# Боярыня

Даниэль Брэйн

Я боярыня. Знатная богатая вдова. Нет, не так: я мужеубийца. В роскошном доме, в шелках и в драгоценностях, я очнулась рядом с телом моего мужа, и меня обвиняют в убийстве. Кого же отдать палачу, как не жену, здесь следствие дыба, а приговор закопать негодную бабу по шею в землю. Так новая жизнь будет мучительной и недолгой?..

Альтернативная Россия, юная шальная императрица на престоле, агрессии и военных действий, свойственных эпохе, нет, но: непростое житье, непростые судьбы. Зрелая беспринципная попаданка в мире, где так легко потерять все, включая жизнь. Воссозданы аутентичные интерьеры, одежда, быт; в остальном исторические вольности и допущения. Магия, монстры, феминистический и шмоточный прогресс, непредсказуемость, друзья и враги, все как обычно.

## Глава 1

Красота – в глазах смотрящего. И немалое искусство разглядеть ее там, где большинство людей с недоумением пройдет мимо.

Высший пилотаж – рассказать этим мимо прошедшим, что они упустили возможность взглянуть на подлинную красоту. Нет, не на дивные пейзажи вокруг, которые еще подвергнутся фотошопу: уберут с песка вездесущий мусор и вон того блогера, устроившегося вдалеке, но, черт его побери, он попадает в кадр; песок станет обманчиво-белым, неестественным и манящим, пальмы – неживыми, нежно-зелеными, небо – синим, а оно почти белое, в общем, картинка будет рекламной, как ни крути.

Именно это и требуется. Рекламная картинка.

Съемочная группа суетилась с самого утра: размечала площадку, расставляла камеры, выставляла дополнительный свет. Актриса пряталась в тени – хорошая девочка, послушная, трудолюбивая, скромная, готова работать и беречь себя, а не вот это вот все… Я взглянула на часы, жестом подозвала ассистента.

– Джейкоб, еще раз звоните Алексу.

– Мы уже звонили, вот только что, мэм.

– Еще раз, – я улыбнулась, но зубы скрипнули. – Еще раз идите в отель. Скажите, пусть там его ищут. Где хотят, как хотят.

Четыре часа рекламных съемок потеряны по вине возомнившей о себе невесть что кинозвезды – мальчишки, который не понимает, что первый блокбастер с его участием – ерунда, даже не старт, а попытка выйти на беговую дорожку. Он так и может исчезнуть с экранов, запомнившись кое-кому в одной роли, в фильме, где толком не видно его лица за спецэффектами и массой грима. Второй блокбастер… а премьерный фильм может им и не стать.

Я демонстративно покрутила смартфон в руках и недобро прищурилась.

– Джейкоб, можете передать мистеру Моргану, что если его подопечный не приступит к съемкам через двадцать минут, то я не просто расторгаю контракт.

– Миз Григорьева…

Джейкоб был единственным, кто мог без ошибки выговорить мою фамилию. Он вообще мог многое, иначе бы не был моей правой рукой.

– Вы же знаете, Джейкоб, что значит в киномире моя характеристика, правда?.. – Он кивнул, и вид у него был трагичный донельзя. – Если мистер Морган не в курсе, пожалуйста, сообщите ему. Окей?

Я – звезда. Здесь – подлинная звезда, потому что мой вердикт – окончательный, мое слово – закон, мой продукт – знак высочайшего качества. Ирина Григорьева – это бренд, я – киноагент номер один. Да, даже там, куда все стремятся, и то, что я не мелькаю среди прочих селебритиз и мой номер известен лишь избранным, только мне в плюс.

Я посмотрела искоса на свою девочку. Актриса – не загрунтованная кукла, не губки бантиком, не изогнутое не пойми как тело, актриса – это сердце картины, ее душа, и не столь важно, играет она в супергероике или доносит что-то с разворота социальной рекламы. Без хорошей актрисы все прочее пшик и годится лишь для разовых ток-шоу, несмешных, пошлых и тупых. А эта девочка с ее улыбкой – я видела ее и в блеске драгоценностей, и в черно-белом формате социалки, и на роскошном курорте, и на вершине бархана, смотрящую вдаль. Я нашла ее в заштатном портфолио какого-то всеми забытого агентства – месяцы поисков стоили того.

Непропорционально большие глаза? Худые скулы? Щербинка между зубов? Или крупная родинка на щеке, которую глупышка стесняется? Современный кинобизнес давно отошел от попыток впихнуть актера в готовые рамки, он рамки подгоняет под человека, он задает стандарты на радость эстетическим хирургам. Готовьте инструменты, джентльмены, изучайте фотографии, Иванка Стоянова через пару лет будет смотреть со всех баннеров и разворотов, и я убеждена – она не оставит никого равнодушным своей игрой. Красота – в глазах смотрящего, и каждая вторая клиентка клиники пластической хирургии захочет себе глаза, скулы, щербинку и родинку.

Очередной блокбастер. Кино на широкую публику определяет тренды на много лет.

Моя лучистая улыбка превратилась в гримасу. Надо заказать себе манекен, который я буду лупить в минуты гнева. Впрочем, у меня не вышло даже с мячом – невинный предмет не должен страдать от того, что люди непробиваемы. Люди понимают лишь действие – что же, они кругом виноваты сами.

Время, которое я отвела, уже пошло.

– Иванка! – крикнула я и махнула актрисе. – Мы начинаем снимать.

– Без Алекса? – подскочил ко мне оператор. С бедняги от жары пот лил в три ручья. – Но как же?..

– Без Алекса, – сказала я, и побледневший оператор все понял. Он меня тоже неплохо знал. – Роль Иванки – «девушка супергероя». Кому какое дело до бездарного штампованного сценария? Кто появится в рекламе, тот и главный герой, разве нет?.. Начинаем!

Не площадка, на которой рождается будущий постер, а командный пункт. Сейчас здесь рождается новая кинозвезда – и мои очередные сотни тысяч долларов, моя слава. Первое я увижу на счетах, вторым продолжу от души упиваться.

– Стерва, – услышала я за спиной и даже не обернулась. Это слово я слышу вот уже двадцать лет вместо когда-то привычного: «Какая красавица!».

С самого детства: «Куколка! Такая красоточка! Легко будет жить!». И неизменное: «Ты же девочка». Ты же девочка – зачем тебе лыжи? Ты же девочка – не смей обрезать волосы! Ты же девочка, ты же красивая – красота преходяща, успех дает ум, помноженный на характер. На одной красоте не выедешь никуда, и закончится она очень быстро. Да, я поступила, куда от меня ожидали, заставив мать изобразить притворный сердечный приступ, а отца – озвучить любимое «посмотри, до чего мать довела». Да, кинематографический. Режиссерский факультет. Не актриса, как вы мечтали. Смиритесь. Я буду показывать мир, как сама его вижу: плохой и хороший, цветной и черно-белый, с разных ракурсов, с любых точек зрения…

– Айрини! Что вы делаете, остановитесь!

Мистер Морган несся ко мне роняя тапки – в прямом смысле этого слова. Один свой «крокс» он успел потерять в песке и ковылял, но не сдавался. Я поправила солнцезащитные очки, взмахнула рукой: начинайте.

– Айрини, вы сошли с ума! Вы начали съемки без Алекса?

Мистер Морган пыхтел, как заморенная шиншилла. Он и был на нее похож, причем не такой милый, а просто лохматый и постоянно что-то жующий. Даже сейчас он умудрялся что-то жрать.

– В контракте оговорены эти условия, – пожала плечами я. – За вами еще неустойка четыре часа. Так что можете звонить своему адвокату.

Он понимал, что я хочу сделать. Он знал, что не может этому помешать. Да, дорогой мой, я поступаю так всегда – а что поделать, такой бизнес. Здесь, как и в 911, не рекомендуется щелкать клювом, иначе тебя сразу склюют конкуренты… я, например. Ничего личного. Если бы я дала слабину, закусили бы мной. Большое кино, большие ставки.

Я перевела взгляд на Иванку. Моя лапочка внимательно слушала режиссера, кивала его наставлениям, и я знала, что она все сделает безупречно. Девочке двадцать пять лет, и она понимает, как важно все – образ жизни, режим, диалог на площадке, точное выполнение всего, что тебе скажут. Девочка в курсе, как дорого то, что ей сейчас достается даром, сколько ей карабкаться на самый верх и чего ей будет стоить там удержаться. Увы, но и звезды первой величины нередко гаснут, забывшись, что-то сделав или сказав неосторожно: в последние годы устранять соперников стало так просто, так легко.

– Алекс – звезда, – напомнил мне мистер Морган сквозь зубы. Я расхохоталась:

– Он зазведился, Джеймс, и только. Контракт по поводу его выкрутасов говорит однозначно.

«Он попал», – добавила я про себя по-русски, с трудом переключившись на родной язык. Мальчишка опять где-то прокуролесил с вечера, забыл все и вся, возможно, вообще не в состоянии связать пары слов, как было на съемках, но там продюсеры с ним нянчились. Сжимали кулаки, но терпели. Они вложили деньги в производство, а я? Я сейчас рисковала. Но фильм выйдет и соберет кассу уже на том, что это сиквел. У меня есть поддержка – договоры. Хвала юриспруденции.

Мистер Морган вдруг развернулся и побежал к месту съемки, я, нахмурившись, следила за ним и за оператором, некстати засуетившимся. Ассистент показывал куда-то на океан…

Что?.. Я даже сняла очки. Кромка воды…

– Бегите! – заорала я не своим голосом. – Бегите на возвышение! Бросайте все и бегите!..

Я выросла там, где предупреждения о цунами – не скучный урок, с которого мечтаешь сбежать. Жизни остается от нескольких минут до часа, и информация не всегда доходит вовремя. Тем более здесь. Маленький островок с десятком отелей.

Пискнул смартфон, но я и без него уже знала.

– Все уходим!..

Началась паника. Паника бывает всегда – не избежать. И невозможно спастись иначе, кроме как показать, что делать, как действовать.

Я вихрем подлетела к Иванке, схватила ее за руку, потащила за собой – от пляжа как можно дальше, на возвышенность. Океан отошел недалеко – есть шанс, что волна огромной не будет, что мы укроемся там, где кучкой стоят машины и трейлеры. За мной, как я и рассчитывала, побежали и остальные, и кое-кто еще попытался забрать технику, но – черт, все это добро триста раз застраховано, и на этот счет тоже есть пункт в договоре.

– Бросайте все! Бегите!

