# ПАДЧЕРИЦА

Владимир Дурягин

Эх! Русь моя, Россия! Есть всё: и лес и газ и медь...

Тебя никто не любит, но все хотят иметь.

Падчерица-криминальное чтиво. О судьбах молодых людей в переходный период из позднего СССР в новую РФ. Борьба юной падчерицы Алёнки за достойное существование в этом непонятном для неё мире. И достижение своей цели.

Часть 1

Глава 1

ЛЮБОВЬ БЕЗРАССУДНАЯ


С трудом отыскав, брошенный в черничнике чемодан, Григорий с туго набитым спелыми ягодами желудком, выбрался на убегающую вдоль насыпи, вытоптанную до черноты тропинку и, прикрыв глаза от ослепительных солнечных лучей широким козырьком бейсболки, уверенно зашагал в сторону поселка, откуда доносился веселый шум детворы.

Появившиеся из-за кустарника белые столбики переезда, определяли направление на главную поселковую улицу. У самого переезда, из земли торчал огромный с плоским верхом камень, предлагая присесть передохнуть но, покосившись на него, путник прошел мимо. Очутившись на деревянном тротуаре, ведущем вдоль ровного забора, Григорий прибавил шагу. За забором ровным рядом стояли брусчатые двухквартирные домики, крытые шифером. За ними, ближе к лесу, усердно тарахтел бульдозер, расчищавший место под новые участки и, горячий воздух был насыщен запахом солярки, и прелой земли.

Перед самым носом Григория, неожиданно шумно, на забор взгромоздился большой белый петух, с ярко-красным подбородком и с таким же гребнем, свисавшим на бок, словно чуб донского казака. Петух оглядел остановившегося перед ним путника и, широко размахнув крылья, громко пропел, попутно отвесив низкий поклон. Так же неожиданно из-за куста спелой черемухи, появилась очаровательная девушка с лейкой в руке и, подойдя к забору, где находилась глубокая ванна, зачерпнула воды. Петух прокукарекал еще раз. Девушка разогнувшись, вопросительно улыбнулась очарованному истукану, окончательно сразив того голубизной большущих глаз. Умом Григорий понимал, что нужно хотя бы что-нибудь сказать, но в горле пересохло, и он сипло произнес, кивая на петуха:

– П – поет…

– На то он и петух. А, вы к кому?

– Я?.. К вам.

– Ко мне? – снова улыбнулась девушка, и Григорий почувствовал, как от самого загривка по позвоночнику, прокатилась крупная капля пота, предвещавшая что-то великое и неизбежное, доселе ему не ведомое.

–То есть… сюда, по направлению. В-вот… Можно я… попью? – совсем растерявшись, он кивнул на воду в ванне. Девушка оглядела его с нескрываемым любопытством.

– Думаю, домашний квас будет несколько приятней, я сейчас…

Григорию стало еще жарче, когда разглядел зеленовато-мутное содержимое емкости, из которой он только что желал утолить жажду.

–Вот, дурак! – Произнес он вслух, на что петух утвердительно пропел еще раз и слетел с забора, деловито направляясь к своему гарему.

Григорий был уже сравнительно не близко, когда ему вынесли кружку доброго домашнего квасу.

– «Странный какой-то…» – Подумала девушка ему вслед, не замечая, как тонкая янтарная струя стекает через край.

В конторе Григория приняли радушно. Оформили мастером на железнодорожную ветку, что тянулась от завода до станции, протяженностью в четыре километра. А так же молодому специалисту, выделили отдельную комнату в общежитии, расположенном в центре поселка, рядом с сосновой рощицей, за которой находился дом той самой девушки, тронувшей сегодня его душу и сердце.

Поселившись в одной из маленьких комнат, он прилег на одиноко стоявшую в переднем углу койку, прямо поверх одеяла, не снимая ботинок с уставших ног…

… Проснулся от непонятного шума, доносившегося из коридора. Хотя в ушах стоял сплошной комариный писк, он отчетливо слышал испуганный женский голос:

– Дай ты ему! Не обеднеешь! Ведь взаправду пырнет…

Протирая глаза, Григорий вышел в коридор, и поразился увиденной картиной. У стены стояла кастелянша, выдававшая ему днем спальные принадлежности, а рядом с ней, цепко держа за руку и, приставив перочинный нож к ее пышной груди, покачивался пьяный мужчина. В стороне шептались немногочисленные соседи. Григория от этого зрелища передернуло… Неожиданно для самого себя, он ринулся к хулигану и стиснутыми в замок обеими кулаками, нанес тому сильный удар в подбородок. Выронив нож, хулиган рухнул задом на край скамейки, опрокинув на себя ведро с холодной водой, стоявшее на другом ее краю.

– Вона, участковый идет! Вызвал кто-то. – Выкрикнула одна из женщин.

– О-о-ой! – Взвыла кастелянша. – Посодют теперь!.. Вы хоть не говорите про ножик-то, посодют ведь дурака-а!.. – слезно взмолилась кастелянша, обращаясь к Григорию.

Поверженный, силясь подняться с мокрого пола, скрипел зубами.

– В чем дело?! – Громогласно спросил участковый. – Опять в ножички играем?

Григорий, сам не понимая, зачем это делает, незаметно носком ботинка, протолкнул валявшийся на полу складень под дверь кладовки. Он, пораженный натурой этой глупой бабы, которую только что чуть не зарезали, молча прошел мимо участкового, уставившихся на него соседей и вышел на улицу, где стоял веселый комариный писк.

Солнце только-только спряталось за горизонт и в небе зазолотились пушистые облака. С реки, что протекала неподалеку от поселка, слышалась перекличка судов и, потягивало сыростью и прохладой.

– «Уйти от греха, пока разберутся…». – Подумал Григорий и неторопливо пошел на звук пароходного гудка.

Миновав низину по брошенным кем-то скользким жердям, перепрыгнул мелкий журчащий ручеек и по тропинке вышел на берег, где над небольшим обрывом росли приземистые сосны-старушки. Неподалеку лежала опрокинутая вверх дном, новая рыбацкая лодка, сработанная из обрезной доски, но пока еще не проконопаченная и не смоленая. За соснами, среди зарослей ив, виднелись брошенные догнивать старые плоскодонки и баркасы.

Григорий подошел к краю обрыва и, взирая на широкий речной простор, с удовольствием потянулся, распрямляя молодые застоявшиеся суставы.

Широко и полноводно разлилась река Сужа. На ее фарватере упорно тарахтел тихоходный буксир, тянувший невероятно длинный плот, держа направление под железнодорожный мост, где из-за высокой насыпи виднелся золотистый церковный купол, с чуть покосившимся узорчатым крестом. По правую руку чернел остров, похожий на большой военный корабль, бросивший якорь у самой середины реки. Спустившись к воде по более пологому месту, он присел на выброшенное большой волной и уже успевшее подсохнуть толстое бревно. Подперев кулаком подбородок, Григорий глубоко о чем-то задумался, устремляя взгляд навстречу набегавшим волнам, гонимым свежим летним ветерком


Глава 2


Ветер ласкал его волосы, шумел в ушах, и все вокруг было величественно и романтично, ведь там, где он вырос и учился, реки почему-то не было…

– Глухой, что ли? – на плечо Григория легла, чья-то тяжелая ладонь. От неожиданности он вскочил и обернулся. Отступив шаг назад, не заметил, что волна лижет его ботинки. Перед ним стояли двое в черных спецовках, с нашитыми номерами на нагрудных карманах. На их плечах громоздились ядреные березовые колы, предназначенные отнюдь не для борьбы с комарами.

– Ты из воды то выдь, – оскалил щербатый рот низкорослый с бледным лицом незнакомец, – простудишься ненароком, а нам за тебя еще срок накинут. Ну, чего струхнул? Неужели мы такие страшные?

Григорий молча вышел из воды, настороженно поглядывая на странных мужиков. Другой, на вид постарше и лицом покруглей, тяжело вздохнул, присел на бревно, положив кол рядом с собой.

– Слышь, начальник?.. – обратился он к Григорию.

– Я не начальник. – Робко поправил тот.

– Так будешь им. У тебя печать с диплома на лбу просвечивает. – Усмехнулся круглолицый. – Папироски не найдется?

– Н-нет… вот. – Похлопал себя по карманам Григорий. – Дома забыл… – О том, что сроду не курил, сказать им не решился. Присел на бревно и тот щербатый.

– Надоела, вишь, махра-то. – Пояснил он и, достав кисет, ловко свернул «козью ножку». Несколько раз, глубоко вдохнув едкий дым, передал ее товарищу.

– Да ты присаживайся, начальник. В ногах, как и повсюду, правды нет.

– Ничего, потопчусь. – Ответил Григорий и для чего-то цвыркнул сквозь зубы.

– Тоже верно. Сесть всегда успеешь. – Ухмыльнулся щербатый и миролюбиво передал смрадно чадившую цигарку Григорию. Тот, на всякий случай, подобно им, глубоко затянулся и… сразу же об этом пожалел – вырвавшийся из груди кашель, казалось, разорвет ее на части.

– Говорю, что хреновая в нашем ларьке махра… – круглолицый, поднявшись с бревна, шагнул к Григорию и похлопал того по спине, – пополам с опилками. А, как теперь на воле, жратвы хватает?

– Да, хватает. – Поняв, что никакого зла ему причинить не желают, Григорий осмелился спросить. – Сами-то откуда будете?

– Оттуда… Откуда и все. – Съязвил щербатый.

– Зачем хамишь, Хилый? – одернул того круглолицый. – Буксир видишь? Нам работу тянет.

– А вы, значит, от нее сбежали?

– Скажешь тоже. Зачем бежать? Нам по году осталось… Бегут те, у кого дело, какое не терпит отлагательств, либо «петухи». А мы сейчас в поиске. Улетел один «гребень»… Случаем не встречал, в такой же робе?

– Нет, не встречал.

– Слышь, Лорд? Лодка, вроде. – Зашептал Хилый.

В сумерках было видно, как от острова-корабля, отчалила лодка. Весла с каждым взмахом, мелькали над темной водой.

С ее приближением послышался скрип расхлябанных уключин и можно было различить две фигуры находящиеся в ней – мужскую и женскую.

– Не то. – Вымолвил Лорд. – Голубый бы отсюда греб, а не сюда.

Когда лодка подплыла совсем близко, Хилый оскалил свои редкие зубы:

– Эх-хэ-хэ! Кобель сучку возил на случку. А-ах, какая! Так бы и чмокнул, а Лорд?!

– Прикрой пасть. Голубого поймаем, тогда и чмокай, сколько захочешь.

Они разговаривали своими погаными словечками, словно были одни в своей камере и это довело Григория до негодования. Он уже раскрыл, было, рот чтобы выразить устный протест в адрес товарищей уголовников, но внезапно перед глазами, будто сверкнула молния – из лодки вышла та самая девушка и, не обращая никакого внимания на посторонних, неторопливо стала подниматься к тропинке ведущей в поселок. Ее друг, привязал лодку к плавучему, из бревен, причалу и, проходя мимо, громко спросил:

– Чего кукуем? Опять кто-то ноги сделал?..

– Не опять, а снова. – Продолжая скалиться, крикнул в ответ Хилый.

Григорий старался не смотреть ей вслед, но не мог. Он увидел, как тот, догнав ее, накинул ей на плечи свой пиджак и, наклонив голову к ее уху, говорил, что-то, наверное, ласковое и нежное…

Они почти скрылись за бугром, когда девушка оглянулась, словно полоснув ножом по сердцу Григория.

– Кто это с ней? – незнакомым себе самому голосом, спросил он, сильно покраснев.

– Этот? Кумовенок. Кума нашего выкидыш. Я его еще во-о-от таким щенком помню. – Хилый показал ребром ладони на уровне ширинки. – А теперь видал, какой вымахал?

– И у него, наверное, тоже… – хихикнул Лорд.

– А ты чего психуешь? Не твою ли телку увели? Э-эх, на-ча-льник! – Заржал Хилый.

– Жало бы твое поганое вырвать! – Гневно произнес Григорий. – Баран стриженный…

– Фью-ить! – Присвистнул Хилый. – Эк-кие мы невежды!.. – Набычась, он шагнул, было в сторону Григория, но был пойман Лордом за полу и усажен на бревно. – А, чего он лается, фраер косматый!?

Григорий даже не обратил внимания, когда вспылил Хилый и, что для него это могло закончиться плачевно, если бы не мудрое, авторитетное решение Лорда.

В подавленном настроении, он побрел в поселок, во мраке натыкаясь на кочки и оступаясь мимо жердей в прохладную липкую грязь.

– Не поселок, а «Кагальник» какой-то! – Бормотал он про себя, завидев впереди свет уличных фонарей. – Сегодня с ножом, да с дубинами, а завтра?! Подумать хорошенько, да сваливать отселе, пока не поздно!

Утром нового дня, молодой специалист, имел уже иное мнение. Проворочавшись всю ночь в постели, взвешивая все «за» и «против», Григорий только под утро провалился в глубокий сон. Во сне ему посчастливилось встретиться с той самой девушкой и даже говорить с ней, держа ее ладонь в своей. Прогуливаясь по солнечному песчаному берегу острова- корабля, он узнал ее имя – Тоня…

…Свой первый выход на работу, мастер проспал на целый час. Но, путаясь в штанинах и все еще находясь под впечатлением сновидения, гадал, совпадет ее имя с настоящим или нет…

Кое-как, одевшись и взглянув на часы, он выскочил на улицу, словно таракан из шифоньера, вынесенного на мороз. До конторки, где базировался железнодорожный цех, ходу было минут двадцать. Григорий добрался за десять. И, как бы он не торопился, народ находился уже на своих рабочих местах. Пришлось еще с километр протопать пешком, до места, где велись ремонтные работы. Так что с коллективом пришлось знакомиться, как говорится – по ходу пьесы.

Уже к полудню из разговоров, он знал почти все, что происходит в поселке, а так же за его пределами: оказалось, что бригадир с табельщицей взяли отгулы и укатили в город, подавать заявление в ЗАГС и на работе будут только завтра с утра. А сбежавшего из лагеря заключенного теперь вряд ли поймают, потому что за это время можно уйти «ой, как далеко!». И самое главное, беспокоившее его весь рабочий день, что табельщицу звали Тоня. У Григория не вызывало сомнений, что это и была та самая девушка…

В конце смены он решил пройтись по вверенному ему участку, чтобы хоть как-то загладить свое опоздание, да и войти в поселок от переезда – может быть ОНА, уже вернулась из города?..

Еще издалека Григорий заприметил ее сидящей на ступеньках высокого крылечка. И неровно дыша, с сердцем готовым выскочить и лететь к ней впереди его самого, приблизился к ее дому. Но почему-то вместо девушки на крылечке в довольно странной позе, сидела бабушка. Ее морщинистая с выпуклыми венами рука, вяло тискала левую грудь, широко раскрытым ртом она жадно ловила воздух.

– Вам плохо? – громко спросил Григорий, почувствовав недоброе.

–Там… таблетки, на подоконнике… – с трудом произнесла она, кивнув на входную дверь квартиры.

Григорий мгновенно принес валидол и сам заложил таблетку больной под язык. Пока старушка понемногу приходила в себя он, выполняя свою миссию до конца, послал юного бездельника, катавшегося на велосипеде, за местной фельдшерицей, настрого наказав без нее не возвращаться.

По прибытию медицинского работника, Григорий вежливо со всеми попрощался и отбыл в направлении своего жилища. И хотя он только что спас человеческую жизнь, чувствовал себя пассажиром, отставшим от поезда дальнего следования.


Глава 3


Вернувшись из города, Антонина застала мать в постели. В квартире остро пахло лекарствами. На табурете, придвинутом к кровати, в белом накрахмаленном халате, сидела медичка тетя Рая. Они с матерью о чем-то тихо беседовали. Увидев Антонину, медичка нетерпеливо поднялась с места.

