Роб Берт
1024

Глава 1. Экземпляр R-547

Маркус открыл глаза и тут же зажмурился от белизны, она безжалостно резала глаз. Он лежал на полу, а через затуманенное сознание медленно проступал последний ясный образ: его собственная рука, покрытая коричневыми пятнами, лежала на шершавом дереве кровати. Рядом плакали. Голоса детей, внуков… которые разбивались о гул в ушах. Сейчас этого гула не было, и вокруг царила оглушающая тишина.

Он сделал вдох, и воздух вошел в легкие слишком легко, без привычной старческой хрипоты и боли под ребрами. Он вдохнул снова, глубже, и сердце отозвалось сильным, ровным стуком. Маркус сел. Движение далось без усилия, без хруста в суставах и привычного стона. Он посмотрел на свои руки. Это были руки молодого мужчины. Широкие ладони, прямые пальцы, плотная кожа без морщин и пятен. Он машинально провёл пальцем по предплечью там, где когда‑то остался глубокий след от галльской секиры. Шрам был на месте, но… гладкий? Розоватый, будто только начал заживать. На кисти то же самое: свежая отметина – крест от стрелы, а не старый рубец, как он помнил.

Он схватился за голову. Короткие, жесткие волосы, знакомый овал лица с проступающей щетиной на щеках. Тогда Маркус вскочил на ноги, и тело послушалось мгновенно, мускулы откликнулись упругой силой, которой не было уже лет тридцать. Он был в своей старой, походной тунике из грубой шерсти, чуть темнее цвета пыли, а на ногах были крепкие калиги, ремни которых туго обхватывали икры. У пояса висел гладий в простых ножнах. Он выхватил его, и сталь блеснула под безжалостным светом. Клинок был идеален, отточенный до бритвенной остроты. Его меч. Его старый товарищ, который почему-то в руке лежал иначе. То ли стал легче, или рука была сильнее.

Маркус огляделся. Он стоял в центре комнаты. Помещение было небольшим, шагов шесть в длину и четыре в ширину. Стены, пол, потолок – все было одного матово-белого цвета, без теней и стыков, будто вырезано из цельного куска кости или гипса. Ни окон, ни дверей. Только в одной из стен прорисовывался ровный, едва заметный прямоугольный шов. Свет лился отовсюду, не оставляя теней. Напротив шва стояли два предмета. Один напоминал странное белое кресло с отверстием. Другой – небольшой ящик, вделанный в стену, с матовой темной поверхностью.

К нему вернулся страх. Не яростный, боевой испуг, а холодная, тошная волна растерянности. Он не понимал, где находится, но чётко помнил, как умирал. Помнил тяжесть век, последний выдох, прощание с миром. А теперь стоял здесь, в теле себя в расцвете сил, в белой коробке, сжимая меч.

«Где я?» – его голос прозвучал громко и чуждо в этой немой белизне, но ответом была только тишина.

Прямоугольный шов в стене вспыхнул голубым светом и растворился без звука, а на его месте возникла фигура. Она выглядела как человек, но было ясно, что это кто-то другой. Черты лица размыты, как у статуи, которую кто-то начал лепить и бросил. Одежда была странной и обтягивала всё тело. Она не стояла на полу, а парила в воздухе, отбрасывая слабое свечение. У нее не было пола, а была просто форма.

– Маркус Валеррий Аврелиан, – произнес голос. Он был ровным и спокойным. Звучал не из фигуры, а отовсюду сразу. – Вы проснулись. Это нормально. Не пытайтесь атаковать. Я не физическое тело. Я интерфейс.

Маркус отшатнулся, прижавшись спиной к противоположной стене. Гладий был наготове, но рука дрогнула. Напасть на призрак? Это был бред. Как победить колдовство?

– Где я? Что происходит? – Его голос сорвался на хрип. – Я умер. Я это помню.

– Ваше биологическое тело прекратило функции несколько тысяч лет назад, – ответил голос. – Ваше сознание, ваши воспоминания, моторные и когнитивные шаблоны были сохранены и перенесены в новый биологический носитель – ваш аватар. Вы физически реальны. Ваш меч реален. Эта комната реальна.

«Биологический носитель… когнитивные шаблоны…» Слова сливались в чужой, бессмысленный гул. Маркус не понимал их, но они нависали тяжёлой, чужеродной массой , словно явное доказательство, что здесь правят силы, для которых он и его мир не больше, чем глина в руках горшечника. Страх перед неведомым сжал ему горло.

– Кто вы? Боги? Духи?

– Мы – люди, – сказал голос, и в этом слове не было ничего человеческого. – Люди будущего. Мы организуем это событие. Вы находитесь в нейтральной зоне вне обычного потока времени. Ваша цель – участие в турнире. Его задача – определить величайшего воина в истории человеческого вида.

Маркус заставил себя выпрямиться. Солдатская выправка взяла верх над суеверным страхом. Он видел много странного на службе. Это было просто еще одно странное дело.

– Турнир? С кем?

– С другими, как вы. Всего 1024 экземпляра. Каждый – это лучший воин своей эпохи и культуры. Вы будете сражаться один на один. Победитель определяется смертью аватара противника или его полной неспособностью продолжать бой.

"Экземпляр". Слово прозвучало, как плевок. Он был легионером, центурионом и отцом семейства. А для них получается образцом или штукой, которую достали с полки. Он сжал рукоять гладиуса еще сильнее.

– Вы воскресили меня… чтобы я убивал других воскрешенных? Зачем?

– Для определения наивысшего коэффициента боевой эффективности. Для звания Абсолютного Воина. Победитель получает признание. И исполнение одного личного желания в пределах наших технологических возможностей.

Желание. Мысль пронзила туман. Он мог попросить… что? Вернуться? Быть молодым? Но он уже молод. Увидеть своих детей? Они давно в земле.

– Это безумие, – пробормотал он.

– Это протокол, – поправил голос. – Теперь объясню условия вашего содержания. Это ваша личная камера. Она защищена. Здесь вы можете есть, спать и тренироваться. Вы не можете причинить вред другому аватару вне арены. Окружающая среда обладает свойством регенерации. Вы не можете здесь умереть. Только на арене.

Голос смолк. Маркус молчал, переваривая. Война была ему понятна. Но эта… игра богов? Или людей, которые возомнили себя богами?

– У вас есть вопросы функционального характера, – сказала проекция, не дожидаясь его ответа. Она жестом, похожим на движение тени, указала на странное кресло. – Это санитарный узел. Испражнения и моча расщепляются полем и не требует обслуживания.

Потом указала на ящик с темной панелью.

– Это репликатор. Источник питания. Положите на панель руку и четко произнесите то, что хотите получить. Пищу, воду, простые напитки. Оружие, яды, сложные инструменты он не создает. Попробуйте.

Маркус недоверчиво посмотрел на ящик и подошел. Медленно прижал ладонь к прохладной поверхности.

– Хлеб, – неуверенно сказал он. – И вода.

Под его ладонью что-то щелкнуло. В углублении под панелью вспыхнул белый свет. Когда он погас, там лежала круглая лепешка из темного зерна и глиняная кружка, полная чистой, холодной воды. Запах свежего хлеба ударил в нос, такой знакомый и такой неуместный здесь. Он взял кружку, сделал глоток. Вода была настоящей. Отломил кусок хлеба, пожевал. Все было реально. Ужасающе реально.

– Как выйти? – спросил он, глотая.

– Через этот проем, – проекция снова указала на открытый шов. За ним виднелся такой же белый коридор. – Он ведет в общую зону. Там вы можете увидеть других участников. Боевое поле пока закрыто. Первые поединки начнутся через 12 часов по вашему субъективному восприятию. Рекомендую ознакомиться с обстановкой.

– А если я не хочу выходить? Не хочу участвовать?

Проекция не изменила интонации.

– Ваше участие обязательно. Отказ приравнивается к поражению. Поражение означает деактивацию вашего аватара и полное стирание сохраненного сознания. Вы перестанете существовать в любой форме. Рекомендация: выйдите в общую зону и оцените противников. Это повысит ваши шансы на выживание.

Маркус замер с куском хлеба в руке. Стирание. Не смерть, а полное исчезновение. Хотя единожды умерев, не понимал, в чём разница. Он посмотрел на свои молодые руки, на шрам от галльской секиры. Боги будущего дали ему выбор. Сражайся и, возможно, умри снова или откажись и исчезни навсегда прямо сейчас. Он откусил хлеба. Вытер рот тыльной стороной ладони. Поднял гладий и вложил его в ножны. Движения были медленными и точными. Он шагнул к проему, и всплывший образ старых, морщинистых рук на одеяле на мгновение перекрыл яркий свет коридора.

– Ладно, – тихо сказал он себе. – Посмотрим, что у вас за воины. И переступил порог. Белый коридор привел его к арке. За ней открылось пространство, от которого у Маркуса перехватило дыхание. Он ожидал казармы, плаца, чего-то знакомого, но увидел зал богов. Помещение было огромным, уходящим ввысь, где терялись белые своды. Посередине, под самым потолком, парил гигантский прозрачный куб, внутри которого медленно вращались сложные и непонятные ему видения. Но не это привлекло его взгляд. Люди. Их были сотни. Они стояли, сидели, бродили группами и поодиночке. И все они были странными. Незнакомые одежды, непривычное оружие и всевозможные оттенки кожи. Его мозг, искавший хоть что-то привычное – форму шлема, покрой плаща или тип щита – забился в панике.

Прямо перед ним, прислонившись к стене, дремал гигант с кожей цвета темного дерева. Он был почти голый, если не считать набедренной повязки из звериной шкуры, и сжимал в руке короткое тяжелое копье с огромным железным наконечником. Рядом, на корточках, сидел низкорослый коренастый мужчина в странной одежде с непонятным кривым мечом на коленях. Его узкие глаза прищуренно и без интереса скользнули по Маркусу.

Шум стоял приглушенный, но плотный. Десятки голосов сплетались в неразборчивый гул. Маркус слышал гортанные выкрики, шипящие согласные, рычащие рулады и понимал все. Каждое слово. Это понимание приходило не через уши, а возникало сразу в сознании, будто чужая мысль, обернутая в привычный смысл. «Еда дерьмовая», «где тут помочиться», «посмотри на этого уродца». От этого необъяснимого вторжения в голову тошнило.

Он сделал шаг вперед, и толпа проглотила его. Прошел мимо высокого, тощего воина в ламеллярных доспехах из кожи и железных пластин. Его длинный и слегка изогнутый меч висел за спиной. Он молча вдыхал из какой-то трубки непонятный дымок, от которого пахло полынью и чем-то сладким.

Дальше, у стены, стоял человек в сияющих, но совершенно незнакомых Маркусу латах, с закрытым шлемом в виде морды зверя, и методично бил длинным прямым мечом по белой, мгновенно восстанавливающейся поверхности, оставляя на ней на мгновение глубокие царапины. Звон стали был резким, яростным.

Также он увидел несколько женщин. Одна, с лицом, покрытым сложными синими узорами, в кольчуге до колен, отрабатывала удары двумя легкими топорами. Ее движения были стремительными, как у змеи. Другая, в простом холщовом хитоне, с коротким мечом и круглым щитом, стояла неподвижно, смотря куда-то вдаль пустыми глазами.

Вокруг витала куча привычных для воина запахов. Пот, кожаная амуниция, масло для оружия и запах чужого страха и злобы. И при этом не было ни одного римского шлема или легионерского скутума. Он увидел воина в юбке из клетчатой ткани, с голубыми узорами на теле и огромным двуручным мечом, воткнутым в пол перед ним. Тот ел что-то липкое и желтое прямо руками, не отрываясь, смотря на Маркуса взглядом дикого кабана. Далее за ним у стены находился наголо бритый человек в простой оранжевой одежде. Он сидел в позе лотоса, положив на колени кривой меч с толстым лезвием. Его лицо было абсолютно спокойным.

Мимо проходил великан в рогатом шлеме и в кольчуге, замызганной кровью и грязью, которая здесь, в этой стерильности, казалась кощунством. Тот нес на плече огромную секиру и что-то рычал, расталкивая людей. Его понимали и расступались.

Маркус остановился. Его сердце колотилось, а рука сама потянулась к рукояти гладия. Он был центурионом. Он командовал восьмьюдесятью бойцами. Он видел галлов, германцев, парфян. Он знал, как они воюют, как думают, чего боятся.

Здесь он не знал ничего. Этот коренастый человек в необычном одеянии, как он бьет? Как быстро? Эта женщина с топорами, насколько она вынослива? Этот бритый с ножом, что он может, сидя на полу?

Он был слепым в комнате, полной вооруженных людей. И каждый из них был прославленным бойцом у себя дома. Каждый был вырван из своей эпохи, как и он. И каждый из них хотел выжить.

Он увидел, как двое в углу сошлись в быстрой, яростной схватке на кулаках. Один в кожаных доспехах с чешуей, а другой в полосатом свободном одеянии. Удар, блок, подсечка. Тот, что в кимоно, повалил противника, занес руку для удара в горло. И тут же оба окутались вспышкой серебристого света. Они встали, невредимые и лишь слегка запыхавшиеся, и разошлись без слов. Понятно – тренировка и никакого вреда. Пока.

«1024 экземпляра», – вспомнил он голос призрака. Здесь их было несколько сотен. Остальные, наверное, в своих камерах. Маркус почувствовал, как подкашиваются ноги. Он нашёл свободное место у стены, вдалеке от всех, и медленно сполз по ней, чтобы сесть. Уставился в пол между своими калигами.

