# Похититель сов

Ольга Валль

Эпоха Просвещения, открытие Америки, основание Ост-Индской компании кажется, что мир уже никогда не будет прежним, но по дорогам Европы все также едут бродячие артисты, нехитрыми выступлениями развлекая простой народ.
Теплым июньским вечером в родовом замке от эмоционального потрясения умирает графиня Лимбург. Наследники начинают расследование, а главный подозреваемый даже не знает: сколько тайн скрывают графские совы.

Глава 1

В первый четверг лета по дороге к небольшому городку северной Фландрии можно было видеть несколько повозок, накрытых обычными грубыми шкурами, на которых ярко выделялась надпись «Представления артистов».

Краска была когда-яркой, а сейчас немного облупилась из-за ветра, дождя и солнца, но это не мешало всем встречающим повозки улыбаться и спрашивать: что написано, а услышав: когда уважаемые артисты будут давать представления? А потом радостно обсуждать эту новость, обещая рассказать односельчанам и домочадцам.

Первой телегой управлял мужчина средних лет в широкополой соломенной шляпе, периодически почесывающийся, и по его виду было понятно, что занимают его мысли не о грядущем представлении, а о ночлеге, сытной похлебке и, возможно, каком-нибудь пруде с теплой водой. Третью направлял крепкий старик, бурча под нос какой-то мотивчик, периодически посматривая на безоблачное небо. Из телеги доносился мужской храп. Вторую вел молодой парень лет пятнадцати-шестнадцати. Рядом с ним сидел почти ровесник, а чуть сзади, в телеге – молодая девушка с куском ткани на коленях, который уже давно не удостаивался ее внимания:

– А потом этот Клаус и говорит мне: изобрази-ка еще раз козочку! – и руки свои тянет.

– А ты?

– А я вывернулась и бегом из гостиницы. Он там поорал вслед, но, кажется, даже догонять не побежал.

– А ты о чем думала, когда тебя позвали на представление в трактир? Одну! – раздался ворчливый мужской голос из глубины телеги. – О том, что выступишь и назад пойдешь?! Дура.

– Да ну тебя! – отмахнулась девушка и снова повернулась к парням: Зато теперь у нас есть два стюйвера, и один из них мы с вами отлично прокутим!

– А второй куда денешь?

– Куплю разноцветных ниток для вышивания и бусы из какого-нибудь камня красивого.

– Бери тогда из янтаря! Они тут не очень дорого стоят, а мы когда на зимовку поедем в Венецию, можно будет втридорога продать. Там он редкий.

– Фу на тебя! Я тебе разве меняла какая-нибудь. Я для себя хочу. Носить буду.

– Он дело говорит, – прогудел тот же голос из повозки. – Поносишь полгода, если надоест носить, продашь.

– А ты с ними согласен, Адам?

Юноша, к которому обратились, до этого момента молчал, смотрел на медленно приближающийся лес и жевал травинку. Он был темноволос, жилист и худ, голубые глаза смотрели внимательно и прямо. Несмотря на летний зной, он накинул на плечи шерстяное одеяло.

– Папаша Элбан говорил, что мы сейчас едем в Кортрейк. Он городок маленький, но богатый. Можно придумать особый номер и к бургомистру напроситься, развлекать его гостей. Если мы действительно на зиму в Венецию двинемся, я бы тоже янтаря купил и продал.

– В Венеции зимой будет не продохнуть от нашего брата. Лучше б нам в Прагу рвануть и зимой при каком-нибудь герцоге выступать. У них зимы долгие, снежные… Все по замкам сидят или в гости ездят, хвастаются – а тут мы!

– Или в Котор. Там и тепло, и Дубровник рядом. В Которе купцов много, они морские шторма в бухте пережидают и платят щедро. А в Дубровнике всю зиму гуляния идут.

– Папаше скажи об этом. Может, в Котор надумаем.

Первая повозка снова поравнялась с идущими навстречу крестьянами. Возница перекинулся парой слов, и, только слева показалась протоптанная колея, свернул. Остальные повозки послушно двинулись вслед, и через полчаса неспешной дороги остановились в большом селе на площади, перед резной вывеской, на которой был изображена миска с ложкой. Трактир.