Я успела оглянуться, взбираясь на холм. Рука Иванки в моей руке была ледяной и скользкой. Океан отступил – не до горизонта, от берега метров на триста, всосал воду, обнажив неровное дно, и было тихо – пугающе тихо, только птицы орали, хватая рыбу с песка. А потом островок накрыла запоздавшая сирена.

– Бегите выше! Еще! К машинам!

Мы можем спастись, можем уйти. Проклятый пляж, который мы арендовали.

– Уезжайте! Спокойно, без паники!

Нет, не выйдет. Те, кто только что обнимался и позировал с «лучшим другом», рвались к жизни, забыв обо всем. Опередивший всех неуклюжий босой мистер Морган первый залез в свою машину, с визгом резины сорвал ее с места, исчез в пыли. Джейкоб отбивался от оператора, не давая ему ключ от машины, махал мне. Я кинулась к нему, волоча за собой Иванку.

Мы уселись четверо – пятеро, в последний момент дверь дернула ассистентка гримера и плюхнулась оператору на колени. Джейкоб стал разворачиваться – среди транспорта, среди мечущихся людей, и когда в окне мелькнул океан, я увидела неизбежное.

Стена воды была еще невысокой, но она набирала силу и мощь, приближаясь к берегу. Неотвратимо, неумолимо. Вот оно – нельзя умолить. Со стихией не договоришься. Алекс, этот разгильдяй, конечно, везунчик.

Сирена, ор птиц, крики людей и – лязг металла. Набитый людьми седан столкнулся с трейлером, они сцепились, рвали шины и не могли тронуться с места. Я обернулась – идет волна. Ей осталось…

Совсем немного.

– Я объеду! – крикнул Джейкоб, и я ему поверила. Риск. Дорога, а рядом обрыв, заботливо обнесенный светоотражающими столбиками – сейчас их сбил трейлер, но риск оправдан. Доли секунды, какие-то доли секунды. Потом машина взлетит на возвышенность, и все будет кончено. В хорошем смысле, я уверена, да…

Трейлер все еще не терял надежду разъехаться. Я видела, что седан задел камень, уперся в него, и потому обе машины теперь неподвижны. Джейкоб впритирку, снеся левое зеркало, проскочил мимо них, трейлер дернулся, и я почувствовала, что нет опоры.

Просто подо мной не стало земли. А в следующий момент нас подняло и швырнуло.

Я оглохла и потеряла ориентацию. Я схватилась за впереди стоящее кресло, мир стал соленым и серым, едким, удушливым, меня крутило, брызги смывали… кажется, кровь?.. Мою или чью-то еще? Где мы? Я закрыла глаза и вдохнула, насколько хватило легких. Я уже ничего не в состоянии сделать, лишь верить, что в этот раз не умру.

Но воздуха не хватало. Я держалась из последних сил. Вокруг шумело все так, что я не слышала – одна ли я осталась в живых или кто-то еще кричит…

Только океан. Воистину человек – пешка.

Я кашлянула и удивилась, что нет воды. Подумала, открыла глаза. Было темно, но не настолько, чтобы я испугалась за свое зрение. Скорее сумрачно, откуда-то идет слабый дрожащий свет… и я лежу, совершенно сухая, но мне тяжело, что-то давит на шею и голову, невозможно тянет живот, чем-то пахнет – чем-то, что я не могу опознать. Очень скверно. Но если подумать, что я пережила, пожалуй, неплохо?..

Я пошевелила рукой, ногой. Все тело было покрыто чем-то невыносимо тяжелым, и непохоже, что одеялом, скорее всего, я уже в местной больнице, и тогда это гипс? Снова скверно, потому что я не уверена, что здесь есть хоть сколько-то оборудованная клиника, где мне и другим пострадавшим окажут помощь так, чтобы мы не остались обездвиженными до конца своих дней.

Да к черту, вспылила я, все к черту! У меня достаточно денег, есть имя, есть голова, она уцелела – и слава богу. Я еще все могу, я справлюсь, я…

Повернула голову и поняла, что я, к сожалению, не в больнице. Просто дом, темный, лишь свечи горят, и это они, наверное, так удушающе пахнут… может быть, на всем острове нет электричества. Много золота и запах – это храм? Дом священника, монастырь? Я решилась приподняться, с огромным трудом, но я оторвала от жесткого ложа голову. Моя рука была обтянута – нет, покрыта – чем-то красным, тяжелым, расписанным золотом, моя голова… я протянула руку, голову стискивал обруч, а еще она раскололась болью такой, что я вскрикнула, в глазах рассыпались искры и молнии.

Ценой нечеловеческих усилий я вцепилась в то, что было у меня на голове, сдернула давящее нечто, запуталась в тяжелой, плотной ткани и сорвала ее тоже. Руки слушались плохо, и все же мне стало легче, пусть ненамного, я запустила пальцы под волосы – словно бы не мои? Но рассуждать, откуда взялись косы, мне было больно. Нет, просто шишка, есть сотрясение мозга наверняка, не потому ли мне мерещится странный свечной запах, но – терпимо. Я жива. Не трогая больше голову, я выдохнула и попыталась сесть, и тут же что-то уверенно, по-хозяйски сильно ударило меня в живот.

Это иллюзии. Запахи, мое состояние, неповоротливость, одышка. Это последствия травм, и они, как я начала сознавать, много хуже, чем я решила, когда открыла глаза. Мне тяжело – тяжело жить, сознание искажает реальность, может быть, кислородное голодание так сказалось, и…

Но я жива.

Не сразу, сражаясь со своим – чужим – телом, тяжестью того, во что меня обрядили, со своим огромным колотящимся животом, я все же села, с удивлением увидела человека, сидящего в странной позе за столом. Похоже было на киносъемки: богатая одежда допетровских времен, окладистая борода, заметная лысина, человек просто-напросто повалился грудью на стол, доверчиво повернув ко мне немолодое лицо, и я, моргнув, различила, что из шеи у него торчит рукоятка ножа.

Я брежу. Ничего, медицина творит чудеса. Но как странно, что галлюцинации такие… реальные. Вот, значит, что чувствуют люди, которые видят разное в углах собственной кухни. Это их восприятие – как наяву, и страшно, действительно до животного крика страшно.

Я отерла лицо рукой. Голова отдалась острой болью, воздух в легких закончился, снова толчок в живот, и я начала считать до десяти, прикрыла глаза в надежде, что наваждение прекратится. Я должна с этим справиться. На счете «восемь» приоткрылась дверь, помещение залил свет – неяркий, не электрический. Я не стала удивляться, помня – прошло цунами. Кто-то вошел, бросил на меня взгляд, но и только, остановился на полпути. Этот кто-то был мужчиной в такой же исторической длинной одежде, с бородой, с длинными волосами, в руке он держал свечу, и рука его дрогнула, а пламя всплеснуло.

– Боярин… – пробормотал человек, вытягивая шею и всматриваясь в лежащее тело. Он набрал в грудь воздуха, а в следующую секунду стены, кажется, затрясло от крика:

– Ратуйте, люди! Боярина убили! Боярина убили! Ратуйте!..

## Глава 2

Я понимала, что он кричит что-то другое. Не то, что я слышу, и одет он иначе, не так, как вижу это я. От его вопля мне стало физически больно, по голове заколотили литаврами, и я заорала, перекрывая его крик:

– Stop crying you bastard!

Он перестал, уставился на меня с ужасом, который я явственно прочитала на усталом, давно уже не молодом лице, и все равно я повторила уже спокойно и по-русски:

– Перестань орать, идиот. Мне больно от твоего крика.

– Да ты… – прошептал он, вытягивая вперед свободную руку. Казалось, что еще больше испуга из человека выдавить невозможно, но мне удалось. – Да ты ведьма!

Мне стало смешно. Я наорала на медбрата или врача, но его фраза напрашивалась на адекватный ответ.

– Да ты, я вижу, холоп, не уймешься! – рявкнула я и насладилась произведенным эффектом, но потом мне стало так плохо, что я со стоном упала на спину. Верно, нечего…

– Простоволосая, простоволосая! – опомнившись, заголосил человек, размахивая руками. Свеча заметалась, я испугалась, что он случайно подожжет что-нибудь, и рассмеялась уже в полный голос – да, это истерика. Человек застыл, прикрыл лицо ладонью, после приложил ее к груди, развернулся и выбежал.

– Ратуйте! Боярина убили! Боярина убили! – донеслось до меня вместе с грохотом его обуви по деревянным настилам.

Я же не слышала, как он шел сюда?.. Подсознание, ты бесчеловечно.

Меня адски мучила жажда. Тянуло лечь и увидеть нормальный свет. В двух шагах от меня лежало мертвое тело, но мне было плевать, мне больше всего хотелось прекратить боль в голове, тяжесть в теле – необъяснимую, сопротивляющуюся чему-то, хотелось сбросить с себя лишние двадцать не моих килограмм. Я через силу поворачивала голову и осматривалась – что за комната, почему я здесь, это не похоже на дикий остров, где настигла меня кара небесная за неизвестные мне грехи. Стена, еще одна стена тошнотного сине-зеленого цвета, изразцовая печь в углу, стол с покойником и два стула, окно, сундук и больше ничего.

– Позвоните кто-нибудь девять один один, – прошептала я. Кому только, было неясно. По щеке покатилась непрошеная слеза – вот это уже отчаяние. Где-то раздались голоса, и внезапно они меня так напугали, что я забарахталась, пытаясь встать.

Сначала – на колени, потом – перевернуться, мешало то, что было на мне надето и длинные рукава, мешал живот – откуда он, что за бред, мешали руки, ноги, собственное зрение, но странная жажда немедленных действий подталкивала. Будто это могло мне чем-то помочь, от чего-то спасти. Люди, распахнувшие дверь, так и застали меня – на коленях, с расставленными ногами, в слезах от боли и беспомощности. Такой уязвимой я не была никогда.

– Началось! Ай, началось! – противно взвизгнула за моей спиной женщина. – Повитуху кличьте! Ай, ай, беда, боярыня-матушка, тут-то тебе негоже!

– Боярина убили! – перекрыл ее вопли зычный бас, мне уже знакомый, того самого мужика, который вошел сюда первым, но сейчас голос был уверенный, как у глашатая, и почему-то это вышвырнуло меня из растерянности. Страх прошел.