Его Рим, его мир, простирался от Британии до Парфии. Он думал, что знает все народы. Что человечество – это Рим и те, кто еще не стал Римом или уже пал перед ним. Но он ошибался, и человечество оказалось бесконечно шире, страшнее и разнообразнее. И все это многообразие могучих воинов поместили сюда, в это невероятное место. Чтобы они убивали друг друга для потехи людей, которые стали богами. Он закрыл глаза, пытаясь заглушить гул чужих голосов. Он был больше не Маркус Валеррий, центурион Десятого легиона. Он был образцом под номером, наверное, 347 или 512. Он был самой обычной цифрой.

Шум внезапно усилился где-то справа. Кто-то громко выкрикнул что-то вызывающее, и сначала послышался смех, а следом лязг оружия, вытаскиваемого из ножен. Маркус открыл глаза и повернул голову. Ему нужно было посмотреть и запоминать, даже если не понимал. Потому что завтра один из этих голосов или один из этих силуэтов, выйдет против него на песок арены. И один из них должен будет исчезнуть. Он разжал пальцы, впившиеся в рукоять гладия. Ладонь была влажной, и он вытер ее о тунику. Затем поднялся, чтобы посмотреть. Без надежды и понимания. Просто посмотреть…

Интерлюдия 1.

Зал оперативного мониторинга Объединенного Совета Земли был полон, но тишина стояла гробовая. Никаких дебатов и никаких стратегических совещаний, говорить было просто не о чем. На центральном экране висела та же голограмма, что и у миллиардов людей по всей планете. Тысяча двадцать четыре светящиеся точки в схематичном изображении нейтральной зоны. Справа шли строчки данных, но это были не военные тайны, а та же публичная статистика: индексы, примерная эпоха, статус «активен».

Председатель Совета Михаил Волков обхватил голову руками, локтями упершись в стол. Он пялился на точку под индексом K-001. Ли Шень. Данные показывали идеально ровную линию жизненных показателей. Это было неестественно и страшно.

– Повлиять мы точно не можем? – Его голос прозвучал хрипло. Он задавал этот вопрос уже в третий раз.

Технический советник, доктор Аракава, отрицательно покачала головой. Её лицо было словно из воска от усталости.

– Кристалл Маргорда завершил сканирование инфополя Земли шесть часов назад. Он сам определил выборку, сам создал аватары, сам запустил протокол. Мы – просто наблюдатели. Нам дали канал трансляции и базовый интерфейс. Все. Это как… смотреть через замочную скважину в чужую квартиру. Мы не можем даже постучать.

– А если победит не тот? – пробормотал министр обороны Шен, вращая в пальцах несуществующую сигарету. Его рука при этом дрожала.

– Какой «тот»? – резко спросила Аракава. – У нас нет «того». У нас есть тысяча двадцать четыре неизвестных. Мы не отбирали их. Мы не знаем, кто из них что может. Мы даже не знаем алгоритма отбора Кристалла. «Величайший» с точки зрения чего? Отваги? Хитрости? Жестокости? Чистой эффективности убийства? Мы узнаем это только в конце.

Волков сгреб пальцами прядь седых волос. На дополнительных экранах мигали кадры с общей зоны. Там, в реальном времени, сотни мужчин и женщин в странных одеждах, с невероятным оружием, молчали или переговаривались и готовились убивать друг друга. И он, один из самых влиятельных людей планеты, мог только смотреть, как самый последний обыватель.

– А инопланетяне? – спросил он, не отрывая взгляда от экрана. – Они видят то же самое?

– Видят больше, – тихо ответил молодой аналитик из отдела ксеноконтакта. Он выглядел так, будто его сейчас вырвет. – У Совета Цивилизаций есть полный доступ ко всем данным. К биометрии в реальном времени, к симуляциям вероятных исходов, к… к глубинной психологии аватаров. Они видят нашу историю, вывернутую наизнанку. Все наши войны, наших героев и мясников, упакованных в эти точки. Для них это максимально информативное развлечение.

На одном из малых экранов промелькнуло лицо. Крупный план. Римлянин, индекс R-547. Маркус. Он сидел у стены в общей зоне, его глаза бегали по толпе, в них читался чистый, животный ужас от непонимания. Потом взгляд застыл и стал жестче. Воин брал верх над человеком.

– Этот, – указал на него Шен. – Хоть похож на человека. А тот… – он махнул рукой в сторону графика Ли Шеня.

– Ли Шень – это аномалия, – сказала Аракава. – Его параметры выбиваются из любой человеческой выборки. Если бы мы выбирали, мы бы отбраковали его как ошибку моделирования. Но Кристалл выбрал его первым. Под индексом 001.

В комнате снова воцарилась тишина, нарушаемая только тихим гулом серверов. Каждый из сидящих здесь был правителем наций, главой корпораций или военным гением. Они привыкли к контролю и к тому, что их слово решает судьбы. Сейчас же их власть оказалась пылью. Их судьбу решала бездушная машина инопланетян и тысяча призраков из их собственного прошлого.

Волков откинулся в кресле. Он чувствовал себя мальчишкой, а не лидером, которого привели в гигантский колизей и сказали: «Смотри. От твоего внимания ничего не зависит, но если ваш боец проиграет, твой мир закончится».

– Что им нужно? – тихо спросил он, глядя в потолок. – Этим… существам из Совета? Зачем им это шоу?

Аналитик по ксеноконтакту долго молчал.

– По нашим, очень слабым, предположениям… им нужна предсказуемость, – наконец сказал он. – Война между цивилизациями – это хаос. Дорого, рискованно, непредсказуемо. А это… это экзамен на зрелость. Они сводят в одной клетке квинтэссенцию нашей боевой эволюции, чтобы понять: достойны ли мы войти в их круг. Совет Цивилизаций слишком стар, мудр и могущественен, чтобы воевать. Но он должен знать, с кем имеет дело. Поэтому каждая новая цивилизация проходит испытание чемпионов. Это не игра и не традиция ради традиции, а обычный фильтр.

– Так что это, – прошептал Шен. – Экзамен.

– Да, – кивнул аналитик. – Экзамен, к которому мы не готовились. У которого нет билетов и где наши жизни – это бумага для черновиков.

Волков закрыл глаза. Он больше не смотрел на голограмму. Он слушал тиканье часов. Обратный отсчет до первого боя. Он был просто зрителем и самым беспомощным человеком на планете…

Интерлюдия 2.

Зал Совета Цивилизаций был круглым и безмолвным. По его дуге располагались семнадцать платформ. Шестнадцать излучали ровный свет, и на них пребывали представители рас, давно прошедших свои испытания. Семнадцатая, четвёртая по счёту, светилась другим, мерцающим светом. Над ней висел полупрозрачный символ, вращающаяся голубая сфера с трещинами. Земля. Платформа кандидата, которая была пуста. По протоколу, она активировалась автоматически в момент начала Хронос-испытания и должна была оставаться такой до его завершения – как вечный вопрос, на который ещё не дан ответ.

Первым нарушил тишину представитель расы Ваалов – архитекторов и логиков, чей разум оперировал только данными. Его голос был ровным, как гудение трансформатора:

– Первый раунд симуляций завершен. Вероятность прохождения в финальную стадию у большинства образцов ниже десяти процентов. Стандартно.

– Зато интересные всплески, – прошипел Сильванец, и его голос, шелестящий листьями, выдавал в нём расу, мыслившую категориями роста и увядания. – Страх, ярость, отчаяние. Чистые, сильные реакции. Как у молодых побегов в бурю.

– Реакции – это неэффективность, – отозвался Громии, чья раса прагматичных материалистов ценила лишь силу и результат. Не поворачивая каменной головы, он добавил: – Трата энергии. Наш чемпион в свое время показал нулевой эмоциональный фон и при этом победил.

К'Зарр, представитель воинской расы-инсектоидов, щелкнул длинным ногтем по терминалу.

– Мой фон был корректен. Как и результат. А у этих… – он жестом, похожим на удар кинжала, указал на голограмму, – слишком много шума в данных. Мешает анализу. Хотя один почти тихий.

Он увеличил изображение. На голограмме возникла фигура в простой коричневой одежде, сидящая в позе лотоса в углу общей зоны. Индекс S-001. Мужчина с бритой головой, глаза закрыты, на коленях лежит изогнутый меч в простых ножнах. Его графики жизнедеятельности были почти ровной линией. Легкое дыхание, стабильный пульс.

– Буддийский монах? Воин-аскет? – поинтересовался Сильванец.

– Неважно, – сказал К'Зарр. – Важно, что система управления телом близка к идеальной. Минимум лишних движений. Минимум психических затрат. Он не лучший, но он… экономный. Пройдет дальше многих крикунов.

– А этот? – Ваал указал на другую точку. R-547. Маркус. Его графики показывали недавний мощный всплеск, а теперь напряженную, но контролируемую стабильность. – Дикий скачок и адаптация. Пусть примитивная, но быстрая.

– Адаптивный отклик низкого порядка в контролируемой среде, – равнодушно заключил К'Зарр. – Не более. Он сгорит, когда встретит первую настоящую дисциплину. Вроде вот этого тихого.

Существа смотрели на голограмму. Они видели наборы характеристик, а не героев или жертв. Одни графики были красивыми, ровными и предсказуемыми. Другие – рваными, с пиками и провалами, признак нестабильности. Для них это были живые воплощения архетипов из учебника истории, которых предстояло столкнуть лбами, чтобы проверить, какие из теорий верны.

– Делаем предварительные ставки? – спросил Ваал, поворачивая свою безволосую голову к другим. Это был сбор статистики по точности прогнозов членов совета, а не азарт.

– Ставлю на S-001, тихого, – сразу сказал К'Зарр. – Высокий КПД, низкая вероятность ошибки из-за паники.

– Согласен, – прогудел Громии. – Эмоции – это слабость.

– А я поставлю на вот этого, – Сильванец ткнул ветвистым пальцем в точку R-547. – Он… живой. В его данных есть хаос. Хаос порождает неожиданные решения, а это может сломать эффективность.

Ваал кивнул, внося данные в свой терминал.

– Принято. Коэффициенты будут рассчитаны после первого боя. Начинаем подготовку арены. Через двенадцать субъективных часов претендента образцы начнут устранять друг друга.

Они замолчали. Никто не переживал, ни за кого не болел. Они наблюдали за процессом, как инженеры наблюдают за испытанием новых двигателей. Одни двигатели взорвутся сразу, другие проработают дольше. Нужно было понять, чья конструкция окажется выносливее.

К'Зарр откинулся в кресле. Его хитиновые пальцы барабанили по подлокотнику. Он уже не смотрел на тихого монаха S-001. Он смотрел на пустую четвертую платформу. Через несколько циклов там должен был кто-то появиться. И тогда он, К'Зарр, сойдет со своей платформы и сделает свою работу. Быстро и технично, без всякой ненависти и азарта. Как хирург или мясник, делающий свою работу…

…а внизу, в белой нейтральной зоне, Маркус Валеррий наконец оторвал взгляд от толпы. Он подошел к репликатору и положил на панель руку.

«Холодная вода и кусок жареного мяса с солью».

Он жевал, глядя в стену, но не видя ее. Его мозг, уже переключившийся в режим выживания, анализировал увиденное. Запоминал манеру держаться, виды оружия и взгляды потенциальных соперников. Он готовился к завтрашнему дню. К первому из десяти шагов к собственной гибели. Он не знал, что где-то высоко над ним, за тонированным стеклом вне времени, на него только что поставили несколько денежных единиц чужой и бесчувственной расы. Как на лошадь на скачках…

Глава 2. Первый

Маркус вздрогнул от прозвучавшего прямо в голове голоса, открыл глаза и сел, а ладонь сама потянулась к мечу. Комната была такой же белой и тихой.

«Через шестьдесят минут первый тур. Приготовься».

В углублении появился глиняный кувшин и плоская миска с плодами. Он взял кувшин. Вода была холодной и чистой. Он поднес его ко рту, сделал глоток, но не стал пить дальше. Вместо этого вернулся к белому стулу-отверстию. Наклонил кувшин и вылил часть воды на руки, растирая их одна о другую. Вода стекала в отверстие, где беззвучно исчезала во вспышках голубоватого света. Он поставил кувшин на пол, вытер ладони о бедра туники. Теперь можно было приступать к еде, он взял чашу с финиками и начал есть. Они прилипали к зубам, а он жевал и смотрел на стену. Думать о бое не хотелось, да и не было смысла, потому что противник был неизвестен. Да и если бы знал его, вряд ли бы это помогло. Слишком много соперников, и все непонятные. Он проверил оружие. Гладий вышел из ножен беззвучно. Лезвие блестело под белым светом. Он сделал несколько взмахов, привыкая к весу. Потом размялся, делая наклоны, приседания и махи руками. Когда в стене открылся проход, взял скутум и сделал шаг наружу.Фраза пронеслась в сознании, четкая и чужая. Выспался он хорошо, судя по тому, как тело отдохнуло. Слишком хорошо, потому что бодрость тела и сознания были просто невероятны. Он подумал о еде, но внезапно почувствовал дискомфорт и ему потребовалась пара секунд, чтобы сообразить, откуда исходит более насущный, физический позыв. Кишечник и мочевой пузырь, живые и здоровые, напоминали о себе. Он помнил слова призрака про «санитарный узел» и тот странный белый стул с отверстием в углу. С недоверием подошел и спустил штаны. Делать больше ничего не пришлось. Когда он встал, все следы его жизнедеятельности просто исчезли, растворившись в тихом сиянии голубоватого поля над отверстием. Ни запаха, ни остатков. Это было так же неестественно, как и все остальное здесь. Он потянулся к привычному месту на поясе, где всегда висел кусок губки на палке, и поймал себя на этом жесте. Глупость. Здесь даже срать по-человечески не давали. Инстинктивно он посмотрел вокруг в поисках воды и сосуда, чтобы омыть руки. Ничего. Только белые стены. Он подошел к репликатору, приложил ладонь. – Кувшин воды. Десять фиников.