– Приехали, ребята! – спрыгнул с козел Элбан. – Распрягаемся, а я пока договорюсь.

– Сейчас будет снова предлагать хозяину, чтоб мы бесплатно все получили, а мы за это выступим, – Рубен проследил взглядом за главой труппы, скрывшемся в трактире. – Деньги ж есть.

– Денег много не бывает, – Адам слез на землю и начал оглядываться: где на этом постоялом дворе располагается конюшня. Из соседней повозки спрыгивали остальные циркачи: две женщины средних лет, жена Элбана, и старшая сестра силача Маркуса. И три девицы: хохотушка Тельза, умеющая изображать животных, гимнастка Айла и шестилетняя Эсра, которая в конце представления обходила зрителей со шляпой. Как заметил умный Элбан: когда зрители видят маленькую красивую девочку в веночке и подают больше.

День клонился к вечеру, диск медно-красного солнца уже скатывалось к горизонту и цепляло крыши домов. По правую и левую сторону от трактира тянулись ряды домов, за ними густо тянуло сыростью с засеянных полей. На пруду стонала выпь, где-то вдали брехала собака.

Предприимчивый трактирщик уже послал всех домочадцев пробежать по деревне и сообщить, что вечером будут выступать заезжие артисты. Гостей накормили сытной похлебкой, предложили после выступления пива – и чувствуя, что устал и отяжелел после всей еды и питья, Адам наконец, растянулся на прошлогоднем сене. Рядом плюхнулся Рубен. С другой стороны немного повозились Маркус с женой, потом тоже засопели.

Белый рогатый месяц светил через щель на крыше тонком белым лучом, стихли комары и только где-то вдали попискивала одинокая мышка. Хорошо! Если мыши есть, значит, сытный дом. Завтра с утра накормят, лошадей запряжем и двинемся в город. Папаша говорил, что это – самый ближний постоялый двор. В городе все втридорога, а тут удалось и вовсе бесплатно переночевать. Тельза поиграла на дудочке, Айла с Маркус сальто покрутили, Адам мячиками своими жонглировал и пару фокусов показал. Папаша с мамашей сегодня показывали сценку, как муж со свекровью ругается.

Адам вспомнил и фыркнул: смешно было.

Лунный луч скользнул по щеке – юноша повернулся на другой бок и уткнулся в пахучее сено: он привык ночевать на сеновалах, ждал и боялся, потому что именно так к нему приходили сны.

Самым запомнившимся воспоминанием из своего детства Адам мог назвать вечер, когда он сидел до темноты у очага и ждал отца с графской охоты. Отец мог выследить любого зверя и накануне, довольный, рассказывал сыну, что нашел для графа ван Хаальстена лежку матерого кабана. Никогда такого не находил! Поэтому граф поднимет зверя на рогатины и заплатит загонщику целый дукат!

– Большая удача, сын! Мы на этот дукат всю зиму проживем и еще на весну останется! Я – лучший охотник нашей деревни. У меня есть от графа милость: двух оленей он нам с тобой подарил. А это мяса – завались! Еще и бабок тебе сделаем для игры. А шкурку я соседке отдам: пусть до мездры соскребет, продадим весной в Генте.

Адам сидел на топчане, прижавшись к теплому боку отца, и думал, что богачами станем – это хорошо. А еще это значит, что отец посватается к соседке и женится. В гости он к ней уже давно ходит и иногда и мясо носит. Адаму соседка не нравилась.

Матери своей он никогда не видел, выходила младенца как раз соседка, родившая в тот же месяц, но чуть раньше. Муж ее отправился на заработки в Гент, нанялся матросом на какой-то корабль, но тот в южных морях утонул, и остались так два соседних дома наполовинку. В одном – хозяин, в другом – хозяйка, и у обоих по ребенку.

Когда сыну исполнилось пять, отец начал брать его с собой в лес. Рассказал и про деревья, и про ягоды. Научил белку брать силками, птиц ловить, а когда Адам принес домой раненого голубя, противиться не стал: вместе перевязывал лапку, капал с ладони в клювик воды, пришел во двор посмотреть, как полетит вылеченный.