– Ну, вот и Тоня вернулась. Теперь, Александровна, должно полегчать после укола-то…

Она ловко прибрала в блестящий пенал инструменты и подала Антонине таблетки, которые нужно было давать больной после еды. Та растерянно кивнув, присела на табурет и, склонившись к материнскому лицу, поцеловала ее в щеку.

– Ну, и, дура я! Как с цепи сорвалась в этот город.

– Подали заявление-то? – тихо спросила мать.

– Закрыто там сегодня. Понедельник – выходной. Мам, сейчас хоть получше?

– Лучше, лучше, доча… А даве, так схватило… Прямо на крылечке и села… Паренек какой-то шел мимо… Спасибо ему. Не здешний вроде. Вежливый больно, наши не такие…

У Антонины слегка приподнялась бровь. Она прошла в кухню, зачерпнула кружку кваса и, сделав глоток, зачем-то вылила его в умывальник.

– Что за парень, говоришь?.. Во что одет?

– Недосуг было разглядывать. Кепка на нем, с большим таким козырьком.

Антонина снова кинулась к матери, погладила ее волосы и с плохо скрываемой улыбкой уставилась в угол, где висел запылившийся образ Целителя Пантелеймона.


Далеко не случайно очаровательная табельщица появлялась у путейцев чаще, чем в других цехах. Ей был не безразличен Андрей Терехин, этот крепкий самоуверенный парень, ставший бригадиром в свои неполные четверть века. К Антонине он относился с особым вниманием и всерьез намеревался на ней жениться. Она не отвергала его предложения, хотя женитьба ей казалась некой романтической забавой, не более.

После неудачной поездки в ЗАГС, поведение Антонины стало не на шутку беспокоить Андрея. Поставленный им этот вопрос вторично, она оставила без внимания, проговорив через плечо что-то невнятное, из-за чего у них чуть не вышла ссора. Она прятала от Андрея глаза, без которых он уже жить не мог, избегала прикосновений и, что больше всего бесило – меняла платья по три раза на дню! В субботу ушла из клуба сразу же после фильма, сославшись на больную мать, хотя Андрей всю неделю готовился к серьезному разговору. И снова, ночь напролет его душило какое-то мерзкое необъяснимое чувство.

В понедельник, в разгар рабочего дня, он увидел ее, идущую рядом с мастером и оживленно о чем-то беседовавшую. Главное не он один наблюдал эту картину, а и весь его дружный коллектив.

– Гляди Андрюха, дотянешь резину…

– Уведут Антонину! – Подковыривали женщины требовательному бригадиру.

– Девки на приезжих падкие. По себе знаем.

– Хватит вам болтать! Скоро маневруха пойдет. Заканчивайте! – Едва скрывая злость, прикрикнул он на тружениц и одним ударом молотка вогнал железный костыль в смоляную шпалу по самую его головку.

После этого отношения между бригадиром и новым мастером стали натянутыми. Каждый знал свое дело, и короткие диалоги велись между ними лишь в крайних случаях и только о работе, которую приходилось иногда выполнять совместными усилиями.


Терехин-старший пришел со службы хмурым. Чертыхаясь, скинул у порога пыльные сапоги, швырнул на табурет портупею и, ополоснув руки, уселся за стол напротив Андрея.

– Что-то вы сегодня оба не в духе? – спросила мать Нина Ивановна. – Нашли беглеца-то? – глянула она на уставшего мужа.

– А куда он денется?! – Злорадно ответил тот, прихлебывая наваристых щец.

– Значит, все-таки нашли. – Как-то удрученно проговорил Андрей.

– Весь район прочесали, а он под самым носом, в церквухе отсиживался. С бревном, видать, ночью реку переплыл. Кто мог подумать? Хорошо поп сознательный – стуканул.

– Ну и досталось ему, наверное?! Видел я ваших активистов на берегу с дубинами. Такой по горбу шарахнут – мало не покажется.

– Больше заднице достается, да ногам, чтоб не бегали. – Просветил отец сына.

Андрей отодвинул от себя миску с недоеденной похлебкой и принялся катать в ладонях хлебный шарик.

– Никак не бросишь эту привычку. Не маленький, уж, вроде. Двадцать четвертый год пошел, слава Богу. – Проворчал отец.

– В субботу двадцать четыре будет. – Уточнил сын, бросив шарик в раскрытую форточку.

– Слыхала, мать? Женить пора.

– Можно уже и женить. Вон, какая ладная у него девушка, зачем ее так долго мурыжить?

– «Кто кого мурыжит?» – подумал Андрей и подсказал родителям, – надо бы стол в субботу сварганить. Гостей кое-каких пригласить…

– Так, ведь, стол дело не хитрое. Сварганим. – Повеселел отец. – А, гостей, уж, сам зови.

– Заранее вам спасибо! – Улыбнулся Андрей родителям и пошел в свое летнее гнездо, оборудованное еще во времена счастливого детства, под крышей деревянного сарая. Ему, как и многим повзрослевшим ребятам, не хотелось покидать своего гнезда, уютного и романтичного, в котором так быстро засыпалось и так сладко спалось под неутихающие соловьиные трели.

Внизу, в клетках, шуршали кролики. Со стороны клуба доносился веселый девичий смех и, было понятно, что закончился фильм и зрители под впечатлением увиденного, тучной толпой вывалили из душного кинозала на улицу и расходились кто куда, потому что в будни танцев в клубе не было.

Андрей лежал под марлевым пологом, вслушиваясь в затихающие уличные звуки, и успокаивал себя мыслью о будущей субботе. Он, в конце концов, надеялся, что Антонина придет к нему и они в присутствии родителей, разрешат свадебный вопрос положительно.

«Надо только все хорошенько обдумать. Как бы от нее оттолкнуть этого… мастера? Черт бы его побрал! Вот приперся не во время, каракулевая башка!»

Он опять всю ночь не сомкнул глаз. Только в щели забрезжил рассвет, Андрей спустился из своего гнезда вниз и, скрипнув дверью, вышел на улицу. Недалекий лес звенел птичьим пересвистом, усиленным густым молочным туманом. В эту музыку врезался четкий стук каблуков о деревянный настил тротуара. Обернувшись на звук шагов, Андрей узнал приближавшегося Григория. Он растерянно взял в руку лежавшее на заборчике высохшее удилище… Поравнявшись с ним, мастер бодро и весело спросил:

– На рыбалку, никак?

Андрей, глядя из-под насупленных бровей, особого желания разговаривать с ним не испытывал. Но субботний план нужно было потихоньку приводить в действие.

– Слышь, мастер? У меня в субботу День рождения…

– Что ж, поздравляю заранее! А почему у тебя удочка без лески, или здешняя рыба прямо за удилище хватает?

Андрей его шутку пропустил мимо ушей.

– Я к чему говорю: заходи, посидим… отметим… Девчонки будут.

– Спасибо за приглашение. Обещать не буду, но постараюсь быть. – Он мельком глянул на часы и затопал дальше. – На работу не опоздай, с рыбалкой-то. – Уже издалека, оглянувшись, крикнул Григорий.

– Сам не опоздай! – Проворчал себе под нос Андрей и, со злостью переломив об колено удилище, швырнул его в соседский огород.

Григорий был на седьмом небе! Ему хотелось петь, плясать и веселиться прямо сейчас, среди раннего летнего утра! Он был по-настоящему счастлив и благодарен хулиганистому мужу кастелянши Рудольфу!..

Вчерашним вечером, когда Григорий ужинал у себя в «номере», к нему осторожно постучали.

– Войдите! – Крикнул он в дверь, проглотив недожеванную тушенку. К его удивлению, в дверях появился гладко выбритый и ухоженный, в совершенно трезвом виде, муж кастелянши. Григорий после того самого случая ни разу с ним не встречался…

– Извини, что беспокою. Мужики куда-то все разбрелись. Лодку на воду спустить не поможешь? Просмолил, а солнце вон, как жарит… Боюсь, пока завтра на работе буду, весь гудрон наземь стечет. Не поможешь?

– Отчего же не помочь? Лодка штуковина нужная. – Облизывая ложку, ответил Григорий. Он даже обрадовался такому предложению, снимавшему с него груз вечернего одиночества.

На улице было душно. Которую неделю природа томилась в ожидании грозы. До реки, они дошли молча. Лодка, увиденная Григорием в день приезда, теперь была доведена до ума и дожидалась спуска на воду, поблескивая черным днищем в лучах заходящего солнца.

– Да тут не лодка, а целый баркас! – Воскликнул он, подойдя к судну совсем близко.

– Ничего… Нам ее только перевернуть, а там, по круглякам сама пойдет. – Поспешил успокоить хозяин, опасаясь как бы этот «антиллигент» не отказался от шабашки. Но Григорий помогал с удовольствием, вдыхая полной грудью влажный речной воздух.

Вскоре, лодка покачивалась на легких волнах, привязанная к боне, как называл плавучий причал Рудольф.

– Может это… Пропустим помаленьку? Для знакомства… За одно и посудину мою обмоем, чтоб дольше служила? Я припас красненькую.

– Давай обмоем. – Задумчиво глядя на остров, согласился Григорий. Не ожидавший от него согласия, Рудольф метнулся к ивовому кусту и извлек оттуда пакет и большую бутылку красного вина.

– О, какая! – Довольный, он потряс бутылкой в воздухе. – Такими в Отечественную танки поджигали, а нынче, вишь, под «клюквенку» приспособили.

Григорий оглянулся на тропинку.

– Да ты не бойся, сюда в это время редко кто ходит. Бабы белье полощут в выходные, а пацаны купаются там, ниже, где песок. Тут дно вязкое, коряжистое, чуть шевельни и такая муть наверх поднимется!..

Разложив на пакет немудреную закусь, Рудольф достал из кармана зеркальце и показал его Григорию.

– Смотри фокус. – Он спрятал руки за спину и через мгновение на его ладони стоял небольшой конусный стаканчик. Григорий улыбнулся наивности Рудольфа и присел на траву.

– Придумают же… – участливо произнес он.

Отведав вкусного клюквенного вина, Рудольф не замолкал не на минуту. Он рад был пообщаться со скромным интеллигентным человеком, который внимательно, не перебивая и не задавая лишних вопросов, с широко раскрытыми глазами, выслушивал россказни местного старожила.

– Раньше, до затопления, Сужа была как лужа. Мы ее в сенокосную пору переезжали, не слезая с телеги. Вот там, где поотложе и была дорога. До сих пор колеи видны. По ней-то и ездили в город.

– Так теперь вам на лодке можно будет, вон трубы дымят, совсем рядом. – Посоветовал разрумянившийся от вина Григорий.

– Это только кажется, а на лодке плыть, да плыть. Никакого бензина не хватит. Знаешь сколько лодочный мотор жрет? О-го-го!

– Значит эта речка почти искусственная? Второй раз здесь, а понять не могу: почему комары везде есть, а тут нет?..

– Так ветер же от реки. А комар, он легкий, его отсюда и уносит. – Пояснил захмелевший Рудольф.

– Все равно… чувство какое-то, будто мы в другом мире сидим. Мост, вон, какой-то маленький, крест на куполе, на бок завалился…

– На бок? Так это от вина все! Тебе с непривычки кажется. Крест, как крест.

Рудольф прищурил один глаз, над другим дугой приподнял бровь, будто Стенька Разин оглядел речной простор и, шумно вздохнув, долил остаток вина в стаканчик.

– Ладно, расскажу тебе по секрету, как другу… Только строго между нами. – Он заглянул Григорию в глаза.

– Интересно узнать секрет во времена всеобщей гласности. Постараюсь держать при себе.

– Постарайся. – Серьезно сказал Рудольф. – На поезде ехал?

– Угу.

– Видел по ту сторону железки, лагерь стоит?

– Видел. Весь забор колючкой опутан и вышки…

– Так вот, в том лагере мне по молодости довелось «трешник» тянуть.

– За нож? – попытался угадать Григорий.

– Не-е-ет. Пацаном еще, трубу на магазине разобрал. Вниз спустился, а выбраться обратно не получилось – там и повязали. Да дело не в этом. До меня этот лагерь строгачом был. В нем полосатиков держали. Сечешь?

– Сеч-ку. – Икнул Григорий.

– Послали нас как-то в старые бараки полы разбирать. И нашли мы там, под половицами, школьную тетрадку со списком незаконно казненных. Прочитали, конечно, втихаря и обалдели! Полтора десятка зэков, оказывается, забетонированы в опорах этого моста. – Рудольф кивнул головой в сторону железной дороги.

– Как это? – недоверчиво спросил Григорий.

– Так это: заболел, горбатить не можешь, тебе железкой по темечку и в бетон! Нет человека, нет проблем.

– Как фашисты, что ли?!

– Ну, да… Как фашисты. А в конце списка просьба: нашедшему сие, сохранить до лучших времен и передать для отпевания в первый же попавшийся Православный Храм. О, как! Еще тогда верили в лучшие времена. Только где эти времена-то, когда настанут, попробуй, угадай! – Перешел на шепот рассказчик. Собеседнику же от этого шепота стало не по себе и он, стоя на коленях, спросил осипшим голосом:

– А тетрадка та теперь где?

– Изъяли при шмоне. – Продолжал шептать Рудольф, наклоняясь все ближе к уху Григория. – У Терехина в архиве, я думаю. Он теперь там заправляет…

– Это, у какого Терехина?

– Тс-с-с! – Приложил палец к губам рассказчик, оглядываясь по сторонам. – Идет кто-то. – Прошептал последние слова старожил и, пригибаясь, побежал к воде, прихватив с собой, пустую бутылку вместе с пакетом.

– Надо об этом в краеведческий музей сообщить! – Сказал Григорий, вглядываясь в фигуру девушки в васильковом платье, приближавшуюся к нему. Он крепко зажмурил глаза и тряхнул головой, прогоняя галлюцинацию.

– «Все, допил!» – Подумал Григорий и, раскрыв глаза, обнаружил, что девушка подошла совсем близко, а Рудольф, присев у воды старательно умывает руки.

Антонина подошла, помахивая березовой веточкой и, оглядела Григория смешливым взглядом.

– Добрый вечер, Григорий Иванович. – Произнесла она напевно.

– Так уже… виделись… же. – Не зная, куда себя деть, проговорил тот.

– То был день, а теперь вечер. – Она, лукаво улыбаясь, огляделась и, оторвав листок от ветки, громко крикнула:

– Рудольф Ефсеич, вас супруга по всему поселку разыскивают. С ног сбились.

– Чего это вдруг? Отродясь не искала. – Отозвался из-под берега Рудольф.

– Не знаю, не знаю… Может на поллитру дать решила, а может еще чего.

– Будет вам изгаляться-то… – недоверчиво посмотрел тот на табельщицу, но все-таки торопливо зашагал в поселок.

Григорий с Антониной остались одни на речном берегу. Они долго молча стояли друг против друга, боясь произнести хотя бы одно неосторожное слово, которое могло испортить эти неповторимые минуты. Наконец, Григорий, почувствовав под ногой сосновую шишку, решил отбросить ее в сторону и, пошатнувшись, коснулся рукой ее плеча. В этот миг она оказалась так близко, что он ощущал тепло и запах ее тела. Антонина резко выдохнула из себя всю девичью скромность и, насмешливо глядя Григорию в глаза, обвила его шею шоколадными от загара руками…

… Под заброшенным старым баркасом было уютно и спокойно. Они лежали на густом травяном одеяле, отдыхая от только что пережитого впервые в их жизни любовного деяния, не зная кого за это благодарить – все получилось как бы, само собой. И, вдруг, баркас скрипнул. Тоня медленно повернула голову и в пространстве между бортом и землей увидела две пары ног, одна в кроссовках, другая в туфельках. Григорий повернул голову и прыснул смехом в ее ладонь, прикрывшую его рот. Снаружи слышался горячий шепот и звуки неумелых поцелуев. Почему-то одна из четырех, топтавшихся перед глазами ног, периодически куда-то пропадала и, созерцая сие, влюбленные под баркасом были готовы лопнуть от смеха. По-видимому не найдя компромиссного решения, юная пара вскоре удалилась, тем самым разрядив создавшуюся неудобную ситуацию.

