Юрий Ерошкин
Прощание

Владимиру Высоцкому

1

Страна уже третий год совершенствует развитой социализм, в соответствии с новой Конституцией, однако исправного таксофона по-прежнему днём с огнём не сыщешь. А ведь к Олимпиаде Москву вылизывали, вылизывали, но видимо, на таксофоны слюны не хватило…

Светловолосый молодой человек вышел из телефонной будки и с досады так сильно хлопнул скрипучей дверцей, что остававшиеся ещё в ней разбитые и треснувшие стёкла дождём посыпались на тротуар.

Ему до зарезу необходимо было позвонить, однако ни один встретившийся на его пути таксофон как назло не работал.

В первом отсутствовала трубка, была вырвана с корнем. Второй таксофон вообще не подавал никаких признаков жизни, молчал как немой. Третий…

Третий, может быть, и работал, но посередине будки была навалена огромная куча говна, а какой-то шутник прикрыл её чуть помятой страницей из газеты «Правда», передовица которой гласила: «Рабочие ответили делом на призывы ЦК КПСС».

Наконец четвёртый таксофон был исправен. В трубке молодой человек услышал вожделенный гудок, ясный и мощный. Однако радовался он рано. Таксофон с удовольствием проглотил две «двушки», не погнушался и десятикопеечной монетой, но так и не удосужился соединить его с нужным абонентом, что окончательно разозлило звонившего.

«Если б наша власть была для нас для всех понятная…» – негромко пропел он строчку из Высоцкого, и саркастическая улыбка мелькнула на его сухих, слегка потрескавшихся губах.

И что делать, подумал он. Ехать наобум – глупо. Её может, и дома не быть или хуже того, узнав, кто пожаловал она, пожалуй, выставит его вон или просто не откроет двери. К телефону же она, вот уже который день не подходит. Интересно, почему? Неужели так точно знает, что звонит именно он? Конечно, можно было позвонить и вечером, но трубку тогда могли взять её родители, а с ними после недавних событий он разговаривать готов не был.

Молодой человек остановился в нерешительности. Так как же всё-таки быть? Искать исправный таксофон теперь ни к чему, у него не было мелочи. Не возвращаться же домой для одного-единственного звонка! И если он дозвониться, то опять топать к метро? Не ближний свет, да и жара силу набирает. Рискнуть и поехать, или же…

– Варенков Толя! – его кто-то окликнул.

Оглянулся.

– Нелька, ты?

Это была бывшая его одноклассница пухленькая, с пикантными ямочками на свежих щёчках девушка, жгучая брюнетка. Фамилия её была Смородина. И Андрюшка Тертышников, как юный мичуринец, скрестил цвет её волос с фамилией. Получилась Чёрная Смородина.

Нелька в долгу не осталась и ответила ему колкой эпиграммой: лысина, два уха – вот и весь Андрюха.

Тертышников, болезненно воспринимавший любой намёк на его неказистую внешность, сделал вид, что не обиделся. Но это было не так. Иметь довольно обширную плешь, когда тебе всего-то идёт двадцать четвёртый год – удовольствие так себе. Андрюха сильно комплектовал по этому поводу и компаний, где были девушки, старался по возможности избегать, чтобы среди них не чувствовать себя неуютно.

– Какими судьбами в наших краях? – полюбопытствовал Толик. После окончания школы Нелька с родителями перебралась в другой район.

– У меня же здесь бабушка осталась, вот приехала навестить.

– И как примерная внучка напекла бабушке пирожков, – Толик покосился на её пузатую сумку из кожзаменителя.

– Что-то в этом роде, – засмеялась Нелька.

– Слушай, ты случайно не в курсах, где Наташка? Звоню, звоню…

– Так она же на дачу к Светке Прохиной уехала, уже второй день как…Опять поссорились?

– Не опять, а снова.

– Что на сей раз не поделили, если не секрет?

– Не сошлись во мнении на работу Ленина «Как нам реорганизовать Рабкрин». Вот как раз по поводу его реорганизации мы и не пришли к консенсусу. Мне даже кажется, скажу тебе по секрету, что Наташка в этом вопросе стоит на меньшевистских позициях.

– Ты в своём репертуаре, балабол, – засмеялась Нелька, – Ну ладно, побежала, бабушка заждалась уже! Привет ребятам передавай!