Общая зона напоминала теперь сарай перед боем быков. Воздух стоял тяжелый, пропахший человеческим потом. Воины стояли кучками или поодиночке. Некоторые точили клинки о специальные плиты на стенах, и звук стали по камню резал слух. Многие просто смотрели в пол с каменными лицами. Никто не улыбался, поводов для радости не было. Маркус вышел из своего проема, стараясь не задевать никого плечом. Огромный детина в рогатом шлеме уставился на него пустыми голубыми глазами и что-то пробормотал на своем языке. Но Маркус к своему удивлению его понял: «До скорого, крошка». Решив, что это магия людей будущего, он, проигнорировав этого варвара, двинулся дальше. Коридор за аркой был низким, темным и пах влажным камнем точно так же, как подтрибунные ходы в Риме. Рев сверху нарастал с каждым шагом. Он слышал не голоса, а сплошной гул, как шум моря в шторм. И вот он вышел на свет и на мгновенье ослеп от его яркости. Она била в глаза после полумрака коридора, и Маркус зажмурился. Открыв глаза, увидел перед собой расстилающуюся арену. Огромная площадь желтого песка, простилающаяся до дальних стен. И вокруг, уходя в небо, были трибуны, заполненные сидящими и стоящими, полупрозрачными тенями. Их было несчесть. Лиц разглядеть не получалось, и он видел только мерцающую массу и слышал рев, давящий на уши и вибрировавший в груди.

Колизей – гордость Рима, но будто только что построенный. Камни светились свежей желтизной, и на них не было ни сколов, ни копоти, ни души. Чистая и безжизненная подделка. Маркус прислонился к косяку арки. Камень был теплым, почти горячим. Солнце, в отличие от Колизея, было настоящим и палило безжалостно. Он смотрел на песок, представляя, как тот будет хрустеть под ногами, а рука сама собой снова легла на рукоять гладия. И в этот момент перед ним вспыхнуло изображение. Два символа, а под ними слова: СЕКТОР 4. R-547 против A-113.

Голос громыхал над ареной, заглушая все:

– ПРОТИВНИКИ НА АРЕНУ!

Маркус оттолкнулся от стены, а его противник уже выходил из тени напротив. Невысокий, плотный мужчина с кожей цвета красной глины. В руках держал дубинку. Маркус шагнул на песок, который оказался глубоким и рыхлым. Он быстро перебрался к утоптанной полосе в центре арены, щитом прикрывая корпус. Противник сделал то же самое напротив. Теперь Маркус разглядел его хорошо. Мужчина был ростом ему по плечо, но шире в плечах. Мускулы бугрились под кожей цвета темной меди. На нем не было ничего, кроме набедренной повязки из грубой ткани. Все тело было испещрено выпуклыми шрамами и незнакомыми татуировками. Ягуары, змеи, какие-то странные глаза. Черные, прямые волосы были зачесаны назад и скреплены каким-то белым шнуром. Маркус вдруг осознал, что в правой руке тот держит дубину с вкрепленными по бокам лезвиями из черного вулканического стекла. А в левой он держит маленький круглый щит, сплетенный из прутьев и обтянутый кожей. Скутум Маркуса, обтянутый бычьей кожей, с железным умбоном в центре, смотрелся посолиднее щита противника. Этот щит прикрывал его двадцать лет и стал почти родным. Он прикрылся им наполовину и, выставив вперед гладий, застыл в стандартной стойке легионера.

Ацтек нарушил тишину, выкрикнув что-то хриплое и отрывистое. Слова пришли в голову Маркуса уже переведенными: «Твое сердце! Оно будет гореть для Тлалока!»

Маркус не ответил, лишь с удивлением отметил про себя, что откуда-то знает, что перед ним именно ацтек, хотя он никогда в прошлой жизни про них ничего не слышал. И в этот момент противник атаковал, совершив резкий рывок, почти прыжок. Макуауитль свистнул в воздухе, рассекая его по дуге, целясь в голову. Маркус встретил удар щитом. Дерево и кожа скутума приняли на себя страшную тяжесть удара. ТХАК! Глухой и мощный удар всколыхнул всю конструкцию, отдаваясь болью в предплечье. Обсидиановые лезвия впились в дерево и застряли. Ацтек, рыча, попытался вырвать оружие, дергая на себя. Это была его ошибка, и Маркус не сопротивлялся. Он, наоборот, резко подал щит вперед, помогая противнику, и одновременно нанес короткий колющий удар гладием из-под щита. Сталь рванулась к животу ацтека. Тот отпустил макуауитль и отпрыгнул назад с кошачьей ловкостью. Клинок лишь разрезал кожу на его боку, оставив неглубокую красную полосу. Капли крови упали на песок и трибуны взревели.

Ацтек, хоть и был теперь без оружия, не растерялся. Он снова ринулся вперед, пригнувшись, и его маленький щит рванулся вверх, пытаясь ударить Маркуса под подбородок. Одновременно с этим его свободная рука потянулась к поясу, где висел обсидиановый нож. Маркус отбил удар щитом сверху вниз и навалился всем своим весом. Скутум придавил его маленький щит вместе с рукой ацтека к земле. В тот же миг Маркус нанес колющий удар гладием в грудь. Ацтек умудрился вывернуться. Он был невероятно гибок. Он упал на спину, выдернув руку из-под щита, и босой ногой ударил Маркуса по колену. Оглушающая и острая боль пронзила ногу, а Маркус споткнулся, едва удерживая равновесие. Ацтек, лежа на песке, всё же выхватил нож и ударил им в щиколотку Маркуса. Сталь гладия опустилась вниз, парируя удар в последний момент. Обсидиан звякнул о сталь, и осколок ножа отлетел в сторону, и Маркус, хромая, отступил. Колено горело жгучей болью. Ацтек вскочил на ноги. Теперь он держал в руке обломок ножа, пусть и короткий, но всё такой же острый обсидиановый клык.

Они снова закружили. Колено Маркуса ныло, но держало. Ацтек ритмично дышал ртом, на его боку растекалась кровь. Он понял, что против тяжелого щита его скорость – главное оружие, и начал двигаться быстрее, делая ложные выпады, пытаясь зайти сбоку или сзади. Маркус поворачивался, держа щит между собой и противником, и тяжело дышал. Жара, вес щита и боль в колене – всё это съедало силы. Нужно было заканчивать.

Ацтек сделал резкий выпад слева, потом развернулся и прыгнул справа, пытаясь ударить обсидиановым осколком в шею. Маркус был готов и не стал разворачивать тяжелый щит. Вместо этого он сделал шаг навстречу атаке, подставив под удар свое левое плечо, защищенное краем скутума. Острый камень впился в дерево и кожу, не дойдя до тела. Расстояние между ними исчезло, и теперь они стояли грудью к груди. Маркус чувствовал запах пота и чего-то горького от противника и видел его черные, расширенные зрачки в подведенных глазах. Он ударил головой, и удар железной каймой шлема в переносицу ацтека получился страшным. Раздался влажный хруст, и ацтек отшатнулся, захлебываясь кровью, хлынувшей из разбитого носа. Он на мгновение ослеп от боли и шока. И этого мгновения Маркусу хватило, чтобы опустить щит и вложить весь вес тела в удар гладием. Колющий удар под углом вверх, под ребра, к сердцу, и сталь вошла глубоко. Сначала встретила сопротивление, но потом резко провалилась. Маркус уперся ногой и всадил клинок до рукояти. Он почувствовал, как лезвие режет плоть, находит что-то твердое и скользит дальше. Ацтек вздрогнул всем телом, и из его рта вырвался тихий, хриплый выдох. Он выпустил обсидиановый осколок, и его руки бессильно опустились. Он смотрел на Маркуса, но в глазах уже не было ни ярости, ни даже боли, а только пустота и удивление. Маркус с хлюпающим звуком выдернул гладий назад. Ацтек сделал шаг, качнулся, и из раны хлынула темная кровь, заливая набедренную повязку, сбегая по ногам на песок. Он упал на колени, а потом тяжело рухнул на бок. Его тело дернулось пару раз и замерло. Взгляд остекленел, уставившись в безжалостное синее небо арены. Маркус стоял над ним, опираясь на щит, и тяжело дышал, чувствуя во рту медный привкус. На его щите и броне были брызги чужой крови, а в ушах стоял белый шум.

Голос прогромыхал над ареной:

– ПОБЕДА ОБРАЗЦА R-547. ДЕАКТИВАЦИЯ ОБРАЗЦА A-113.

Тело на песку начало светиться. Серебристый свет поглотил его, кровь и оружие. Через мгновение ничего не осталось, а песок снова сиял изначальной чистотой. Маркуса также окутал свет, и он тоже преобразился. Кровь на его доспехах исчезла, колено не болело, и он был цел.

Маркус опустил щит и воткнул его нижний край в песок. Посмотрел на свою руку. Она не дрожала, а внутри была только глухая пустота, как после тяжелой работы. Он убил человека. Стер его навсегда, и всё, что он чувствовал, – усталость и тихий звон в ушах. Серебристый свет окутал его снова, унося с арены. Маркус оказался на каменной скамье под открытым небом. Вокруг сидели другие люди, и все они смотрели вниз, на арену. Он был на трибунах для зрителей, для таких же, как он, победителей первого раунда. Его начало подташнивать. Руки лежали на коленях, и он видел, как мелко дрожат пальцы левой кисти. Он сжал их в кулак, чтобы скрыть дрожь. Спина была мокрой от пота под туникой и кольчугой, хотя вместе с исцелением пропали и последствия боя.

Внизу, на песке, уже готовилась новая пара. Два воина выходили из противоположных проемов. Зрители на дальних трибунах беззвучно шевелились, как муравьи. А вот на ближних ярусах, где сидели живые участники, стояла гнетущая тишина. Все молчали, и только слышалось тяжелое дыхание, скрип кожаных ремней да доспехов, когда кто-то менял позу. Маркус заставил себя сфокусироваться. Он убил одного, но впереди еще девять. Нужно было смотреть, анализировать и думать. Первый бой внизу уже начинался. Два воина в доспехах. Один – в странных, изогнутых пластинах, покрашенных в черный и красный цвет, с шлемом, у которого было забрало в форме маски. Самурай, снова в сознании всплыла подсказка. Он держал длинный, слегка изогнутый меч обеими руками. Его противник был закован с ног до головы в стальные латы, и в голове Маркуса снова откуда-то всплыло знание, что это – рыцарь. В его руках был длинный, прямой меч, а на левой руке тяжелый треугольный щит с гербом. Гонг глух прозвучал и рыцарь двинулся вперед, шагая на противника тяжело и уверенно, как таран. Его щит прикрывал почти все тело. Самурай не двигался с места и стоял в низкой стойке, меч был поднят у плеча.

Расстояние сократилось до двух шагов. Рыцарь сделал выпад и нанес удар мечом сверху, мощный, способный раскроить шлем и не только. Самурай не стал блокировать, а сделал короткий, резкий шаг в сторону, и стальной клинок со свистом рассек воздух в сантиметре от его плеча. В тот же миг его собственный меч, будто живой, описал быструю дугу. Удар пришёлся в сгиб локтя, точно в щель между наручем и наплечником. Раздался резкий лязг, и рыцарь взревел от боли, а его правая рука с мечом беспомощно дернулась и повисла. Самурай, сохраняя дистанцию, тут же нанес второй стремительный удар в щель между шлемом и наплечником, в шею. Клинок вошел глубоко, и рыцарь захлебнулся, а из-под забрала хлынула алая пена. Он тяжело рухнул на колени, а следом вперед лицом, и его доспехи грохнули о песок. Самурай плавным движением вытер лезвие о край своей одежды и вложил меч в ножны, не дожидаясь объявления победы. Его лицо под маской шлема было невидимым и наверное абсолютно спокойным. Тело рыцаря начало светиться и исчезло. Бой длился меньше минуты. Рядом с Маркусом кто-то тихо выдохнул: «Черт», а другой сосед просто сплюнул под ноги.

Следующая пара вышла почти сразу. Гигант в рогатом шлеме и кольчуге, с огромной двуручной секирой. Викинг. А против него мускулистый мужчина с огненно-рыжими волосами и синими узорами по всему телу. У него был длинный меч и маленький круглый щит. Кельт. Этот бой не имел ничего общего с предыдущим. Не было ни осторожности, ни выверенных движений. Была только чистая и неудержимая ярость. Они сошлись в центре арены как два быка. Первый удар викинга секирой кельт принял на щит. Щит из твердого дерева, обтянутый кожей, разлетелся вдребезги от страшной силы удара. Кельт отлетел назад, тряся онемевшей рукой. Но он не отступил, а с диким воем ринулся в ответ, его длинный меч засвистел в воздухе. Викинг отводил удары древком секиры. Дерево трещало, и откалывались щепки. Они кружили, рычали и плевались друг в друга. Кельт поймал момент и пырнул викинга мечом. Клинок скользнул по кольчуге, но нашел слабину под мышкой, и кровь брызнула на песок. Викинг заревел от боли и бешенства и, размахнувшись, ударил секирой не по противнику, а по его мечу. Удар был таким чудовищным, что меч вырвало из рук кельта и отшвырнуло в сторону. Кельт остался безоружным. Он оскалился и выхватил короткий кинжал из-за пояса. Но было уже поздно. Секира викинга снова описала широкую дугу, и хотя кельт попытался отпрыгнуть назад, острие топора всё же зацепило его по бедру. Плоть и мышцы лопнули, и кельт рухнул с хриплым криком. Викинг, не останавливаясь, наступил ногой ему на грудь и опустил секиру. Одно точное движение, и шлем кельта вместе с головой валялся в шаге от тела. Викинг поднял окровавленную секиру к небу и издал протяжный, звериный вопль. Потом повернулся и грузно зашагал к выходу.