Только под утро, чувствуя себя самыми счастливыми людьми на всем белом свете, они покинули любовное ложе…


Глава 4


Ириша – эта белокурая булочка из детсадовской столовой, еще со школьной скамьи была влюблена в Андрея. Их отношения в последний год складывались, как ей казалось, неплохо, пока его «держала под контролем». Но стоило ей всего на пол года отлучиться для приобретения специальности, как сразу стало ясно, что все его слова с прощальными поцелуями на родимом крылечке, были для него просто мальчишеским увлечением. По возвращении с курсов, Ириша старалась не замечать бурно развивающихся отношений между Андреем и Антониной, красивой и непреступной отличницей из недалеких школьных лет, ведь все отличники когда-нибудь уезжают поступать в ВУЗы. Тут-то она и возьмет его обратно в свои руки, да так, как умеют это делать настоящие женщины. Только соперница уже, который год, откладывала поступление в институт из-за болезни матери и, устроившись работать табельщицей, продолжала Иришке мозолить глаза.

Время летело. Молодые люди взрослели. Между парнями и девушками складывались серьезные взаимоотношения, ничуть не похожие на те прежние, юношеские…

… Ириша еще издали заприметила идущего в направлении ее дома Андрея. Она и мысли не допускала, что он идет именно к ней, потому сама вышла за калитку палисада и зашагала на встречу, чтобы встретиться словно невзначай. Когда они повстречались, Андрей, к ее удивлению, распахнув руки для дружеских объятий, остановился и с улыбкой спросил:

– Куда же ты так разбежалась? Чуть с ног не сшибла.

– На свиданку. Куда ж мне еще, молодой да красивой?

– С кем это?

– Вот… вышло с тобой. – Она заглянула ему в глаза, и сердце бешено забилось, нагоняя на щеки розовый румянец.

– Ты лучше ко мне завтра приходи. Часиков этак в пять… День рождения у меня. Посидим, отметим.

– Ой! А что же я-то забыла?! – Ошарашенная такой радостью, растерялась Иришка и даже покрутила пуговицу на его пиджаке, проверяя, не сон ли это. Ее глаза засветились детской радостью. Она взяла его под руку, надеясь пройтись с ним вот так вдоль всей улицы, чтобы напустить туману в головы сплетниц, но он освободился от нее и, закурив, тускло улыбнулся:

– Мне еще к ребятам…

Ириша только на мгновение сдвинула бровки и снова залилась румянцем, глядя на его удаляющуюся широкую спину. И все-таки он к ней не равнодушен! Иначе бы не пригласил. Уж теперь она постарается! Очень постарается вернуть его себе! Ей выпал шанс. Хоть один из тысячи, но он был!

Забросив всякие дела, она немедленно начала готовиться к завтрашнему вечеру.


Субботний день выдался особенно душным. С полудня по всему горизонту ползали устрашающие тяжелые тучи, но поселок оставался сухим вплоть до вечера. Часам к пяти потянуло прохладой и в грозовых раскатах слышалось серьезное намерение.

В доме Терехиных тихо играла музыка. За накрытый стол никто не садился – ждали гостей. Первой ласточкой на их порог вспорхнула Ириша. Смущенно улыбаясь, она поздоровалась с каждым из родителей персонально, за руку, чем завоевала их расположение к себе. За тем подошла к Андрею, нервно катавшему в ладонях хлебный шарик, и протянула ему маленькую коробочку:

– Это тебе… С Днем рождения! – Она поцеловала его в щеку и смущенно опустила накрашенные ресницы. От нее исходил приятный запах женских духов. Андрей раскрыл коробочку и на красном бархате увидел сияющие «Командирские».

– Батя, глянь! – Наигранно весело воскликнул Андрей. – Как у тебя…

– А-ну, покажи. Вот именно «как». Таких, какие у меня, давно не выпускают.

Нина Ивановна усадила гостью за стол. Ириша бросила скорый взгляд на Андрея и, как ей показалось, мысли его были далеки не только от часов, но и от всего прочего. Наступило гнетущее молчание. Мать, уже в который раз, протирая полотенцем и без того сверкающую посуду, попробовала его нарушить:

– Душно как. Андрюша, распахни-ка окошко.

Тот незамедлительно выполнил материнскую просьбу.

– Где же все остальные?.. Дождик, вон уже, начинается. – Едва скрывая нервозность, сказал Андрей и пошел в комнату поменять замолчавшую кассету.

К остальным относились Антонина и Григорий. Собственно, и старался-то Андрей для соперника, приглашая миловидную Иришку. Ее же отношение к нему ничуть не трогало, нужно было вернуть Антонину, а там хоть трава не расти!..

Грозовые раскаты становились все сильнее и сопровождались яркими вспышками молний. По лопухам, что росли вдоль забора, уже громко барабанил дождь. Григорий, в промокшей насквозь рубашке, появился в дверях неожиданно. Его возбужденный, горестный вид заставил всех подняться со своих мест.

– У Тони мама померла. – Сказал он. – Извините…

И, развернувшись прямо на пороге, сиюминутно удалился, не оставив виновнику торжества не капли надежды на возвращение упущенного счастья.

Терехин-старший прошел в залу и выключил музыку. И снова наступила гнетущая тишина. Нина Ивановна обмочила слезами полотенце, что держала, не выпуская из натруженных рук. Едва сдерживая слезы, растерянно теребила концы платяного пояска Иришка, не знавшая, как в таких случаях надо себя вести. Андрей шагнул, было за Григорием, но в последний момент передумал и присел прямо на порог, нервно катая в ладонях хлебный шарик.

– Ну, что тут поделаешь? – после длительного молчания сказал отец, присаживаясь к столу. – Хоть вперемешку с горечью, но рождение отметить надобно. Так что ли, мать?

– Так, так. Присаживайтесь к столу. Греха в этом нет никакого. Мы же не родня им.

– Действительно. – Сказал чуть слышно Андрей и глазами указал единственной гостье место за столом. Затем, он взял бутылку с красным вином, небрежно раскрыл ее, протолкнув пробку пальцем внутрь, и налил два полных хрустальных фужера. Отцу наполнил стопку водкой из графина. Нина Ивановна была совершенной трезвенницей, и потому в ее фужере рубином отражался клюквенный морс. Не дожидаясь никаких тостов, Андрей встал и, подмигнув Иришке, сказал:

– За тех, кто на борту! Кто за бортом без нас напьется…

Он не дожидаясь, пока выпьют остальные, налил себе еще и снова осушил фужер. Отец на него с любопытством глянул, но промолчал. Мать осуждающе покачала головой. Гостья чуть отпила и поставила фужер на стол.

– Вкусное вино. – Сказала Иришка, стараясь вести себя, как можно скромнее.

– Вино вкусное, а выпила не все. – Сказал Андрей, намереваясь наливать снова.

Иришка послушно подняла фужер и осушила его, но теперь вино уже не казалось таким вкусным. Она даже немного поморщилась, почувствовав, как последний глоток сводит скулы. Через мгновение, фужеры снова были полны.

Дождь беспрестанно хлестал по лопухам, по листьям одиноко стоявшей посреди огорода березы и лязгал по накопившейся в бочке воде. Под влиянием спиртного отступили мысли о смерти, напомнившей, что все не вечны, и разрумянившаяся столовская булочка, теперь словно мощным магнитом притягивала Андрея к себе. Он догадался включить медленную музыку и они, прильнув, друг к другу вплотную, долго топтались в полумраке залы, оставив родителей за перегородкой, у стола вести их жизненно важные разговоры. От ее волос исходил такой же дурманящий аромат, что и от волос Антонины, потому Андрей не мог выпустить из рук это милое, нежное создание. И, хотя заиграла более быстрая мелодия, они продолжали топтаться в том же медленном темпе. Когда, она уставшая, наступила ему на ногу и, засмеявшись, запрокинула назад голову, в ожидании неизбежного поцелуя, он осторожно прикоснулся к ее пухленьким губам своими, почувствовав возбуждающий сладковатый привкус. Уже не стесняясь, Андрей еще плотнее прижался к Иришке и начал жадно целовать, издавая громкие чмокающие звуки…

… Они очнулись от настойчивого хрустального звона. Отец призывал молодежь к столу.

– За стол! Иначе посуда заржавеет. – Ему видать надоели разговоры о кроликах да, о бруснике, которой прямо-таки усыпано на том берегу Сужи.

Иришка со смущенной улыбкой поправила на себе платье и, глядя на взъерошенного Андрея, спросила:

– Пойдем, посидим?

– А-а-га, – заправляя выехавшую из брюк рубашку, ответил тот, – посидим,

– К-конечно посидим…

Каждый час, высовывалась кукушка из ходиков, напоминая гостье, что пора и честь знать. Но уходить не хотелось, так приятно было чувствовать его рядом, почти завоеванного.

Гроза прекратилась, а дождь не унимался. Засидевшейся допоздна Иришке, становилось неловко. Она поднялась со стула и почувствовала тяжесть в ногах. Покачнувшись, шагнула к порогу, в который раз озарив всех своей добродушной улыбкой. Хозяева хитровато переглянулись, и Андрей поднялся со своего места.

– Я провожу.

– Надеюсь… – рассмеялась гостья. – Только, ведь, дождь на улице.

– А мы, во!.. Батину накидку возьмем, ладно, па?

– Ладно. Двери, скажи, запирать?

– Запирайте. Я в гнезде заночую, под дождичек.

На улице было темно и прохладно. Иришка подставила лицо под дождик, прогоняя хмель. Ей снова стало хорошо, когда Андрей притянул ее к себе, накрыв широкой отцовской плащ-накидкой. Уставшая от поцелуев, она лукаво спросила:

– А про какое ты давеча гнездо говорил? У тебя есть гнездо? Как у птицы, что ли?.. – и беззвучно засмеялась ему в ухо.

– Не как у птицы, а как у орла! – Икнув, засмеялся Андрей. – Хочешь, покажу?

– Ага-а…

Он подвел ее к сараю. Внутри которого что-то шевелилось и постукивало. Иришка плотней прижалась к Андрею и вновь ощутила его приятное тепло.

– Кто там? – испуганным шепотом спросила она.

– Где?

– Там, внутри… кто-то шевелится…

– А, это? Кролики.

– Правда? Братцы кролики?!

Андрей открыл дверь, и они вошли в теплый сарай. Нащупав выключатель, он зажег одиноко висевшую под потолком лампочку. Этот неяркий, интимный свет, так же обрадовал гостью, как и его приглашение на вечер. Напрягая зрение, Иришка осмотрелась. Вдоль всей задней стены, располагались сетчатые кроличьи клетки, с высунувшимися на свет глазастыми мордашками. У другой стены стоял стол-верстак, с разложенными на нем инструментами. В затененном углу виднелась лестница, по которой можно было подняться в «орлиное гнездо».

– Ух, вы, какие пушистенькие! – Наклоняясь к клетке, радовалась вконец разомлевшая Иришка. Но кроликам она почему-то не нравилась, и они шарахались от нее к задней стенке клетки, в тень, прижавшись там, испуганно шевелили ушами и подергивали носиками.

– От тебя духами пахнет. – Промолвил Андрей, глядя на ее заголившиеся ноги, когда она, споткнувшись о доску, приняла неудобную для себя позу. – Не любят они этого…

Она выпрямилась и, снова запнувшись, со смехом повалилась на него, обхватывая за шею обеими руками.

– А, где гнездо?

– Надо наверх лезть. Ты не в состоянии… Сорвешься еще.

– Я сорвусь? – она, пошатываясь, подошла к лестнице и, поставив ногу на первую проступь, серьезно подумала, оглядываясь на Андрея: – «Да ты попробуй меня оттуда столкнуть! Запаришься!».

Иришка неторопливо стала подниматься по лестнице, соблазняя стоявшего внизу Андрея, белевшими из-под платья трусиками. Когда в гнездо взобрался «орел», она уже лежала на его постели, прямо поверх покрывала, закинув руку за голову и свесив одну ногу на пол. Хозяин гнезда воровато огляделся и, подойдя к ней на носочках, присел и аккуратно снял с нее туфли. Подождав немного, дрожащей рукой, занес ее ногу на постель и опустил марлю полога. Хотел присесть на посылочный ящик, но услышал бархатный голос Иришки:

– Ну, что же ты «орел»? – насмешливо спросила она, откидывая марлю обратно. Не ожидавший с ее стороны такой активной деятельности, Андрей поначалу замешкался, но взял себя в руки и принялся поспешно раздеваться, снова загоревшись желанием. Через какое-то мгновение, он жадно целовал ее губы, волосы, носик, водил шершавой ладонью по гладкой коже и грубо тискал ее твердую девичью грудь… Она полностью была в его власти.


Глава 5


После насыщенных событиями выходных, настали хмурые рабочие будни. Начавшийся с грозы дождь не мог успокоиться третьи сутки. Всю смену, никому не давая спуска, Андрей дубасил молотком, вгоняя стальные костыли в ядреные смоляные шпалы одним ударом. Насквозь промокшие труженики про себя поругивались, но в открытую высказать свое недовольство бригадиру не смели. Объявленная на весь мир гласность, в данном случае могла навредить, так как безработица уже наступала широким фронтом во всех отраслях промышленности.

Смена подходила к концу и рабочие с нетерпением поджидали обещанную дрезину со шпалами, желая поскорей ее разгрузить, да разойтись по теплым квартирам.

– А, вон, мастер идет. Сейчас спросим… – донесся чей-то голос.

– Чего спросим? Не до нас ему теперь. Видишь он с барышней.

– С какой барышней? Тоня это, табельщица…

– Так я и говорю. – Нарочно громко, чтобы зацепить бригадира за живое, разговаривали путейцы. Андрей разогнул уставшую спину и увидел идущих по насыпи, под одним зонтиком, Антонину с Григорием. Она прижимала под плащом папку с табелями, а тот усердно жестикулируя, что-то ей объяснял. Андрей, глядя на них, скрипнул зубами:

– Ну, я тебе сделаю!..

Почти одновременно с появлением начальства появилась груженая шпалами дрезина. Дождь не стихал не на минуту.

– Здравствуйте! – Крикнула Антонина. – Я, кажется, не вовремя?

– В самый раз! Залезай на платформу! – Сердито крикнул кто-то из рабочих, но остальные осуждающе на него зашикали.

Не дожидаясь пока стропальщик вскарабкается наверх, Андрей в два приема стоял уже на платформе. Григорий, протерев рукавицей шаблон, направился проверять отремонтированный участок.

Для ускорения разгрузочного процесса, нарушая правила строповки, бригадир подцепил тонкими, за то длинными стропами, сразу оба штабеля шпал. Крановщик неодобрительно покачал головой но, зная нрав Терехина, подчинился его команде.

– Вира! – Настойчиво показывал рукой вверх Андрей. Крановщик знал, что рискует, но команду выполнил и непосильный груз приподнял над платформой… Не успел Андрей показать поворот, как стрела качнулась в обратном направлении, и лопнувший строп взлетел вверх. Шпалы через борт платформы, словно игрушечные посыпались под откос.

Стоявшая спиной к платформе Антонина, повернулась и, тут ее отбросило сильным толчком в грудь! Она кувырком летела по склону высокой насыпи до самого резерва…

Услышав треск, Григорий обернулся и на непослушных ногах побежал к месту происшествия. Он видел, как Антонина, будто кукла, вперемешку со шпалами, катится по откосу!..

