустила Элени, – отвечаю я сразу.

Самир прищуривается.

– Элени Раджаб?

– Да.

Он подходит к столу, кладёт ладонь на спинку кресла напротив, но не садится. Держит дистанцию. Правильно делает.

– Она просила встречи с Айлой?

– Умоляла. – я смотрю на него. – И кто-то решил, что может открывать ворота без моего приказа.

Самир молчит секунду.

– Значит, кто-то куплен. Или кто-то проверяет границы, – говорит он наконец.

– Границы здесь рисую я, – отвечаю я. – И я выясню, кто решил их трогать.

Самир кивает.

– Выясни сегодня.

Я даже не усмехаюсь. Просто говорю:

– Я и так выясню сегодня. Не командуй мне так, будто ты здесь начальник охраны.

Он смотрит на меня ровно.

– В твоём доме – ты хозяин. Я говорю не как хозяин, а как человек, который видел, как из мелочи начинается пожар.

– Я не допускаю пожаров, – отрезаю я. – Я тушу их на этапе дыма.

Самир чуть наклоняет голову.

– Завтра никах. В такие дни враги не отдыхают.

– Пусть не отдыхают. – мой голос тяжёлый. – Я тоже.

Он делает паузу, выбирая слова.

– Твой брак – это сигнал. Для союзников и для врагов. Любой, кто посмеет сунуться к твоей жене, будет пытаться ударить по тебе.

– И умрёт, – говорю я. Просто. Без лишних слов.

Самир кивает, как будто это и хотел услышать.

– Тогда действуй правильно: усили периметр, проверь внутренний круг, ограничь доступ к невесте. Никаких случайных людей рядом.

– Случайных рядом с ней не будет. – я смотрю на карту на стене. – И если кто-то полезет через Амину – я вырежу ему желание жить.

Самир не спорит. Он не моралист. Он понимает язык силы.

– Элени могла быть щупом. Через неё могут вести нитку. Не упусти.

– Пусть ведут. – я смотрю на него. – Я отрежу руку, которая держит нитку.

Самир задерживается у двери.

– Ещё одно, Салих. – голос спокойный. – Не превращай никях в демонстрацию нервов. Демонстрация нервов – приглашение.

– У меня нет нервов. – я говорю это так, как ставят точку. – Есть только решения.

Он кивает.

– Тогда делай.

Самир выходит.

Дверь закрывается.

Я остаюсь один в кабинете. В тишине. В огромном доме, где каждый угол пропитан порядком – и моими правилами.

Я смотрю на карту на стене и думаю только об одном: завтра будет день, когда на меня будут смотреть.

Амина станет моей женой.

И теперь вопрос не в том, хочу ли я этого.

Вопрос в другом: кто решит проверить, насколько крепко я держу в руках свою жизнь – и сколько крови ему придётся за это заплатить.

Глава 5

Глава 5. Амина

Я смотрю на себя в зеркало и не узнаю эту девушку.

Красиво. Даже слишком. Лицо спокойное, кожа ровная, губы чуть бледнее обычного, глаза – большие, тёмные. Со стороны можно подумать, что я готовлюсь к счастью. К новой жизни. К празднику.

Но это не мой день.

Я надела чёрное платье. Длинное, закрытое, не слишком обтягивающее – ткань ложится по фигуре мягко, не цепляясь за каждое движение, как будто и она понимает: мне сейчас не нужно внимание. На голове – чёрный платок, сверкающий мелкими нитями, будто кто-то решил добавить блёсток к трауру и назвать это «красотой».

Обычно так нельзя. Мне уже говорили, что «невеста должна быть в белом». Что белое – это чистота, радость, благословение.

А белое надевают, когда девушка счастлива.

А я… счастлива ли?

Я смотрю в зеркало дольше, чем надо, как будто надеюсь, что в отражении вдруг появится другая Амина – та, которая улыбается, та, которая мечтает, та, которая хоть немного верит.

Но нет. Там только я. И холод внутри.

С моих глаз не идут слёзы. Их нет. Я даже завидую тем, кто может плакать. У слёз хотя бы есть выход. А у меня всё заперто где-то глубоко, будто кто-то закрыл дверь на ключ и выбросил его.

Я просто смотрю на своё отражение и понимаю, насколько же мне больно.

И насколько бессмысленно кому-то это объяснять.