– Был бы у нас лекарь какой в деревне, я б тебя ему показал, – ладонь отца была твердая, с мозолями на пальцах от тетивы и ножа. – Жаль, что нет у нас такого человека.

С охоты папа не пришел. Принесли товарищи. Уже мертвым. В двух словах рассказали, что кабан пошел не на охотников, а на загонщика. Положили золотой дукат на стол.

От графа.

Соседка прибежала, заплакала.

Как хоронили отца, Адам помнил не сильно. На зиму его забрала к себе соседка, он не сопротивлялся – пустой родительский дом его пугал. И даже весной он старался поменьше смотреть в его сторону. В деревне ему было тошно, в соседкином доме все виделось чужим – и мальчик начал сбегать ото всех в лес.

– Кровь играет, – говорили мужики, смотря на Адама, идущего по деревне к рощам. – Отец вечно в лесу пропадал, вот и сына туда же тянет.

Когда он принес домой двух белок, соседка всплеснула руками и побежала к старосте за советом. Весь лес кругом графский. Спасибо, что валежник и ягоды разрешил брать, а зверя нельзя. Ведь это же кража! Отцу-покойнику за мастерство привилегия была дарована, а что с сыном делать?

Староста подумал и нашел выход из положения: одну белку забрал и понес в графское поместье в день святой Терезии. Как раз именины младшей графской дочери. Со всем уважением поднес, повинился и представил, что Адам – сын лучшего загонщика, все умеет по мелкому зверью, но мальчишка еще и закона не разумеет.

Вымолил прощение.

Графиня растрогалась, велела мальчика приставить к графскому зверинцу: раз в повадках разбирается, пусть и ухаживает, и новых ловит. Осенью Адам нашел в лесу раненого совёнка, пытался выходить, но не вышло. Мальчик вытащил птенца из гнезда из веток и тряпок, которое он соорудил на птичнике, засунул себе под рубаху и пытался согреть. Птица потрепыхалась, а потом сложила крылья и начала что-то скрипеть Адаму в ухо.

Мальчик лежал, гладил сову через рубаху, говорил, что та скоро поправится, и не заметил, как уснул. Ему впервые со дня смерти родителей приснился отец и мать. Папа был одет словно собрался на охоту, а мама – в белой рубахе почти до пят. Они стояли в обнимку и говорили ему что-то ласковое, а потом мама наклонилась, поцеловала сына, превратилась в сову и улетела.

Утром мальчик похоронил совенка, выпустил всех птиц из зверинца и сбежал. Прибился к бродячему цирку. Благодаря ловкости рук, ему было легко обучиться жонглированию и несложным фокусам.

И каждый раз, засыпая вот так, на прелом сене в очередной конюшне, он вспоминал сон, в котором к нему пришли папа и мама и пытались что-то сказать на совином языке.


Глава 2

Жители больших городов с побережья, ни разу не бывавшие в глубине страны, назвали бы Кортрейк провинциальным и скучным. Город, действительно, не блистал рядами мачт и парусов, заполонивших гавани, не гудел множеством языков и зычными голосами боцманов, следящих за разгрузкой. Но стремящиеся к спокойному и созидательному труду нашли бы в Кортрейке очарование тихих вечеров, когда солнце садится за холмы, освещая возделанные поля, стада овец, а каждый уважающий себя горожанин неспешно идет домой, прикидывая: каким ужином порадует его жена.

Кортрейк разместился на трех холмах, на берегу полноводной реки, несущей корабли к северным торговым городам бывшего ганзейского союза, так что лучшего места для закладки поселения было просто не найти. За несколько столетий своего существования город увидел многих властителей, пережил несколько пожаров, чуть не вымер во время большой Чумы, едва устоял во время Столетней войны и снова воскрес и расширился при испанском правлении.

Обильные луга вокруг города способствовали развитию скотоводства, а нужда прибрежных городов в качественной шерстяной одежде определила: каких именно животных будут разводить богатые горожане. Многочисленные ткацкие мастерские заняли в Кортрейке самый большой квартал, который своей западной улицей граничил с крепостной стеной, а восточной – выходил прямо на городскую площадь.