– Ай, пошел, пошел! – завизжала все та же женщина и подбежала ко мне. Она вцепилась в мои плечи и попыталась меня поднять, я закусила губу, чтобы не рявкнуть – мне все еще больно, да, стоять будет намного проще, но как встать на ноги без посторонней помощи, надо перетерпеть. – Пошел, не видишь, матушка простоволоса, началось у нее, ай, началось!

По стенам плескались отблески огоньков свечей, и до меня дошло, что комнатка настолько мала, что все эти люди за дверью не решаются вломиться сюда. Даже женщина, которая пыхтела, стараясь поставить меня на ноги, не звала никого на помощь.

– Ты кто? – пробормотала я. Она меня понимает, это уже огромный плюс. Я ее понимаю, и всех остальных тоже. – Стой, отпусти меня, зайди спереди, я так… не смогу встать.

– Наталья я, матушка, ай не признала? Ай, поди помогу…

Она наконец зашла передо мной, я вцепилась в ее сильные, совершенно не женские руки, она потянула меня наверх. Живот мой ходил ходуном, и ответ на этот вопрос я уже получила. Повитуха. Боже, она сказала – зовите повитуху. Я беременна.

Все, что должно было случиться, потеряло значение. То, что я ощущаю и вижу – бред, и жестокий бред, или что угодно, но не реальность, которая меня окружает. Всю свою жизнь я запрещала себе думать о том, что я никогда не смогу стать матерью – искалеченный в катастрофе, наголодавшийся мозг отыгрался на мне сполна.

– Пусть так, – кивнула я сама себе и сфокусировала зрение на Наталье. Высокая женщина, крепкая, в сарафане, голова покрыта. – Но это тяжко.

– Что тяжко, матушка?

– Это, – я положила руку на живот. – Забудь. Спасибо, что помогла.

Наталья непонимающе захлопала глазами.

– Так ты не потекла еще, матушка? И живот не давит? – с подозрением спросила она. Я глубоко вздохнула – мой ребенок успокоился, больше не пинает меня изнутри, но… шевелится, и это сногсшибательное чувство.

– Нет, – сказала я негромко, боясь спугнуть волшебство. Даже если я брежу, оно того стоит – чувствовать, как бьется в тебе новая жизнь. – А там что?

– Боярина убили, – жутким шепотом отозвалась Наталья, выпучив на меня глаза. – Вон Пимен, у него спроси, матушка.

Я обернулась. С десяток лиц – бородатых мужских и парочка бледных женских – отпрянула, освободив дверной проем. Остался только тот человек, который и поднял весь этот скандал… ах да, боярин с ножом в шее.

– Голову-то покрой, боярыня, – с укоризной сказал мне Пимен, и Наталья закудахтала, нагнулась и подняла с пола что-то, а затем принялась напяливать мне на голову убор весь в золоте и камнях – от него же я и избавилась в первую очередь. Повернуться всем телом я не могла, поэтому рявкнула:

– А ну оставь! Не видишь, больно мне!

Наталья еще сильнее вцепилась в расшитый головной убор, огляделась, подхватила с пола красную плотную ткань и вопросительно посмотрела на меня. Я помотала головой – ее тут же пронзило острой раскаленной иглой. Нет, к черту.

– До приказа бы послать, матушка, – расслышала я чей-то здравый голос. – А то, может, живой он еще, боярин-то?

В своей жизни я видела покойников только на кладбище. Меня миновало даже быть свидетелем дорожно-транспортных происшествий, и все, что я сделала затем, было продиктовано лишь убежденностью, что я невменяема. Я подошла к Пимену, забрала у него свечу, хотя это не имело никакого смысла – на столе свечи горели блеклым, полумертвенным светом, и переваливаясь, потому что срок беременности был немаленький, каждый шаг давался с трудом и ноги болели, возможно, из-за отеков, подошла к лежащему на столе мужчине.

Я коснулась рукой его шеи рядом с раной – почти без крови, и от двери донесся душераздирающий утробный вой. Усилием воли я заставила себя не отдергивать руку – трогать покойника неприятно.

– Он мертв, – сказала я, ни секунды не сомневаясь. Крови не было, и что это значит, я знала. Нет крови – человек мертв и удар был смертелен. Вой у двери утих, я убрала руку от мертвеца, осторожно и медленно покачала головой, прислушиваясь к боли. Хорошо, что в этом кошмарном сне я главная. Как они говорили – боярыня? – Наталья, принеси мне воды. Окно открой. Душно.

Я просыпалась от ночных кошмаров. Бывало. В слезах и полном отчаянии, с осознанием безысходности, и не знала, не помнила, что вызвало это все, но не сейчас. Я была спокойна, уверена, что это все прекратится… когда-нибудь. Либо я открою глаза в больничной палате, либо врачи не справятся. И я умру.

И гори огнем эта сине-зеленая комната, какой же мерзкий все-таки цвет.

Я сделала несколько шагов, села на стул. Не стул, а подлинное орудие пытки – жесткий, но стоять в моем положении было неимоверно сложно. Наталья попятилась к двери, прижимая к себе мой головной убор и ткань и кивая, остальные совсем растворились в темноте. Я с трудом – что на мне, черт возьми, надето! – подняла руку, утерла выступивший на лбу холодный пот.

Наталья выскользнула в дверь, и та закрылась, я успела расслышать только:

– В приказ бегите!

Кто-то, возможно, остался за дверью – караулить меня и труп. А я осталась в тишине, свечном приторном запахе, в компании мертвого боярина… Я повернула голову, склонилась над столом. Возможно, это… мой муж? Галлюцинации, которые слишком логичны, но мне не с чем сравнивать. Может, так и должно быть, если я накачана медицинскими препаратами? И если это медицинская кома, значит, все еще может кончиться хорошо?..

Я рассматривала, как могла, лицо и лысину убитого боярина и думала одновременно несколько крайне противоречивых мыслей. Что я лежу где-то под капельницами, интубирована, и сражаюсь за жизнь. И что это все, конечно, не бред. Это нечто, не имеющее названия. Другой мир? Посмертие? Чистилище? Испытание? Я не видела никакого тоннеля и белого света, выходит, те, кто рассказывает об этом, нагло врут. Я думала, что в комнате был вместе с нами – со мной и боярином – кто-то третий, и он же прикончил моего мужа и ударил меня по голове. Моя шишка – я, выругавшись про себя, опять подняла руку, прокляла последними словами того, кто выдумал такую издевательскую одежду – моя шишка была на затылке, так что я никак не могла удариться самостоятельно, даже если упала. Возможно, я сидела на том же месте, где сейчас. Упала я вон туда… нет, там нет ничего, обо что я могла бы так повредить голову, а о пол – тоже исключено.

Что за комната, что писал боярин, кто и за что его убил, что здесь делала я?

Я потянула лист бумаги из-под тела. На столе растекалась чернильная лужица, кляксы были и на бумаге, но от записей лист был чист. Ни буквы.

Я выпустила его, протянула руку к телу и сразу отдернула. Что-то во всем этом было не так, но что? Опираясь на стол, я встала, подумала, погладила свой живот. Ребенок. Я беременна. Как некстати. Почему этого не случилось раньше, там, где у меня было все?

Выдыхая с каждым шагом, я обошла боярина со спины, обратив внимание, как глубоко вошел нож в тело. Удар мастерский, со знанием дела, прямиком в яремную вену. Нужна серьезная сила, чтобы с одного удара лишить человека жизни. Ловко. Кто-то из тех, кто вошел сюда вместе с прочими, или тот, кто уже успел уйти далеко?

Я увидела то, что искала. Правая рука боярина безжизненно свисала, под столом белело оброненное перо. Наклоняться мне было тяжело, пришлось присесть, придерживаясь за стол, взять уже начинающую холодеть руку и убедиться, что – да, боярин перед смертью что-то писал. Чернильные пятна были свежими, мне показалось, что даже на моих пальцах остались следы.

Я выпрямилась, всмотрелась. Он был немолод – боярин, скорее всего, мой муж. Я не знала, сколько лет мне, мне всегда сложно было судить о возрасте прочих людей, тем более здесь, где все как один бородаты, но я навскидку дала своему мужу лет сорок пять. Борода прибавляет годы, но не настолько, чтобы я ошиблась на добрый десяток лет. Что это за эпоха, что за мир, если можно так назвать то, где я очутилась?

По работе я сталкивалась с историей, не детально, не как специалист, и кроме того, это была не Европа или ее альтернативная копия. Меня не сожгут как ведьму, но перспективы рисуются мрачные. Пытки, плаха, четвертование, дыба… Пыхтя, я дошла до окна – странно-серого, за ним ничего не было видно, но когда я коснулась непрозрачного стекла, мои пальцы обожгло зимним холодом.

Там, на улице, лютый мороз…

Одежда похожа на допетровские времена. Боярыня… а дальше неважно. Женщина в эту эпоху – вещь, у нее всегда был опекун, будь то отец, брат, муж, кто-то из родственников. Я знатна и богата – это плюс, и если меня сейчас же не потащат в застенки, я могу требовать встречи с царем – или кто здесь над всем этим главный. Не суть. Я беременна, и ребенок, появления которого я и все остальные ждут, наследник этого дома и всех богатств. Каменный дом, роскошная одежда. Наверное, есть за что бороться, и было кому-то за что боярина убивать.

Я попыталась открыть окно – безуспешно. Был какой-то непонятный секрет. Я снова вернулась к боярину. Стол с рисунком, это не все чернильные пятна, а это… похоже, не часть декора, здесь что-то стояло? Шкатулка или что-то вроде того?..

С улицы донеслись отрывистые неразборчивые крики и конское ржание. Как-то неслышно подкралась к двери Наталья, я увидела полоску света, подняла голову, хмуро уставилась.

– Где вода?

– Матушка, там дьяк с приказу приехал, – с поклоном ответила Наталья, комкая что-то в руках. – А ты простоволоса да на мужской половине, – и в голосе ее я различила неподдельное удивление, словно лишь сейчас она смекнула, что я не только обнажила голову, но и пришла, куда мне не следовало. – Пойдем, я тебя одену да соберу что, на улице вон снега какие намело, ай, люто-то как. Замерзнешь ты.

– Я никуда и не собираюсь, – нахмурилась я. Но меня спросят?..

Убит мой муж, меня застали рядом с телом. Кто в эти глухие времена искал настоящего убийцу?

Наталья, наморщив лоб, посмотрела на покойного, прижала ладонь к лицу, затем переместила ее на грудь. Я догадалась, что это какой-то религиозный жест, и постаралась его запомнить.