Дверь тихо скрипит.

В комнату заходит Саида. Она останавливается на пороге, будто наткнулась на стену. Ладонь у неё на сердце, и я вижу, как на секунду у неё перехватывает дыхание.

– Амина… ради Аллаха, что на тебе надето?..

Я даже не поворачиваюсь к ней сразу. Мне кажется, если я повернусь – внутри что-то сломается, и тогда уже точно польются слёзы. Не от слабости, а от злости. От бессилия.

– Свадебное платье, – говорю я ровно.

Саида делает шаг ближе.

– Оно… чёрное.

– И? – я наконец смотрю на неё через зеркало. – Это мой выбор. Я не иду туда, чтобы быть счастливой.

Она моргает, и в её глазах появляется то самое жалкое выражение, которое люди надевают, когда хотят тебя пожалеть, но не знают как.

– Почему ты так говоришь, родная?..

Я усмехаюсь – коротко и без радости.

– Саида, ты же знаешь, что это правда. Ты знаешь. Я знаю. Все знают.

Саида кивает. Медленно. Как будто признаёт приговор.

Она не спорит – потому что спорить нечем.

Её взгляд опускается на подол моего платья, потом снова поднимается ко мне.

– Ты… ты уверена? – тихо спрашивает она. – Это будет… скандал.

– Пусть будет, – отвечаю я. – Хоть что-то в этом доме сегодня будет по-моему.

Я слышу шаги в коридоре.

В комнату заходят мама Равана и Инесса. Они останавливаются так же, как и Саида – резко, растерянно, будто ожидали увидеть совсем другое.

Равана первая приходит в себя. Она смеётся – не зло, скорее нервно, как будто смех помогает ей не сказать что-то лишнее.

– Я думала, невесты в белом выходят замуж, – говорит она, приподнимая брови.

Я поворачиваюсь к ним уже лицом. Платье тяжёлое, и вместе с ним тяжёлое всё: воздух, мысли, жизнь.

– Нет, – говорю я. – Я не замуж выхожу. Ты разве забыла? Я иду туда быть ему инкубатором и слугой.

Слова вылетают резко, как пощёчина. Я замечаю, как мама дёргается, Инесса раскрывает рот, а Саида отворачивается, будто ей стыдно за правду.

– Амина… – Инесса делает шаг ко мне и говорит осторожно, будто я могу рассыпаться. – Почему ты так говоришь? У такого богатого человека, наверное, сто слуг. Зачем ему из тебя делать слугу?

Я улыбаюсь уголком губ – горько.

– Чтобы помучить, Инесса. Чтобы показать, что он имеет надо мной власть.

Равана перестаёт смеяться. Теперь она смотрит внимательно, и её взгляд становится серьёзным.

– Ты уверена, что он… такой?

– Я не уверена, – отвечаю я. – Я знаю.

Мама делает попытку улыбнуться, как всегда. У неё это защитный механизм: улыбаться, когда страшно.

– Ну что ты так… Всё же не так плохо.

Я смотрю на неё и вдруг чувствую усталость – такую, что хочется сесть прямо на пол.

– Ты помнишь те хинкали, которые я сделала?

Мама замирает, вспоминая. Инесса нервно хихикает.

– Эм… – мама тянет, выбирая слова. – Они почти получились…

– Почти? – я выдыхаю. – Они сырые были, мама.

Я сажусь на край стола, потому что ноги вдруг становятся ватными.

– Я реально опозорюсь. И разочарую брата. Все будут смотреть и думать: «Вот эту он выбрал? Эту?»

Саида подходит ближе и берёт меня за руку.

– Ты не обязана быть идеальной хозяйкой в первый день, – шепчет она. – Ты… ты просто будь осторожна.

– Осторожна? – я чуть наклоняю голову. – С ним? Ты думаешь, с ним можно быть осторожной?

Мама вздыхает, как будто хочет сказать тысячу вещей, но выбирает самое безопасное:

– Ладно. Давайте не сейчас. Сейчас никах начнётся.

И вдруг – как будто по сигналу – дверь снова открывается.

В комнату заходит Айла. Она явно спешила: дыхание сбито, глаза бегают, в руках телефон. Она уже открывает рот, чтобы сказать что-то привычное, официальное:

– Меня попросили узнать…

И замирает.