Маркус сидел, впившись ногтями в ладони. Он видел разницу и пытался анализировать. Самурай убил как ремесленник – чисто и эффективно, без эмоций. Викинг же убил как мясник, грязно, с яростью и наслаждением от своей силы. И то, и другое работало. Какой из этих путей ждал его? Он чувствовал в себе и то, и другое. Холодный расчет после первой неудачной атаки и слепую ярость, когда он бил головой в лицо ацтеку. Он посмотрел на свои руки. Кулаки были сжаты так, что суставы побелели. Он глубоко вдохнул и медленно разжал пальцы. За следующие два часа он увидел еще дюжину поединков. Были быстрые, как тот, что у самурая. Был один долгий и изматывающий, где африканский воин с круглым щитом и метательными дротиками измотал ловкого степняка с метательными ножами, заставив того в конце концов оступиться и упасть на воткнутое в песок острие. Маркус запоминал стойки, хват оружия, как воины двигаются на песке, кто тяжело дышит уже после первых минут, а у кого дыхание ровное даже в разгар схватки.

Один бой ему запомнился особенно. Женщина в кожаных доспехах, с парой легких топоров, против огромного мужчины с палицей. Она была быстрее и ловчее. Изрезала ему ноги и руки, но не могла нанести смертельный удар, так как его грудь и живот прикрывал толстый пластинчатый панцирь. В конце концов, устав, она совершила ошибку, когда попыталась ударить в голову. Он поймал ее руку и с противным хрустом сломал одним мощным движением, а потом забил ее своей палицей. Это было долго и очень громко. Но трибуны этот бой оценили и ревели от восторга. Когда последнее тело исчезло с песка, голос объявил об окончании первого тура, и Маркуса снова охватил серебристый свет.

Он открыл глаза в своей белой камере, и тишина стала давить на уши после гула арены. Он стоял посреди комнаты, все еще в доспехах, со своим щитом на руке. Маркус опустил щит на пол и, отстегнув пояс с мечом, поставил его в угол. Снял шлем и следом кольчугу. Последняя упала тяжелой и мокрой от пота грудой. Он стянул с себя мокрую тунику и остался в простом льняном подшлемнике и штанах. Потом подошел к репликатору и приложил ладонь.

– Вода. Большой кувшин.

Глиняный кувшин появился, наполненный до краев. Он поднял его ко рту и сделал большой и жадный глоток. И вдруг горло сжало спазмом, и он поперхнулся. Он вспомнил хрип ацтека и снова почувствовал привкус крови во рту. Он опустил кувшин, поставив его с глухим стуком, так что вода расплескалась на белую панель. Он подошел к стене и медленно опустился на пол, спиной к холодной поверхности. Сидел, смотря перед собой. В памяти всплывало лицо ацтека в последний миг. На нем застыли пустота и удивление, как у человека, который не понял шутки. «Образец А-113», – сказал ему голос в воспоминании. Не имя, а всего лишь номер. Маркус закрыл глаза. Он убил человека сегодня. И всё, что от него осталось, – это номер, который он уже начинал забывать, и вкус горечи у него во рту. Он сидел так долго, пока холод от пола не начал пробираться в кости. Потом встал, допил воду из кувшина до дна и лег на кровать у стены лицом вверх, и смотрел в белый, безликий потолок, пока сон не забрал его.

Проспал Маркус недолго, не больше пары часов. Проснулся от голода, вскочил с кровати, подошел к репликатору.

– Мясо. Хлеб. Оливковое масло.

Он съел всё стоя, не замечая вкуса, лишь восполняя силы. Потом умылся холодной водой из кувшина, растирая лицо ладонями. В зеркальной поверхности панели репликатора мелькнуло его отражение. Лицо было словно чужим, жесткое и с темными кругами под глазами. Он отвернулся. Нужно было двигаться, так как сидеть в камере он уже больше не мог. Маркус надел чистую тунику и, оставив доспехи и оружие, вышел в коридор.

Общая зона гудела, но гул был другим. Предбоевое напряжение сменилось послебоевым желанием расслабиться алкоголем. Запах тоже изменился, и теперь в воздухе витали сладковатые, горькие, а иногда и терпкие запахи напитков всех мастей. Он вышел в зал, отметив, что половины тех, кого он видел вчера, уже не было. Оставшиеся, несмотря на то что вокруг потенциальные соперники, потихоньку сбивались в кучки. Многие уже держали в руках кубки, кружки или чаши, а некоторые пили прямо из глиняных кувшинов. Вино, пиво, что-то крепкое и прозрачное, что пахло, как выдох больного желудка. В одном углу трое мужчин скандировали что-то хриплое и ритмичное, ударяя кулаками по столу. В другом огромный викинг, который убил кельта, сидел один и методично опустошал огромный рог. Его лицо было красным, а глаза мутными. Он смотрел в пустоту и пил, пил, пил…

Одна из выживших женщин сидела на полу, прислонившись к стене. Она обнимала свои колени, а ее плечи тихо вздрагивали. Рядом валялась опрокинутая деревянная чаша, из которой вылилось что-то темное, образуя лужу на белом полу. Маркус прошел дальше. Кто-то попытался угостить его вином из кувшина, сунув ему в лицо. Это был воин с безумным блеском в глазах.

– Выпей! Всего один раз живем! Ха! Снова живем! – Он захохотал истерически, но Маркус оттолкнул кувшин и прошел мимо.

Он блуждал взглядом по лицам, ища не дружбы, а чего-то проще и правдивее. Хотя бы отблеск той же пустоты в глазах и той же усталости, что давила на его плечи. Хоть кого-то, кто понял бы без слов: «Я тоже это пережил». И он увидел его у дальней стены, у большого окна, которое показывало пустую, темную арену. Мужчина сидел на полу, спиной к стене, одна нога вытянута, другая согнута в колене. На нем был простой, выцветший красный плащ, накинутый на одно плечо. Под плащом – бронзовая кираса, а на коленях лежали старые поножи. Голова была наклонена, и он смотрел на свои руки. В его темных и коротких волосах виднелась седина, а лицо было изрезано морщинами. Возле него на полу стояла простая глиняная кружка. Спартанец. Маркус узнал обмундирование. Он видел таких наемников на службе у Рима. Тяжелая пехота. Хоть и не такая дисциплинированная, как легионеры, но крепкая в обороне. Маркус подошел и остановился в двух шагах, и спартанец поднял голову. Его глаза были темными и уставшими, но абсолютно трезвыми. Он оглядел Маркуса с ног до головы, взгляд задержался на его позе и на том, как он стоит.

– Место свободно? – спросил Маркус.

Спартанец молча кивнул к полу рядом с собой. Маркус опустился и сел так же, спиной к стене. Он смотрел не на спартанца, а в ту же пустоту. Минуту они молчали, а шум зала доносился до них приглушенным гулом.

– Меня зовут Маркус, – наконец сказал он. – Из Рима.

Спартанец медленно повернул к нему голову.

– Брэд. Из Лакедемона.

Голос у него был низким, хрипловатым, как будто он много кричал или наоборот долго молчал.

– Ты сегодня выжил, – констатировал Маркус.

– Ты тоже, – горько хмыкнул Брэд.

Снова помолчали пару минут. Брэд поднял свою кружку, отпил, и от неё пахнуло дешевым, кислым вином.

– У тебя было легко? – спросил Брэд, не глядя на него.

– Нет. Ацтек с дубиной. Был быстр и ловок.

Брэд кивнул.

– У меня был египтянин с серповидным мечом хепешом. Почти отпилил мне ногу. И говорил все время о загробном суде. Надоел.

Он говорил ровно, без эмоций. Просто сообщал факты.

– Что сделал? – спросил Маркус.

– Дождался, когда занесет для удара. Уклонился и воткнул копье под мышку. Он умер быстро. Не болтал больше.

Маркус почувствовал что-то вроде облегчения. Это был язык людей, которые делали грязную работу и не приукрашивали ее.

– Что будешь делать дальше? – спросил Брэд.

– Идти до конца. Пока не убьют.

– Зачем?

Маркус задумался.

– Потому что назад пути нет. Ты же видел, что происходит с проигравшими.

Брэд снова хмыкнул, коротко и сухо.

– Да. Исчезают. Как будто их и не было. – Он снова отпил вина. – У меня дома осталась жена. Старая уже. И сын. Он, наверное, тоже стар. Для них-то я умер давно. А здесь… Здесь я живой труп, который убивает других трупов.

Это было сказано так просто и так страшно, что у Маркуса перехватило дыхание.

– Ты хочешь вернуться? – спросил он.

Брэд посмотрел на него, и в его глазах мелькнула вспышка чего-то живого, какой-то старой, застарелой боли.

– Хотеть не имеет смысла. Я солдат. Моя работа – сражаться и слушаться приказа. Здесь приказ – убивать. Значит, буду убивать, пока могу. А там… посмотрим.

Он поставил кружку. Потом взглянул на Маркуса оценивающе.

– Ты дрался в строю. Видно по тому, как щит держишь.

– Центурион. Десятый легион.

– Я так и думал. Фалангит. Держали строй против вас, когда вы в Грецию пришли. Жесткие были бои.

– Это было давно, – сказал Маркус.

– Здесь ничего не было давно. Здесь все – сейчас.

Они снова замолчали, но теперь молчание было общим, а не неловким. Молчание двух собак на привязи, которые нюхают друг друга и понимают, что не будут драться. Пока. Из центра зала донесся дикий вопль, а следом грохот падающего тела. Послышались грубые крики и смех, но Брэд даже не повернул голову.

– Сволочи, – тихо сказал он, глядя в пол. – Все они сволочи. И мы тоже. Нас собрали сюда не героями. Нас собрали, потому что мы хорошо убиваем. И теперь смотрят, кто из нас убивает лучше всех.

– А что будет, если победить? – спросил Маркус. – Они обещали желание.

Брэд усмехнулся одной стороной рта.

– Какое желание может быть у мертвеца? Вернуть то, что потерял? Это невозможно. Остается только одно – забыть. Может, попросить, чтобы стерли наконец по-настоящему. Чтобы этот бред закончился.

Он поднялся, разминая затекшие ноги. Посмотрел на Маркуса сверху вниз.

– Ты крепкий для римлянина. Выживешь еще пару раундов. Постарайся не встретиться со мной. Пока.

И он повернулся и пошел прочь, не оглядываясь, а его красный плащ колыхнулся за ним. Маркус остался сидеть, а слова спартанца висели в воздухе. «Мы – сволочи. Нас собрали, потому что мы хорошо убиваем».

Он тоже встал, почувствовав, как заныла спина. Прошел к репликатору у стены. Приложил ладонь.

– Вино. Красное, сухое. Кружка.

Он взял наполненную глиняную кружку и сделал глоток. Оно было терпким и горьковатым. Не лучшее, что он пил, но сейчас это было не важно. Он стоял, опершись о стену, пил вино и смотрел на зал. На пьяных, на плачущих, на молчаливых. Он видел сегодняшнего самурая с арены, который сидел один, с прямой спиной, и не пил, а просто смотрел вперед. Видел огромного викинга, который теперь спал, громко храпя, раскинувшись в луже собственной рвоты. Он думал о Брэде и о том, что тот был прав. Они все – лишь оружие в чужих руках. Им дали острые клинки, выстроили в ряд и теперь смотрят, кто из них окажется смертоноснее.

Он допил вино. Поставил кружку на панель репликатора, и она исчезла. Потом медленно пошел к своему коридору. В своей камере он снял тунику и лег на кровать. Белый потолок над головой казался пустым и бесконечным. Завтра будет день отдыха, и не нужно было готовиться к бою, а можно было просто лежать. Он думал о новом противнике, который ждет его послезавтра. О ещё одном человеке, которого ему придется стереть с лица этой ложной вселенной. Но сегодняшний вечер подарил ему одну простую мысль. Он был не одинок в этой белой клетке. Среди сотни других убийц, пьяных, отчаявшихся или безумных, нашелся один, с кем можно было просто посидеть в тишине. Без угрозы ножа в спину и без фальшивого братства. Просто помолчать. Этого было до смешного мало, но это был крошечный островок в океане абсурда. Клочок чего-то, что еще напоминало нормальность. Маркус закрыл глаза, и впервые с момента пробуждения в этом месте его сознание не металось в поисках угрозы или решения. Оно просто тихо отключилось, и тяжелый, беспросветный сон накрыл его с головой.

Глава 3. Цена входа

На центральном экране зала оперативного мониторинга в замедленной съёмке шёл бой. Гигант с двуручным мечом принял удар на клинок, подался назад, потом резко рванул вперёд, и его меч, описав короткую дугу, вошёл под ключицу противника в кожаных доспехах. Кость хрустнула с влажным звуком, который выдали динамики, а кровь брызнула на ближайшую камеру. Министр обороны Земли Шен отвернулся. Он сидел, ссутулившись, и жевал уже третью за сутки таблетку от головной боли. Его пальцы нервно барабанили по столу из чёрного стекла.

– Нет, – хрипло сказал он. – Я больше не могу. Это отвратительно. Я смотрел на эту первобытную бойню восемь часов подряд. В голове не укладывается, что нас оценивают вот по этому.

Председатель Волков не отрывал глаз от экрана. На его лице был странный, отсутствующий взгляд, и он даже не моргнул, когда меч вошёл в тело.

– Это не бойня, – тихо проговорил он. – Посмотри внимательно. На третьего слева. Того, что в странном комбинезоне. Видишь?