– Справедливому да отмолишь грех, матушка, простит он, простят и Пятеро. Пойдем, соберу тебя до приказа. Пойдем, негоже с непокрытой-то головой на люди выходить, а народ-то, народ, слышишь, уже собрался? – Наталья громко говорила и подталкивала меня к двери, я упорно не шла. – Пойдем в палаты, а люди-то заберут его, – она явно имела в виду тело боярина, и непохоже было, чтобы и его смерть ее огорчала, и моя судьба. Впрочем, как и всю остальную челядь.

А меня ждут пытки и казнь, подумала я. Не все так просто. Сознаюсь я или нет, неважно. Меня будут рвать на куски, невзирая на мой живот, происхождение и деньги, пока я не скажу то, что от меня ждут. Не со зла – я сомневалась, что лично я могла кому-то встать поперек дороги, но здесь не могут и не умеют иначе. Вот она я, убийца, кто же еще, когда застали меня у хладного тела, а что молчу – так у толкового палача и не такие говорить начинают.

– Пойдем, – притворно-покорно кивнула я.

На улице мороз, снег и люди, азартно ждущие, пока меня поведут в застенки. Не каждый день боярыни берут в руки тяжелый нож и переводят себя в статус вдовы. Но это все не причина, чтобы отправиться на верную смерть. В этом доме должен быть выход, через который я ускользну от карающей длани местного правосудия.

Здесь слишком буквально понимают – карающая длань.

## Глава 3

– Стой, матушка! Ай, куда же ты!

Я с превеликим трудом сделала несколько шагов к двери, а Наталья остановила меня, и я не сомневалась зачем: пока я стояла, пытаясь отдышаться после нечеловеческих усилий – трех-четырех шагов, она ловко накинула мне на голову то, что держала в руках – всю ту же тяжелую, плотную ткань. Дышать мне стало еще сложнее.

– Людей-то нет, ну а как увидят? – укоризненно сказала Наталья в ответ на мое безмолвное возмущение, поправ всякую логику. Мне пришлось смириться. Мысли все равно были не о том, что кто-то узрит или не узрит мои косы. Меня пришли арестовывать, я не в силах сбежать. Даже если весь мир поможет, я по дому еле хожу.

Потолки в этой крохотной комнате были высокими, а дверные проемы – издевательски низкими. Я чудом не задела притолоку головой, зато смогла убедиться – нет, шишка у меня не от того, что я пыталась выбежать отсюда, все же мне не пришлось пригибаться и даже остался запас. Выдыхая горячо на каждом шагу, я ступила в жарко натопленную комнату – в несколько раз больше той, где только что была, и меня замутило от духоты и запахов.

Это была столовая – трапезная, и ужин, а может, обед, уже прибрали, но запахи витали в воздухе, и голодную меня они должны были дразнить, но нет, лишь доводили до тошноты, как и трапезная своим агрессивным видом. Расписной потолок, богатое убранство, все красное и золотое, на полу ковры, и мне стало понятно, почему я то различала шаги, то нет. По трапезной могла промчаться рота солдат, и никто не узнал бы, если бы рота сообразила не лязгать оружием и кольчугами…

– Ай, сюда иди, матушка, – всполошилась Наталья, видя, что я направилась к обитой металлом двери, за которой слышались голоса – исключительно мужские, громкие, никто не заботился о почтении, но весьма вероятно, что здесь не принято было понижать тон там, где находился покойный или знатная особа. Или я была уже не знатной особой, а подозреваемой номер один, и набившиеся в дом люди увлеченно делали ставки, как долго я продержусь в руках палача. Наталья, ахая и ворча себе под нос, распахнула малозаметную дверь в стене, и проем здесь был еще ниже, чем у двери кабинетика, из которого я вышла, но меня напугал в этот раз не проем.

– Как я… как я поднимусь, дурная ты! – выдохнула я, с ужасом взирая на крутые узкие ступени, ведущие наверх, и коридорчик, в котором двенадцатилетний подросток еще мог бы чувствовать себя достаточно свободно, но не взрослый человек. Что было наверху – я вовсе не видела. Что-то было, наверное, кроме кромешной тьмы.

– Ай, матушка, да я посвечу тебе! Ну, не мешкай! – Наталья быстро начала взбираться по ступеням, задрав сарафан, и свеча запрыгала во тьме пронырливым пятном.

Я утерла пот и попыталась подобрать тяжеленные ткани юбки – непосильная задача. Мой ребенок протестующе толкнулся в животе. Высота каждой ступени – сантиметров двадцать, поставить ногу я должна на пространство в те же двадцать сантиметров – меньше длины ступни взрослого человека, и подниматься так в коридорчике шириной сантиметров пятьдесят. Немыслимо, неосуществимо, подумала я и, непристойно задрав все-таки юбку, насколько мне позволял живот, сделала первый шаг.

– Стой! – окликнула я Наталью. – Что в тех палатах? Куда я иду?

– Матушка, не чуди! – голос ее был недовольным. – Соберешься покойно, никто туда не войдет.

Женская половина – запретная, как в гареме?.. Пока я ставила вторую ногу, у меня было время взвесить все «за» и «против». Наталья не просто так меня туда ведет, а потому, что там я буду в безопасности? Подозревают меня в убийстве или нет, явилась за мной стража или нет, но никто в женские покои зайти не посмеет? Как это вяжется с ее же словами, что местные божества простят мне грех?

– И из приказа никто не войдет? – уточнила я, сделала выдох, другой, поставила ногу на третью ступеньку. Боже, если я свалюсь с этой лестницы, это будет конец – ничуть не фигурально. Свет от свечи приплясывал, освещал плохо, но я хотя бы видела, куда наступать.

Я перехватила проклятые юбки другой рукой. Зачем я спустилась вниз, зная, что мне предстоят такие мучения?

– Да кто войдет, матушка, ай, поди, кто мог, тот уже не ходит, да простят мне Пятеро речи хульные! – проворчала Наталья. Она терпеливо ждала, не поднималась выше, а я стремилась понять ее мотивы. Она спасает меня или напротив? – Ступай, матушка, ай, осторожнее ступай, но ступай же! Да что ты как первый раз!

Голоса совсем исчезли, толстенные стены поглотили их. Это был тайный ход, скрытый от глаз хотя бы условно, потому что дверь в стене можно было рассмотреть без особых усилий. Осилив пять ступеней, я сообразила, что крутизна лестницы и теснота коридорчика – не причуда архитектора, а сознательный замысел. Вероятно, такой же, как и в любом оборонительном сооружении: легко атаковать противника сверху, невозможно теснить снизу, а значит, там, куда я иду, настоящая крепость.

После восьмой ступени я потеряла им счет. Я любила старинные строения, я с радостью пробежала по стене Новгородского кремля с ее невероятными перепадами и умопомрачительной крутизной лестниц, но я не была тогда беременной на последних сроках. Сейчас, дойдя до площадочки, на которой еле смогла развернуться со своим животом, я негромко, но очень отчетливо рассмеялась своим увлечениям…

В прежней жизни?..

– Ай, что ты, матушка? – с любопытством спросила Наталья. – Что радости-то тебе? Как жить-то будешь без боярина-батюшки?

«Недолго, я полагаю, я буду жить, и болезненно», – мрачно подумала я, но сказала другое:

– До боярина как-то жила?

– Да как жила, матушка? В голоде да холоде? Как тебя привезли-то сюда, ты все рыдала, – свеча мелькнула, я провалилась в темноту, не успела испугаться, свет появился снова. Если эта идиотка еще раз так шарахнется, я перестану видеть, куда мне наступать. – Боярин-то батюшка тебя шелками-золотом одарил. Баловал-пестовал.

Неудивительно. Я, наверное, совсем еще девчонка, а он старик по меркам этих веков.

– Любил он тебя, худую да бледную, да и ты его любила, – выдала Наталья, и я чуть не промахнулась, ставя ногу на ступеньку.

– Любила?.. – вырвалось у меня. – Черт, дура криворукая, не смей убирать свечу! – раздраженно пропыхтела я, потому что Наталья опять дернула рукой и свет перестал попадать на лестницу, но из-за моего тяжелого дыхания, к счастью, мои слова она не расслышала, кроме первого.

– Дай руку-то, матушка, – скомандовала она. – А то не любила? Ай, матушка! – И она втащила меня на очередную площадочку. Сколько их меня еще ждет? – Как к боярину-то батюшке прильнешь, так сердечко и заколотится! Как же без него теперь, ай, сироты мы, сироты-ы-ы!

– Не ной! – прошипела я ей прямо в лицо, и Наталья испуганно осеклась. Света было достаточно, чтобы я могла свою спутницу рассмотреть: молодая еще, не больше двадцати пяти лет. Кто она здесь? Ключница, горничная? – Если я боярина любила, как же ты считаешь, что я могла его убить?

– Ты? – Свеча дрогнула в опасной близости от моей головы, и я, спохватившись, сдернула накидку и с наслаждением, хотя и не без труда, пропихнула руку себе за спину и швырнула ткань вниз, на лестницу. – Да что ты, матушка-кормилица, куда тебе, хилой да слабосильной!

– И ты меня поэтому в приказ сдать готова, – я просунула руку обратно и отвела от своей головы свечу. Пятеро, или сколько вас тут, если вы есть, дайте мне сил разобраться с логикой этой женщины!

– Дай тебе Милостивая от бремени самой разрешиться, – сокрушенно сказала Наталья. – Боярин-батюшка тебя взял, потому что ты рода древнего, а вон оно как обернулось-то…

Она развернулась и начала подниматься, я за ней. Где-то впереди был свет, что означало – конец моим мукам, но только лестничному этапу. Что дальше – черт знает. Пытки и казнь. И вряд ли кто примет во внимание слова хотя бы той же Натальи, что я физически не могла нанести такой удар, и сомнительно, что она вообще даст показания.

– Тут рука другая была, верная да сильная, – рассудительно заметила Наталья, будто прочитав мои мысли.

– Скажи об этом, – посоветовала я. Ступенька, еще одна. Когда виден конец пути, немного легче. – Вот пойди и скажи.

– Ай, матушка, мое ли сие дело? То приказной дьяк разберется.

Вот дрянь. Но ничего неожиданного. Наталья дошла уже до верхней площадки, подождала, пока я взберусь туда же, и я не чувствовала под собой ног, лицо заливал пот, ребенок недовольно вертелся. Прости, милый, я спасаю себя и тебя. Как могу, а могу плохо…

Слышались негромкие женские голоса. Я зажмурилась от показавшегося мне ярким после тьмы лестницы света, затем обстоятельно осмотрелась.