Как будто слова ударяются об мой чёрный платок и падают на пол.

Айла ошарашенно смотрит на меня.

– …долго ли вы тут.

Её голос становится тоньше. Она даже не пытается скрыть шок.

Я спрыгиваю со стола.

– Ничего не говори, Айла, – говорю я тихо, но так, что она сразу понимает: лучше и правда молчать. – Ничего.

И я прохожу мимо них. Мимо всех. Будто я уже не часть этой комнаты и не часть этой семьи. Будто меня выталкивает воздух, и остаётся только идти вперёд.

На первом этаже шумно. Дом полон людей, но никакого тепла в этом шуме нет. Никах решили сделать у нас дома – «так удобнее», «так приличнее», «так спокойнее».

Только вот спокойнее не стало.

Везде стоит охрана. Мужчины в строгой одежде, с холодными глазами, как у тех, кто не пришёл на праздник, а пришёл на работу. И я не понимаю, зачем столько людей в нашем доме. Зачем такая защита, как будто здесь не свадьба, а сделка.

Когда я выхожу, разговоры стихают. Сначала медленно, потом резко – как будто кто-то выкрутил звук.

Все взгляды – мужчин и женщин – на мне.

И я вижу это по лицам: шок, недоумение, осуждение. Женщины переглядываются. Мужчины делают вид, что им всё равно, но всё равно смотрят.

Невеста в чёрном.

Как на похороны.

И внутри я тихо, очень тихо говорю себе: Так оно и есть. Сегодня похороны. Только хоронят не тело. Хоронят меня.

Я ищу глазами его.

Салих.

Он стоит ближе к мужчинами, высокий, широкоплечий, в тёмной одежде. Лицо – камень. И когда он видит меня, его глаза мгновенно темнеют. Я вижу, как напрягается челюсть, как на скулах играют желваки.

Он весь злой.

Злись, муж. Злись.

Имам тоже смотрит на меня шокировано, но молчит. По его лицу видно: он такого не ожидал. Но он слишком воспитан, чтобы комментировать.

– Проходи, дочка, садись, – говорит имам наконец и показывает рукой на зону, где женщины отделены вуалью от мужчин.

Я делаю шаг, второй. Чёрная ткань шуршит, как будто шепчет обо мне всем вокруг. Я сажусь напротив Салиха – так, что мы не можем коснуться друг друга, но можем видеть друг друга.

И он не отводит взгляд.

Его руки сжаты в кулаки. Настолько сильно, что я думаю: если он сожмёт ещё – кровь остановится.

Моя мама с девочками проходят и садятся чуть поодаль. Они смотрят на меня, но я не могу понять, что в этих взглядах сильнее: жалость или страх.

Имам начинает читать Коран. Голос спокойный, размеренный, будто он пытается накрыть этим чтением весь этот дом, как одеялом. Будто он хочет, чтобы мы все забыли, что здесь происходит.

Но я не забываю.

Я слышу каждое слово, но оно проходит мимо – потому что в голове только одна мысль: как я дошла до этого?

Имам заканчивает и поднимает глаза.

– Ты, Амина Умарова… согласна ли взять в мужья Салиха Сайдаева?

Я опускаю взгляд на свои руки.

Они дрожат.

Почему они дрожат?

Я же решила. Я же знала. Я же готовилась. Я же даже платье надела как броню.

И всё равно тело выдаёт меня.

Как же я ненавижу этого человека.

– Я согласна, – говорю я.

Голос звучит чужим. Будто это не я сказала, а кто-то за меня.

– Ты согласна? – переспрашивает имам, как будто надеется услышать другое.

Я поднимаю голову. Салих всё ещё смотрит на меня так, словно я сделала ему личное оскорбление своим существованием.

– Согласна, – повторяю я. – Согласна.

Кто-то начинает хлопать. Сначала робко, потом громче. Как будто люди боятся тишины больше, чем меня.

Имам поворачивается к Салиху.

– Ты, Сайдаев Салих… готов ли взять Амину Умарову в жёны?

Салих молчит секунду.

И эта секунда кажется вечностью.

Потом он выдыхает – резко, раздражённо, будто его вынудили.

– Согласен, – говорит он.

И добавляет, уже грубее, с явной злостью, чтобы слышали:

– Согласен.

И последнее слово он будто оттягивает.

– …Согласен.