– Помочь! Быстрей! – Кричал он сорвавшимся голосом, растерявшимся рабочим. Опомнившись, мужики быстро погрузили ее обмякшее тело на платформу и под непрерывный тревожный гудок дрезины, повезли на станцию, где находилась железнодорожная медсанчасть.

Андрей, сидел на ребристом полу платформы и, уставившись в одну точку, рассасывал мундштук выкуренной папироски. Дрезина остановилась у стрелки, дальше были владения МПС. Антонину уложили на промасленный брезент и мужики почти бегом, понесли ее в видневшийся неподалеку зеленый корпус скорой помощи. Андрей, было, тоже спрыгнул на землю, желая помочь, но кто-то сильной рукой развернул его на сто восемьдесят градусов и подтолкнул в широкую спину. Он почувствовал, что у него в горле образовался горький ком и по щекам побежали неудержимые слезы.

– Ведь я же не знал!! Я же не хотел!.. – Стоя на коленях, бил себя в грудь бригадир, глядя вслед удалявшимся рабочим.

Поднявшись с земли, Андрей побрел в лес. Он не знал, как избавиться от навалившегося внезапно горя и шел, куда несли ноги, подминая черничник и высокий папоротник, размазывая слезы по лицу рукавом насквозь промокшей спецовки. Впереди за поредевшим сосняком, показался мрачный простор Сужи. Он остановился и, перестав всхлипывать, отодвинул со своего пути мокрую еловую ветвь. Река от ветра бесновалась. На берег одна за другой накатывались пенистые волны…

Колокольным набатом разнеслась по поселку весть о несчастном случае, произошедшем в «Желдорцехе». Обросшая неимоверными фактами новость дошла и до ушей Нины Ивановны. Она проглядела все окна, поджидая сына с работы, ведь говорят, что он являлся прямым виновником происшествия. Она сходила в сарай, на всякий случай, заглянув в «гнездо», куда он забирался, не заходя домой, особенно в последнее время и, сердцем чувствуя неладное, вышла за калитку…

…Андрей пробрел в воде уже шагов пятьдесят, а глубина все еще была по пояс. Его это злило, и он отчаянно бил кулаками по темной воде, словно веслами загребая ее назад себя. Наконец началось постепенное углубление. Когда вода коснулась подбородка, он вдруг услышал, резанувший по сердцу материнский крик!..

– Сы-но-о-к!.. Чего же ты удумал, сы-но-ок?!!

Очнувшись от предсмертного безразличия, Андрей повернулся лицом к берегу. Мать стояла над обрывом на коленях и, вскинув руки к небесам, просила пощады у Всевышнего. Сквозь застилавшие глаза обильные слезы, она видела, что еще шаг и ее мальчика навсегда проглотит черная водная пучина!

– Мама? – беззвучно прошептал Андрей. – Ма-а-а-ма-а-а!!! – Разнеслось по всему лесу и он, через силу преодолевая сопротивление воды, оступаясь и захлебываясь, побрел к берегу, видя перед собой только сутулую горестную фигурку матери.

Выкарабкавшись на берег, он не подошел, ноги его не слушались, а подполз к матери на четвереньках.

– Что же ты мне сердце-то разрываешь, сынок?! – Навзрыд спросила мать, укоризненно глядя на сына. Он трясущимися руками прижал ее голову к своей мокрой волосатой груди:

– Прости, ма… люблю ее… очень. Из-за меня все… Не могу я так! Не могу-у!!

– Забудь, сынок!

– Не могу!..

– Забудь… – она гладила сына по волосам, будто маленького и хмуро смотрела на пенившуюся у берега воду, в которой он мог исчезнуть навсегда, опоздай она хотя бы на минуту.


Вернувшись со службы и не застав дома никого, Терехин-старший нехотя поел и вышел на крылечко, закуривая папиросу. Он тоже знал о происшествии во всех подробностях. Удивленно посмотрев на голого по пояс сына, открывавшего калитку, на имевшую не здоровый вид жену, Терехин грозным голосом воспитателя, спросил:

– Тебя, что, крестить водили?

– А, что, похоже? – не глядя на отца, огрызнулся Андрей, намереваясь пройти к сараю.

– Н-нет, погоди-и! – Остановил батя. – Ты зачем из людей кровь пьешь? Из нас с матерью?..

Из-под ощетинившихся усов, вылетела неосторожная капля слюны и угодила Андрею в глаз. Тот часто заморгал и, отвернувшись, пошел дальше. Отец со злостью раздавил в кулаке горящий окурок и сплюнул.

– Ак-кселераты, мать вашу! – Донеслось до ушей Андрея.

Поднявшись в свое гнездо, он снял с себя остатки мокрой одежды и, развесив на шесток штаны, забрался в полог. Ворочаясь под теплым одеялом, скрипя зубами, Андрей изредка бил кулаком в подушку, зловеще приговаривая:

– Ну, я тебе сделаю! Я тебя умою, мастер! … И, как она там оказалась?! Будто кто подставил! … Да-а, наворочал делов!..

Переживая случившееся, он даже не заметил, как скрипнула дверь сарая и к нему поднялась Иришка. Она подошла к пологу и остановилась в нерешительности, ожидая, что он сам ее заметит. И повернувшись от стены, он ее заметил. Заметил и испугался, что она слышала произнесенные им угрозы, его коварный замысел! Иришка откинула марлевую полу и по его взгляду поняла, что он отнюдь не желал уступить место рядом с собой. Он даже не подумал о ее добром намерении, разделить с ним его горе, а, дико сверкнув взглядом, проворчал совершенно внятно:

– Тебя еще принесло, до кучи!

Не ожидавшая такого приема, она проглотила эту горькую пилюлю и, задыхаясь от нахлынувшей обиды, покинула сарай, с надеждой, что все когда-нибудь встанет на свои места, и он опять будет с ней.

Весь следующий день, хотя надо было идти на работу, Андрей не выходил из своего лежбища, разрабатывая свой подлый план отмщения сопернику. Под вечер зашла мать. Она поднялась по лестнице и, высунув голову из проема, заговорила вполголоса:

– Спишь, что ли, сынок? Я тут тебе одежду сухую положила… Шел бы, хоть, поел чего.

В ответ послышалось недовольное ворчание.

– Обошлось, говорят с Тоней-то. В сознание вошла. Ей гораздо грудину ушибло. Говорят, дней двадцать пролежит… Мастера вашего встретила. Велел тебе дурака не валять, а на работу приходить.

– Велел, значит?! Третий месяц работает, а уж командиром себя этаким возомнил! Ладно, ма, сейчас приду. Батя дома?

– На реку ушел. Говорит после дождя, рыба хорошо берет.

Мать ушла. Андрей, вдруг, быстро поднялся с кровати и начал торопливо одеваться. Одевшись, глянул на часы, подаренные Иришкой. Стрелки стояли на одном месте. Под стеклом, мелким бисером сверкали капельки влаги.

«Прав был батя – штамповка китайская! В настоящие вода не попадает!». – Подумал он и с силой швырнул подарок об стену.

Нина Ивановна обрадовалась, увидев сына в дверях. Его вид теперь не был таким удрученным, а напротив казался повеселевшим и вполне работоспособным.

– Мам, дай-ка поесть. Что-то я проголодался.

– Сейчас, сыночка, сейчас. – Взволнованная мать заспешила на кухню. Андрей тем временем прошел к буфету, налил из графина полную чайную чашку водки и быстро выпил. Выдержав паузу, чуть слышно крякнул и утер подбородок рукавом. Ел он недолго – не хотел, чтобы отец застал его дома.

– Дойду до больницы. Узнаю, как там… – сказал он матери, пряча глаза и стараясь не дышать в ее сторону.

Он быстро шагал по главной улице, опустив лицо вниз, не с кем не здороваясь и не разговаривая. И все-таки злой старушечий язык догнал его слух при выходе из поселка:

– Испортил девку, паразит! – Изрыгнутые беззубым ртом слова, прозвучали мерзко и отвратительно. Андрей не понимал, про какую девку идет речь и продолжал думать о своем. Кружилась голова. Под ногами шелестели первые опавшие листья. Отшагав вдоль путей узкоколейки с пол километра, он остановился. Почувствовал, как, что-то его туда не пускает и, прикурив папиросу, присел на откос.

– О, черт! – Выругался он и достал из-под себя стальной костыль, что ежедневно вгонял в смоляные шпалы. Послышался гудок дрезины. Андрей взвесил на ладони костыль и опрометью кинулся через канаву, в кусты. Дрезина шла в сторону станции. На железном борту платформы, явно нарушая технику безопасности, сутулясь, сидел мастер и курил, прикрывая папироску ладонью от ветра.

– Ишь, ты! – Усмехнулся Андрей. – Курить начал. Погоди, ты у меня не только закуришь, но и запьешь!..

Пребывая в должности бригадира, Андрей знал каждую прореху на «ветке». И сейчас, играючи подбрасывая костыль на ладони, держал курс к повороту с крутым спуском, где между рельсами был зазор, в целых два пальца. Он легко отыскал тот стык и, оглядевшись по сторонам, камнем вбил костыль в промежуток, оставив половину его торчать.

– Посмотрю, как ты будешь выкручиваться! – Удаляясь в лесную чащу, злорадствовал Андрей. – Теперь я твою рожу, лет десять не увижу!

В мшистой ямке блестела вода. Андрей умылся и, почувствовав внутреннее облегчение, неторопливо побрел по замшелому перелеску. Он был доволен собой, потому что все-таки нашел способ отмщения своему сопернику, вторгшемуся в его жизнь.

До самых сумерек гулял он по лесу, глубоко вдыхая запахи уходящего лета. Наткнувшись на большое семейство белых грибов, собирая их за рубаху, радовался, словно ребенок и сожалел лишь о том, что не взял с собой нож.

Вернувшись, домой, он передал грибы, удивившейся мамане и с большим аппетитом отужинав, забрался в свое гнездо…


Ночью, на вверенном Григорию участке произошло крушение. Тянувший порожняк, в направлении завода маневровый тепловоз, сошел с рельс и завалился под откос, утащив с собой несколько вагонов. Машинист с помощником, едва успели покинуть кабину локомотива… Перепуганные, они сразу же осмотрели пути и наткнулись на вбитый в зазор, погнутый костыль.

– Хулиганье! Партизанить вздумали, блин! Ну, я вам напартизаню! – Грозил кому-то в темноту разгневанный помощник.

– Ты не ори, а дуй на станцию, да расскажи все как есть. – Остудил его старший. – В милиции скажи, чтоб овчарку в лагере позаимствовали. Пока дождя нет, может, найдут паразитов!

Через пару часов огромная серая псина, надрывалась лаем у терехинской калитки…


Глава 6


Оставив работу на совести звеньевых, запыхавшийся Григорий примчался в железнодорожный стационар. Пока старшая сестра неторопливо готовила Антонине выписку, молодые люди за это время успели многое решить.

Выйдя из больницы, они прямым ходом направились в поселковый Совет. Там без всяких церемоний и испытательных сроков, их расписали, пожелав увеличивать прирост местного населения, как минимум по двойне в год.

Антонина была еще слишком слаба, чтобы оставлять ее одну. Поэтому, Григорий в тот же вечер перенес свои нехитрые пожитки к ней, и у них наступила законная супружеская жизнь. Весь вечер они сочиняли письмо его родителям, так как самостоятельно сообщить предкам о своей женитьбе Григорий стеснялся.

Спустя месяц молодожена неожиданно вызвал к себе генеральный директор комбината. Он предпочитал лично вмешиваться попавшим в затруднительное положение работникам и по мере возможности помогать, за что его и почитали как отца родного. Вошедшего Григория, директор встретил, стоя к дверям спиной. Он, как показалось, что-то внимательно рассматривал за окном и долго не желал поворачиваться. Таким образом, обычно ведут себя начальники, имеющие намерение пропесочить подчиненного за какое-нибудь нарушение, либо сообщить какую-то неприятность.

– Здравствуйте. Вызывали? – спросил вошедший.

– Осень-то, уже всерьез взялась, а? – хрипловатым голосом сказал директор, поворачивая свою могучую фигуру, и указывая Григорию на стул. – Не знаю, право, с чего и начать…

– Начните с плохого. – Попробовал пошутить мастер.

– Придется. Так как хорошего-то у нас с тобой маловато. Звонили мне из прокуратуры насчет крушения поезда и, между прочим, шепнули что «дело» тебе шьют по обоим случаям. Папашка Андрюхин постарался. Сам он в отставку подал, как того взяли, вот у него и засвербело.

Все о чем говорил директор, Григорию казалось неуместной шуткой, но вид у генерального был серьезен. Он закурил, предложил Григорию и продолжил неприятную беседу:

– Так вот. Я всю свою извилину в спираль закрутил, чтоб не вышло по-ихнему. Выход есть. Правда, не лучший, но… У тебя в институте военная кафедра была?

– Была…

– Поэтому, срочно езжай в Военкомат, пока призыв не закончился, а я с военкомом созвонюсь, чтоб…

– Так у меня же…

– Я сказал – договорюсь! – Перебил его директор. – Иначе дадут тебе по двум статьям, и пойдешь… «за паровоза». И вся печаль будет в том, что ты невиноватый, будешь елки пилить, а того батя… В общем, не зря Терехин за это взялся. Сам подумай.

– Хорошо, я подумаю.

– Да, чего тут дума-а-ть?! – Директор вытер пот с лысины и положил перед ним чистый лист бумаги. – Пиши: в связи с призывом в ряды вооруженных сил… Пиши, пиши. Эх, Гриня! Не знал бы я твоих родителей, разве стал бы впутываться в это дело?

– Вы разве знакомы?.. – удивленно спросил Григорий.

– А ты думал, что тебя по распределению, сразу в мастера-то?

Григорий, насупив брови, немного поразмыслил и, придвинув к себе листок, написал заявление.

– Число не ставь. Сами поставим. Пара дней тебе на сборы. – Закончил директор и снова закурил.

На Антонину эта неожиданная новость подействовала отнюдь не благоприятно. Она стала чувствовать себя гораздо хуже, хотя мужу старалась в этом не признаваться.


Лука Михайлович Терехин, ныне генерал-майор в отставке, зашел к Антонине в воскресный день. У него была единственная цель, еще раз убедиться, что она как потерпевшая в первом ЧП, против Андрея ничего не имеет. Он попросил ее об этом изложить, на всякий случай, в письменном виде, но она посмотрела на него так, что генералу стало не по себе.

– Против вашего сына я показывать не собираюсь. Но и вы моего мужа не трогайте! Он крушения не делал! Уходите, Лука Михайлович, без вас тошно…

Ради спасения своего нашкодившего чада, Терехин объездил всех имевшихся знакомых из районного судебного корпуса. Даже умудрился попасть на рыбалку с самим районным прокурором, что незамедлительно принесло свои плоды. Ему предложили создать и возглавить Сужское рыболовное хозяйство. И, хотя раньше Лука Михайлович, над таким предложением попросту бы рассмеялся, сейчас дал согласие и практически прямо с рыбалки, привез приговор своему отпрыску: до трех лет общего режима, вместо грозивших десяти.

Заседание по делу Андрея Терехина прошло при немногочисленной аудитории. Факт преступления он не скрывал, но ссылался на свою нетрезвую невменяемость при совершении преступления, что было единственной зацепкой для его адвоката, добросовестно отрабатывавшего свой гонорар. В конце концов, приговор подогнали к трем годам, с отбыванием в колонии общего режима. Во время процесса, Андрей ни разу не взглянул в зал, где за него переживали родители, а так же в последнем ряду тихонько плакала румяная булочка Иришка. Он сидел, уставившись в пол, облокотившись на колени, стиснув виски ладонями и в это время до всех ему не было никакого дела.