На боковом экране боец в облегающей одежде матово-серого цвета уворачивался от удара огромного молота. Его движения были невероятно точными, и он сместился ровно настолько, чтобы наконечник молота прошёл в миллиметрах от его груди. Затем сделал шаг вперёд и нанёс один удар. Его короткий клинок, будто выстрелив из положения вдоль тела, вошёл в щель между шлемом и доспехом противника. Это было очень быстро и без каких-либо видимых усилий и эмоций.

– Видишь? – повторил Волков. – Это идеальный расчёт. У него даже дыхание не сбилось.

Доктор Аракава, технический советник, скрестила руки на груди. Её лицо было бледным, но глаза за стёклами очков горели холодным, научным интересом.

– Коэффициент эффективности движений у этого экземпляра выше среднего на тридцать семь процентов, – сказала она монотонно. – При этом расход калорий минимален. Его нейромоторные реакции находятся на грани биологически возможного. Это высшее искусство контроля над собственным телом, о котором мы забыли.

– Искусство убийства, – мрачно бросил Шен.

– Искусство выживания, – поправила Аракава. – Они не просто машут железками. Каждый их бой – это решение сложнейшей двигательной задачи в условиях предельного стресса. Их мозг работает иначе. Он быстрее и отточен тренировками на уровне инстинктов. Мы с нашими имплантами и симуляторами не смогли бы так. Наши тела слабее, а реакции заторможены комфортом.

Волков наконец оторвался от экрана. Он обвёл взглядом зал. Десятки операторов, аналитиков и военных. Все они пялились на мониторы. И на многих лицах, рядом с отвращением и усталостью, читался азарт. Животная увлечённость зрелищем смертельных поединков. Один молодой офицер, забывшись, сжал кулак, когда «его» боец пошёл в атаку.

– Они правы, – сказал Волков негромко, но так, что его услышали все. Он не отрывал глаз от экрана, где в очередной раз меч входил в горло.

– Кто? – спросил Шен.

– Те, кто там в совете. Все эти твари… инсекты, ящеры… Посмотри. – Он ткнул пальцем в другой монитор, на котором римлянин смотрел на поверженного противника. – Они взяли самое… самое первородное, что в нас есть. Способность рвать друг друга на части. И смотрят, словно на жуков под лупой. Какой из жуков окажется живучее? Кто из нас… – он запнулся, ища слово, – кто из нас выживальщик почище? Кто пронес через тысячелетия не умение строить мосты или писать стихи, а вот это. Умение безжалостно убивать и выживать.

– Вы восхищаетесь этим?

Волков обернулся. Его лицо было измождённым.

– Я боюсь. Потому что в этом действительно есть какая-то правда. Пусть она голая, страшная и отвергает дипломатию, но сам факт… ты либо жив, либо мёртв… И где-то в подкорке эта правда отзывается. И она говорит: «Да. Так и должно быть. Сильный всегда ест слабого». И оттого, что она отзывается, мне хочется выть. Потому что это значит, что вся наша культура – просто шелуха. А под ней – всё те же первобытные инстинкты.

Он встал и подошёл к панорамному окну. Внизу, под облаками, спал город. Миллионы огней, безопасных и скучных.

– Мы построили мир, – продолжил Волков, глядя в эту безопасную тьму. – Мир, где сила – это кредитный рейтинг и дипломатическая нота. А там, на арене… Сила – это скорость твоего клинка, и нет никаких полутонов и комитетов по этике.

Шен провёл ладонью по лицу. Когда он убрал руку, на его лице читалась уже не горечь, а сосредоточенная решимость профессионала, который увидел проблему и начал искать её решение.

– Хорошо. Пусть это правда, и глубоко внутри нас по-прежнему живут дикари. Значит, теперь всё зависит от них. От наших парней и девчонок там, на песке. – Он ткнул пальцем в экран, где самурай готовился к бою. – Так что давайте перестанем рефлексировать и начнём работать. Нам нужно понять, кто из наших сильнее и может дойти до конца. И как ему помочь, даже если мы не можем ни слова передать.

Волков обернулся. На его лице появилось что-то вроде уважения. Жесткость никуда не делась, но теперь в ней была твёрдая опора.

– Ты прав. Их ярость, дисциплина и воля к жизни – сейчас это единственная валюта, которая что-то стоит в этой галактике. И мы должны заставить её работать на нас.

В зале воцарилась тяжёлая, неловкая тишина. Слышны были только гул серверов и приглушённые лязги и крики с экранов. Аракава сняла очки и медленно протёрла линзы краем халата. Когда она заговорила, её голос был тихим, без привычной научной сухости.

– Давайте посмотрим на эту жестокость с другой стороны. Раньше, когда две цивилизации в галактике встречались на границе своих интересов, что происходило? Полномасштабная война, с потерей миллиардов жизней, экосистем и тысячелетий культуры. Это был ад и бессмысленная трата ресурсов.

Она надела очки и посмотрела на экран, где самурай смотрел в пустоту.

– А теперь… Вместо гибели миллиардов – смерть одного. Пусть и самого лучшего, кого мы смогли породить за всю свою историю. Его сознание стирают. Это ужасно, но это цена, которая предотвращает войны, о которых мы даже не смеем думать. Может быть, в этой чудовищной арифметике… и есть их мудрость. Отдать одного, чтобы спасти всех. Самого лучшего из нас – чтобы доказать, что мы достойны говорить на равных.

В зале повисло молчание, и даже Шен не нашёлся, что ответить. Волков медленно кивнул, его взгляд был прикован к замершему на экране лицу Маркуса.

– Так что будем смотреть. Будем изучать. Будем болеть за своего единственного призрака, который заплатит за всех нас.

Интерлюдия 2

Зал Совета Цивилизаций… Сильванец медленно повернул голову, и его суставы скрипнули, как старое дерево.

– Первый цикл завершён. Дикие цветы… – он вытянул лиановидный палец к голограмме, – некоторые уже сломались, а другие укрепили корни.

Громии глухо крякнул, скребя массивной пластиной по краю платформы. Его низкий голос пророкотал в воздухе:

– Снова отмечу, что большинство образцов примитивны. Дерутся на инстинктах. Мало дисциплины.

К’Зарр щёлкнул жвалами, а его фасеточные глаза вспыхнули алыми точками, сканируя данные.

– Инстинкты – это нестабильный фактор. Они приводят к ошибкам. Наш чемпион в своём испытании инстинктов не имел. Только логику и протокол, и победил очень быстро.

Сильванец медленно повернул голову, и его древесные суставы снова скрипнули.

– Твой чемпион – идеальный инструмент. Но эти… они горят. Посмотри на этого. На его данные.

Он вытянул длинный палец, и одна из голограмм увеличилась. На ней был римлянин, экземпляр R-547, сразу после боя. Он стоял, тяжело дыша, сжимая окровавленный меч. Графики рядом показывали дикий всплеск адреналина, потом резкий спад, а затем неровные, дёрганые линии – стресс, растерянность, шок.

– Он потратил энергию не только на бой, – сказал К'Зарр с оттенком презрения. – Он потратил её на то, чтобы чувствовать. Это неэффективно, и он будет изнашиваться быстрее.

– Или станет острее, – парировал Сильванец. – Огонь закаляет сталь, если её не пережечь.

Ваал, неподвижный, как изваяние, наконец шевельнул чёрными зрачками:

– Образец R-547 демонстрирует типичную для вида эмоциональную лабильность. Это делает его предсказуемым в долгосрочной перспективе. Он будет искать связи, смысл, а это слабость, и его противник в следующем туре может этим воспользоваться.

– А этот? – Громии ткнул толстым пальцем в другую голограмму.

На ней был боец в простой коричневой одежде. Бритая голова, спокойное лицо. Он только что вложил кривой меч в ножны. Тело его поверженного противника уже растворялось в серебристом свете. Графики этого бойца были другими. Ровная линия дыхания. Пульс поднялся незначительно, и никаких скачков кортизола. Он развернулся и пошёл прочь, не оглядываясь.

– Экземпляр S-001, – озвучил Ваал. – Психофизиологические показатели аномальны. Отсутствие эмоционального отклика на убийство. Эффективность движений – на пределе биомеханических возможностей вида. Интересно.

– Дефект, – коротко заявил К'Зарр.

– Или эволюция, – не согласился Сильванец. – Он не тратит силы на страх или сомнения. Только на действие. Как острый нож.

– Нож – это инструмент, – пробурчал Громии. – Инструменты полезны, но они ломаются. Нам нужно понять, как они ведут себя под нагрузкой. Эти дикари… они показывают и то, и другое. И инструменты, и… это.

Он переключил голограмму. На ней викинг с окровавленным лицом, стоя на колене, ревел что-то в небо, сжимая топор. Трибуны голографических зрителей бесновались. Графики викинга зашкаливали, но по другой причине – чистая и неудержимая ярость.

– Примитивный выброс гормонов, – констатировал К'Зарр. – Эффективно в короткой схватке. Бесполезно в длинном бою. Он сгорит.

– Но как ярко, – прошелестел Сильванец, и в его голосе прозвучало что-то, отдалённо напоминающее любопытство.

Ваал сверился с данными.

– Итак, что у нас с «человеком»? Боевой потенциал – высокий. Тактически – гибкие и умеют изворачиваться. Но психика… хрупкая, если честно. Большинство ломается от стресса. Хотя отдельные экземпляры работают как часы. В финале посмотрим: что сильнее – железная дисциплина или эта их безумная способность выживать как угодно.

– Ставки? – щёлкнул жвалами К'Зарр.

– На дисциплину. На S-001, – сразу сказал Громии.

– И я, – поддержал К'Зарр.

– Тогда я ставлю на хаос, – сказал Сильванец. – На того, кто чувствует и борется с этим. На R-547.

Ваал кивнул, внося отметки в общий протокол.

– Принято. Переходим к наблюдению за фазой восстановления. Второй тур через двадцать четыре субъективных часа…

В день отдыха общая зона была похожа на лагерь после проигранной битвы. Людей стало вдвое меньше, и эта пустота давила. Большинство молчало, но кое-где слышались скупые фразы. Кто-то сидел, уставившись в пол между ног, но большинство бесцельно бродило по залу. Один из воинов с тупым упорством начищал уже и без того сияющий клинок о подол плаща. Скрип стали о ткань был резким и нервным. Кроме викинга, пьяных почти не было. Он сидел на корточках у стены, подпирая спиной свой круглый щит. В его руке была деревянная кружка, из которой он пил большими глотками. Рядом с ним сидел, видимо, ещё один любитель похмелиться, и они негромко переговаривались.

Маркус стоял у репликатора. Он заказал воду, хлеб и копчёное мясо. Жевал медленно, а его глаза скользили по залу, отмечая пустоты. Он искал Брэда, но его не было видно. Взгляд зацепился за незнакомца у окна. Мужчина стоял спиной к залу, глядя на пустую арену. Его одежда была странной: тёмно-серые облегающие штаны и безрукавка, словно отлитые из одного куска. Ни швов, ни складок Маркус не заметил. Материал напоминал матовую кожу, поглощавшую свет. Сапоги сливались со штанами. Ни украшений, ни пряжек тоже видно не было. Он не выглядел силачом, но в его осанке чувствовалась скрытая мощь. Тело было поджарым и напоминало сжатую пружину. Волосы пепельного цвета коротко и точно подстрижены. Он стоял совершенно неподвижно, руки вдоль тела, пальцы слегка согнуты. Маркус замер, кусок хлеба застрял в горле, а по спине пробежали мурашки. Это была угроза пострашнее той, что исходит от разъярённого врага – чувство пустоты, словно перед шагом в пропасть. Он медленно опустил руку. «Он не человек, – пронеслось в голове. – Инструмент. Завалит без гнева и сожаления».

– Жуть, да?

Произнёс, покачиваясь, подошедший викинг. Он тоже смотрел на фигуру у окна. Глаза его были мутными, а вокруг распространялся перегар.

– С утра тут торчит, – хрипло сказал викинг, мотнув головой к окну. – Как пень. Не ест, не пьёт.

– Ты видел, как он дрался? – спросил Маркус, не отрывая глаз от неподвижной спины.

– Видел краем глаза. Противник был – здоровый мужик, в латах, с молотом. Думал, раздавит. А этот… – викинг мотнул головой в сторону окна, – этот сделал всего два шага и воткнул ему свой короткий меч под подбородок. Без размаха, точно в щель. Точнее, чем я газы в исподнее пускаю. И даже не посмотрел, как тот падает. Развернулся и ушел. Будто воду из ведра выплеснул.

Маркус сглотнул, представляя эту холодную и выверенную до миллиметра эффективность.

– У него нет племени, – пробормотал викинг, отпивая из кружки. – Нет богов, которые его ведут. Он пустой. Такие хуже любого берсерка. Берсерка можно испугать, а чем напугаешь пустоту?

Он хлопнул Маркуса ладонью по плечу, развернулся и пошёл обратно к своему приятелю. Маркус остался один. Он доел, не сводя глаз с человека у окна. И в этот момент тот повернул голову ровно настолько, чтобы его профиль стал виден. Прямой нос, твёрдый подбородок, плотно сжатые губы. Его глаза нашли Маркуса через толпу. Взгляд был пустым, как у выловленной и брошенной на лёд рыбы. Он не выражал ни интереса, ни ненависти, ни любопытства. Через пару секунд он так же медленно повернул голову обратно, к окну, и снова замер.

Маркусу стало совсем не по себе. Он отнёс пустую кружку к репликатору и быстро пошёл к выходу из общей зоны, к своему коридору. Ему нужно было побыть одному. Дверь в камеру закрылась. Знакомая белизна стен, койка и санитарный узел немного помогли успокоиться. Он вздохнул, собираясь лечь, и замер. На стене напротив, где раньше ничего не было, теперь висел прямоугольник из тёмного стекла. Примерно в рост человека. На его поверхности плавали десять изображений, как отражения в воде. Они медленно менялись. В одном из них Маркус узнал викинга. Остальные были незнакомы. Изображения сменялись каждые десять секунд.