В зале начинаются крики, шум, радостные возгласы. Женщины хлопают, кто-то говорит: «Машаллах». Кто-то поздравляет мою мать. Кто-то уже обсуждает платье – шёпотом, но так, чтобы я, конечно же, слышала.

А я остаюсь в недоумении.

Для всех этот день – счастье.

А для меня – день, когда умерла моя душа.

И самое страшное не то, что я это чувствую.

А то, что я понимаю: назад дороги нет.

Глава 6

Глава 6. Амина

Кухня ночью – совсем другая.

Днём здесь всё кажется обычным: чашки, тарелки, запах еды, голоса женщин, шорох тканей. А ночью кухня становится холодной и чужой, будто дом выдыхает всех людей и оставляет только стены – слушать, запоминать и молчать.

Я стою босиком на плитке. Она ледяная, но мне даже нравится это ощущение – хоть что-то настоящее. В руках стакан воды. Я пью жадно, большими глотками, будто водой можно смыть то, что случилось сегодня.

Никах.

Слова имама.

Слова Салиха.

Хлопки.

«Машаллах».

Чужая радость.

И моё чёрное платье, которое я так и не сняла. Оно как броня, как вызов, как единственное “нет”, которое мне позволили сказать.

Я допиваю воду почти до дна, когда слышу шаги.

Тяжёлые. Уверенные. Раздражённые.

Не женские. Не осторожные. Не такие, когда человек сомневается.

Мужские.

И в следующую секунду кухня словно сжимается: будто потолок становится ниже, стены ближе, воздух – плотнее.

В дверь врывается Салих.

И это именно “врывается” – не входит. Не появляется. А врывается, как буря, как удар, как наказание.

Его лицо перекошено злостью. Глаза горят, будто его кто-то унизил при всех, и он теперь пришёл забрать обратно своё превосходство. На нём тёмная рубашка, рукава закатаны, вены на предплечьях выделяются – я замечаю это зачем-то, как замечают опасность.

Он даже не здоровается.

– Что ты себе позволила?! – орёт он с порога.

Я не вздрагиваю. Я не отступаю. Я просто продолжаю пить воду.

Потому что если я сейчас покажу страх – он будет уверен, что победил. А я сегодня уже слишком много проиграла. Хватит.

Я делаю ещё один глоток, медленно ставлю стакан на губы, как будто он не человек, а шум на улице.

Салих делает шаг ближе. Потом ещё. Я чувствую, как от него пахнет резким дорогим одеколоном – не приятным, а колющим, словно он специально выбирал запах “власти”. Этот аромат заполняет кухню так быстро, будто он действительно хозяин здесь, а я – случайный предмет.

– Ты меня не слышишь? – голос становится ниже, опаснее. – Я спросил: что ты себе позволила, Амина?

Я допиваю воду до конца и только потом, спокойно, поднимаю на него глаза.

– Слышу, – говорю я ровно. – Ты просто слишком громко разговариваешь. У тебя… привычка?

Его лицо дёргается.

Он резко хватает мой стакан со стола – пустой, лёгкий – и с размаху швыряет в стену.

Стекло взрывается.

Осколки разлетаются по плитке, звон стоит такой, будто он разбил не стакан, а мою тишину.

Я инстинктивно делаю шаг назад, но тут же злюсь на себя за этот шаг.

– Что ты творишь?! – кричу я в ответ. – Ты ненормальный?!

Салих приближается так быстро, что я не успеваю отступить дальше.

Он хватает меня за локоть.

Не “берёт”. Не “держит”.

Сжимает так, что внутри мгновенно вспыхивает боль.

Он тянет меня к себе, и я замираю – не от покорности, а от неожиданности. Его рука горячая, сильная, уверенная. Я впервые так близко к мужчине, чтобы чувствовать не просто присутствие, а давление – физическое, прямое, без права выбора.

Салих наклоняется ко мне, и одеколон ударяет в нос, смешиваясь с теплом его дыхания.

Я вижу его глаза близко. Очень близко.

И понимаю: он не пришёл разговаривать. Он пришёл ломать.

– Отпусти меня, – говорю я тихо, но чётко.

– Нет, – выплёвывает он. – Сначала ответишь. Что за цирк ты устроила сегодня?

Я выпрямляю спину, насколько могу, хотя его рука всё ещё держит мой локоть.