Во дворе, когда его вели к машине, он увидел отца, курившего на крылечке. Тот смотрел на сына, с какой-то кривой ухмылкой, на осунувшемся лице.

– Селедку в дороге не ешь. – Посоветовал на прощанье отец, сильно сутулясь, повернулся и пошел обратно в зал.


Батино напутствие пригодилось, когда его везли в компании таких же, как он осужденных, в душном спецвагоне багажного поезда, в места не столь отдаленные. Андрей примостился на полу, в том месте, где случайно уловил струю свежего воздуха, сочившегося снаружи в щель старого вагона. Он подробно анализировал, бездарно прожитые последние месяцы, чем разжигал в себе нестерпимую ненависть к сопернику, оставшемуся с ней, там, на воле. Виновником всего произошедшего с ним, он считал именно Григория, вторгше-гося в его личную жизнь и отнявшего у него, его первую любовь.

Среди отморозков, осужденных впервые, были и двое рецидивистов. Их Андрей распознал по наколкам, старательно выставленным на показ. Только эти знаки различия уголовников, не оказывали ни какого воздействия на молодые бритые головы.

– Ну, что блатная рать? – громко спросил один из бывалых. – Богатый библию имеет, не желаете забить?

Пожилой достал из носка колоду карт и легонько швырнул ее на полку. На них обратили внимание. Первым подошел колобок, лет двадцати пяти. Взял колоду, прикинул на вес, поглядел на стариков и то ли спросил, то ли определил:

– Крапленые.

– Да хоть какие. Не на интерес предлагаю, а так, временно уйти от печальной реальности.

– Без интереса, нет интереса…

– Ну, если хочешь, давай на пайку биться.

– Так хоть на пайку, а то гоняй впустую.

К ним подсели еще двое. Андрей молча наблюдал за уголовниками, себя таковым не считая. Как-то еще в юности, Андрей наткнулся на словарь блатного языка, видимо служивший отцу неким пособием, и с интересом его прочитал. Теперь он, напрягая память, про себя переводил летавшие в табачном дыму слова из блатного лексикона и понимал, что как бы молодежь не старалась «по фене ботать», ей до рецидивистов было далеко.

Смеркалось. Поезд шел не торопясь, делая длительные остановки на каждом полустанке. В вагон проник запах вареной картошки. Приближалось время ужина. Наконец под потолком загорелся добавочный свет, и принесли еду: по куску черствого хлеба, по три вареные в мундирах картошины и одну на всех алюминиевую миску жирной, аппетитно выглядевшей селедки. Селедка, присыпанная крупинками укропа, издавала особенный пряный аромат.

Выигравшие у стариков пайку, молодые отморозки, с жадностью и усмешками, поглощали тихоокеанский деликатес. Те же, скромно размачивая в кружках с водой запасенные впрок ржаные сухарики, неторопливо их пережевывали и негромко о чем-то переговаривались друг с другом.

Андрей, следуя совету отца, от селедки отказался, приняв только хлеб и картошку.

– Хватай, чего ты? – предложил ему селедку один из «крутых». – Вон ее тут сколько. Дедкам не положено. У них почки, болячки…

– Спасибо, у меня батя рыбак. Тошнит уже от этой рыбы. – Улыбнувшись, отказался Андрей.

– Рыбак, говоришь? – спросил его один из стариков, куная сухарь в кипяток, – и какую ж он рыбку ловит?

– Так всякую. Какая попадется… – настороженно ответил Андрей, почувствовав, что пища застревает у него в горле.

– Ну-ну. – Неопределенно пробурчал тот, заваливаясь на нары.

Андрей, кое-как дожевав свою пайку, запил ее теплой водой из бака и прислонившись спиной к стене, сделал вид, будто дремлет. Насытившиеся «ратники», примерно за час выпили норму воды в бачке, и теперь жажда одолевала их пуще прежнего. Им теперь было не до карт и анекдотов. При всем этом появилась естественная потребность помочиться. Солдаты же, имевшие опыт конвоирования, не поддавались на уговоры сводить хотя бы в туалет, где наверняка должна быть и вода. Это попросту бесило «крутых» парней, любителей дополнительной пайки. Закаленные рецидивисты, спокойно покуривали на своих местах, наблюдая за желторотиками, опистонившими свою и их селедку. Терпение лопало. Тот парень, что всех круче из желторотиков, не выдержав, смачно выругался, подошел к дверям и начал яростно стучать ногой по решетке, обзывая конвоиров нехорошими словами. После чего прогремел запор и в зарешеченном проеме, показались сержант и рядовой, с автоматами на изготовку. Тот молча огляделся, ожидая поддержки товарищей. Но его не поддержали, и он смиренным голосом едва выговорил:

– Побрызгать бы…

Сержант молча кивнул головой в бок, приглашая на выход. И тот, недоверчиво на них глядя, вышел в тамбур. Через несколько минут его втолкнули обратно, ссутуленного и покрасневшего от боли, с мокрым насквозь середышем. Он кое-как примостился на нижних нарах и долго стонал и скрипел зубами.

Андрею в туалет не хотелось, потому он молча наблюдал за этим спектаклем, специально поставленным рецидивистами, чтобы наглые салажата узнали, кто есть кто, в этом вагоне. Перед сном, снова появились краснопогонники.

– Кто на горшок?! – Строго спросил сержант. Смирившаяся со своей участью молодежь притихла.

– Я хотел бы. – Поднялся рецидивист, и по-стариковски кряхтя, засеменил к выходу.

– Я, пожалуй, тоже схожу… – поднялся с места второй. И тут заякали все, ломанувшись к выходу…

– Стоять! Мать вашу!.. – Крикнул во все горло сержант, клацнув затвором. – Подходить по одному!

Андрей встал позади всех, тискавших свои ширинки и пританцовывающих от нетерпения.


Глава 7


С приходом зимы, Лука Михайлович, проявив организаторские способности, сколотил рыболовецкую бригаду, из шести крепких молодых мужиков, оставшихся без работы связи с закрытием основных цехов комбината, до сей поры успешно кормивших большую часть жителей поселка. Рыбхоз, к которому прикрепили новую бригаду, обеспечил кое-каким инвентарем и сетями. На острове, что находился посередине реки, соорудили землянку, сколотили из горбылей склад под улов, и началась у рыбаков совсем иная жизнь, чем была раньше.

В декабре Сужа превратилась в сплошную белую равнину и в новые капроновые сети лавиной попер судак. Давненько в этих местах не промышляли с таким размахом. Хотя за уловом ежедневно наезжала рыбхозовская машина, склад все равно был забит под самую крышу. Почуяв прибыльное дело, стали наведываться перекупщики, привозившие «нал» в кейсах, а то и попросту, в целлофановых пакетах. Терехин уже опасался хранить неучтенку в землянке, в приколоченном к стене ружейном сейфе. Но сколько бы он не уносил денег домой, сейф ежедневно пополнялся новыми брикетами купюр.

Не дожидаясь выходного, Терехин собрал всю бригаду в землянке, выдал помимо зарплаты всем по пачке сотенных и, заглядывая каждому в сияющие от радости глаза, сказал:

– Предупреждаю. Если хоть кто-нибудь за моей спиной толкнет на лево хотя бы одну рыбину, выгоню без предупреждения и выходного пособия.

Мужики, согласные со своей участью, на фоне всеобщей безработицы и неплатежей, дружно одобрили решение старшего. Они зауважали Михалыча, сразу после первой зарплаты, а, теперь имея увесистый куш премиальных, готовы были идти за ним хоть под лед.

– И еще. – Сурово добавил Терехин. – Водка здесь припасена не для попоек, а в медицинских целях. Ежели кого на ветру прочихвостит, бахни стакан и под шубу… А без дела не трогать. Завтра я в город смотаюсь. Надо отчет до Нового года сделать. За меня остается Серж.

– Палыч постарше. Пусть бы руководил…– особо не задумываясь, высказал свою справедливую идею Вован но, встретив колючий взгляд начальника, опустил голову и принялся теребить большую кроличью шапку.

– Я сказал! – Отрубил всякие рассуждения начальник. – Палыч, отбери-ка трех приличных судачков, начальству на презент. Они нас с осени добро поддержали.

Палыч, опытный рыбак, был приглашен в бригаду вроде инструктора, потому как самоуверенная молодежь, по началу наставила сетей вдоль и поперек реки, а проку от этого вышло мало. Терехин инструктора уважал и приплачивал ему втайне от всех, чем держал того «на крючке», но до прямого своего замещения не допускал, опасаясь разоблачения своей «демократии».

Инструктор молча подошел к топившейся буржуйке, взял с решетки сохнувшие рукавицы и быстро вышел за дверь.

– Видели, как надо выходить? А вы пока шарашитесь через порог, все тепло на хрен вылетит. Дров не напасемся. – Он помолчал, закуривая, и решил продолжить беседу. – Дело к празднику. В выходные глядите в оба. Кто попадется на краже сетей, разрешаю провести «экзекуцию». Чтобы запомнил сам и передал другому. И еще раз повторю: не приучайте местных покупателей. Иначе начнется бардак. А он нам надо?

– Нет! – по-военному дружно ответили мужики.

– Ну и ладненько. – Понизив тон, сказал Терехин, достав из-под нар две бутылки водки, ставя их на стол двумя руками одновременно, пристукнув донышками, как штемпелями, чтобы еще больше закрепить свой авторитет. – В виде исключения.


Работа велась звеньями двойками: двое на выходном, двое делали обход, двое отдыхали в землянке. Через определенное время, они сходились, опустошали сети и на самодельных санках свозили улов в склад. Сам Терехин редко покидал свое рабочее место. Он приходил домой, давал жене денег, рыбы и, переспав ночь на непривычно чистых простынях, возвращался обратно.

Вернувшись из города, он так же ненадолго, заскочил домой, оставил кое-какие подарки и сразу же отправился на реку. Дверь в землянку была заперта. Терехин достал из кармана ключ и, подышав паром на замок, отпер его. Керосинка посреди стола горела, давая понять, что мужики ушли спешно, словно по тревоге. Признаков пьянства не наблюдалось. Он достал с полки фонарик на шести батарейках и вышел наружу. Из-за облачности, смеркалось быстро. Вдали беспорядочно мелькали светлячки фонариков.

– «Что они там, вора поймали?» – Подумал он про себя и трижды мигнул фонариком в их направлении. Ему ответили тем же. Он взял в предбаннике широкие лыжи, закрепил их на валенки и, подсвечивая дорогу фонариком, заскользил на прыгающие вдали светлячки.

Четверо рыбаков и с ними кто-то еще, стояли у черной полыньи в нерешительности, поджидая начальника.

– Здорово. – Поприветствовал Терехин мужиков. У их ног, подвывая, дергался связанный бечевкой молодой человек, в драном ватнике. Начальник сдвинул шапку на затылок.

– Вот! – Сердито сказал Серж. – Попался налим.

– Мужики, не губите! Я только на уху хотел… Трое у меня…

Вспотевший лоб начальника парил в лучах фонариков. Он снова осветил пойманного.

– Что же ты по чужим сетям-то шаришь?

– Трое у меня. Есть просят… Не губите!..

– Ты где горбатишь?

– На погрузчике работал. Цех закрыли, расчет не дают…

Терехин сделал длинную паузу. Серж тряхнул воришку за воротник.

– Подходим со спины, а он ловко так сетку опустошает. Можно сказать профессионально. Чего с ним возиться, «экзекуцию»!..

– Погоди. Горяч больно. – Остудил зама начальник. – Откуда навык, молодец?

– В детстве батя с собой брал. У него натаскался.

– Так, говоришь, трое у тебя? А не врешь? Уж больно молод…

– Ей Богу, не вру! – Молодец осенил себя крестом слева на право, но этой детали никто не заметил, пребывая в нервном напряжении.

– Ну, ладно… Развяжите его. Ведите в землянку. Там… решим. – Терехин специально так выразился, чтобы пойманный еще помучился, теряясь в догадках, чего решим, или кого решим.

– Повезло тебе. А то бы сейчас протащили из проруби в прорубь. – Прояснил ситуацию Вован.

Воришка едва поспевал за рыбаками, оступаясь на скользкой, с ямками тропинке. У самой землянки он не выдержал и снова взмолился:

– Отпустите, а?! Ей Богу, больше не приду!

– Да не бойся ты. Сейчас шеф квитанцию выдаст и пойдешь…

Его усадили поближе к печке, и расселись сами, ожидая, чего предпримет старший. А тот неожиданно громко спросил:

– Поработать у нас не желаешь?

– Я?

– Ты, ты.

Тот оглядел присутствующих, не веря своим ушам и проглотив слюну, молча кивнул.

– Где живешь-то?

– На станции я… жив-ву…

– В общем, приноси завтра чистый лист бумаги и документы. Будем вместе рыбачить. Скажи спасибо своим деткам, а то бы…

Потрясенные таким великодушием начальника, рыбаки заулыбались.

– Тебя как звать? – заискивая перед новым работником, спросил Серж.

– Александром.

– Ну – у! Это слишком громко. Всю рыбу распугаешь. – Рассмеялся Серж. – Санчо будешь.

– Ой, любишь ты прозвища клеить. – Сказал Терехин заму. – Поди-ка, принеси пару судачков новому работнику. Пусть детишек накормит. Принесешь документы, выпишу аванс. Дорогу в темноте найдешь?

– Н – найду, конечно… Санчо готов был валяться у начальника в ногах, но только что полученный статус рыбака удерживал от этого.

– Я вам новый «Буран» в конторе выбил. Хватит уже на себе возы таскать. – Заваливаясь на нары, как бы, между прочим, бросил Терехин, зевая. – После праздника обещали доставить.

Таким образом, генерал-майор в отставке, прочно закреплял свой авторитет в глазах подчиненных. Он снова был у власти, снова повелевал.

Поселковые мужики шкодничать на реку не ходили. Они знали, кто там хозяин. А больше к сетям лезли из окрестных деревень, да со станции, где жизнь теплилась, разве что за счет пенсионеров, коим задерживать пенсион коррумпированное начальство побаивалось.

С приобретением бинокля, в лунные морозные ночи, обход было делать не обязательно. Дежурившие рыбаки, периодически оглядывали свои владения и резались в карты, попивая крепкий чаек, чего делать, уставом не запрещалось.

В канун Нового года без происшествия все-таки не обошлось. В очередной раз, оглядывая реку в бинокль, при ярком лунном свете, Терехин заметил в паре километров от себя двоих усердно копошившихся над курлянами. Не трудно было догадаться, что гости были из села, находившегося на высушенном некогда мелиораторами притоке Сужи. Терехин вошел в землянку. Нехотя достал из сейфа ружье, оделся и, указав Вовану с Сержем идти к ворам, встал на лыжи и припустил на другую сторону реки, где чернела полоса леса. Он решил пройти по опушке, чтобы преградить ворам путь к отступлению. Добравшись до берега, Терехин зашел за первые деревья и посмотрел в бинокль. «Гости» уже потрошили вторую сеть.

– «Жадны ребята! А я хотел вас пугнуть, да ради праздничка и отпустить с миром. Ан-нет. Придется, наверное, наказывать». – Подумал он и решительно пошел вдоль берега, скрываясь за кустарником и деревьями.

Вован и Серж, прихватив с собой топор и веревку, тоже были на лыжах и открыто шли к нарушителям рыбацкого закона. Завидев вдалеке людей, воры засуетились и, взвалив на спины рюкзаки с уловом, поспешили убраться восвояси. Но Лука Михайлович уже двигался им на встречу. Поняв безвыходность своего положения, воры сбросили ноши в снег и припустили рысцой налегке, надеясь подмять одинокого Терехина идущего им навстречу и скрыться в лесу. Сблизившись шагов до тридцати, Терехин вскинул ружье и хрипловатым голосом приказал:

– Стоять!