Сто десять лет назад, после самого большого пожара, когда выгорело почти полгорода и в том числе, старая церковь, на пожертвования цехов и большого вклада виконта Лимбурга был построен новый собор, каменный, с красивым резным шпилем и витражами с изображением святого покровителя города Мартина Турского.

Повозки бродячих артистов подъехали к городским воротам поздним утром, когда основная давка торговцев, стремящихся попасть в торговые ряды до окончания утренней мессы, уже схлынула, и теперь очередь состояла из жителей окрестных деревень, которые хотели без спешки купить, продать, получить работу, посетить родных, посетить аптекаря, нанять работников или просто послушать сплетни у ратуши. Очередь двигалась медленно, а шум стоял неописуемый: около двух сотен людей разговаривали, спорили за право пройти, возчики ругались со стражниками о стоимости налога за проход в город, орали птицы в клетках. Увидев кавалькаду из повозок, крестьяне спросили: а что написано на рогожке. Услышали про бродячих артистов, обрадовались, завалили вопросами про представление.

– А вы изображать птиц умеете?

– А как же, – папаша Элбан, подбоченившись, заулыбался: и домашних птиц, и лесных!

– Ух ты, – заволновался народ рядом. – А заморских можете?

– Мы приехали издалека, и проезжая по южным землям, видели на пристани редкую птицу павлина. Купец говорил, что привез ее французскому царю в подарок. Очень красивая птица.

– А как она поет?

– Да как-то странно, – хитро щурился Элбан. – Когда она в клетке сидит и на клетку еще платок наброшен, тоненько так… как девушка. А когда платок снимут – орет, как осел.

Народ захохотал.

– Почтенные, а очередь-то в город почему такая долгая?

– Неделю назад трех воров поймали, – сразу отозвался толстый крестьянин с телегой репы. – Хотели в поместье графини Лимбург залезть. Повесили их три дня назад, а магистрат приказал всех досматривать: вдруг еще какие злоумышленники едут.

– Э как, – крякнул Элбан.

– Да мимо них может протопать хоть дюжина воров, как они их отличат-то, – наклонился Адам к Рубену. – Одеты все одинаково.

Юноши ехали на второй повозке, и разговор им был отлично слышен. Рубен презрительно фыркнул, выражая свое отношение и к стражникам на воротах и к вынужденной задержке, из-за которой они пол-утра торчат перед воротами вместо того, чтобы занимать хорошее место и строить помост для выступления.

Очередь медленно продвигалась к воротам, папаша Элбан не закрывал рта и даже успел продать несколько билетов в первый ряд. Стража на воротах для вида поворчала, что за лошадями вечно дорога воняет, но повозки комедиантов были не одиноки, так что еще одна небольшая с передачей из рук в руки двух гро – платы за вход в город – и комедианты въехали к Кортрейк.


С перекрестка, начинающегося сразу у ворот, повозки двинулись прямо, по широкой улице, которая привела их на одну из площадей города. Адам и Рубен, первый раз приехавшие в Кортрейк, вовсю крутили головами, изучая новый город. Сложенные из обожженного кирпича домики стояли тесно прижавшись друг к другу, образуя сплошную стену чередующихся дверей и окошек. Большинство было двухэтажные, с декоративными скатами, выстроенными ступеньками. Жаркий май и начавшееся лето подсушило улицы, и повозки быстро катились вдоль редких деревьев, поднимая пыль и пугая собак, которые со звонким лаем припускали вслед возкам.

Слова, щедро рассыпаемые папашей в очереди у ворот, упали на плодородную почву – возки артистов узнавало все больше и больше народу, а дополнительно еще и Айла с Тейлой, перебравшиеся на третью повозку, встали рядом с возницей и раскланивались горожанам, не забывая кричать про приехавших гастролеров и грядущее представление.

Элбан уверено провел первый возок по Длинной улице и через три квартала уверенно остановился перед забором большого трехэтажного дома.

– Чтоб я сдох! – цокнул языком Рубен. – В таком домище мы будем королями!