Комната была пуста и намного больше, чем те, которые мне довелось увидеть в этом доме. Стол, покрытый красной с золотом тяжелой тканью, стены уже не каменные, а деревянные, один стул резной, другой в плане изысков скромнее, но спинка и сиденье обшиты тканью, внизу мягкая приступочка; окна такие же серые, мутные, как и в кабинетике, но их много… три, шесть; возле стола и вдоль стен широкие лавки, тоже накрытые красной тканью. И здесь было прохладнее, чем внизу, но я сочла это благом. Меня мутило от духоты и пить все еще хотелось.

Наталья по-хозяйски прошла в соседнюю комнату, голоса стихли, я, делая шаг, другой, третий, поняла вдруг, откуда пошло выражение «плыла лебедем». Никакого воспитания или романтики старины, самая обычная тяжесть. Одежда моя весила несколько килограммов, в этом у меня уже не осталось сомнений, рука, которой я придерживала юбки, ныла, будто я протащила набитые пакеты от магазина до двери квартиры, трудно даже быстро повернуться, и беременность тут ни при чем.

Девушки вскочили и поклонились вошедшей мне – все, кроме одной. Она так и осталась сидеть возле прялки – красивая, с толстенной светлой косой, голова ее была повязана широкой красной лентой. Вторая девушка, точная копия первой, с такой же косой и лентой, махнула более скромно одетым девицам, они, повинуясь, стайкой проскочили в очередную низкую дверь, и я услышала, как по лестнице застучали их каблучки.

Проклятье. Кто эти две одинаковые девушки?

– Батюшка мертв? – спросила та, которая сидела, а ее близняшка повернулась ко мне и всхлипнула.

– Я его не убивала, – честно сказала я и вдруг подумала, что я не могу так уверенно утверждать. Мне кажется, что это не я, но кто знает, на что эта я способна? – Сесть мне… куда-нибудь.

Это была рабочая комната – такая же просторная, как предыдущая, но еще более холодная, и вдоль множества окон стояли покрытые неизменной красной тканью столы с сундуками, рядом – прялки, скамья и на ней уже доводившая меня до нервного тика красная ткань. Сесть мне было решительно некуда, но Наталья подтащила меня прямо к сидящей девушке и чуть не насильно пристроила на низкую скамью.

Да, я худовата, с усмешкой подумала я, ткань бесит своей расцветкой, но не смягчает деревяшку.

– Посиди, передохни, матушка, – Наталья чему-то поморщилась, я поняла, что она опять смотрит на мою голову, и предусмотрительно махнула на нее рукой. Нет, я не могла как следует размахнуться для удара, рукава тяжелые и жесткие, спадают так, что взять что-либо и то сложно без должной привычки. – Пойду соберу тебе все, а Анна приведет тебя после.

Стоящая девушка коротко кивнула. Сидящая же отвернулась, выпустила из рук пряжу. Анна наклонилась, поймала веретено, подумала, положила на стол.

– Там люди собрались, – негромко произнесла Анна, тоже не глядя на меня, но я увидела, что она плачет.

– Знаю. – Кто вы такие и чего мне от вас ждать? – Дьяк из приказа приехал.

Я сложила руки на животе. Жест отчаянный – защитить не столько себя, сколько ребенка. Ему совсем немного осталось до появления на свет, и думать, как я буду рожать, сейчас не время… Анна села рядом со мной. В комнате было относительно светло, и когда я взглянула ей в лицо, поняла, что ее вряд ли можно назвать «девушкой» – она старше, чем та же Наталья. Вторая… я поерзала, повернулась, убедилась, что они вправду ровесницы, не мать и дочь, точно нет.

– Пелагея? – позвала Анна сестру. – Пойдем, матушке собраться надо.

Поразительно сочетается убежденность в том, что мне необходимо отправиться в приказ и ответить за убийство, и слезы. Ни малейшего сопротивления ничему.

– Неужто заберут тебя? – прошептала Пелагея и тоже тихо заплакала. Смерть боярина ни у кого не вызвала особых эмоций, в отличие от моей судьбы – он был стар настолько, что умер бы своей смертью не сегодня, так завтра, или есть иное объяснение? – Ты в тяжести, ты батюшку любила.

До меня дошло, что в данном случае «батюшка» – это отец. Мои падчерицы?..

– Любила, – эхом повторила я. Уже второй человек говорит мне об этом, это правда или я так лихо притворялась? – Любила ли? – И поправилась: – Слез и тех нет.

– Что слезы по тому, кто к Пятерым ушел? – Пелагея слабо улыбнулась. – Ему хорошо теперь, тебе несладко… Дозволь обниму тебя, вижу в последний раз.

Я как могла склонилась к ней, и, к моему удивлению, Пелагея не придвинулась, что можно было ожидать, не пошевелилась, а наклонилась, будто ей тоже мешал несуществующий живот. Не рискнув оценивать местные нравы, я стерпела ее объятия. Пахло от Пелагеи воском и чистотой – что же, здесь хотя бы мылись и стирали одежду, а может, материальное положение семьи позволяло не занашивать вещи до невыносимой вони.

– Хранят тебя Пятеро, матушка Екатерина Кириловна, – всхлипнула она мне в плечо.

Вот я и узнала свое имя. Действительно полно благородства, только вот благородство – ничего, кроме слова.

Анна подошла к сестре, наклонилась, взяла ее под мышки, подняла. Пелагея повисла на ней, я бестолково хлопнула глазами.

– Наталья! Аниська! Сюда! – приказным, хорошо поставленным голосом крикнула Анна, и обе холопки не заставили себя ждать. Наталья все же отвертелась – я заметила, как она подтолкнула к Анне и Пелагее Аниську, одну из тех девушек, которые ушли при моем появлении.

Пелагея не могла ходить – ее унесли. Женщины здесь очень сильные – в отличие от меня, наверное, раз Наталья с такой досадой мне пеняла. Я какое-то лядащее исключение.

– Ай, боярыня-матушка, – заметила Наталья, со страдальческой миной глядя вслед ушедшим женщинам. – Даст Милостивая, все у тебя добро будет.

– Мне для начала бы в руках палача не сдохнуть, – не выбирая выражений, бросила я. Какая разница, долго я здесь не просижу, будет команда от кого-то свыше, доберутся и до этих комнат, плевать, что женские и запретные. – Что там? Люди, стража? Идут за мной? Или ты не знаешь? Воды принеси! Чего ждешь?

– Часа жду, – загадочно сказала Наталья, не ответив ни на мой прямой вопрос, ни на просьбу. – А там, глядишь, и решится все.

Меня подмывало спросить, что именно, но я предпочла ей доверять. К боярыне относились, как я могла судить, неплохо. Не линчевали и не выпихнули на мороз, переживали на первый взгляд вполне искренне. Там, внизу, Наталья могла говорить о грехах и прощении, опасаясь, что кто-то торчит под дверью и донесет, как только возможность представится.

Наталья вытянула шею, прищурилась, кивнула, чем-то довольная. Я почувствовала физиологический позыв, но подняться не попыталась: скамейка низкая, встать самой не получится.

– И долго ждать твоего часа? – спросила я, прислушиваясь к своему телу. Малыш успокоился, а прочие органы намекают, что долго терпеть я не смогу.

И словно в ответ на мои слова донеслись глухие, размеренные и частые удары колокола – набат. Наталья вздрогнула, очень быстро, в два небрежных хлопка, вероятно, богохульно, приложила ладонь к лицу и потом к груди, ахнула тревожно и засуетилась.

– Ай, спаси нас Пятеро, дай Сильный сил матушке-владычице, царице нашей, – воскликнула она и принялась одну за другой тушить свечи.

## Глава 4

Что-то происходило, и нехорошее. Но я была обречена сидеть и жаждать самого прозаического – облегчения.

Если бы мне дали шанс вернуться в прежний мир, я озвучила бы родившуюся в моей голове идею: героиня перед родами, кругом дикость полнейшая, нет ни лекарств, ни расторопных знающих докторов, и на непобедимую Мэри-Сью бедняжка не похожа. Зомби-апокалипсис, супергероика, городские легенды – что угодно, и посмотрела бы, как сценаристы с этим справятся. Подозревала, что никак. Они привыкли работать с проверенными паттернами, приводящими проекты к успеху.

Не всякий врач обойдется в поле без инструментов, не всякий метеоролог предскажет катастрофу, глядя на мечущихся в небе птиц. Прогресс сделал людей и всесильными, и слабыми одновременно.

Наталья тем временем встала посреди комнаты, приложила руку к груди. Несмотря на некоторое волнение поначалу, сейчас она успокоилась, успев, видимо, сделать все, что считала нужным, и я, закусив губу, потому что позывы становились чрезмерно настойчивыми, прислушалась к ее словам.

– Из тьмы вечной, из земель дальних летят птицы черные, до крови жадные. Кто не скрылся, того погубят, и следов не найдешь, не сыщешь. Смотрят Пятеро на зло великое, на муки людские. Встала Милостивая, дала кров всем людям. Встал Хитрый, послал силу в руки владычицы. Встала Мудрая, направила силу на птиц смертоносных. Встал Справедливый, обратил силу против черных птиц. Встал Сильный, развеял птиц по ветру, прахом стало зло. Пятеро хранят земли наши, хранят матушку-владычицу нашу, силу ее хранят и престол ее. Под защитой земли, под покровом благим люди, не настигнет зло темное нас, не достанет из крова нашего…

Это была не молитва – легенда. Колокольный звон утих, и я слышала отчетливые, уверенные, пусть и тихие, слова, а потом прямо над моей головой что-то ударило сильно и заскрежетало огромными когтями по крыше. Все мое тело сковало вязким ужасом, будто я провалилась в ледяное болото по шею.

– Ничего, ничего, матушка, – не меняя молитвенной позы, успокоила меня Наталья. – Как села тварь темная, так и улетит. Здесь она нас не достанет. Вон, не было такого на людской памяти, чтобы кров Милостивой от мор не укрыл.

Я проследила за ее взглядом: надо же, фигурки Пятерых? Я ни за что бы не догадалась, что выточенные из дерева зверюшки – боги. Лиса, медведь, кажется, росомаха, волк, сова, – качая головой, Наталья подошла к полочке, взяла одну из фигурок и вручила мне.

Медведь. И кто это?

– Вот она, матушка-Милостивая, пусть у тебя и будет, пока от бремени не разрешишься, – посоветовала Наталья. – Спрячь. А в окно не смотри, нечего там.