Перепуганные мужики из-за скрипевшего под ногами снега, не расслышали команды и продолжали двигаться вперед.

– Стоять, я сказал! – Уже изо всех сил выкрикнул тот и, не дожидаясь, выстрелил переднему под ноги.

– Ты, чего? Ополоумел?! – Воскликнул передний и вскинул руки к верху. При лунном свете глаза людей блестели, будто у зверей.

– Поворачивай назад! К ношам! Ну!..

Пожилой повернулся к молодому и, вздохнув, развел руки. Они вернулись к вещмешкам.

– Что в мешках? – строго спросил Терехин.

– Гляди сам. – С безразличием проговорил пожилой мужик.

– Так: мешки на горб и вперед! – Скомандовал Терехин. Он привел воров туда, где до них торчали колышки, еще вчера поставленных им сетей. Тут же подоспели Вован с Сержем. Запыхавшийся Серж, сразу кинулся к рюкзакам и вытащил из одного сеть, а из другого вывалил на снег целую груду еще не успевшей замерзнуть рыбы. Он, глянув на воров, и на начальника, предвкушая событие, злобно спросил:

– Ну, что голуби, влетели?

– Парня не трогайте. Один он у нас.

– Сын, что ли? – спросил Вован, надеясь, что скорей всего шеф с ним ничего не сделает.

– Сын.

– Чему ж ты его учишь, папа дребаный?!

Парню на вид было лет семнадцать, не больше. Он злобно, зверенышем зыркал на окружающих из-под мохнатого козырька шапки, и постоянно сморкался.

– Не трогайте парня. – Повторил отец.

– Не тронем. Он и так уже весь в соплях.

Пока Серж опутывал мужика веревкой, Вован привязал другой конец к торчавшей из полыньи проволоке и продернул ее подо льдом. Между полыньями было около тридцати шагов.

– Я, думаю, объяснять вам не надо. Раз к сетям лезете, значит, знаете рыбацкий закон. – Закуривая, сказал Терехин и Вован понял, что «экзекуции» не избежать. Пленники молчали. Начальник показал большим пальцем вниз, что означало приступить к исполнению наказания. Серж подтолкнул мужика к проруби. Только теперь поняв, что происходит, парень истерически закричал на всю вселенную:

– Ба-а-тя-а!! – И, сбив с ног Терехина, кинулся к отцу. Тот на него строго посмотрел и прикрикнул:

– Молчи! А то эти уроды и тебя протащат!..

Он подал сыну шапку и сам опустился в полынью, исчезнув под плавающими на поверхности темной воды льдинками. Серж подбежал ко второй проруби, и стал помогать Вовану, тянуть бечевку, с мужиком на другом конце.

– Смотри и запомни. Это будет с каждым, кто к нам придет красть. – Говорил беззвучно плачущему пацану, разгневанный Терехин. Начальнику процедура показалась затянувшейся, и он прикрикнул на подчиненных:

– Поживей тащить не можете?!

– Да, все! Вот он…

Из полыньи показалась мокрая хрипящая голова. Мужик откашлялся, оперся локтями об лед и ловко, будто пробка от «Шампанского», выскочил из воды. Он еще с минуту мотал головой и кашлял, потом заговорил пополам с матом.

– Рыбаки хреновы! Узел как надо вязать не умеете! Хорошо, хоть конец догадался на руку намотать… Чуть там не оставили, гады!

– А туда и дорога! – Ответил ему Серж, наматывая на руку замерзающую бечевку.

– Между прочим, настоящие рыбаки после такого дела спиртом потчуют. – Разговорился осмелевший мужик.

– Может тебе пару телок на ночь, для полного счастья? – съязвил Вован, еще не вышедший из роли палача.

– Телок ваших мне не надо. А от пары рыбин я бы не отказался, ради праздничка.

– Можем дать, но только по башке.

Терехин молча скомкал сеть, зажал ее под мышкой и, махнув своим рукой, заскользил в сторону землянки, оставляя рыбу и рюкзаки незваным гостям. Мороз усилился и теперь пощипывал вспотевший нос и щеки.


В первый день Нового года, выпало дежурить инструктору Палычу и новому рыбаку Санче, успевшему уже обуркаться в коллективе. Сам Терехин, пошел домой, проведать жену, и обещал вернуться к ночи, для усиления праздничного дежурства. А пока остальные члены бригады были распущены на выходной.

День выдался ясный и морозный. По реке, кроме двух десятков заядлых любителей подледного лова ни кто не шастал. А любители не питали интереса к чужим снастям, у них он был другой, особенный. Поэтому все вокруг было спокойно и празднично.

Во второй половине дня, когда речная равнина опустела, Палыч рассмотрел в бинокль, человек десять, беспорядочной толпой идущих в их направлении. Они шли, возбужденно размахивая руками, и ничуть не были похожи на рыболовов-любителей. Присмотревшись, он отчетливо увидел на плечах некоторых из них, увесистые березовые колья. Чем ближе они подходили, тем яснее угадывались их намерения. Палыч, с испуганным видом, вбежал в землянку и, заикаясь, закричал:

– С-санчо, б-блин!.. Давай одевайся, б-бежим отсюда, пока они далече!

– Кто? – поперхнулся чаем напарник.

– Толпа пьяных м-мужиков! В бинокль видел, с-сюда идут. Наверняка за «экзекуцию» мстить!

– Нас тута не было. Чего нам бояться? Поладим.

– К-какое на хрен «поладим»?! Ты на их рожи-то погляди. – Палыч нервно сунул бинокль Санче в руки. Тот неторопливо вышел, оглядел реку и наткнулся взглядом на толпу. Вернувшись в землянку, он тоже начал торопливо одеваться.

– Действительно… Лучше рвать когти.

– Я и говорю, что тикать надо отсюда! – Нетерпеливо переступал с ноги на ногу, Палыч у порога.

Заперев за собой дверь, они вприпрыжку, припустили в сторону поселка.

Запыхавшиеся рыбаки, прибежали прямо домой к Терехину, и наперебой рассказали получившуюся ситуацию, опасаясь, как бы тот на них не разгневался. Но начальник в коей-то мере предвидевший такой расклад, подумав, сказал:

– Так ружье же там есть… И патроны. Пугнули бы.

– Ага, пугнешь! Они же пьяные все!

– Ну, ладно. Соберите наших, кто потрезвее. Которые в окурках, тех не надо. А то наломают дров…

Через полчаса вся бригада была в сборе. Отдыхающие от смены, на начальника старались не дышать и диалог вести рассудительно.

– Может пацанов на них поднять? Они в клубе постоянно с деревенскими цапаются.

– Еще не хватало! – Тут же воспротивился Палыч, имевший двоих сыновей подростков.

– Ерундой заниматься не будем. – Сказал Терехин. – Посидите здесь. Я сейчас.

Он зашел в комнату и закрыл за собой дверь. Там он отпер ключиком нижний ящик комода, достал пистолет и сунул в ручку обойму. Запасную положил в карман штанов. Все это было проделано быстро и незаметно от жены, не понимавшей, что же происходит.

– Чего стряслось-то? – наконец спросила Нина Ивановна.

– Да так… Мужики, вон, волков испугались. – Усмехнулся в ответ муж.

Когда бригада вышла на улицу, начальник их остановил и негромко сказал:

– Значит так: пока идем поселком, об этом не звука. Колья вырубим в перелеске.

Подойдя к реке, они увидели черные клубы дыма, вертикально поднимавшиеся с того места, где была рыболовная база. Рыбаки озабоченно переглянулись.

– Землянку запалили, паразиты! – Сделал вывод Терехин, хотя это и без него всем было ясно. Вдобавок ко всему, оттуда послышались беспорядочные ружейные выстрелы.

– Патроны детонируют. Значит, и деньги тоже накрылись. – Проговорил начальник спокойно, будто речь шла о чем-то незначительном.

– А-а, сколько денег?.. – взволнованно спросил Серж.

– Все, сколько было.

– А, сколько было? – переспросил Серж.

– До хрена! – Чуть слышно уркнул Терехин, глядя на клубы дыма.

– Да за такие дела!.. – Взъерепенился Вован. – Айда накатим этим ублюдкам, как положено!

– Пошли. – Переложил кол с одного плеча на другое Серж. Казалось мужиков от побоища, будет не удержать. Но, завидев отходивших от острова людей, удовлетворенных содеянным, Терехин громко приказал, рванувшимся вперед рыбакам:

– Стойте!

Мужики остановились, вопросительно поглядывая на начальника. Тот глубоко вздохнул, выпуская изо рта пар и тихо, но твердо добавил:

– Пусть уходят.

– Да как же, Михалыч?! Они же сами пришли. Нам за это ничего не грозит.

– Не кипятись. Тут наверняка, сынуля ночного гостя, эту акцию организовал. Выстрелов испугались салажата. Не будем усугублять. Пусть уходят. Мы иначе сделаем. Их папаши нам новые хоромы отстроят. Давайте пока покурим…

Слукавил Лука Михайлович, насчет денег. Уж очень удобный случай подвернулся, чтобы списать утаенную сумму. Еще на кануне он отнес все деньги домой, предчувствуя нечто недоброе после этой самой «экзекуции». И теперь он выжидал, пока уйдут малолетки, не из гуманных соображений, а чтобы успело все сгореть дотла.

– Ладно, пошли. – Сказал он, хмурясь, когда дым над островом рассеялся.


Глава 8


От землянки осталась только ямка с дотлевающими в ней головешками. Склад с рыбой оставался нетронутым, хотя вокруг него тоже было натоптано. Мужиков, что должны были дежурить, Терехин отправил к сетям, а тех которые на выходном, по домам. Сам он, забросав чадящие головешки снегом, зашел на пепелище. Металлический шкаф стоял в углу, вздувшийся от жары и потрескавшийся в местах сварки от разрывов патронов. Замок оставался на месте, как ни в чем не бывало. Лука Михайлович вынул из кармана ключ и легко его отпер.

– «Вишь, ты! Фирма». – Подумал он про себя, заглядывая внутрь шкафа.

Неожиданно, сзади под быстрыми шагами, заскрипел снег и перед ним предстал Серж. Это нежданное явление, сначала холодком прошлось по спине и тут же заставило его вспотеть.

– Ты чего здесь? – Терехин посмотрел на удалявшихся по тропинке мужиков.

– Живот с похмелья прихватило. Пришлось за сараем присесть. Ну, чего тут?

– Да не хрена! – Раздраженно ответил тот, переворачивая шкаф дверцей вниз.– Пошли отселе. У-у! – Погрозил он кулаком кому-то невидимому. Серж, было, шагнул к шкафу, но Терехин его настойчиво остановил, вытянув руку словно шлагбаум.

– Пошли, пошли. Нечего тут…

Тот, скрывая догадку о чем-то нечистом, послушно повернулся и трусцой припустил по тропинке, держась руками за живот. Терехин с ухмылкой посмотрел в спину своего зама и пошагал вслед за дежурившими рыбаками.


После праздника, Лука Михайлович без особого труда, раздобыл соснового бруса и нанял плотников из города, пообещав им щедро заплатить за работу. Через неделю на месте пепелища стояла новая избушка, с надстройкой на крыше, для обозрения речного простора не выходя из тепла. Чтобы окончательно загладить неприятное воспоминание о ЧП, Михалыч устроил новоселье, выдав подзахмелевшим рыбакам внеочередную премию, за что они исполнили для уважаемого шефа казацкую песню «любо, братцы, любо…».

Поздно вечером все разошлись по домам, оставив на дежурстве Сержа с Вованом.

– Слышь, чего скажу!.. – Прошептал Серж, озираясь, будто его мог услышать кто-нибудь не желательный. – Не было в сейфе бабок! Я потом проверил – пепла от них не осталось. Заныкал он их, еще до поджога!

– Заныкал, так заныкал. – Не вникая в суть, безразлично ответил Вован.

– Да ты не понял. Зажилил начальник бабки!

– Ну и пес с ними!

– Как это? Они же общие!

– А по мне, хоть какие. Зарплату нормально выдает и то ладно.

– Зарплата три лимона! – Не унимался Серж. – А так бы – семь, восемь!

– Пес с ним. Моей макаке, того больше принеси, все равно проебет. Я сейчас здесь, а она наверняка в придорожной кафешке с шоферней трахается.

– Да, ты что? Твоя Верка?!

– Давно уже. Еще когда работу потерял, замечать стал… Жрать-то нечего было. Она больше из-за ребятишек пошла. А теперь втянулась – не остановишь. Хуже того, наркотой стала баловаться. А на эту херню бабла немало надо.

– А ты не давай.

– Как не дашь? Делаем вид, будто все в порядке. Думаю, может опомниться… Когда начинала: под утро притащится домой и на кухню. Варит, парит… Как ни в чем не бывало. А я-то вижу, рожа помятая и перегаром, аж по всей квартире несет.

– Ну и Веруня! Никогда бы не подумал?!

– Вот решил до весны потерпеть. Если не исправится, выгоню к чертовой матери! Ребятишек только жалко. Худо им без матки-то будет, по себе знаю.

– Вот житуха настала! Ну и Веруня… Ну и Лука Михалыч… – задумчиво произнес Серж.

– Поздно уже. Давай пройдемся, да спать.

– Пошли. – Согласился Серж, с сочувствием глядя на напарника. – Хреново без ружьишка-то. Как бы самих эти мстители в подледное плавание не отправили.

– Ничего, я с собой топорик прихвачу.


В выходной день, Лука Михайлович, приняв за воротник пару стаканов, задумчиво курил, сидя у окна на своем хозяйском месте. Он впервые за все прожитые годы задумался над смыслом жизни: «Раньше было все ясно: построил дом, родил сына… красавца, посадил в огороде березу… мало того – отмазал отпрыска от армии… А он взял, да и в тюрьму загремел! Уж лучше бы отслужил, как все. Может, и не было бы никакого сраму? Этот еще появился. Девку у него увел… Да черт бы с ней, с девкой! Про АРХИВ расспрашивал, тетрадь, какую – то… Если и была какая, так ею давно уже зэки жопу вытерли. А, хите-е-ер! Только тюрьмой пахнуло, сразу в Армию слинял… Да стоит только захотеть, мы тебя и оттуда выцепим! Надо над этим подумать. Засранец каракулевый. Кто ты такой, чтобы чужой документацией интересоваться?! Чего это я все про него? Свой-то как там? За зиму не одного письма… Тоже засранец!».

Лука Михайлович прикурил, наверное, уже десятую папиросу и повернул голову на вход в залу, где сидя у телевизора, вязала носки жена.

– Слышь, мать? Поди-ка сюда.

– Набрался, так ложись спать. Будешь тут до полуночи рассусоливать! – Недовольно заворчала Нина Ивановна.

– По делу зову. Чего ты?

– Трезвый так молчит, как чухмеря, а как зенки зальет, и голос сразу прорежется. – Упрекнула его жена, но все-таки вышла к нему, не прекращая вязания.

– Надумал я к Андрюшке наведаться. Как бы он мне не нагадил, а все-таки сын.

– И я бы тоже… с тобой! – Обрадовалась Нина Ивановна.

Терехин выпятил нижнюю губу и покачал указательным пальцем из стороны в сторону.

– Вот тебе туда… ехать не обязательно. Твое появление сломать его может. Я-то знаю.

Она поняла, что спорить с мужем бесполезно. Как он задумал, так и будет.

– Ехать, а с работы отпустят?

– Ой, мать, какая у тебя бормотуха в голове! Ведь я же все-таки начальник. – Выразительно и членораздельно произнес Терехин, постучав себя в грудь. – Сегодня суббота?