– Не бухти, – спрыгнул с козел Элбан. – Это не для нас, а для лошадок и вещей.

Он подошел к воротам и застучал кулаком – во дворе отрывисто забрехали псы.

– А я бы сейчас умял бы что-нибудь, – откинулся на козлах Адам. – Хлеба хочу. Чтоб горячий был, только из печки. И мяса.

– Мяса обязательно, – Рубен смотрел как открывается дверь и Элбан начинает разговор с мрачным стариком. – Жирного, много. Поросенка с луком бы…

– Густой похлебки.

– И пива.

– Хватит о еде, умники! – повернулся папаша Элбан. – А то у меня уже кишки к вашим сказкам прислушиваются. Мастер Перт любезно согласился пустить на постой наших лошадок и нас на сегодня. Заезжаем!

Адам и Рубен помогли раскрыть ворота и вскоре все три возка заняли двор, лошадей распрягли и увели на конюшню. Папаша Элбан с силачом Маркусом ушли договариваться с магистратом о выступлении и подбирать место для постройки временного цирка, строго запретив остальным покидать приютивший дом.

Адам вытащил из колодца воды, налил лошадям, напился сам и сел в тени сарая на скамью, прислонившись к теплым доскам сеновала.

– Ты заметил сову? – плюхнулся рядом Рубен.

– Где?

– Над воротами и над дверью дома.

Адам присмотрелся: действительно. Вырезанная из дерева сова был изображена очень четко, каждое перышко аккуратно вырезано.

– Неплохо сделано. Как думаешь, зачем?

– Может, для красоты?

Рубен не поленился встать со скамью, подошел поближе к воротам, рассмотрел, даже руку вытянул потрогать:

– Да не… Вряд ли для красоты. Спросишь?

Адам вздохнул. Простодушное лицо Рубена вкупе с богатырскими плечами и кустистыми бровями очень часто принимали за физиономию разбойника. Адам с бледной кожей, забавными едва-заметными веснушками и тонким носом выглядел куда более аристократично и быстрее располагал к себе собеседников. Юноши дождались, пока из дома выйдет служанка, и Адам пошел навстречу:

– А что означает сова у вас на воротах?

Девушка поджала губки, сделав строгую мордашку, а потом рассмотрела юношу и улыбнулась:

– Наш хозяин делает сбрую для лошадей ее светлости и, когда отвозил свою работу, подсмотрел, как у нее конюшня украшена. И также у нас сделал. Красиво…

– А это ее герб?

– Нет! Что ты! У нее герб графский. А сова – это как птица-покровитель ее рода. Ее дальний предок был рыцарем, ходил в Святую землю, и вот оттуда и привез сову. Странно, что ты не знаешь.

– А мы только сегодня приехали. Мы – артисты. Будем балаган строить на площади. Выступать потом.

– А! – она совсем разулыбалась. – Мне как раз поручили вас накормить! Зови тогда всех ваших, идемте за мной.


Папаша Элбан вернулся к вечеру голодный, уставший и бесконечно довольный. Он успел обойти все площади, пообщаться с секретарем в магистрате, заплатить взнос в городскую казну за выступление и теперь сидел за столом на нижней кухне, уплетая ужин.

– Очень удачно приехали! – радостно вещал он. – Неделю назад магистрат сбил свежий помост, чтобы поставить виселицы для воров, только сегодня утром повешенных сняли, а разобрать помост думали завтра. А тут мы! Я договорился, что помост отдадут нам бесплатно. Строить не понадобится.

– Очень удачно, – поддакнул Мариус. – Я сам этот помост попробовал. Отличные доски. Позади только две стойки поставить, наши полотнища натянуть – и готова сцена.

– Мы когда со чиновником от магистрата пришли, люди сразу вокруг собираться начали. Привыкли, что воры висят. Спрашивали: что? Снова вешать будут? Место прикормленное.

– Завтра, как рассвет, сразу строимся, а к обеду у них основные торги заканчиваются, и можно будет всех к нам зазывать. Первое представление дадим.