Медведица. Я с изумлением разглядывала фигурку, понимая, что выглядит это несколько странно, потому что боярыне Екатерине Кириловне Пятеро в диковинку быть никак не могли. Медведица была толста, возможно, тоже беременна, лапы ее были сложены на выступающем животе, она чуть набок склонила голову, прикрыла глаза-бусинки, и я поражалась, как безукоризненно неизвестный мастер передал полное спокойного достоинства и доброты выражение медвежьей морды, выточил каждую шерстинку и коготок, раскрасил и глаза, и украшения, и головной убор богини – точь-в-точь такой же, как мой, который я не пожелала надевать. Фигурка была не больше половины моей ладони – восхитительно тонкая работа, настоящее произведение искусства.

За окном сверкнула бело-голубая вспышка, и с крыши с мерзким скрежетом-криком сорвалось притихшее было нечто. Вспышки пошли одна за одной, улица за окном наполнилась верещанием и треском, длилось это недолго, но я не могла не заерзать на скамье, пытаясь повернуться к окну, и даже мои потребности отступили от любопытства. Матовое темное стекло не давало ничего рассмотреть, по не слишком довольному моими кривляниями лицу Натальи я рассудила, что все в порядке и беспокоиться уже не о чем.

– Там были люди, – вспомнила я.

– Ай, матушка, – поморщилась Наталья. – А и были, а как услышали звон, так их и не стало. Кто под морами-то ходить будет, кто себе враг?

– И этого ты ждала?

Ну допустим, возле дома нет теперь никого.

– Соберу тебя, матушка, – Наталья наклонилась ко мне и быстро зашептала: – Соберу, будто в приказ, а ты в возок сядешь, там тебя Афонька мой быстро довезет куда надо. У сватьи моей, Фроськи-Хромой, будешь, она и примет у тебя, и выкормит, а там, глядишь, уладится все. Давай только, матушка, скоренько, час ночной, темный, до утра успеть надо. Пятеро да помилуют. А возок твой, – продолжала она, видя, что я очень хочу задать ей вопрос – какая наивность, меня же найдут в два счета! – Возок твой, матушка, не обессудь, Афонька порубит да одежу твою раскидает. Мол, тьма за боярыней лихой и явилась. Никто и искать не будет, не впервой так.

– Мне бы… облегчиться, – сказала я, прикусив губу. – Раз уж пить не несешь.

– Ай, что молчишь, матушка! – возмутилась Наталья, метнулась в угол комнаты и извлекла из-под скамьи крепкий деревянный ночной горшок с расписной крышкой. – А ну-ка, подсоблю тебе.

Следующие несколько минут я могла бы назвать величайшим унижением, не цени я качество жизни выше условностей. Наталья водрузила горшок, к слову, очень чистый, на скамью рядом со мной, резко выдохнув, одним махом поставила меня на ноги, тренированно задрала мои тяжелые юбки и безошибочно усадила меня куда следовало. Я могла лишь поразиться ее навыкам и огорчиться полному отсутствию у меня нижнего белья.

Ребенок затолкался, когда Наталья пересаживала меня с горшка обратно на скамью, и я впервые подумала – кто это? Мальчик, девочка? И есть ли связь между убийством боярина и тем, что я вот-вот должна родить?

Наталья деловито накрыла горшок крышкой и куда-то ушла. Я задумалась – неужели отправилась на улицу? С тем, что творилось в Европе в средние века, я была неплохо знакома, потеки на стенах старинных домов и замков благополучно дожили до моих – прежних – дней и остались запечатлены на фотоснимках, но как справлялись здесь, я не представляла. Откуда-то снизу донеслось тихое, умиротворенное женское пение, а потом я услышала, что по лестнице кто-то идет.

Уверенно, не скрываясь, тяжело, и металлический лязг не оставил сомнений: идут за мной.

Это Командор пришел за своей убийцей. Мертвый боярин грузно ступает по лестнице, ведь только он мог подниматься в мои покои. Вот-вот он призовет меня к ответу за то, что я не совершала – или совершала, будучи в своем прежнем разуме. От большой, возможно, любви немощная боярыня овдовела. Ревность, деньги, да мало ли причин, о которых не знает челядь и тем более не знаю нынешняя я. Что в понятии этого времени – любовь? Покорно подставлять спину побоям?

Все были убеждены в моей невиновности, и что с того, если они сочувственно лезли ко мне с ненужными объятиями, лишь Наталья проявила активное участие в моей судьбе. Скройся, мол, матушка, с глаз долой, повезет, так умрешь родами, а не от голода и холода и не на плахе.

На проем, ведущий в соседнюю комнату, я смотрела не со страхом, а с нездоровым нетерпением, готовая увидеть и бороду, и лысину, и торчащий из шеи нож, но реальность порой превосходит ожидания. В моем представлении приказной дьяк был солиден, долгопол и бородат, а человек, вошедший ко мне без всякого стеснения, был молод, не сказать чтобы юн, в камзоле, узком в талии кафтане, на плечах слепило глаза белоснежное кружевное жабо. Я скользнула по дьяку взглядом – обтягивающие штаны до колен, гетры и башмаки с роскошными пряжками. Бедняга шел по сугробам пешком, и с него натекала на пол лужица.

– Здрава будь, боярыня Головина, – дьяк поклонился, я с интересом вслушивалась в его интонации. Голос выдает чаще, чем прочее, так с чем же ты ко мне пришел, мил человек? – Дьяк сыскного приказа Воронин Роман Яковлевич.

Где-то за моей спиной испуганно вскрикнули Наталья и кто-то еще. Я нащупала в своем платье карман и сунула туда наконец фигурку медведицы-Милостивой. Поможешь мне или нет, местное божество, ведь то, что ты можешь в этом мире, я уже видела?

– Зачем пришел, дьяк? – спросила я так ровно и величественно, что сама удивилась. – Как осмелился в покои мои войти?

– Указ матушки-императрицы, боярыня, тебе ли не знать? – дьяк выпрямился и смотрел мне в лицо, что мне показалось верхом неприличия. – Чай, сам боярин Фадей Никитич указ сей писал: «Поелику дело того требует или на то иная необходимость будет, условностями любыми пренебречь во исполнение долга своего».

Муж мой был законотворцем? Красиво сказано. Толковый был мужик, не отнять.

– Что от меня хочешь, дьяк сыскного приказа? – я слегка наклонила голову и зачем-то вытянула ноги. Из-под платья выглянули не то сапожки, не то обмотки из – кто бы усомнился! – дорогой красной ткани, расшитой золотом, и я сразу пожалела, что проклятый цвет и тут мозолит мне глаза, но убрать ноги обратно под юбку со своим торчащим животом уже не могла. Позволено ли так сидеть женщине моего статуса?

– Что знаешь, что видела, что делала, боярыня Головина? – голос у дьяка был отлично поставленный, зычный, осанка царская, меня же больше интересовал его жизненный опыт. Горланить он тут может, опираясь на царский указ, до утра, но какой меня ждет результат его стараний? – Зачем спустилась в кабинет мужний?

Задал ты, дьяк, отличный вопрос, кто бы мне самой на него ответил.

– Не знаю, – я выпрямилась. – Не помню.

– Ай, матушку супостат-то по голове ударил! – очнулась Наталья, и я порадовалась, что внимание Воронина оказалось приковано к ней, потому что я вздрогнула слишком отчетливо. Откуда она знает об этом? – Что же ты, человече государев, не видишь? В тяжести матушка, да в такой, что того и гляди разродится!

Наталья загораживала меня от взгляда дьяка, и это ему не нравилось. Он перестал топтаться на одном месте, сделал в сторону пару шагов, Наталья обошла меня и встала стеной, как стояла.

– Не гневил бы Пятерых, – проворчала она. – Завтра придешь. А и матушка-боярыня, может, чего и вспомнит.

– Откуда знаешь, что боярыню ударили? – быстро спросил дьяк.

– Да что ты, сам не видишь? – Ах вот оно что, дошло до меня, вот в чем причина, что она меня закрывает от его взгляда. – Матушка-то простоволоса, сама не дает ни волосник надеть, ни кику! Ай, человече государев, позору не оберешься. Не помнит ничего матушка, да и… Аниська? Здесь, дурная? Вели повитуху звать. Чую, начнется скоро.

– Там моры, кормилица, – пискнула Аниська тоненько, что никак не вязалось с ее крепким обликом.

– Нет мор! – обозлилась Наталья. – Вон и дьяк с мороза пришел. Есть там моры, дьяк? Нет мор, а ну пошла! Придет пора матушке разрешаться, а ты все телиться будешь?

– А ну встань, боярыня Головина, – велел вдруг дьяк негромко, и Наталья оборвала ругань на полуслове. – Встань, встань, пройдись.

– Сдурел, истинно сдурел, – проворчала Наталья, поворачиваясь ко мне. – Что, матушка, изволишь исполнить или почивать пойдешь?

Последние два слова она выделила, я догадывалась, что неспроста. Она все еще загораживала меня, с непокрытой головой, от взгляда Воронина, и, сдвинув брови, корчила смурные рожи, мол, спать иди, боярыня глупая, но мне показалось, что и дьяк не просто так велел мне встать.

– Исполню, – тихо, почти неслышно сказала я и громче прибавила: – Подняться помоги мне.

– Ай, матушка, слушала бы ты меня, – проворчала Наталья, но перечить не стала. Привычно взяв под мышки, она поставила меня на ноги, покачала головой, схватила со стола какую-то недоделанную расшитую тряпку и накинула ее на меня. – Ну, пройди, раз решила.

Наталья смотрела недовольно, я же вспомнила темную тесную комнатку, в которой очнулась, и то, как осматривала ее и тело мужа. Рост у меня был невысокий, первый раз, когда я дотронулась до тела, я не наклонялась. Слабая я или нет, но технически нанести удар в шею могла и со своим животом – только встать сбоку…

Этот юный франт из сыскного приказа собирался убедиться в том же самом.

– Стой, – на резком выдохе проговорила я. – Стой. Руку дай. Кажется, началось.

## Глава 5

Я та еще притворщица. С кем поведешься, а у меня были отменные учителя – я видела работу корифеев, легенд сцены и съемочной площадки, тех, чьи имена заслуженно увековечены на Аллее Славы, и знали бы они, что их мастерство спасает мне сейчас жизнь, не меньше.