– Цирк? Это ты называешь никах цирком?

– Я называю цирком тебя в чёрном, – рычит он. – Что на тебе надето, чёрт возьми?

Я медленно провожу взглядом по себе, будто действительно впервые заметила платье.

– Платье, – отвечаю я. – Я его специально для тебя выбирала.

Он моргает. Я вижу, как в нём на секунду смешиваются злость и недоверие – будто он не понимает: я издеваюсь или говорю правду.

Я наклоняю голову и добавляю, максимально сладким голосом:

– Тебе нравится, “муж”?

Салих сжимает мой локоть сильнее.

– Ты решила выставить себя героиней?! – орёт он. – Решила показать характер? Надеть это платье и опозорить меня?

– Опозорить тебя? – я делаю вид, что удивляюсь. – Тебя может опозорить платье?

Он резко тянет меня ближе.

– Ты знаешь традиции. Ты знала, как должно быть. Но всё равно решила поступить по-своему, – шипит он. – Ты специально это сделала.

Я смотрю ему прямо в глаза и медленно вырываю руку – не потому что он отпускает, а потому что я вкладываю в это всю злость, всю усталость и всю гордость, которая у меня осталась.

– И что? – говорю я. – Что ты мне сделаешь?

Он будто не ожидал такого тона. В его мире женщины так не спрашивают.

Я делаю шаг вперёд – сама. Нарочно. Чтобы не он “подошёл”, а я “подошла”. Чтобы не он “давил”, а я “врезалась” своим упрямством ему в лицо.

– Убьёшь? – продолжаю я холодно. – Заживо закопаешь? Сделаешь мне одолжение.

Салих на секунду замолкает, и в этой паузе я вижу не растерянность – я вижу, как он выбирает, насколько далеко может зайти.

– Ты совсем с ума сошла, – произносит он глухо.

Я усмехаюсь.

– Нет. Я просто наконец начала говорить то, что думаю.

Он смотрит непонимающе, и я вбиваю слова ровно туда, где, уверена, больнее всего:

– Знаешь почему это будет услуга? – говорю я, не отводя взгляда. – Потому что лучше умереть, чем жить с тобой.

Его ноздри раздуваются.

Я вижу, как у него дрожит челюсть.

И я добавляю, добивая:

– И я рада, что помогла Нуране сбежать. Рада, что она не осталась рядом с таким зверем, как ты.

Мир будто трещит.

В следующую секунду Салих хватает меня обеими руками и резко вжимает в стену.

Моё плечо ударяется о плитку. Воздух вылетает из груди.

Он нависает надо мной так, что я чувствую себя маленькой – нет, не маленькой. Беззащитной. Его тело – как стена. Как клетка. Я не могу развернуться, не могу уйти, не могу даже нормально вдохнуть.

Он дышит мне в лицо.

И в этом дыхании – ярость.

Я чувствую холод стены за спиной и жар его тела впереди, и эта контрастная ловушка заставляет сердце биться быстрее. От страха? От злости? От унижения? От всего сразу.

Он резко приподнимает меня, будто я не человек, а вещь, которую можно поставить выше или ниже. Как будто моё тело – не моё.

Я сжимаю зубы, чтобы не издать звук.

Он рычит почти в ухо:

– Поаккуратнее со словами, дикарка.

Я смотрю на него снизу вверх и заставляю себя улыбнуться. Потому что улыбка – это тоже оружие. Особенно когда тебя пытаются задавить.

– Дикарка? – хрипло говорю я. – Тебе идёт это слово. Ты его так любишь.

Салих резко встряхивает меня, и мои волосы под платком сдвигаются, ткань царапает щёку.

– Тебе жить со “зверем”, – произносит он тихо, но так, что от этого “тихо” мороз по коже. – И я покажу тебе настоящего зверя, поверь.

Он наклоняется ещё ближе.

– Остались считаные дни, как ты окажешься в моей власти. Тогда я посмотрю, насколько длинный у тебя язык.

Я смеюсь. Не потому что смешно. А потому что если я не засмеюсь – я закричу. А кричать нельзя. Кричать – значит признать себя слабой.

– Поверь, – говорю я, выдыхая прямо ему в лицо, – он станет длиннее. Но точно не укоротится.

Он замирает.

На секунду.

И в этой секунде я вижу, что я его действительно бешу. Не платьем. Не традициями.