Мариус подтер хлебной коркой остатки жира в миске и потянулся за пивом:

– Я тогда с парнями перегружу повозки, чтобы завтра все на одной увезти. Если помост уже есть, нам бревна все и не нужны. А ты, мамаша, с девчонками давайте нам костюмы проверьте и вечером к Пресвятой Деве сходите. После мессы, как народ из собора пойдет, рассказывайте, что завтра выступление будет.

Адаму не хотелось выходить из кухни и начинать перегружать телеги. После сытного обеда никому не хотелось. Но надо.

Артисты вытащили из возка ненужные вещи, загрузили полотнище-кулису, столбы, веревки для растяжки, несколько деревянных палок, перекладину, грубо сбитый небольшой столик, потрепанные покрывала, сплетенные из ленточек с большой аккуратностью большой сундук с мелкими инструментами для фокусов.

Папаша Элбан залез на облучок, показывая дорогу до выбранной площади.


А место было и впрямь хорошее. На площади встречались три большие улицы, по вечернему времени заполненные народом. Одну сторону занимало массивное здание с резными мраморными завитушками на окнах и массивной чугунной дверью. Остальные стороны окружали двух- и трехэтажные дома зажиточных горожан. По северному обычаю крыши домов были похожи на ступенечки, а мостовая плитка подходила вплотную к стене, поэтому цветы росли не на земле, а в горшках на окнах.

По центру площади стоял добротный прямоугольный помост с двумя столбами по краям: крепежами для виселиц.

– Можно будет между ними наши веревки натягивать, – довольный своим выбором показал Элбан на столбы. —Даже на этом сэкономим.

– Я только проверю, чтоб не шатались—Маркус спрыгнул с козел и пошел к помосту.

– Все, приехали. Разгружаемся!


К вечеру место свершившегося правосудия совершенно преобразилось. Артисты натянули несколько веревок, на главную, через весь помост, перекинули кулису, возок разместили позади. Основной реквизит решили пока не расставлять, чтобы не привлекать лишнего внимания, поужинали пирогами с требухой и копчеными рыбами, запили водой из фонтана, сбегав на соседнюю площадь.

Маркус и Рубен остались спать в возке, а Адам с Элбаном отправились обратно.

Вечерний город шумел после трудового дня, к радости артистов периодически обсуждая завтрашнее представление. Всю прошлую неделю стояла хорошая погода, и даже не мощеные улицы радовали отсутствием обычной грязи. Все было утоптано и около самых домов присыпано мелкими камешками. Потом, когда начнется зима и ходить по городу будет скользко, заботливый хозяин рассыпет эти камешки у ступенек и порога и, возможно, сохранит себе пару зубов, не поскользнувшись на родном пороге.

Улица привела их на площадь к Большому рынку. Впервые попав в такое большое скопление народа, Адам рутил головой во все стороны, боясь и потеряться, и пропустить что-нибудь интересное. Рынок показался ему не просто большим, а огромным.

– Купите лошадь! Отличная рабочая лошадка! Как раз соберете сено и вывезете весь урожай!

– Гр-и-ибы!

– Отличная сталь.

– Купите рыбки: только утром выловили.

– Это я дура? Да ты посмотри на свой сыр! Это, по-твоему, сыр?! Это плесень какая-то?!

– Держите вора!

– Я всегда ловлю в этом затоне. У меня повар их светлости всегда берет!

– А замки у меня еще лучше получаются. Замки – загляденье! Хочешь, замок на амбар?

– Вода! Кому воды!

– Кружева ненашенские, красавица! Их мне из Гента привозят, а туда – из самой Англии. Роскошь!

– Ты поаккуратнее! Это не горшки в печку! Аккуратно грузи!

– Хватит мне на ноги наступать!

– Вожжи, уздечки, ремни! Ремни, уздечки!


Гвалт стоял даже громче, чем у въездных ворот. Адам хотел что-то спросить, но вопль мужика, сунувшего чуть ли не под нос вонючую рыбу, перебил весь разговор. Папаша отмахнулся от настойчивого торговца и сделал Адаму знак: мол, пора выбираться. Юноша старался не отставать и через несколько минут они выскочили на другую сторону площади, к главному собору Святой Девы Марии. Элбан перекрестился.