– Суббота, суббота. – С готовностью ответила Нина Ивановна и спицы в ее пальцах заработали еще быстрее.

– Значит, в понедельник поеду. – Решил Лука Михайлович и тяжело поднявшись, пошел спать.


Работы Андрей не боялся, поэтому «статус мужика» ему присвоили сразу. Правда постоянно приставали активисты, склоняя к стукачеству, но он как-то не выдержал и психанул, порвав на груди кальсонку:

– Не буду стучать! – Гаркнул он на весь коридор барака так, что из дверей комнат высунулись любопытные стриженые головы. – Лучше прямо сейчас меня кончите!

Активисты поухмылялись и, опасаясь бузы, ушли. Мужики посоветовали в одиночку по зоне не ходить, а если «красные» не отвяжутся, сказать об этом ворам. Те их вмиг на место поставят, потому как Андрюха мужик правильный.

Со временем все это позабылось, но все равно приходилось держать ухо востро, так как жизнь на зоне была полна неожиданностей. Так однажды, вернувшись уставшим с делянки, Андрей умылся и вытирал лицо шершавым вафельным полотенцем. Вдруг сзади его кто-то нежно тронул за локоть. Он резко обернулся и сделал шаг в сторону. Перед ним, улыбаясь, стоял один из активистов. Сначала Андрей чуть замешкался но, увидев взгляды мужиков, искоса следящие за ними, словно взбесился! С налившимися кровью глазами, он набросился на активиста и, схватив того за горло, принялся душить. Тот был немного крепче Андрея и, изловчившись, отшвырнул его к стене. Андрей, ударившись головой, проломил кафельную плитку но, поднявшись, снова кинулся на активиста. Мужики встали между ними.

– Вальтанулся что ли?! – Изменившись в лице, потирая ладонью горло, прохрипел активист, с опаской поглядывая на оторвавшихся от своих дел зэков. – К Куму иди, зовет!

Наступила минутная тишина и только из коридора слышались четкие шаги удалявшегося активиста. Теряясь в догадках, Андрей отнес туалетные принадлежности в тумбочку и быстро одевшись, направился к начальству. В дверях он остановился и оглянулся. Зэки с сочувствием смотрели ему вслед.

– Если что… Не поминайте лихом. – На всякий случай сказал он, грустно улыбнувшись.

В кабинете кроме хозяина, сидел замполит, отрядный и стоял спиной, глядя в окно, кто-то еще, в новом военном мундире.

– Ну, чего топчешься? – весело сказал хозяин. – Проходи. Бери, вон, стул.

Андрей неторопливо, вразвалку, подошел к столу и, стараясь не на кого не смотреть, присел на край стула.

– Ты зачем Ковачу в горло вцепился? – мягким тоном спросил начальник.

Андрей боднул головой воздух и, ухмыльнувшись, ответил:

– Да не было этого, гражданин начальник.

– «Гражданин начальник»! – Передразнил его замполит. – Мы за него хлопочем… Документы на досрочное освобождение готовим, а он активистов душить удумал.

Последние слова на осужденного Терехина произвели огромное впечатление, но он упрямо повторил:

– Не было этого.

Краем глаза он заметил, как трясется от смеха спина стоящего у окна офицера. И тот не выдержав, повернулся. Андрей увидел смеющееся лицо отца. Он на мгновение закрыл глаза, прогоняя наваждение. Отцовский голос произнес:

– Сколько раз я говорил, что нынешний режим в ИТКа, не исправляет, а напротив… Вот наглядный пример! И года не прошло, а он уже натуральный уголовник. Ну, здравствуй, сынок. – Отец не обнял его, а протянул руку ладонью вверх. Андрея сдерживала новая отцовская форма, непривычно величественно сидевшая на родителе и эта казенная обстановка, иначе он бы, как ребенок, кинулся бате на шею.

– Батя?! – Прошептал он, забыв даже пожать отцовскую широкую ладонь. Он смотрел в родное лицо и яростно кусал губы, чтобы не разрыдаться при начальстве.


Через сутки, когда отец уехал, его перевели работать на кухню, помощником хлебореза.

– Смотри, – сказал начальник, – будешь дуру гнать – порву документы на досрочку. Так, брал Ковача за горло?

Андрей, молча, опустил голову.

– Ладно, иди, работай. Герой-геморрой, блин!

На пятый день работы в хлеборезке, Андрей решил обратиться к начальству с просьбой о переводе его обратно на лесоповал. Хлеборез, большеголовый с мясистым носом и с не сходящими мешками из-под глаз, вопреки всем зоновским законам, начал осторожно домогаться нового помощника. В комнате для курения, где отдыхал в перерыве Андрей, он появился, играя длинным кухонным ножом, похожим на кинжал. Подсев к нему вплотную, хлеборез растянул свой нос по щекам в отвратительной улыбке.

– Тоскливо? – спросил он шепотом. – Может, развлечемся?.. Уж больно мордаха у тебя смазливая. – Он толстыми пальцами коснулся потной шеи Андрея.

– Да ты чего, мужик, с ума съехал?! – Как ошпаренный вскочил с места помощник.

– Вот тут ты глубоко ошибаешься. – Похлопывая плоскостью лезвия по ладони, медленно приподнимаясь, проговорил хлеборез. – Мужиком я никогда не был и не буду. Мужики в колхозах, а их нынче ликвидируют.

Следуя на выход, он снова приблизился, прижав лезвие ножа к горлу Андрея, и улыбаясь, прошептал прямо в лицо:

– Я не тороплю. Ты подумай. Я никому не звука… Жить будешь хорошо-о… – Последние слова, он будто спелую ягоду причмокнул языком к нёбу.

Оставшись один, Андрей почувствовал нервный колотун от собственной беспомощности.

– Суки! Педерасты все! – Беззвучно ругался он, стуча кулаком в свою ладонь. – И начальники все суки! На кой мне сдалась эта хлеборезка?! Я бы и в лесу свое догорбатил!..

К счастью начальник оказался на месте. Андрей постучал по наличнику и, не дожидаясь приглашения, вошел в обшитую дерматином дверь.

– Здрасте.

– А-а, Терехин! – Будто обрадовался начальник. – Проходи, рассказывай.

Андрей растерялся:

– А, чего рассказывать? – настороженно спросил он.

– Так ко мне просто так никто не ходит, по доброй воле. Тем более с нарушением субординации. Я же вижу, что ты весь взъерошенный, как воробей после драки.

– Не было никакой драки, гражданин начальник…

– Так, что было? Хлеборез приставал?

От этого вопроса у Андрея нервно дернулось веко. Начальник пользовался его приходом, чтобы склонить его к стукачеству. Он опустил голову, помял в руках головной убор и, кашлянув в него, безнадежно спросил:

– А нельзя мне обратно в бригаду?

– Фь-ю-ить! – Присвистнул начальник, задрав нос в потолок. – Вот уж нарожала … матушка дураков! – Он никак не думал, что Терехин младший добровольно попросится на лесоповал. Они недолго помолчали. Начальник крутанулся в кресле и с усталым видом произнес:

– Черт с тобой, Терехин. В бригаду, так в бригаду. Только поторопись, пока твою «шконку» не заняли.

– Так я пойду? – обрадовался Андрей.

– Ступай, с глаз моих. – Отмахнулся начальник. – Отец спросит, скажешь сам мол… А то подумает про нас чего нехорошее.

– Спасибо вам, большое!

– Слабаче-е-ек. – Сказал начальник сам себе, когда осужденный скрылся за дверью. – При первом же нажиме дрищет. Только из-за щедрости отца твоего и выпущу «по половинке», сморчок.

На другой день, Андрей снова работал на лесоповале. Его радовал шум бензопил, треск падающих елок, барабанная дробь дятла во время перекура и даже попадавший за воротник снег, обдававший кожу приятным холодком. Только теперь он понял, что здесь на настоящей работе, время летит намного быстрей, приближая день освобождения.


Незаметно наступила весна, а за ней и лето, знойное, полное кровососущих насекомых. Лес гудел не только от работавшей техники, но и от мириад насекомых, с которыми птицы были не в силах справляться.

Во второй половине дня Андрея окликнул бугор, сурового вида рецидивист:

– Терехин!

– Здесь я.

– Поди сюда. Вон на той делянке, березки свалили. Сходи, навяжи штук полста веников. За то обещали чайком побаловать.

– Сделаем. – Ответил довольный Андрей. Не всегда удается побыть одному, особенно в таком дремучем лесу. Да и приятно было осмысливать, что тебе доверяют. Уставшие ноги привели его к штабелю березовых дров. Рядом лежала куча свежих обрубленных сучьев. Не теряя не минуты, он принялся за дело. Через пару часов веники вялились на солнце. Удовлетворенный проделанной за короткий срок работой, он оглядел лес и, забравшись на кучу, стал наслаждаться запахом березовых листьев, рассматривая на голубом небе кучевые облака причудливой формы. Он не заметил, как заснул. Проснулся от приближавшегося к нему звонкого лая овчарки. Протерев глаза и оглядевшись, Андрей понял, что проспал очень долго, и бригада в лагерь уехала без него. В груди захолонуло – после поверки по нему объявили розыск!..

…Увидев зэка, собака в бешеном азарте, вырвала повод из рук юного краснопогонника, и с оскаленной слюнявой пастью буквально влетела на кучу веток, без разбору хватая его острыми зубами за руки, за ноги, за все, где только было можно прокусить одежду. Андрей, собравшись в комок, лежал неподвижно, закрывая голову руками и, пряча лицо в пахучие листья. На мгновенье ему показалось, что это конец. Сейчас эта тварь доберется до горла, но прозвучавший резкий окрик, заставил псину отступиться от этой жестокой процедуры. Тут же подоспело другое отделение. Тоже с собакой, только совсем другой породы.

– Встать! – Скомандовали ему.

Андрей поднялся, осматривая свои покусанные руки.

– Что, выспался? – сурово спросил сержант. – После сна положена зарядка. Сейчас взбодришься. Вперед! Бегом, марш! Найда, вперед!

Андрей неторопливо побежал в сторону узкоколейки, по которой их ежедневно привозили на работу. Сзади слышалось частое дыхание Найды, специально натасканной для такого дела. По рассказам бывалых, Андрей знал, что пока он бежит, собака будет его молча преследовать шагах в трех, но если он задумает остановиться передохнуть, она немедленно вцепится ему в ногу. Взобравшись на насыпь, он решил бежать, ступая на каждую шпалу, для экономии сил, ведь до «дома» было не близко, но псина не привыкшая бегать в сторону дома в таком темпе, тут же продемонстрировала свои острые зубы. Пришлось прыгать через шпалу, что быстро выбивало из сил. Не всякий спортсмен выдержал бы такой темп, который ему навязала эта беспутная сучка. До лагеря оставалось километра три, когда он стал выдыхаться и бежал с переходом на ходьбу, не обращая внимания на постоянные укусы. Наконец и самой Найде надоела эта игра с человеком, так как она постоянно оглядывалась назад, где на медленно двигающейся вагонетке восседали ее друзья сослуживцы.


Глава 9


Еще одно лето пролетело звонкой Жар-птицей. Уже осталась позади первая неделя золотой осени, когда Антонина получила от Григория последнее письмо, как он сам об этом сообщил: «… это мое послание из вооруженных сил, является последним, так что ответ отписывать не следует – все равно не успеет дойти. О приезде сообщу дополнительно телеграммой. Вы, уж там потерпите, дорогие мои девчонки, еще немного, еще чуть-чуть… Крепко целую. Любящий вас муж и отец, Григорий».

Прочитав письмо, Антонина в хорошем настроении, одела дочурку и вышла из дому.

– Папа наш скоро приедет… – разговаривала она с шестимесячной Аленкой, выглядывающей из капюшона на окружающий мир. – Папа игрушку Аленке привезет…

Разговаривая с ребенком, Антонина неторопливо миновала по знакомой с детства тропинке, перелесок и вышла к берегу Сужи. С реки тянуло прохладой. Она дала Аленке пустышку и на взгорке под соснами, увидела неимоверного роста военного в застиранной до белизны гимнастерке. Солдат стоял к ним спиной, глядя на речной простор. За тем он поднял руки к верху и потянулся, подравнявшись с верхушками сосен.

– Гриша? – растерянно произнесла Антонина, чувствуя, как бешено и тревожно забилось сердце. Кругом стояла кладбищенская тишина. Военный, словно ее услышал и повернулся в пол оборота, так, что была видна только одна щека с медленно скатывающейся по ней рубиновой слезой…

– Гриша!.. – прошептала она, заливаясь внезапно накатившимися слезами. Она не сразу поняла, что такого роста людей вообще не бывает, и это ей попросту показалось, но к чему?! Промокнув слезы концом платка, Антонина увидела пустой берег. Ветер снова с шумом налетал на сосны, и слышались всплески воды. Прижимая к груди тоже почему-то расстроившуюся Аленку, она, со страхом оглядываясь на сосны, где только что потягивался военный, быстрым шагом направилась в поселок. Недоброе предчувствие сжимало травмированную грудь. На краю перелеска она остановилась и, чмокнув плачущую дочурку в носик, прижалась спиной к молодой пожелтевшей березке. Дышалось трудно. Одной рукой поймала в кармане таблетки, с которыми теперь не расставалась и, приняв лекарство, медленно присела под деревцем.

– Сейчас маленькая, сейчас дочушка, пойдем…

К вечеру погода ухудшилась. Сердитый северо-западный ветер гудел в проводах, скрипел калиткой палисадника, стучался в окно уже оголившимися ветками черемухи, еще больше усугубляя поселившееся в сердце Антонины недоброе предчувствие.


Во всю готовящегося к «дембелю» Григория, неожиданно вызвал к себе начфин.

– Ну, как настроение? Обдумал наше предложение? – сходу спросил начальник, дружески тиская руку Григория.

– Какое, товарищ подполковник? – не понял тот.

– Насчет продолжения службы в нашем отделе…

– А-а, вы об этом. – Григорий, улыбнувшись, посмотрел на командира. – Я думал… Только у меня дома жена, доча… ждут… и работа тоже есть.

– Ну, уж, эту работу с той не сравнишь. Согласись. И с зарплатой теперь вроде все отладили. Все во время…

– Давайте я домой съезжу, с женой посоветуюсь, а там видно будет.

– И комнату, скажи ей, сразу выделим… Со всеми удобствами.

Григорий снова улыбнулся.

– Разрешите идти?

– Погоди. Я тебя по другому вопросу вызывал. Приказ Министра обороны уже был, так что это прозвучит, как просьба. – Осторожно, вполголоса продолжил подполковник. – Короче: предлагаю что-то вроде дембельской работы. И, потом, сразу домой!

Григорий смотрел на начальника серьезно и вопросительно.

– Тут такая штуковина получилась. Как бы тебе это объяснить? В общем, мы с комполка, продали геологам списанный вездеход, а они рассчитались наличкой. Так, вот эти деньги надо бы срочно в банк отвезти. Не дай Бог, какая проверка – загремим! А у тебя опыт есть. Сделаешь?

– Каким транспортом?

– Так на «вертушке» туда и обратно.

– Если на вертушке, тогда согласен.

– Вот и договорились. Дам тебе бойца из разведчиков, для охраны, но и сам вооружись, сумма не маленькая. Утром после завтрака и отправляйтесь. Ну, спасибо, выручил! – Подполковник еще раз потискал руку казначея.

– Не за что, товарищ подполковник. Разрешите идти?

– Иди, отдыхай.

К утру следующего дня погода совсем испортилась. Порывистый ветер с мокрым снегом, не позволял вертолету вылететь с базы.

После завтрака, Григорий, как и подобает, прибыл в финчасть, на место службы. Он только успел поздороваться с сослуживцами, как тут же вошел начальник.

– Ну что, готов? – спросил он Григория, даже на него не взглянув.