Тем, что я не ломаюсь.

Он резко отпускает меня.

Я едва удерживаю равновесие, ноги дрожат, но я не падаю. Я расправляю плечи и смотрю на него так, будто это он ударился об стену, а не я.

Салих отступает на шаг, презрительно оглядывает пол с осколками стакана и бросает:

– Убери это.

– Сам убери, – отвечаю я спокойно.

Он делает резкое движение, будто сейчас снова подойдёт, но в последний момент сдерживается. Сжимает кулаки, поворачивается.

– Ты ещё пожалеешь, – бросает он.

– Сомневаюсь, – говорю я ему вслед. – Мне уже нечего терять.

Он резко выходит из кухни, хлопнув дверью так, что стекло в шкафчике дребезжит.

Я остаюсь одна.

Сердце колотится. Пальцы холодные. Локоть ноет там, где он держал меня, и я чувствую – останется синяк. Конечно останется. Он всегда оставляет следы. Даже если не бьёт.

Я смотрю на осколки на полу и думаю: вот так и моя жизнь сейчас – разбита и разбросана. Только собрать её некому. Кроме меня.

Мне плевать, что он собирается делать.

Я ненавижу его.

И если его злит моё поведение – оно станет ещё хуже.

Потому что это единственное, что принадлежит мне.

Я наклоняюсь, беру тряпку, начинаю медленно собирать осколки в совок – не потому что “приказал”, а потому что мне не нравится беспорядок. И потому что стекло на полу – опасно. Особенно ночью.

Я почти закончила, когда слышу новые шаги.

Эти шаги мягче. Осторожнее. Сомневающиеся.

Дверь приоткрывается, и на кухню заглядывает Айла.

Она входит тихо, словно боится потревожить воздух. На ней светлое домашнее платье, платок аккуратно прикрывает волосы. Лицо у неё усталое, но глаза тёплые, внимательные. Она сразу замечает осколки, пятно на стене, мой веник в руках – и меня.

– Амина… – произносит она тихо. – Что случилось?

Я выпрямляюсь, стряхивая со лба прядь, которая выбилась. Смотрю на неё и пожимаю плечами.

– Твой брат решил показать характер, – отвечаю я с ядовитой спокойностью. – Разбил стакан. Почти разбил меня.

Айла делает шаг ближе. Её взгляд скользит к моему локтю.

– Он… тебя схватил? – спрашивает она осторожно, словно боится, что одним словом сделает мне ещё больнее.

– А как ты думаешь? – резко отвечаю я. – Он что, пришёл пожелать мне спокойной ночи?

Айла вздрагивает, но не отступает. Наоборот – становится ближе, мягко, как будто хочет заслонить меня от чего-то.

– Я не оправдываю его, – быстро говорит она. – Правда. Я просто… я хочу понять.

Я фыркаю.

– Понять? Тут всё просто. Он грубый, вспыльчивый и считает, что может делать что угодно.

Айла опускает глаза на осколки, потом снова на меня.

– Он был очень зол после никаха, – тихо говорит она. – Он… он тяжело переносит, когда ему бросают вызов.

– Так пусть привыкает, – резко бросаю я. – Я не мебель.

Айла на секунду молчит, а потом говорит мягче, почти шёпотом:

– Ты не мебель. И ты не одна, Амина.

Я смотрю на неё с недоверием.

– Не одна? – повторяю я. – В этом доме?

Айла кивает.

– Я знаю, что тебе кажется, будто все против тебя. Но… я рядом. Слышишь?

От её слов внутри что-то чуть ослабевает, но я не показываю. Я слишком привыкла, что любая мягкость – это уязвимость.

– Рядом, – усмехаюсь я. – А что ты сделаешь, если он снова придёт?

Айла опускает взгляд, но потом поднимает и говорит честно:

– Я не могу остановить его силой. Он мой брат… и он сильный. Но я могу быть рядом, могу поднять шум, могу позвать людей, могу не дать вам остаться наедине, пока ты не чувствуешь себя в безопасности.

Я молчу.

Айла осторожно кладёт руку мне на плечо. Ладонь тёплая. Не давит – поддерживает.

– Амина, – говорит она очень мягко, – он не всегда таким будет.

Я коротко смеюсь.