Месса давно закончилась, дверь в собор была закрыта, на высоких створках из темного дерева были искусно вырезаны совы. Адам указал на них спутнику.

– Смотри, папаш. Снова совы.

– Это графские. Наверное, пожертвование большое сделали. А может, на ее деньги и вообще весь собор построили. Я три года назад здесь был, нас тогда к ней в замок позвали представление делать. Она такая сухая старуха была, все нашим фокусам смеялась. Эсра тогда совсем малышкой была, она ей денег дала и платье. Ты на кукле у его остатки видел. А юбку с этого платья моя мамаша Магри себе на тряпичные цветы на костюм извела. Ну тот, в котором она ветреную жену со мной в спектакле играет.

– А совы?

– А совы у нее типа фамильного герба, кажется. Я не знаю точно.

– Узнать бы.

– Постарайся завтра выступить получше. Я договорился: завтра на праздник магистрат придет. Если ему понравится, он нас управляющему представит. Может, нас и пригласят в замок.


Глава 3

Собирались, как только рассвело. Папаша Элбан собрал сумку с едой. Выступать будет весь день. Три представления за день на пустой желудок сделать тяжело. Адам поводил носом: пахло вкусно, и хотелось есть. Чтобы заглушить голод, он выпил из колодца почти полведра – немного отпустило. Но запах – зараза! – дразнил. По дороге папаша выдал всем по куску хлеба с сыром, по дороге пожевали, на скорую руку. А на площади уже с утра Рубен с Маркусом разгрузили реквизит, по сцене расставили и в возке переоделись. Папаша передал им сумку с завтраком и махнул рукой остальным: мол, готовьтесь.

День был будним, но после утренней мессы народ уже подтягивался на площадь, и как часы на ратуше пробили десять ударов, папаша со всей возможной важностью, в забавном разноцветном наряде старика Панталоне, расшаркался перед зрителями и истошно завопил:

– Представление! Представление начинается!

– Ах ты, старый осел, чего тут разоряешься? – вышла нарочно переваливаясь мамаша Магри. – Зятя нашего разбудишь, вот уж он тебя палкой!

Папаша заскакал по помосту и начал кричать по-ослиному. Публика захохотала. Мамаша с папашей скрылись за кулисой, а вместо них выбежали дочери Маркуса, одна заиграла на флейте, другая закружилась в танце, иногда останавливаясь, чтобы пропеть куплет незамысловатой песенки. В платьицах, сшитых из разноцветных лоскутков, они были очаровательны. Зрители хлопали ладошами в такт и подпевали.

Девушки закончили, но не ушли с помоста, а подхватили еще по бубну. Настала очередь Адама и Рубена. Худощавый Адам был одет в бутафорские доспехи, подпоясан деревянным мечом, а для придания солидности углем ему нарисовали усы. Юноша гордо прошел по сцене взад-вперед, потом упал на одно колено и воздел руки к кулисе. Над ней показалась кукла, одетая точь-в-точь как знатные леди, нарисованные на витражах собора.

– О моя прекрасная леди! – старательно декламировал свою роль Адам. – Клянусь тебе святым сердцем, что прославлю твое имя в крестовом походе. Молю только о знаке любви! Он будет сохранять меня долгими дорогами… э-э-э

– Темными ночами у костров, – раздался шепот сбоку, подсказывающего Маркуса.

– Темными ночами у дальних костров, – продолжил Адам. – И защитит силой твоей молитвы от сарацинов!

– О мой рыцарь, – пропищала мамаша за куклу. – Прими этот платок, а я буду молиться Деве Марии, чтобы хранила тебя в твоем походе.

Из-за кулисы вылетел платок, Адам со всей серьезностью прижал его к груди, поклонился зрителям, кукла исчезла, а на сцену выскочил Рубен, наряженный в пышные шаровары, широкую рубаху Маркуса, и тоже загримированный.

– Я зарублю тебя, неверный! – закричал Рубен, потрясая своим деревянной саблей.

– Мы отберем у вас святой Иерусалим! – закричал ему в ответ Адам и бросился вперед.