Опустив взгляд ниже, он заметил на полу аккуратную стопку идеально белой бумаги. Рядом лежали три небольших предмета, которые он мысленно определил как современное средство для письма. В воздухе материализовался знакомый призрак.

«Интерфейс анализа. Доступны данные о выживших экземплярах. Для запроса коснитесь изображения и сформулируйте вопрос. Доступны текстовые справки и визуальные записи поединков. Вы можете голосом управлять воспроизведением: замедлять, ускорять, отматывать назад и ставить на паузу.»

Призрак исчез, а Маркус подошёл к экрану. Интуитивно ткнул в изображение, как будто делал это сотни раз.

«Кто это?» – спросил Маркус, глядя в знакомое лицо викинга.

Голос ответил мгновенно: «Экземпляр V-089. Имя – Эрик. Эпоха: раннее средневековье, Скандинавия. Стиль: агрессивный натиск, использование ярости как тактического элемента. Победитель первого тура. Показать запись?»

«Нет». Маркус видел бой Эрика на арене, и увиденного было достаточно. Он изучил ещё несколько бойцов… самурая, странного воина с гибким мечом, похожим на плеть… Потом среди очередной десятки возникло лицо человека у окна. G-007. Маркус ткнул пальцем в его изображение. «Кто это?» – ,уже по привычке спросил он.

Голос ответил, но в его бесцветной интонации на долю секунды промелькнула пауза.

«Экземпляр G-007. Имя – Брон. Данные о происхождении – гипербореец. Классификация отложена. Стиль боя: не классифицирован. Общие показатели: стабильны. Победитель первого тура. Показать запись?»

Маркус замер. Гипербореец? Слово было знакомым. Так в старых легендах называли полумифических сверхлюдей с самого края света, живущих во льдах. Но причём тут этот человек в его странной, непохожей ни на что одежде? И почему «классификация отложена»? Это звучало как «нам не велено говорить».

«Покажи его бой,» – сказал он.

На экране замелькали кадры. Большой воин в кольчуге размахнулся молотом, а Брон сместился ровно настолько, чтобы страшное оружие прошло в миллиметрах от его груди. Но на лице последнего не промелькнуло ни испуга, ни азарта. Ничего! Молот, промахнувшись, с силой врезался в песок, и в этот миг гипербореец оказался рядом. Его рука с коротким, похожим на иглу мечом дёрнулась. Удар был настолько быстрым и точным, что казался ошибкой зрения. Клинок вошёл под подбородок противника, в незащищённую щель между шлемом и доспехом. Гипербореец выдернул меч, стряхнул кровь одним резким движением кисти и, не удостоив падающее тело взгляда, отвернулся. Весь бой занял меньше минуты.

«Покажи заново, – скомандовал Маркус, следуя инструкции. – Только очень медленно.»

Изображение поползло очень медленно, и Маркус увидел то, что ускользало в реальном времени. Как холодные глаза гиперборейца следили не за молотом, а за мышцами плеча и спины противника, предсказывая траекторию ещё до начала замаха. Разглядел, что стопы Брона никогда не отрывались от песка полностью, скользили микрошагами, сохраняя идеальный баланс. Пересмотрел минимальное отклонение корпуса в пару сантиметров, которого оказалось достаточно. Ну и, конечно же, единственный и роковой удар. Рука выбросила клинок, использовав импульс всего тела, повёрнутого вокруг оси. Маркус пересмотрел запись ещё раз. Так работают, а не дерутся. Его роковой удар был механическим и бездушным, как удар раба на каменоломне. Воинское ремесло – это душа, азарт и страх. А то, что делал этот гипербореец, было пустым ремеслом. И от этого было страшно.

Он провёл так несколько часов, изучая и других бойцов, но мысль возвращалась к G-007. «Классификация отложена». Кто же он такой? И почему о нём нет практически никакой информации?

Позже он подошёл к стене и, подобрав бумагу с письменными принадлежностями, уселся на койку. Он долго смотрел на чистую поверхность, потом твёрдо начал выводить угловатые латинские буквы:

«Вчера был первый день турнира, и я убил человека. Он сражался храбро и смотрел в глаза без страха. Помню его взгляд, когда клинок вошёл внутрь. Сначала удивление, а потом пустота. Тело исчезло. Ни тела, ни имени, ни памяти. Как будто его и не было.

Сегодня видел мифического гиперборейца. Он словно не человек. Не увидел в нём ни души, ни эмоций. Видел, как он убивает. Он делает это молча, без злобы, как будто в доску гвоздь забивает.

Если чтобы выжить, нужно стать таким – значит, я уже мёртв. Но если он встанет на моём пути, я найду, во что вогнать клинок. У всего есть слабое место. Надо только присмотреться.»

Он отложил листы. Слова на бумаге хоть и были его, но казались чужими, и всё вокруг казалось сплошным обманом. Единственное, что здесь было по-настоящему – это его молодое тело. «Завтра можно лишиться и его», – подумал он, закрывая глаза.

Глава 4. Пей за меня

Голос в голове словно крюк выдернул его из сна. «Второй тур. Подготовка. Вход через шестьдесят минут». Маркус сел и потер лицо ладонями. Потом привычным движением потянулся к мечу у стены, и холод рукояти вернул его в настоящее. Встал, размял затекшие мышцы, умылся ледяной водой. У репликатора на удачу заказал то же, что и в первый день: финики и воду. Одевался молча, на автомате: туника, потом холодная кольчуга, ремень. Взял щит, и в груди что-то сжалось. Этот щит уже видел смерть и сейчас ждал новой. Он попытался вспомнить лицо ацтека, с которым бился в первом бою, но не смог. Образ расплывался, ускользал, оставляя лишь холодный, бездушный номер: A-113.

В общей зоне было еще тише, чем вчера. Все молчали, и звук его шагов по белому полу отдавался эхом. Он прошел к арке, ведущей к арене, не глядя по сторонам. Сегодня его не интересовали остальные. Был только он и тот, кто выйдет против него. Коридор пах тем же влажным камнем, а рев трибун нарастал с каждым шагом. Когда он вышел на свет, солнце било прямо в глаза. Оно висело высоко и беспощадно палило. Песок на арене был ровным и девственно чистым, словно здесь никогда не проливалась кровь.

Противник вышел почти одновременно с ним, и Маркус сразу узнал его. Огромный детина в рогатом шлеме, с взлохмаченной рыжей бородой – Эрик. В руках он держал двуручную секиру, лезвие которой сейчас блестело под солнцем. На нем была кольчуга до колен с кожаными вставками и толстый кожаный пояс. Викинг остановился в паре десятков шагов, упер древко секиры в песок и оглядел Маркуса с ног до головы. Глаза у него были голубые, ясные и совершенно трезвые, и в них не было пьяного тумана от вчерашней попойки.

– Ну что, римлянин, – прокричал он хриплым голосом, и перевод сработал мгновенно. – Погляжу, ты из крепких. Это хорошо.

Маркус не ответил. Он воткнул нижний край щита в песок, освободив руку, и провел ладонью по лицу, смахивая пот. Сердце билось ровно, но гулко, отдаваясь в груди.

– Молчун, – усмехнулся Эрик. Он покачал головой, и рога на шлеме колыхнулись. – Ладно. Хватит слов. Покажем им, как дерутся настоящие мужчины.

Он выдернул секиру из песка и принял стойку. Маркус поднял щит и взял гладий в привычный хват. Он чувствовал каждую мышцу и каждый сустав. Маркус и Эрик на миг встретились взглядами, и в следующее мгновение викинг ринулся в атаку. Он бежал очень быстро для своего роста, тяжело топая и поднимая облака желтой пыли. Секира, описав над головой широкую дугу, обрушилась на Маркуса с чудовищной силой. Тот не стал ловить удар на щит, понимая глупость такого решения, а просто отскочил назад, и тяжелое лезвие с глухим стуком врезалось в песок там, где он только что стоял. Не дав противнику выдернуть оружие, Маркус сделал шаг вперед и нанес короткий колющий удар под локоть. Эрик, не выпуская секиры, рванул древко на себя, выдергивая лезвие из земли, и тут же развернул его в горизонтальной плоскости. Массивным, окованным железом древком он с силой отбил гладий Маркуса в сторону, едва не выбив клинок из рук. Звон стали о железо оглушил на мгновение. Викинг, пользуясь замешательством, отступил на шаг, освобождая пространство для замаха.

Маркус отпрыгнул снова, понимая, что имеет дело с опытным и хитрым бойцом. Ярость викинга была управляемой и, возможно, показной, но никак не слепой. Эрик снова пошел в наступление, но теперь он работал иначе, атакуя серией быстрых и отточенных взмахов, стараясь зайти сбоку. Маркус отбивался щитом по касательной, чувствуя, как дерево трещит даже под такими ударами. Каждый раз он пытался контратаковать, но викинг был невероятно подвижен для своих габаритов. Он уворачивался, приседал, отскакивал, и его секира снова и снова находила щит Маркуса.

Через несколько минут оба уже тяжело дышали. Жара делала свое дело. Пот заливал глаза, кольчуга на плечах раскалилась. Эрик внезапно изменил тактику. Он сделал вид, что замахивается, чтобы обрушить удар на голову, но в последний момент опустил секиру вниз, целясь в голень. Маркус едва успел подставить нижний край щита. Удар пришелся по металлическому умбону с такой силой, что щит дернуло вниз, а по руке прошла оглушающая боль. Маркус споткнулся, его собственное движение вперед наткнулось на собственный же щит. На мгновение он замер, пытаясь восстановить равновесие, и его корпус оказался открыт.

Эрик не упустил шанс и бросился вперед, нанося плечом удар в грудь, пытаясь свалить соперника на землю. Это сработало, но Маркус, падая, ударил его снизу краем щита по лицу. Раздался сочный звук, будто ударили по спелой тыкве. Викинг взвыл, отшатнулся, споткнулся о собственную секиру и грузно рухнул рядом с ней. Из-под шлема хлынула кровь. Он, шатаясь, поднялся на одно колено, одной рукой вытирая лицо, а другой нащупывая древко секиры. Глаза его, полные слепой ярости, не отрывались от Маркуса. И, не вставая во весь рост, он рванулся вперед из своего приседа, как раненый кабан, чтобы сбить с ног и задавить.

Маркус из последних сил вскинул щит, подставив его под удар. Эрик всей грудью обрушился на щит, придавив его к телу Маркуса. Раздался треск ремней. Предплечье онемело, но Маркус не отпустил щит. С хрустом в суставах он изогнулся, вырываясь из ловушки, и из-под края скутума ударил гладием. Он не целился, и тычок из неудобного положения получился коротким и отчаянным. Но клинок, ведомый яростью выживания, нашел уязвимое место, войдя во внутреннюю часть бедра. Эрик взревел и на автомате дернулся в сторону, стаскивая себя с меча. Кровь хлынула из раны, окрашивая песок в темно-красный цвет. Но Эрик не сдавался. Кое-как поднявшись, он поднял секиру и оперся на нее, как на костыль. Его лицо исказила гримаса из смеси ярости и веселья.

– Хорошо, – прохрипел он. – Очень хорошо.

Он снова пошел в атаку. Хотя его удары потеряли прежнюю точность, но сила оставалась чудовищной. Маркус понимал, что нужно заканчивать. Его собственные силы тоже были на исходе. Рука держала щит уже на автомате, а каждый вздох обжигал горло. Он пропустил мимо следующий удар, уклоняясь всем корпусом, и секира прошла в сантиметре от его плеча. Вложив весь вес в движение, он ударил Эрика щитом в грудь. Тот пошатнулся, и рана на ноге подвела. Викинг упал на спину, а секира выскользнула из его рук.

Маркус стоял над ним, подняв гладий для последнего удара. Сердце колотилось, норовя вырваться из груди. Эрик лежал, тяжело дыша, кровь с его лица и ноги растекалась по песку, образуя темное, влажное пятно. Он смотрел на Маркуса, и вдруг его перекошенное болью лицо расплылось в широкой, безумной ухмылке. Он засмеялся. Смех был хриплый, с присвистом, но явно искренний.

– Не забывай меня, римлянин! – прокричал он, и смех перешел в кашель. – Пей за меня там, в своем белом ящике! Пей за Эрика!

Маркус замер, и гладий в его руке дрогнул. Он смотрел в эти голубые глаза, полные какой-то дикой, неистребимой жизненной силы. И в этот миг Эрик, собрав последние силы, рванул с пояса короткий нож и попытался ударить в пах. Инстинкт сработал быстрее мысли, и гладий опустился сам. Сталь вошла в горло под подбородком. Смех оборвался, превратившись в булькающий хрип. Ухмылка так и осталась на лице викинга. Его тело обмякло, а рука с ножом безвольно упала на песок.

Маркус выдернул клинок и отступил на шаг. Он стоял, опустив руку с окровавленным оружием, и смотрел, как тело Эрика начинает светиться. Внутри было тихо и очень тяжело. Словно все звуки съел гул в ушах, а на место чувств легла свинцовая усталость. Сквозь этот гул пробивался только хриплый смех и слова: "Пей за меня". Спустя несколько мгновений серебристый свет поглотил и его, унося с арены…

Снова трибуны для выживших и каменная скамья под палящим солнцем. Маркус сидел, не чувствуя своего тела. Он видел, как на песок выходят новые пары, слышал свист клинков и крики, но это было как сквозь толстое стекло. Он механически анализировал движения, отмечал удачные приемы, но мысли были далеко. Он видел лицо Эрика в последнюю секунду и его ухмылку.