– Конечно. Завтра он проснётся добрым, принесёт мне цветы и попросит прощения, да?

Айла качает головой.

– Я не говорю, что он вдруг станет другим за одну ночь. Но я знаю его. Он… он умеет быть нормальным. Он умеет заботиться. Просто сейчас он живёт злостью. Он привык, что всё должно быть так, как он сказал. Его так воспитали.

– Бедный мальчик, – язвительно отвечаю я. – Его “так воспитали”, поэтому он ломает стаканы и хватает женщин за руки.

Айла морщится, но не спорит.

– Ты права, – тихо говорит она. – Это неправильно. И мне стыдно, что ты столкнулась с этим.

Её слова звучат искренне. И от этого мне становится ещё тяжелее – потому что злиться на Айлу сложно. Она не нападает. Она не требует. Она просто рядом.

– Он угрожал тебе? – спрашивает она.

Я поднимаю подбородок.

– Сказал, что покажет мне “настоящего зверя”. Что скоро я окажусь в его власти и он посмотрит, насколько у меня “длинный язык”.

Айла бледнеет.

– Господи… – шепчет она и сжимает губы, будто удерживает слёзы или злость. – Он перегибает. Он… он не имеет права.

– Но он всё равно будет делать что захочет, – отрезаю я. – Потому что ему можно.

Айла делает глубокий вдох, будто собирается с силами.

– Послушай меня, – говорит она. – Он вспыльчивый, да. Грубый, да. Иногда… невыносимый. Но он не чудовище каждую минуту. И ты… ты тоже не должна сжигать себя ради того, чтобы доказать ему, что ты сильная.

Я прищуриваюсь.

– Ты хочешь, чтобы я была мягкой? Удобной?

Айла быстро качает головой.

– Нет. Я хочу, чтобы ты была в безопасности. Есть разница. Дерзость – это красиво, но она опасна, когда ты одна. С ним нельзя оставаться один на один, когда он в таком состоянии. Обещай мне хотя бы это.

Я молчу несколько секунд, потом отвожу взгляд к полу, где ещё блестит один маленький осколок.

– Я не умею обещать, – говорю я наконец. – Особенно в этом доме.

Айла слегка улыбается – грустно, но тепло.

– Тогда не обещай. Просто… дай мне шанс помочь тебе.

Я поднимаю на неё глаза.

– Зачем тебе это? – спрашиваю я прямо. – Ты же его сестра. Тебе проще быть на его стороне.

Айла осторожно сжимает моё плечо.

– Он мой брат, – говорит она тихо. – А ты теперь… тоже моя семья. И я не хочу, чтобы твоя жизнь здесь стала адом. Я правда верю, что всё может стать лучше. Не сразу. Но станет.

Я смотрю на неё и чувствую, как внутри поднимается горькая усталость.

– Айла, – говорю я тихо, – я не верю в “лучше”.

Она наклоняется чуть ближе, её голос становится ещё мягче:

– Тогда верь хотя бы в одно: ты не обязана терпеть молча. И ты не обязана быть сильной каждую секунду.

Я отворачиваюсь, чтобы она не увидела, как у меня на мгновение дрогнули губы.

– Я всё равно буду его злить, – упрямо говорю я. – Он думает, что может сломать меня. Пусть попробует.

Айла вздыхает, но не ругает меня. Просто тихо говорит:

– Зли его, если хочешь. Только делай это умнее. При людях. Чтобы он не мог сорваться так, как сейчас. И если он снова придёт ночью – позови меня. Сразу. Хорошо?

Я смотрю на неё несколько секунд.

– Хорошо, – отвечаю я наконец, неохотно, но честно. – Позову.

Айла кивает, словно это для неё уже победа.

Она оглядывается на стену, на разбитое стекло, и тихо добавляет:

– А стакан… я принесу новый. Не переживай.

Я хмыкаю.

– Стакан – не проблема, Айла. Проблема – тот, кто его разбил.

Айла чуть опускает голову.

– Я знаю, – говорит она. – Но даже с этим… можно справиться. Со временем.

Мы стоим в кухне вдвоём – я, дерзкая и злая, и Айла, мягкая и упрямая по-своему. Между нами повисает тишина – не враждебная, а осторожная, как тонкая нить.

И впервые за эту ночь мне кажется, что в этом доме есть кто-то, кто видит во мне не вещь.

А человека.