Девушки, стоявшие по обе стороны на помосте, постукивали в бубны. Правда, зрители мало обращали на них внимания, с интересом следя за поединком рыцаря и сарацина. Когда сарацин начал теснить рыцаря, горожане начали кричать, подсказывая, как правильно ударить. Какую подсечку сделать или как правильно отбить выпад. Наконец, под радостные вопли меч рыцаря оказался под мышкой у ряженого сарацина. Тот картинно схватился рукой за сердце и упал на помост под ликующие возгласы и аплодисменты.

Девушки сразу же спрыгнули с обеих сторон и, развернув бубны вогнутой стороной, пошли по толпе собирать деньги за представление. Адам помог Рубену встать, и они вместе раскланивались перед аплодирующими зрителями.

Следующим на помост вышел силач Маркус, пока тот поднимал тяжелые грузы, а потом боролся с кем-то из толпы, Адам и Рубен снимали костюмы и готовились к следующим сценкам. Рубен выступал в бытовой сценке про неверную жену, которую внезапно вернувшийся старый муж, его изображал папаша Элбан, застал с воздыхателем. А Адам готовился показывать фокусы с исчезающими луковицами. Для этого папаша купил у горшечника три одинаковые чаши. Адам выставлял их на стол, клал луковицу в одну из чашек, накрывал платком, махал руками, а потом показывал зрителям, что луковица якобы исчезла.

В августе ему выступать нравилось больше, чем в июне. Когда поспевали яблоки и сливы, он всегда просил у зрителей какой-нибудь фрукт, и, к удивлению хозяина, сначала делала так, чтоб предмет «исчезал», а потом как бы появлялся в неожиданных местах.

Обычно такие фокусы всем очень нравились, однажды только его чуть не побили… Дело было в южном Лангедоке, и кто-то из зрителей решил, что фокусы Адама – это дьявольские ухищрения. Вечером к циркачам пришли стражники святой инквизиции и всех препроводили в местную тюрьму. Адам даже не знал, что сделала папаша Элбан, чтобы их отпустили, но помня эту историю, теперь каждое свое выступление Адам начинал со слов: «Именем Господа нашего». На всякий случай.

Потом мамаша с шестилетней Эсрой еще раз обошли зрителей, а папаша снова выскочил на сцену в костюме смешного итальянского старикашки, раскланялся:

– Спасибо! Спасибо! – кривлялся он. – Слушайте и не говорите, что не слышали! Идите и расскажите, что видели. И не врите, что не видели! Только три дня мы даем представление! Сегодня вечером ждем вас снова!

Покричав так несколько минут, папаша позвал всю труппу на поклон, а потом артисты сошли с помоста за кулису. Уставший Маркус сразу залез в возок, попросив разбудить к вечернему представлению. Адам и Рубен отпросились погулять по городу до обеда.

Девчонки сидели на помосте, уплетая свои краю хлеба и болтая ногами. Горожане были очень щедры, и настроение у всех было просто отличным.


Глава 4.

Ближе к вечеру того же дня, пока горожане обсуждали утреннее представление и думали, а не заглянуть ли на площадь еще разочек, перед мессой, путники, спешащие попасть в Кортрейк до захода солнца, видели, как по дороге едет богато украшенная карета в сопровождении шестерых вооруженных всадников. Прохожие отскакивали к обочинам, снимали шляпы и кланялись. За два лье до города кавалькада свернула вправо, в сторону графского замка.

Несколько столетий назад графы Лимбурги получили из рук короля в подарок низинные луга и несколько холмов у города Кортрейка. Земли располагалась глубоко внутри страны, опасаться было нечего – и графский предок построил замок в три этажа с большим количеством отдельных построек в глубине сада. По семейной легенде, в одном из таких маленьких домиков жила садовница, к которой благородный господин испытывал особенно трепетные чувства.

Нынешняя хазяйка переделала парк по последней английской моде, превратив его в регулярный парк с аккуратно подстриженными кустами и ровной посадкой деревьев. На квадратных лужайках были разбит великолепный розарий. Розы всевозможных расцветок цвели с мая до позднего октября, а зимой особенно полюбившиеся пересаживались в теплые оранжереи, чтобы продолжать радовать хозяйку и дальше.