Вцепившись в руку подбежавшей Аниськи, я вполне натурально согнулась, схватилась за живот. Наталья поджала губы в сомнении, но среагировала, как я и рассчитывала:

– Ай, батюшка, пошел, пошел! – запричитала она, махая руками на остолбеневшего Воронина, который и сам уже не знал, куда деваться от стыда. – Пошел, государев человече, не твоего ума сие дело!

Я повисла на подоспевших девках и взвизгнула. Ни о каком актерстве речь не шла: я чуть сама не влезла в ловушку, которую мне подстроили, и страх у меня был отнюдь не наигранный. Иллюзий, что я буду гордо молчать в руках палача, я тоже не строила…

Возникла суета, Наталья отогнала от меня Аниську и с криком выпроводила ее за повитухой, девушки подняли меня на руки и куда-то понесли. Тряпка с головы свалилась – отношения с местными головными уборами не складываются, как ни старайся. То, что несли меня вперед ногами, поначалу смутило – я никогда не была приверженцем суеверий, но этот мир давал мне понять, что отделить байки от настоящего… колдовства? – будет непросто. Коридорчик, еще один, и меня бережно положили на кровать и принялись разоблачать от одежд.

– Стойте, – проговорила я, убедившись, что Воронин не пошел за нами. – Стойте же! Я не рожаю еще.

Девушка, которая кричала «Волки, волки!», однажды будет съедена. Но это потом.

– Но раздеться помогите?.. – слабо возмутилась я. Приказывать, беспомощно лежа на спине с раскинутыми ногами, не имея возможности ни повернуться, ни встать – для этого требуется особый навык. В эту эпоху им владели, возможно, все, а мне предстояло научиться.

Наталья разгонала столпившихся в растерянности девиц, со знанием дела сунула руку мне под юбки, ощупала меня как могла, убрала руку, поправила мое платье и выпрямилась.

– Рано, матушка, – успокоила она меня.

– Как раз очень вовремя, – не согласилась я со смешком, оглядывая свою опочивальню.

В европейских замках я видела разные покои: и огромные каменные казематы, где спали вповалку все, от герцогов до конюхов, и грелись друг о друга; и потрясающее изобретение стылого средневековья – кровати-шкафы со шторками или дверями, где спали хозяева и самые их доверенные слуги. Видела я и роскошные ложа более поздних эпох – широкие кровати под балдахинами, но никак не могла ожидать, что сама буду возлежать на такой же. В царских покоях на просторах родины кровати этих времен были намного короче…

Но я утопала в самой что ни на есть мягчайшей перине, на моем ложе могло разместиться человек пять, единственное, что раздражало, красный цвет, но я уже смирилась с тем, что вкупе с золотом он признак богатства и знатности. И было бы хуже, очутись я сейчас на соломе в холодных сенях, или где там спали невестки, самые бесправные из самых бесправных.

Меня усадили – ребенок толкнулся, и довольно сильно, я вскрикнула уже от неожиданности, Наталья заторопила девушек и сильно обеспокоила этим меня. Сначала меня освободили от обуви – это действительно были какие-то расшитые обмотки, не туфли и не сапожки, потом от длинного и тяжелого верхнего платья – Наталья, передавая его девкам, назвала его «душегреей», затем сняли еще одно платье – не так богато расшитое и не настолько тяжелое, зато с варварски длинными рукавами, и я осталась в одной рубахе. Наталья тут же опрокинула меня на спину и начала уверенно ощупывать мой живот.

– Ай, матушка, – с восторгом выдохнула она. – Ай, не сегодня-завтра ждем! Фроська, а ну сюда! – приказала она негромко, и одна из девушек – нет, женщин, поняла я, ее волосы убраны полностью под платок и скромный головной убор, – подошла и, повинуясь Наталье, тоже пощупала мой живот. Такое нарушение границ меня взбесило, но любопытство пересилило. – Ну? Ножки чуешь?

– Чую, кормилица, – кивнула Фроська.

– Вверху ножки стоят, – пояснила мне Наталья с невероятно довольной улыбкой. – Милостивая хранит, матушка. Даст она, от бремени разрешишься легко да славно.

Я, вспомнив, подняла руку. Вот так, без одежды, я могла бы с мужем расправиться без труда.

– Что, матушка?

– Милостивую мне дай, – потребовала я. – Со мной будет.

К тому, что при любом распоряжении возникает суматоха, я притерпелась моментально. С чем это было связано, меня волновало мало, я сказала себе, что нервировать меня это не должно. Наталья передала мне фигурку медведицы, и я аккуратно сжала ее в кулаке.

– Ай, матушка, дай мы тебя переложим, – предложила Наталья, и мне опять пришлось вытерпеть несколько неприятных минут с причитаниями, суетой и ахами. Зато потом я утонула в мягкой перине, накрытая тяжелым одеялом, и хотя лежать я могла только на спине…

А могла бы на соломе, осекла я себя.

В опочивальне тоже были мутные окна. Что-то светилось там, за ними, может, магия, может, северное сияние. В углах, подальше от моей кровати, трепыхались свечи в высоком напольном подсвечнике… у него должно быть название. Девицы, тихо щебеча, разошлись по углам, и, повернув голову, я увидела, что они укладываются спать вдоль стен на каких-то полатях – или лавках.

– Наталья?

– Ай, матушка? – отозвалась она. – Я приберусь да прослежу, чтобы все добро было. Ты вон девкам кричи, ежели что.

– Можно их отсюда убрать? Выгнать? Вон, – сбивчиво объяснила я. Мысль, что мне придется делить свою комнату с кучей людей, прогоняла сон начисто. Спальня боярыни похожа на хостел – да черта с два! – Я не хочу, чтобы они тут спали.

Наталья застыла надо мной изваянием. Скорее всего, ничего более необычного она от своей хозяйки не слышала никогда, а я потребовала что-то на уровне хорошо если не неприличного. А где спал боярин? Тоже здесь? И зачинала я свое дитя в присутствии всех этих…

О боже.

– Боярыня-матушка, – протянула Наталья. Я была непреклонна.

– Всех вон, – и, поманив ее, прибавила: – Может, одна из них моего мужа порешила. Вон.

Или сама Наталья, ухмыльнулась я, отправила моего супруга к Пятерым. Кто угодно, я и себя саму не исключала. Самое скверное…

Мой довод сработал. Наталья без малейшего смущения сдергивала девушек с лавок и толкала их к двери, они даже не роптали. Последней вышла Фроська, я заметила у нее небольшой животик и подумала – она тоже беременна. А Наталья, как ее назвали и Фроська, и Аниська, – кормилица. Только чья? Вряд ли моих падчериц или их малышей, стало быть, есть еще какие-то дети?..

– Позже приду, – оповестила меня Наталья и тоже вышла. Я лежала, слушая звуки дома и улицы.

Низкий вой ветра в трубах и воздуховодах. Трещит печка – совсем тихо, но очень недалеко. И жарко. Я протянула руку, стянула с себя одеяло. Хотелось поправить подушку, но я не могла и лишь поерзала, устраиваясь удобнее.

Опочивальня была немаленькой. Повернув голову, я рассмотрела вдоль стены, помимо лавок, теперь пустых, несколько сундуков. На одном из них что-то лежало – наверное, мое платье. Свечи застыли, никто не тревожил воздух в комнате, но я вдруг ощутила, что я не одна.

Вместо фигурки богини мне нужно было просить нож?..

Шевеление донеслось с другой стороны, я резко повернула голову, и движение напомнило мне, что это неосмотрительно, но мне на боль в затылке было сейчас плевать – там, где слышалось чье-то присутствие, была печь, огромная изразцовая печь; уже почти прогоревшие, хрустели покрытые оранжевой россыпью огоньков поленья, и темная тень ступила на приставленную к стене лестницу.

Крикнуть я не успела.

– Полно, матушка, я это, Марья, – раздался скрипучий старческий голос, и я испытала невероятное облегчение, пусть преждевременное: любая старуха со мной, беременной, справится без труда. – Поди, Наталья-то ругаться будет, ежели я тебя оставлю, а сама на печи буду. Ох, старость не радость-то…

Старуха слезла, проковыляла до подсвечника, взяла одну из свечей, но близко ко мне не подошла, села на лавках. Свет падал на ее лицо – совсем как сморщенное яблочко.

– Лежи, лежи, матушка, я, чай, получше Натальи-то тебе подсобить смогу, – сказала Марья. – Сколько уж я приняла чад, одним Пятерым ведомо.

– А сама не знаешь? – улыбнулась я.

– Откель, матушка? Грамоте меня разве кто учил? – Марья вытянула вперед руку, растопырила пальцы. – Вона, больше, чем пальцев. А насколько, не скажу.

– Ты повитуха, – уверенно сказала я – и ошиблась. А потом подумала – знает ли Марья, что произошло с моим мужем?

– И повитуха, – кивнула она. – Стара я стала. А как молода была, и принимала, и кормила. Вона, теперь Наталья вместо меня. А у меня уж ни молока, ни мощи. Но ты, матушка, не бойся. Ножки поверху – значит, все хорошо будет. Готовься да Милостивой молись.

Едва ли не впервые я осознала, что скоро мне предстоит рожать. Несколько часов, а может, и дней невероятных мук с неизвестным исходом. Ни врачей, ни лекарств, одна лишь… воля Пятерых и умение повитухи.

Наталья, выходит, кормилица. Она здесь специально для того, чтобы выкормить моего ребенка. А где ее малыш?..

– Я готова, – спокойно сказала я. У меня разве есть выбор? – Страшно только.

Марья зашевелилась. Губы ее шевелились тоже, словно она собиралась сказать мне нечто скверное.

– Страшно, – повторила она наконец. – Я говорила боярину-батюшке Пелагею отослать, пока ты в тяжести, а он меня рази из старости, да что обеих боярышень кормила, плетьми высечь не повелел… Не то думаешь, матушка моя, ты на доброту Милостивой уповай. Родится младенчик крепенький да здоровый. Срок-то у тебя хороший, не то что у боярыни Настасьи был.

Она меня запутала и запугала всерьез.

– Ты про мать Пелагеи и Анны?

– А про нее. Вона, двоих-то в срок не доносила. А кто доносит? А хоть выжили обе! – проворчала Марья. – А бабка повивальная пришла, я уж не справлялась да с ног валилась. Да и отослали меня. Вот бабка та ножки Пелагее и поломала, у меня бы рука не поднялась. А боярыня-матушка разродилась да к вечеру и отошла, истекла кровью. Три дня мучилась зоренька наша…

Я положила руку на живот, чувствуя, как разом захолодели пальцы. Наорать на старуху за ужасы или поблагодарить, что хоть в чем-то она меня просветила?