Один бой все же пробился сквозь апатию. На арену вышел человек в длинном синем кафтане, с усами и косицей на бритой голове, а против него воин в кольчуге и тюрбане, с изогнутым ятаганом. И снова откуда-то из подсознания всплыла информация – казак-пластун против сарацина. Это был не бой, а какое-то дикое, лихое представление. Казак почти не стоял на месте. Он двигался быстрыми, скользящими шагами, то приближаясь, то отскакивая, словно дразня. В руках у него была длинная пика. Он работал ею, как живой змеей, то нанося молниеносные уколы, то используя как шест для отталкивания. Сарацин, опытный и ловкий, никак не мог его поймать. Он метался, отбивая удары ятаганом, но пика всегда оказывалась там, где он ее не ждал. В конце концов, казак, сделав обманное движение, резко бросил пику под ноги противнику. Тот споткнулся, и в тот же миг из-за голенища блеснул короткий тяжелый нож. Одно движение и клинок вошел сарацину под ребро. Бой закончился так же быстро, как и начался. Казак, не глядя на тело, спокойно вытер нож о край кафтана и пошел к выходу, подняв с песка свою пику.

Следующую пару составили мушкетёр и варвар. Щеголь в шляпе с пером, вооружённый шпагой, противостоял могучему воину в рогатом шлеме и с огромным молотом. Контраст был разительным. Утончённая техника против грубой силы. Варвар ревел и крушил все вокруг, а мушкетер с изящной, почти насмешливой легкостью уклонялся, будто танцуя. Он не пытался бить по доспехам. Он выжидал. И когда варвар совершил слишком широкий замах, тонкая шпага, будто молния, метнулась вперед и точно вошла в глазную щель шлема. Варвар замер, а потом рухнул, как подкошенный дуб. Мушкетер отряхнул кружева на рукаве, сделал изящный пируэт шпагой и склонился в насмешливом реверансе перед безликой толпой трибун. Маркус запомнил их. Казак-пластун и мушкетер. Такие разные, но оба смертельно опасные.

Когда последнее тело исчезло с песка арены, серебристый свет забрал и его. В камере он сбросил доспехи на пол. Кольчуга упала с глухим лязгом. Некоторое время он стоял посередине комнаты в мокром от пота подшлемнике и смотрел на свои руки. Они не дрожали, несмотря на пережитое. Потом подошел к репликатору. Привычные слова вертелись на языке: «Мясо. Хлеб. Вода». Но сказать их он не смог. Горло сжал спазм, а желудок отверг саму мысль о еде. Маркус отвернулся от панели. Вместо этого он подошел к темному экрану на стене. «Покажи казака-пластуна».

Изображение возникло сразу. «Экземпляр C-112. Имя – Охрим. Эпоха: Запорожская Сечь, XVI век. Стиль: маневренный бой с использованием пики и скрытого оружия. Мастер ближнего боя и психологического давления. Победитель второго тура».

«Покажи мушкетера».

«Экземпляр F-044. Имя – Жан де Латур. Эпоха: Франция, XVII век. Стиль: фехтование на шпагах, акцент на точность уколов и экономность движений. Использует провокации и игру на нервах противника. Победитель второго тура».

Он отступил от экрана. В тишине камеры его собственное дыхание казалось слишком громким. Маркус снова подошел к репликатору и приложил ладонь.

– Кружку самого крепкого мульсума.

Глиняная кружка появилась в нише, заполненная густой, темно-янтарной жидкостью. Он взял ее и почувствовал сладкий, терпкий запах. Подошел к стене и медленно сполз на пол, прислонившись спиной к холодной поверхности. Он сделал первый глоток. Мульсум был крепким, обжигал горло, но сладость смягчала жар. Он пил медленно, небольшими глотками, глядя в пустоту белой стены напротив. В голове по-прежнему звучали слова: «Пей за меня, римлянин». Когда кружка опустела, внутри разлилось тяжелое, сонное тепло. Голова слегка затуманилась. Он поставил кружку на пол и потянулся к стопке бумаги и письменным принадлежностям. Взял один лист, положил на колено, а потом начал писать, выводя угловатые, некрасивые буквы.

«Сегодня убил викинга. Его звали Эрик. Он смеялся, когда умирал. Сказал: «Пей за меня». Я выпил кружку мульсума и за него, и за ацтека, имени которого не знаю. И за всех, кто уже исчез с этого песка.

Наблюдал, как дерутся другие. Особенно запомнились казак и мушкетер. Они выжили, и они хороши. Значит, у них есть чему поучиться. У казака – ловкость и наглость. У мушкетера – точность и холодный расчет.

Я не знаю, сколько их еще останется. Не знаю, дойду ли до конца. Но если дойду… Если дойду, то попрошу, чтобы стерли всё. Весь этот бред. Чтобы никто больше не смеялся, глядя в лицо своему убийце. Чтобы никто не просил пить за него. А пока что буду пить сам за каждого. И буду драться, потому что назад пути нет. Только вперед, через всех, кто встанет на пути. Даже через того пустого, гиперборейца. Найду, куда вогнать клинок. Обязательно, найду.»

Он отложил лист. Закрыть глаза не получилось. Под веками тут же всплывало лицо Эрика с его последней ухмылкой. Тяжесть в теле от мульсума была, но сознание оставалось ясным. Чёрт бы побрал эту проклятую ясность. Он встал, побродил по камере, потрогал стену и снова сел. Мысли ходили по кругу, словно скот в загоне. В конце концов, он вышел в коридор. Из общей зоны доносился приглушенный гул голосов и странная, нервная музыка какого-то струнного инструмента.

Зал оглушал гоготом. В гуле тонули слова, а смрад перегара, пота и недоеденной пищи давил на обоняние. Почти все, кто остался в живых, пили. Кто-то пел незнакомые песни, а кто-то спорил, жестикулируя кубками. В углу зала два огромных воина мерялись силой, упираясь ладонь в ладонь, под одобрительные крики окружения. Маркус остановился на пороге, и его взгляд привычно скользнул по залу, ища угрозы. И сразу же нашел ее. У того же большого окна, выходящего на темную арену, стоял гипербореец, Брон. Все в той же странной одежде. Он не пил и не ел, а просто смотрел в черное стекло. Его неподвижность была пятном ледяного спокойствия в этом кипящем котле.

Затем Маркус увидел Брэда. Спартанец сидел в тени у одной из глухих стен, подальше от самого буйного веселья. На нем был тот же выцветший плащ, накинутый на плечи. На полу рядом с ним стоял глиняный кувшин. Он сидел, ссутулившись, одна рука лежала на согнутом колене, другая время от времени поднимала кружку. Он пил на автомате, как человек, выполнивший тяжелую, но необходимую работу. Маркус пробился к нему сквозь толпу, отстраняя пьяные объятия и отшивая предложения выпить. Он подошел и опустился на пол рядом со спартанцем, спиной к стене.

Брэд медленно повернул к нему голову. Его глаза были красными от усталости, но взгляд оставался острым и трезвым.

– Не спится? – хрипло спросил он, голос был глухим от шума.

– Нет, – Маркус мотнул головой в сторону бушующего зала. – От мыслей не убежать. Лучше среди этого гомона побыть.

– Согласен. Всем надо выдохнуть. Завтра будем жалеть об этом, но сегодня плевать. – Брэд отхлебнул из кружки. – Слышал, викинга сегодня убил. Громкий он был?

– Да. Смеялся в конце. Просил выпить за него.

– Хм. Мой сегодняшний не смеялся. Был тихий и в странных латах. Из земли, что за великими горами на востоке. Сасанид, сказали в записи. Бил красиво, с разворота, и почти снес мне голову кривым мечом. – Брэд провел рукой по шее, будто проверяя, на месте ли она. – Но я заманил его, подставив край щита, и его клинок застрял. Пока выдергивал, мое копье уже было у него в горле.

Он говорил ровно и спокойно, будто рассказывая о ремонте оружия.

– Видел бои славянина и франка? – спросил Маркус.

– Краем глаза. Казак – ловкий гад. А франк в шляпе… Он слишком много думает о том, как выглядит. Рано или поздно это его подведет. Здесь нужно убивать, а не позировать.

– А тот, у окна? – Маркус кивнул в сторону неподвижной фигуры гиперборейца.

Лицо Брэда стало каменным. Он долго молчал, смотря в свою кружку.

– Первый бой его смотрел, – прохрипел Брэд, отпивая. – Мурашки по коже. С воином можно сразиться, а с этим хрен знает, что делать. Он словно не человек.

– И как тогда с ним драться?

Брэд резко повернулся к Маркусу, и в его глазах вспыхнул холодный огонь.

– Не дай бог тебе это выяснять, – Брэд резко наклонился вперед, уперев кулаки в колени. – Но если придется…

Он замолчал, сверля Маркуса взглядом.

– Забудь все, чему учили в легионе. Его ум разгадает твои приемы за пару движений. Нужно что-то безумное. Что-то… неправильное.

Он допил кружку и налил себе еще из кувшина. Жидкость была мутной и пахла дешевым кислым вином.

– А ты что не пьешь? – спросил Брэд, указывая подбородком на пустые руки Маркуса.

– Уже выпил мульсума в камере.

– И чего?

– И ничего. Только голова гудит.

Брэд коротко хмыкнул.

– И правильно. Завтра еще весь день сидеть в этой клетке. Лучше выспаться, посмотреть записи, подумать. А они… – он махнул рукой в сторону гуляющей толпы, где кто-то уже начал драться, – они завтра будут корчиться с бодуна и жалеть, что родились. Глупцы.

Маркус посмотрел на сгущающийся весельем зал, на одинокую фигуру у окна, на уставшее лицо спартанца рядом. Здесь, в этой тихой нише у стены, было единственное по-настоящему спокойное место.

– Ладно, – сказал Брэд, с трудом поднимаясь. – Я пойду. Попробую проспаться. И тебе советую. – Он посмотрел на Маркуса. – Держись, римлянин. Не становись как они. И не становись как он. Оставайся собой. Это, возможно, единственное, что может спасти.

Он кивнул, развернулся и пошел, слегка пошатываясь, но твердо ступая, в сторону своего коридора. Маркус посидел еще немного, наблюдая, как пьяный воин пытается плясать на столе и падает с него под гогот окружающих. Потом встал и пошел к себе. Проходя мимо окна, он на миг встретился взглядом с Броном. Тот смотрел не на арену, а прямо на него. Все тот же пустой, ничего не выражающий взгляд. Маркус первым отвел глаза.

В камере было тихо. Гул из общего зала доносился сюда как отдаленный шум прибоя. Он лег на койку, уставясь в потолок. «Оставайся собой», – сказал Брэд. А кто он теперь такой? Человек, который пьет за убитых им людей. Который боится пустого взгляда у окна. Он перевернулся на бок и закрыл глаза. Смех Эрика звучал у него в уме, не умолкая. Маркус вдавил голову в подушку и начал насильно прокручивать в памяти увиденные сегодня приемы: выпад, укол, уклон. Все что угодно, лишь бы заглушить. И это сработало. Измученное сознание наконец сорвалось в бездну сна.

Глава 5. Принцип работы

Жан открыл глаза. Он не спал, а просто лежал, глядя в белый потолок и слушал ход собственных мыслей. В ушах стоял гул от обрушившейся на него информации. Проекция сыпала знаниями, как повар специями в суп. Вкусно, но после шести часов он уже не понимал, где соль, а где перец. Он сел и провёл рукой по лицу. Кожа была гладкой и упругой. Он сжал пальцы в кулак, и сухожилия заиграли под кожей предплечья, как тугие струны. Тело снова было молодым, и в это даже спустя четыре дня, верилось с трудом. В нём не было привычных старческих болей, которые сопровождали его в последние годы жизни. Жан встал, прошёлся по камере. Четыре шага туда, четыре обратно. Мышцы ног работали идеально. Чёрт возьми, да он даже дышал как-то иначе. Воздух наполнял лёгкие с непривычной лёгкостью, будто в нём было больше кислорода. Жан остановился перед матовой панелью репликатора. Сегодня он заставил Проекцию объяснять ему удивительные открытия будущего…

– Объясни принцип работы паровой машины простыми словами, как если бы я стоял перед котлом и должен был её запустить.

– Покажи, как устроен насос. Почему вода поднимается, когда тянешь поршень?

– Что такое электрический ток? Ты говоришь «поток заряженных частиц». Частицы – это как песчинки? Они текут по проводу, как вода по трубе?

Проекция отвечала на все вопросы. Иногда её ответы были ясны. Но чаще они порождали десятки новых вопросов. Жан чувствовал себя слепцом, которому вдруг начали описывать солнце. Он понимал отдельные слова: «давление», «расширение», «замкнутый контур». Но целое ускользало, как ртуть, и это его бесило и заводило одновременно. Сегодня день отдыха, и можно провести его с пользой. Он бросил взгляд на белую стену, где висело тёмное стекло с изображениями десяти лиц. Десять задач, которые нужно было решить, прежде чем они порешат тебя. Он отвел глаза. Заставлять их пялиться друг на друга, как быков перед корридой, накачивая ненавистью или страхом – примитивная психология. Его пальцы сами потянулись к листам бумаги, испещрённым схемами. Вот она, настоящая реальность. Реальность в линиях, соединяющих котёл и цилиндр, а не в боях на песке. В цифрах давления и коэффициентах полезного действия. В вопросе, который он не успел задать Проекции о материале уплотнителей. Это было достойно анализа, а всё остальное – просто шум и фон. Если уж он оказался в этой клетке, то разберёт её на винтики и поймёт принцип работы всего этого мира. Турнир? Пусть идёт своим чередом. У него была своя война – война с невежеством… Его взгляд упал на репликатор. Он приложил ладонь к прохладной поверхности.