– Я готов, но погода-то нелетная…

– В виду сложившихся не в нашу пользу обстоятельств, придется на катере. Буксир порожняком пойдет, как раз туда.

– Так это же долго това…

– Долго – отрежь, коротко – брось. – Улыбнулся подполковник. – Отступать некуда, лейтенант. Получай чумодан. – Начфин, раскрутив все колесики на дверях сейфа, достал из него небольшой чемоданчик и шлепнул его на стол перед Григорием. – Пересчитывать будешь?

– Буду. – Обиженно ответил Григорий.

– Правильно. Молодец! За что тебя и ценим. К тому времени и разведка подскочит.


Пришвартованный к деревянной пристани буксир, швыряло, словно пенопластовый поплавок. Выйдя из машины трое военных, едва удерживали фуражки на головах, настолько сильным был ветер. Начфин, приставив ладони рупором к губам, позвал капитана, хотя мог бы и не хлопотать – на них из рубки смотрели четыре глаза. На палубе появился, одетый в новый военный бушлат капитан, похожий на циркового медведя.

– Подтяни канат! – Донеслось до ушей военных.

– Ну, мужики, разберетесь. – Пожал руки командированных подполковник и шустро юркнул в машину. Григорий на это даже улыбнулся, хотя настроение было паршивое.

Подтянув к причалу бултыхавшуюся на волнах посудину, Григорий с сопровождавшим его бойцом, по шатким сходням поднялись на палубу. Их определили в пропахшую соляркой, тускло освещенную каюту, с двумя широкими лежанками и откидным столиком.

По тихой воде для этого катера, ходу до Котласа было часов десять, не больше. Только вот разгулявшийся ветер, нагонявший встречную волну, затормаживал движение почти вдвое. От непривычной болтанки Григория поташнивало, хотя как старший по званию, он не показывал вида и сглатывал обильно копившуюся слюну, отвлекая очередной приступ разговором с сопровождавшим его бойцом.

– Вас как звать, коллега? – попробовал Григорий шутливым тоном расположить к себе не по годам сурового младшего сержанта.

– Младший сержант Залесов. – Поднялся тот с места, лихо козырнув.

– Да вольно, вольно. – Махнул на него со вздохом лейтенант. – У тебя имя есть?

– Так точно, Сергей…

– А я Григорий. – Протянул он руку сопровождающему. – Вот и познакомились. А ты, Серега, чего такой хмурый?

– Будешь хмурым. Мне из-за вас отпуск отменили.

– Прямо уж из-за меня. Отпуск – не велика беда… Мне «дембель» отменили, и то не плачу.

– Как это – дембель?

– Да так. – Григорий посмотрел на забрызганный водой иллюминатор. – Срочник я.

Просто с высшим образованием.

–А-а, понял… То-то я гляжу, лейтенант какой-то свойский. Больше на артиста похож, чем на военного.

– Да я, казначеем в финчасти служу. Вернее дослуживаю. Вот это сдадим, – Григорий взглядом показал на чемоданчик под его лежанкой, – и кто куда! Ты в отпуск, а я к своим девчонкам…

– У вас, их много?

– Трое: мама, жена и дочка. Правда, мама в другом регионе живет, на юге. Летом мы все втроем к ним и нагрянем.

– А у меня дом – совсем рядом. Часа за два до Котласа, поселок на берегу стоит.

Мимо поплывем, покажу.

– Да, что ты!? – удивленно и радостно воскликнул Григорий.

– Видать судьба надо мной смеется. Собирался в отпуск, а пришлось мимо дома…

– Ничего. – Мечтательно улыбнулся лейтенант. – Сделаем дело и гульнем смело.

– Не-а… Ротный мне его отменил. Я возмутился, когда он меня командировкой отметил… Так до хрена же желающих! Почему именно меня? За пререкание со старшим по званию, мол…

– Ничего, отойдет твой ротный…

– Не-а. Не отойдет. У него сейчас дисциплина во главе угла. Он в Академию поступать хочет.

– Не повезло, конечно. Но, не печалься – это не смертельно. Вон ребятам в горячих точках…

– Да, ладно. – Как-то неожиданно перебил его сержант. – Что я не понимаю? Все равно обидно, блин!

Они замолчали, слушая, как волны бьют в корпус судна, и Григорий представил себя на месте этого младшего сержанта из показательной разведроты. Ему стало жаль бойца, по глупости лишившегося отпуска домой. Он даже почувствовал перед ним долю своей вины, потому что отслужил всего один год, а не как все. Он снова посмотрел на пригорюнившегося сержанта.

– Да не убивайся ты! Смотреть тошно. У вашего поселка пристань какая-нибудь есть?

– Да. Летом «Ракета» пристает.

– Слушай сюда. Я поговорю с капитаном, если причалит, отпущу тебя на побывку. Терять мне нечего. Я почти гражданский… Но ты меня догонишь в Котласе, чтобы в часть вместе прибыть. Так, когда примерно твой поселок покажется на горизонте?

– Н-ну, если таким ходом, наверное, поздно вечером. А, может быть и ночью.

– Короче: дома побудешь, а завтра к вечеру, на речном вокзале, в комнате отдыха. Там спросишь…

– Товарищ лейтенант!..

– Ну.., ладушки. И чемодан с сухпайком с собой забирай, а то неловко как-то без гостинцев-то…


Глава 10


Отбыв половину назначенного судом срока, Андрей Терехин возвращался домой. Он долго ошивался на вокзале северной станции Урлома, в ожидании своего поезда. От томительного ожидания, нагонявшего тоску, он с радостью разговорился с подсевшим к нему на холодный деревянный диван, подвыпившим молодым человеком. По разговору и по одежде, тот был явно из местных. Простецки предложив Андрею бахнуть по стакану, для знакомства, он достал горсть помятых купюр и принялся их расправлять.

– Да, ладно. – Андрей зажал его кулак с деньгами в свою шершавую ладонь. – Не парься.

– А-а… Тогда пошли?

Небольшой буфет, находился с другой стороны вокзала, где Андрею с утра довелось поглотить холодную и ужасно дорогущую курицу, запив ее чаем почти без заварки.

– На «зоне» и то чаек покрепче был. – Высказал он свое недовольство буфетчице, не обратившей на его реплику никакого внимания.

Отведав с аборигеном душу согревающего напитка, он с больной головой, очнулся на холодной пожухлой траве рядом с вокзалом. Его растормошила проходившая мимо сердобольная старушка.

– Вставай милой. Простынешь весь. Земля сейчас такая холонная.

Андрей, плохо соображая, кое-как поднялся и, спотыкаясь, побрел в зал ожидания. Он оглядел малочисленных ожидающих и проверил свои карманы. В них не было и ломаного гроша. Он снова оглядел зал ожидания, надеясь увидеть того самого аборигена, и впился взглядом в знакомое лицо. Долго и упорно морщил лоб, вспоминая, кто это, и в похмельном сознании мелькнуло: « Хилый?!»

Хилый поняв, что его, как бы то ни было, признали, держа руки в карманах штанов, неторопливо подошел к Андрею. Тому же эта встреча была никак не в тему. Ему не хотелось разговаривать не с кем, тем более с этим. Инстинкт самосохранения, заставил внутренне напрячься.

– Что, и тебе довелось баланды похлебать? – спросил Хилый, но руки не подал, так как Андрей был сыном мента. – Я думал они своих сынков не сажают. Ну и красноперые! – Оскалился он. – Сколько парился?

Андрей не знал, куда себя деть. Его глаза бегали, не желая смотреть на развеселившегося рецидивиста, и он подошел к пустому дивану, присев на его округлость. Хилый присел рядом, по-дружески толкнув Андрея локтем в бок:

– Ну, что ты, как не родной? Похавать нету? Вчера тут с одним выпили, очухался – не копья в кармане! – Ничуть не жалея о случившемся, высказал Хилый.

– Лехой зовут? – встрепенулся Андрей.

– Да какая разница? Леха, Тимоха… Что, тоже вытряхнули?! Во, бля, попали! Не за чтобы не подумал, что в этой дыре ловкачи пасутся! Пожрать, значит, нет?

– Откуда?

– Ладно, не привыкать. В поезде чего-нибудь раздобудем.

– А, когда поезд-то?

– Смотря какой.

– Так… Питерский…

– И мне он же. По расписанию должен быть… через пару часов, а связи с бардаком, не знаю. И никто не скажет. Потому, что народишко тут… хреновый.

Ожидавшие своих поездов пассажиры, бросали на них быстрые косые взгляды, и придвигали багаж поближе к себе. Слышались негромкие разговоры, кашель, позвякивание чайных ложек о стаканы. В этой обстановке Андрей чувствовал себя не уютно. Он скрипнул плотно сжатыми зубами.

– «Когда же все это кончится, черт возьми!» – Сердито подумал он и посмотрел на Хилого.

– А ты разговаривай, – угадав его мысль, посоветовал тот, – время быстрей пройдет.

– Так вроде… не о чем.

– На какой «зоне» был?

– Тут… неподалеку.

– Их тут много.

Андрей назвал номер почтового ящика.

– На общаке, значит. А, по какой статейке?..

– «Вот приклеился! И свалить-то от него здесь некуда!» – Снова сердито подумал Андрей. Хилый на сей раз, оглядел его внимательней.

– Ты случаем не «стеклорез»? Больно мордаха у тебя смазливая. Такие девкам нравятся…

– Нет, не стеклорез. – Андрей нервно сунул ладонь за полу телогрейки. – Паровоз под откос пустил… на спор.

– Ух, ты! И много выспорил?

– Трешник. Правда, скостили малехо.

– В активе был?

– Не был я не в каких активах. Елки пилил в ускоренном темпе, чтобы не задубеть. Чего прицепился, как следователь?

– Да, ладно, не бузи. Я так, для знакомства спросил. На пару, все-таки ехать.

Андрей нехотя разговаривал с Хилым о всякой всячине до самого прихода поезда.

Наконец-то народ засуетился, навьючивая на спины вещмешки, спортивные сумки и заспешил на перрон. Андрей и Хилый тоже вышли к поезду.

– Ну, что? Будем проситься в «СВ»? – спросил Андрей, направляясь к общему вагону.

– Ты на самом деле «лох», или прикидываешься? – остановил его Хилый. – Кто тебе там будет рад? Тем более в этаком прикиде… Иди за мной.

Они обошли состав и очутились на другой его стороне.

– Вот это наш перрон. Чувствуешь, какая тут свобода?

Хилый, подпрыгивая, дергал за каждую дверную ручку, отыскивая не запертую на «секретку» дверь. На шестом вагоне ему повезло. Андрей все это время шел рядом, оглядываясь по сторонам.

– А, вот и наш вагон. – Проговорил Хилый, быстро влезая в тамбур. Андрей последовал за ним. Тихонько притворив дверь, они присели на корточки.

– Закуривай. Если пойдет проводник, то мы просто перекуриваем. – Объяснил ситуацию Хилый. Андрея пробирала мелкая нервная дрожь.

– Боишься – не делай, делаешь – не бойся. – Заметив у попутчика колотун, усмехнулся Хилый.

– Да я… просто замерз. – Сказал в свое оправдание Андрей. – Железо кругом.

Курить пришлось минут двадцать. Когда поезд тронулся, Андрей увидел довольное выражение лица Хилого и почувствовал облегчение.

– Вот теперь, снимаем телаги, и идем искать «СВ». – Не выпуская из губ папиросы, он снял с себя телогрейку и сунул себе под руку. – Пошли.

Они миновали несколько вагонов и, наконец, оказались в общем, лишь на половину заполненном пассажирами. Подсев в сумрачное отделение, где скучала особа средних лет, «зайцы» переглянулись. Женщина сиюминутно встала и, разметав рыжие волосы по плечам, покинула насиженное место. Те же вполне удовлетворенные ее решением, расселись по углам, у самого окна. Но через некоторое время от этого удобства пришлось отказаться. Сквозь невидимые щели сифонил холодный воздух. Хилый присел на краю нижней полки и, подперев кулаком подбородок, стал присматриваться к пассажирам, попавшим в поле его зрения. Он увидел приближающуюся к ним тучную проводницу и, когда она поравнялась с их отделением, будто был законным пассажиром, тихонько спросил:

– А, нельзя ли, мать, чайку горяченького… организовать? Прохладно здесь, у нас. – Последнее предложение прозвучало с явным укором.

– В общем вагоне чай подавать не положено. – Сухо отмахнулась проводница и проследовала дальше.

– Вот, ведь, как! На воле и даже чаю не попить. – С усмешкой подмигнул Хилый Андрею. – Ладненько. Сиди тут, я сейчас…

Он небрежно бросил кепку на место, с которого поднялся и с обнаженной стриженой головой, пошел в противоположную от проводницы сторону.

Миновав три вагона, Хилый остановился перед стеклянной дверью вагона-ресторана. Клиентов в нем, как и пассажиров в вагонах, было не густо. Он присмотрелся к официанту, с припухшим серьезным лицом, одиноко курившим за служебным столиком, глядя в окно, и сделал вывод:

– «Этот, похоже, сидел. Надо прощупать…» – Он решительно открыл сверкающую полировкой дверь и подошел к официанту. – Здорово, брат!

– Нет братьев у меня. – Напевно ответил тот, отворачиваясь от новоявленного брательника.

– Ну, вот. Я в нем человека разглядел, а он волчарой этаким… – Хилый выпрямился, погладил щетину на лице, и быстрым взглядом, окинул посетителей. – Придется помирать голодной смертию, не повидавшись с родною мамою. Не воровать же!.. – Разочарованно воскликнул Хилый, повернувшись, и сделал шаг к выходу.

– Чего хотел-то? – спросил его в спину официант.

– Так друган у меня, в общем вагоне, совсем плохой. Боюсь, до дому не дотянет. Жалко. Вместе в лесах горбатили.

– Так погоди… Тебе пожрать что ли? А я подумал… Постой там. – Официант кивнул головой на двери тамбура.

Минут через пять Хилый держал в левой руке пакет килограмма на полтора, а правой тряс Мишину «мозолистую» руку.

– Ну, спасибо тебе Михаил… Не Сергеич, часом?

– Сергеич.

– А… не Горбачев?

– Пугачев! – Рассмеялся официант, заражая смехом и Хилого. – Погоди. – Официант вернулся к буфету. Прикрывая бутылку «Портвейна» полотенцем, вынес ее в тамбур и сунул в пакет, сразу заметно потяжелевший. – Ну, все. Давай.

– Оклемаюсь, рассчитаюсь. Зуб даю! – Пообещал Хилый, ковырнув ногтем по одному из своих верхних зубов.

Бодро шагая по проходу купейного вагона, он заметил за приоткрытой дверью одного из купе, прислонившегося головой к стенке спящего пижона. На столике в изобилии лежала закуска, и стояли полторы бутылки дорогой водки.

– «Ух, как ты вспотел!» – Про себя отметил Хилый. – «Ведь этак и помереть недолго». – Покрутив головой по сторонам, он мышкой юркнул в богатое купе. – «Не какого чувства меры. Нельзя же так». – Осуждающе подумал он прямо в лицо спящего и, пополнив свои запасы нераспечатанной бутылкой водки, направился в свой вагон. Миновав тамбур, в котором шумно беседовали трое, бритых наголо молодых бугаев, Хилый прибавил ходу.

Андрей ничуть не удивился, явившемуся с добычей в руках попутчику – такие пустыми не приходят.

– Об чем, сынок, задумался? Сейчас прогоним вашу грусть. – Сказал добытчик, выкладывая на стол содержимое пакета. Андрей поежился. – Чего сидишь? Дуй к проводнице за мензурой.

К проводнице обратиться Андрей не рискнул, а похитил стакан из ниши питьевого бачка. Хилый налил водки чуть больше половины стакана и подвинул Андрею.