Мать Пелагеи и Анны несколько дней не могла родить, возможно, близняшки застряли в родовых путях. И чтобы хоть как-то спасти – попытаться – и мать, и детей, повитуха сломала одной из девочек ножки. Вот почему Пелагея не ходит – боже мой.

Старые добрые времена. Если ты прожил день, ты счастливчик.

Я попыталась собрать во рту остатки слюны и, отчаявшись дождаться от Натальи воды, попросила:

– Пить мне принеси.

Быть может, прежней мне и в голову не пришло гонять по дому старую женщину, но сейчас все мысли мои были обо мне как о будущей матери. Я не знала, навредит ли ребенку то, что меня уже столько времени мучает жажда, но предпочитала не рисковать. Обезвоживание – штука опасная.

– Обожди, матушка, сейчас будет.

Старуха вышла, и почти сразу же снова открылась дверь. Наталья подошла ко мне с большой глиняной кружкой, и я скривилась: это Марья напомнила ей или Наталья сама вспомнила о моей просьбе?

– Пей, матушка. Дай помогу.

Пила я с жадностью, казалось, что и этой огромной кружки мне будет мало, но я даже допить не смогла. Вот еще одно преимущество того, что я в снежном краю, вода очень чистая, морозная, свежая, пить ее можно без опасений. Дикий мир или нет, но у людей есть представление об элементарной гигиене: ни дерьмо по стенам не стекает, ни бодягу из гнилой воды вперемешку с паршивым вином не приходится хлебать.

– Ты кормилица, – сказала я, отводя руку Натальи. – Будешь кормить моего ребенка.

– Ай, а как же, матушка? – изумилась она. – Боярин-батюшка меня повелел среди всех баб отыскать. Самую крепкую да молочную. Ты не сомневайся, молока у меня много.

В доказательство она продемонстрировала мне крупную грудь, приподняв ее свободной рукой. Даже свободный сарафан не помешал мне убедиться, что – да, Наталья выкормит пятерых, если… если у нее достаточно молока. Размер не главное… но я ее разочаровывать не стала.

– А где твой ребенок?

– Где ему быть? – Наталья пожала плечами, отнесла кружку на лавки и там же стала разоблачаться, но не полностью: сняла только обувь – обычные лапти, головной убор и сарафан, оставшись в одной рубахе. – Пока кормлю, а как ты разродишься, так и отошлют его в село…

Она говорила вроде бы равнодушно, даже весело, но я различила в голосе тревогу и тоску.

– Первый ребенок у тебя?

– Живой – первый.

Вот так. И отчего умерли ее другие дети – кто знает.

– А много было всего?

– Двое до него. Ай, матушка, – Наталья села, вытащила откуда-то гребень, начала расплетать косу. Волосы у нее были длинные – ниже талии, и густые. Странные нравы: девицы с непокрытой головой, замужние и вдовы – с покрытой. В чем смысл? – Так вон я и кормила, почитай, скольких? Дитя-то у меня нет, а молоко есть! А бабы, что бабы, они и рады, что их от работы не отрывают… Спи, завтра день долгий.

Интересно, что она имела в виду? Что за день? Я просунула руку под одеяло… ребенок спит.

– И что ты будешь делать, когда отошлют ребенка? – спросила я. Да, пользуясь своим господским правом без малейшего зазрения совести. – Скучать будешь?

– Бабье ли то дело? – проворчала Наталья куда-то себе в рукав, потому что в этот момент добралась уже то ли до заколок, то ли до шпилек, и пыталась выпутать их из волос. – Еще рожу. Афонька-то на такие дела скорый…

– Мальчик у тебя, девочка? – не унималась я.

– Мальчик.

– Как назвали?

– Ай, матушка, кто называет до трех лет? Поди, еще дожил бы! Доживет, так и думать буду.

А вот об этом я не подумала. Внезапная детская смерть вызывала вопросы у специалистов и в мои времена. Кажется, ответов так и не было…

– Незачем его отсылать, – проговорила я, разглядывая пляшущие огоньки свечей в углу. – Места много. Где один, там и другой младенец будет. Пусть вместе с моим растет. Ты чего?

Наталья выпустила из рук косу и посмотрела на меня так странно, что я испугалась. За мыслепреступление, возможно, и казнят, а за намерение? Я не знаю, что здесь считается поводом для визита к палачу.

– Да как же? – Наталья облизала губы, моргнула, опустила взгляд – я не предполагала, что она на такую покорность способна. Больше всего в этот момент – с распущенными волосами, в белой рубахе – она напомнила мне персонаж старинных легенд, от которого не знаешь, чего ожидать. – Чтобы боярский младенец с холопом рос? Ты, матушка, поди, чудишь.

– Нет, – вздохнула я. – Негоже отбирать дитя у матери. Молока много, значит, двоих выкормишь. И я кормить буду. Что смотришь? Мне куда молоко девать? А не будет молока у меня, сама с обоими справишься. Будет моему молочным братом.

Наталья ничего не ответила, и я посчитала тему закрытой. Ей решать, быть рядом с ребенком или нет. Она заплела косу, перекинула ее через плечо, убрала гребень и стала укладываться рядом со мной, и не то чтобы мне это нравилось, но в моем положении…

– Не обманешь, боярыня? – вдруг еле слышно спросила она.

– Нет. И назови его как-нибудь, – посоветовала я. Дурной обычай. Ребенок в три года уже начинает себя от матери отделять и все как шавка безродная…

А у меня забавно получается мешать типичную для этой эпохи речь с прогрессивными взглядами двадцать первого века. Причудливый коктейль – мировоззрение человека, который пытается смириться с потерей привычного образа жизни и заодно остаться в живых.

– Хранят тебя Пятеро, матушка, – прошептала Наталья, и больше я ни слова от нее не услышала, но мне показалось, что она беззвучно плачет, и дорого бы я отдала, чтобы узнать почему.

В духоте сон не шел, меня мучило тягучее обрывистое забытье. Я не привыкла спать на такой мягкой перине, да и на спине, черт возьми, с беременным животом я тоже никогда не спала, и потому я то проваливалась в темноту, то выныривала из нее. Печь окончательно прогорела, треска я больше не слышала, за окном поднялся ветер и выл уже от души, Марья всхрапывала на печке, под боком у меня замерла Наталья. Вернулся кто-то из девушек, выгнанных мной из опочивальни, но у меня не было сил растолкать Наталью и потребовать, чтобы все лишние вымелись прочь. И когда я разобрала слова, не поняла сразу, сон это или явь. Точно они не были из моей прошлой жизни.

– Мальчонку родит, так со двора его сразу же. Скажем, что мертвого родила. Или на девку сменим.

– А?..

Я вздрогнула и открыла глаза. Завывал ветер и уютно храпела Марья на печке. Я отдышалась, прогоняя кошмар, затем толкнула локтем Наталью.

– Что, матушка? – сонным голосом, но сразу откликнулась она. – Началось?

– Нет. – Я помолчала. Голос, который мне померещился, был не ее. – Спи.

Ни шагов, ни голосов больше. Может, это был морок, а может, и нет.

«Мальчонку родит, так со двора его сразу же. Скажем, что мертвого родила»…

Со смертью боярина Головина ничего не закончилось. В опасности был и его наследник, которому еще предстояло появиться на свет.

## Глава 6

Моего мужа хоронили на следующий день.

С утра опочивальня наполнилась челядью, даже еще не рассвело. Меня разбудили, укутали в длинную простыню, подняли на руки и понесли прочь. После кошмара – или яви? – я забылась коротким нервным сном и сейчас соображала плохо, а говорить под руку девкам опасалась. Пока, полагала я, им нет смысла скидывать меня с лестницы, но как знать?

Но меня донесли до самой обычной бани. В меру горячей, пахнущей терпкими травами. Я обеспокоилась, что меня замутит или станет плохо от жара, но, видимо, все было продумано и отработано не на одном поколении. Вениками здесь не парили, да и температура была не такой высокой, в этом было основное отличие, а все прочее – камни, пар и полки – напомнило мне привычный релакс.

Процедура мытья была недолгой, после чего меня вывели, закутали в простыню, усадили, расчесали, дали завтрак – мягчайший хлеб, на который я налегать не стала, и чай, похожий на сбор ароматных трав; первый раз в жизни я попробовала пареную репу в меду и, кажется, совершенно не по-боярски приговорила порцию на нескольких человек: судя по лицам женщин, они рассчитывали после меня поживиться.

Когда я принялась за творог с кедровыми ядрышками, женщины засуетились. Наверное, у них поджимало время, я же была намерена запастись энергией на целый – как говорила Наталья, долгий – день, хотя понятия не имела, что меня ждет. Фроська внесла в предбанник одежду, и мне пришлось оторваться от еды во имя соблюдения приличий. Я все еще держала в голове, что я любила мужа.

Траурная одежда меня удивила. Она была дорогой, но при этом рваной – что рубаха, что верхнее платье, что душегрея. Даже волосник оказался с прорехой, но так, чтобы волосы все-таки не торчали, и кика на этот раз темная.

– Ай, матушка, расшиблась-то как, – сочувственно и вроде бы не притворно сказала Наталья, аккуратно, чтобы не растревожить мою шишку, убирая мне волосы в косу.

– До крови? – насторожилась я.

– Милостивая помиловала!

Кто-то бил меня так, чтобы я потеряла сознание, но чтобы ни в коем случае не убить? Так было задумано или дрогнула рука? Или боярыня Головина с кем-то сговорилась?..

На ноги мне попытались надеть сапоги – не рваные, но их все равно под одеждой было не видно, – но пришлось снова наматывать расписную ткань. Я смогла извернуться и взглянуть на свои ноги: нормально ли, что я так отекаю, и что делать, скорее всего, ничего, ждать родов и надеяться, что эти проблемы решатся сами собой…

Готова к церемонии я оказалась часа через два после того, как меня занесли в баню – судя по тому, что за окном рассвело, а я окончательно отошла от пара. Женщины, одевавшие меня, тоже то и дело выходили и возвращались в такой же подранной одежде, не настолько богатой, разумеется, но Наталья явно собиралась меня сопровождать – ее душегрея была бывшей боярской, изрядно поношенной, а не художественно изорванной, как моя. Мы вышли – крутых ступеней больше не было, но меня поддерживали – в пасмурный, полный сугробов в половину моего роста день, и деревья, укрытые снегом так, как я никогда не видела, склоняли ветки.