– Белый хлеб. Сыр. Яблоко. Кружка воды.

Предметы появлялись в нише без звука. Он взял яблоко и откусил с сочным хрустом. Потом сел на койку, положил лист бумаги на поднятое колено. Взял авторучку – ещё одно гениальное изобретение будущего и начал писать.

«Я узнал:

Воздух имеет вес. Давит на всё. 1 килограмм на квадратный сантиметр. (Проверить? Как?)

Пар, запертый в котле, давит сильнее, чем воздух. Если дать ему выход, он может двигать поршень.

·Молния – это электрический разряд. То же самое, что крошечная искра от шерсти, но в масштабе тучи.

Вопросы:

Откуда берутся заряженные частицы?

·Почему пар сильнее воздуха? Температура? Объём?

·Можно ли создать маленькую молнию искусственно?»

Он отложил ручку, отломил кусок хлеба и заел им сыр. Жевал медленно, глядя в стену. Его мозг, отвыкший от такой интенсивной работы за последние… сколько там лет? – в висках уже нарастала пульсация, предвестница головной боли, – протестовал сонливостью. Он встряхнулся. Спать? Нет. Сон – это смерть для времени. Он снова подошёл к репликатору.

– Проекция.

Голубое сияние материализовалось в центре комнаты.

– Продолжим, – сказал Жан. – Про пар. Ты сказала – давление. Как его измерить? Чем?

– Существуют приборы – манометры, – голос звучал ровно. – Принцип действия основан на деформации упругого элемента под действием силы.

– Упругого элемента… Пружина?

– Аналогично.

– Хорошо. Допустим, я создал давление и нагрел воду в замкнутом котле. Пар давит на поршень, и он движется. Как заставить его двигаться обратно? Чтобы работа была непрерывной.

– Необходим кривошипно-шатунный механизм, преобразующий возвратно-поступательное движение во вращательное.

Жан замер с ручкой в руке. «Вращательное…» Он мысленно нарисовал схему, как пар из котла давит на поршень в цилиндре. Поршень толкает шатун, тот поворачивает кривошип, а кривошип вращает колесо. Но после полуоборота колесо останавливается. Чтобы продолжить движение, надо выпустить пар и вернуть поршень назад.

– Верно. Для эффективной работы требуется система клапанов, впускающих свежий пар и выпускающих отработанный.

Жан начал быстро чертить на бумаге. Схема получалась корявой, но в воображении она обретала чёткость…

– А если подключить такое колесо к повозке? – спросил он, не отрываясь от чертежа. – И исключить лошадь.

– Это называется локомотив. Первые модели были созданы в начале XIX века вашего летоисчисления.

Жан откинулся назад и его спина упёрлась в холодную стену. XIX век. Всего через два столетия после его смерти. Люди сделали это без всякого волшебства. Просто поняли принцип и построили. Он вдруг почувствовал острое, почти физическое унижение. Он всю жизнь считал себя просвещённым человеком, учёным-любителем. Копошился в алхимии и астрологии, пока где-то в будущем обычные кузнецы и механики строили железных коней, пожирающих уголь и изрыгающих пар. Его мир, мир шпаг, кружев и придворных интриг, показался тонкой позолотой на невежественном варварстве. Гнев на себя и на всю свою эпоху комом подступил к горлу. Они страдали ерундой над ретортами, а надо было просто измерить давление и рассчитать длину шатуна. В груди всё сжалось в холодный узел, будто он упустил целую жизнь, потратив её на пустые поиски. Он глубоко вдохнул и загнал гнев и стыд в дальний угол сознания.

– Покажи мне, – сказал он Проекции. – Покажи изображение этого… локомотива.

В воздухе перед ним всплыла голограмма, и он забыл про еду, про турнир, про всё… Существовали только образ локомотива и голос проекции, сыпавший терминами, за которые он цеплялся, как утопающий за обломки. «КПД… Трение… Передача мощности…»

Ночью он проспал не больше четырёх часов. Любопытство и жажда знаний протестовали против сна. Он продолжал общаться с проекцией, и когда внутренний голос объявил: «Третий тур. Подготовка. Выход через шестьдесят минут», – Жан вздрогнул, словно его ударили. Он смотрел на схему паровой турбины, и услышанные слова звучали как оскорбление.

– Что? – пробормотал он. – Сейчас?

– Вы обязаны участвовать, – напомнила Проекция, всё ещё вися в воздухе рядом с турбиной.

– Да, да, чёрт побери, я знаю! – вырвалось у него с неожиданной яростью.

Он сгрёб со стола свои бумаги, швырнул их в угол и на автомате начал одеваться. Натянул камзол, штаны и сапоги. Плащ, как и шляпу, в этот раз проигнорировал. Проверил рапиру с кинжалом и пристегнул их к поясу. Он вышел из камеры и, минуя общий зал, направился в коридор, ведущий к арене. Шёл быстрым шагом, разминая кисти рук. В ладонях уже нарастало знакомое покалывание – предвестник напряжения перед боем. В голове, поверх мыслей о механизмах, начал проигрывать возможные сценарии. Вероятность встретить думающего противника максимальна, и нужно быть готовым ко всему. Главное – сохранять дистанцию и контроль.

Рев трибун ударил по ушам, и Жан на секунду зажмурился, стиснув зубы. Открыв глаза, отметил, что погодные условия изменились. Всё небо затянуто тучами, и идёт проливной дождь. Уже через секунду он почувствовал, как капли стекают за воротник куртки, а песок внизу превращался в бурую кашу. Его противник появился с противоположной стороны. Невысокий, коренастый, с плоским лицом и узкими глазами. На нём была броня из лакированных пластин, похожих на рыбью чешую. В руке он держал изогнутую саблю. В голове, как всегда, всплыла информация о противнике. Кочевник-монгол. Жан не видел его предыдущих боёв. Не было времени. Но стиль читался по позе и по тому, как он начал двигаться. Монгол перемещался семенящими шажками, почти не скользя в грязи. Выглядело это легко и опасно. Его взгляд скользнул по тонкой рапире Жана и по мокрой рубашке. В узких глазах мелькнуло что-то вроде презрительного понимания. «Без брони.»

Жан отступил на шаг, ощущая под подошвами сапог зыбкую и предательскую мягкость песка. Под ногами хлюпала жижа, и каждый шаг грозил потерей равновесия. Словно сама земля пыталась вывернуть ситуацию против него. Дождь хлестал по лицу, и он протёр глаза тыльной стороной левой руки, в которой уже был зажат кинжал-дага. Правой он вытянул рапиру, и в этот момент монгол атаковал. Резкий выпад, сабля свистнула, целясь в клинок, чтобы выбить или отвести хлипкую на вид шпагу. Стандартный приём против фехтовальщика. Жан отвёл клинок, позволив сабле пройти впустую, и тут же контратаковал уколом в кисть. Быстро и точно. Но монгол был не из тех, кто замирает. Он дёрнул руку назад, и остриё рапиры лишь скользнуло по металлическому наручу, высекая сноп искр. Расстояние снова увеличилось. Они закружили друг вокруг друга, чавкая сапогами по вязкой жиже. Дождь лил сильнее, превращая арену в большую грязную яму. Жан чувствовал, как холод пробирается по коже, а мокрые волосы прилипают ко лбу. Он понимал, что бой нужно заканчивать быстро. Долгая возня в таких условиях – верный путь к ошибке.

Монгол начал делать короткие, резкие выпады, вынуждая Жана реагировать, двигаться, тратить силы. Он метнулся влево, и сабля промелькнула у головы Жана. Потом рванул вправо, и в его левой руке в воздухе сверкнул небольшой топорик. Жан отпрыгнул, а топорик монгола вонзился в грязь в том месте, где только что была его стопа. «Понятно, – холодно подумал Жан. – Основное оружие для ближнего боя, а метательное – для сковывания.»

Его терпение, и без того истощённое необходимостью отвлекаться от обучения, начало лопаться. Эта возня в грязи была унизительна. Он сейчас жаждущий знаний человек, а не дуэлянт. Монгол, видя, что дистанция снова безопасна, принялся дразнить Жана. Он подпрыгивал на месте, дёргал плечами и гримасничал. Он пытался вывести Жана из равновесия и заставить сделать необдуманный выпад. Жан сделал нарочито медленный шаг вперёд, имитируя усталость. Его рапира снова вытянулась в линию, пытаясь уколоть в грудь. Этим самым прямолинейным и глупым ударом он хотел спровоцировать монгола, и тот клюнул. Его сабля взметнулась вверх для парирования, чтобы отбить клинок и тут же рубануть по открывшейся голове. В этот миг Жан ослабил хват, позволив гарде сместиться в пальцах. Лезвие сабли со звоном врезалось в эфес, на миг связав оружие. Используя эту краткую задержку и импульс, переданный в его руку, Жан провернулся на пятке. Мокрая грязь проскользнула под сапогом, но он устоял, сделав это соскальзывание частью движения. Сократив дистанцию до расстояния, при котором сабля была бесполезна, он резко распрямил левую руку, до того прижатую к груди. И короткое лезвие даги вошло в щель между пластинами брони на животе монгола. Там, где по логике конструкции должна была быть гибкость для наклона. Жан вложил в удар вес всего тела, провернувшегося вокруг оси. Сталь вошла глубоко, встретив на пути только мягкое сопротивление. Монгол ахнул, как человек, которого внезапно толкнули в спину. Его узкие глаза округлились от неожиданности. Он посмотрел вниз, на рукоять кинжала, торчащую из его живота, а потом на лицо Жана. В его взгляде был только немой вопрос. «Как так?»

Его пальцы разжались, и сабля с глухим шлепком упала в грязь. Он попытался сделать шаг, пошатнулся и грузно опустился на колени. Изо рта вырвался пузырь розовой пены. Он ещё секунду сидел так, глядя пустым взглядом перед собой, а потом медленно завалился на бок. Жан стоял над ним, тяжело дыша от выброса адреналина, который теперь отступал, оставляя после себя пустоту и мелкую дрожь в коленях. В ушах всё ещё стоял гул от ударов сердца, будто барабанная дробь, не желающая затихать. Дождь смывал с его лица капли, смешанные с потом. Он наклонился, выдернул кинжал из тела, и тёплая кровь брызнула ему на руку. Он вытер клинок о мокрую штанину монгола, вложил в ножны, а потом поднял свою рапиру.

Серебристый свет окутал его прежде, чем он услышал объявление победы. Ощущение было таким же, как всегда: лёгкое головокружение и вспышка в глазах. И вот он уже сидит на каменной скамье под навесом. Он был сухим, чистым и в свежей одежде. Жан глубоко вдохнул и выдохнул. Отогнал остаточные образы завершившегося поединка и заставил себя смотреть на арену. Следующей парой были два воина с мощными, но разными секирами. Он смотрел и не видел, потому что его мысли уже возвращались к паровому цилиндру. К вопросу о клапанах. Нужно было уточнить у Проекции и понять всё до конца…

Потом на арену вышел римлянин, которого Жан не раз замечал в общем зале и видел записи его боёв. Боец дисциплинированный, упрямый и порой чересчур эмоциональный. Но эта эмоциональность не мешала ему, а словно наоборот, подпитывала удары, придавая им вес. Противником Маркуса оказался гладиатор-самнит с небольшим квадратным щитом и коротким мечом. Эти ровесники по эпохе были словно зеркальные отражения друг друга. Тот же мир, те же принципы боя… И начался поединок, от которого Жан забыл обо всём и даже о паровых машинах.

Это была высококвалифицированная работа профессионалов, а не просто бой. Два мастера, понимающие возможности друг друга и не делающие лишних движений. Фехтование превратилось в тонкую игру на выносливость и внимание. Щиты встречались с глухим стуком, а мечи отбивали сложные комбинации, словно вычерчивая невидимые схемы в воздухе. Каждый из них ждал, когда соперник дрогнет физически или ментально. Кто первым ошибется в защите или сделает шаг чуть шире, теряя устойчивость на раскисшем песке? Это была битва воли и расчёта, а не мускулов.

Жан придвинулся к краю скамьи, и его глаза сузились. Он увидел, как римлянин, после серии безрезультатных обменов, внезапно замедлился. Сделал два коротких, скользящих шага назад, как бы уступая пространство. Увлечённый самнит потянулся вперёд, и его щит на долю секунды отклонился, открывая часть шеи под краем шлема. И в этот момент клинок Маркуса метнулся вперёд. Укол был без размаха и очень точным. Словно игла, входящая в предназначенную ей точку. Самнит замер, выпустил щит и рухнул на мокрый песок.

Жан медленно выдохнул и поаплодировал. Римлянин выиграл потому, что лучше считал. Он ввёл противника в свой ритм, а потом этот ритм изменил. Это был красивый ход, но не в эстетическом смысле, а как красиво решённое уравнение. «Интересно, – подумал Жан. – Его способность к пространственному мышлению и расчёту траекторий… Она врождённая или натренированная? Можно ли её измерить?»

Когда последний бой завершился, свет снова забрал его с трибун. Он материализовался в своей камере, где на полу всё ещё валялись скомканные листы с чертежами. Жан подошёл к экрану с изображениями соперников.

– Римлянин, – сказал Жан, не дожидаясь вопросов. – Покажи его последний бой. Только в замедленном воспроизведении и с акцентом на работу ног.

Он сел на койку, поднял колено и приготовился делать заметки. На его лице было холодное, сосредоточенное любопытство. Другой тип машины – человеческая, а не паровая. И её тоже можно разобрать на части, чтобы понять принцип работы. Турнир хоть и был для Жана досадной помехой, но и в нём можно было найти что-то полезное для изучения....