На самом деле поругались они совсем по другой причине. Даже не ругались, просто Наташка жутко разозлилась на него, и, в общем-то, по делу.

Не далеко, всего в двух остановках на метро от дома Наташки, они всё группой праздновали день рождения университетского приятеля. Крепенько выпил – а как иначе-то? И он пьяный, ввалился в квартиру к Наташке, когда они всей семьёй ужинали.

Мама девушки схватилась за голову, впервые лицезрев молодого человека своей единственной дочери в таком непотребном виде. Отец же, хорошо относившийся к нему, в недоумении развёл руками. А разгневанная Наташка просто выставила его за дверь.

На утро, протрезвев, он стал ей названивать, собираясь извиниться, но к телефону уже никто не подходил…

Ведь назло мне поехала к этой Прохиной, не иначе, с некоторым раздражением подумал Толик. Я просил её не общаться с этой спекулянткой, она рано или поздно сядет и эту дуру Наташку за собой утянет. Но куда там! Ну, дура же, какая же она дура! Ну и чёрт с ней, сядет – передачи носить не стану. Про свои пьяные подвиги и про то, что хотел извиниться, он как-то сразу забыл.

Хорошо хоть Нельку вовремя встретил, а то ещё бы попёрся через пол Москвы к этой дуре!

С «этой дурой» Наташкой они учились в одной школе, только в параллельных классах. Она – в «А», он в – «Б». Только эти «А» и «Б» на одной трубе не сидели, после уроков обычно ездили в Сокольники, в парк и бродили там иной раз до темноты, будь то лето или зима, дождь или снег. И делись друг с другом планами на будущее. Наташка намеривалась поступать в театральный, мечтала стать актрисой, непременно знаменитой. И играть в Театре на Таганке вместе с Владимиром Высоцким, которого обожала во всех его ипостасях: как актёра, как певца и как поэта.

Запросы Толика были поскромнее – Историко-архивный институт.

– Фи, – морщила хорошенький носик Наташка, – сидеть всю жизнь в пыльных архивах, и в итоге заработать аллергию – что может быть скучнее.

– Пыль веков не может быть скучной, – отшучивался Толик.

Наташка усиленно готовилась к поступлению в театральный, но пока, правда, не решила, в какой именно. В Щуку? Школу-студию МХАТ? Или, как делали многие, подать документы во все театральные ВУЗы столицы сразу?

Обладая отменной памятью, она знала наизусть множество стихов, басен, цитировала огромные прозаические куски из классических произведений русской литературы. И проверяла свои силы перед единственным, кроме родителей, слушателе – на Толике. Иной раз он олицетворял собой всю приёмную комиссию.

Щедрые комплементы и восторженные рукоплескания, которые раздавал он довольной Наташке, были, честно признаться не совсем искренними. Он не хотел её огорчать, но по его скромному мнению, актрисой Наташка была никудышной. Зато имела прекрасные внешние данные, была красавицей, каких поискать. Внешность тоже своеобразный пропуск в артисты, красота, как известно, это страшная сила!

Катастрофа в их отношениях разразилась неожиданно. Дело было в Сокольническом парке, расцветал май. Наташка в очередной раз пробовала свои силы перед «приёмной комиссией» в лице Толика. Нынче он слушал монолог Катерины из «Грозы».

– Отчего люди не летают! – вопрошала Наташка-Катерина. – Я говорю: отчего люди не летают так, как птицы? Знаешь, мне иногда кажется, что я птица. Когда стоишь на горе так тебя и тянет лететь. Вот так бы разбежалась, подняла руки и…

– …грохнулась на жопу, – давясь от смеха, закончил за Наташку своеобразный монолог Катерины Толик.

Что его дёрнуло выскочить с этой пошленькой шуточкой, он потом и сам не мог объяснить. Просто не удержался, чтобы не схохмить, такой уж характер. Весельчак, одним словом.

Всё было кончено. Наташка и знать его больше не желала. Толик пытался загладить свою вину, принести извинения самые искренние – всё было тщетно. Он поджидал её у подъезда – даже не взглянув на него, она проходила мимо. Услышав его голос в телефонной трубке, опускала её на рычаг, не удостоив страдавшего Толика и словом.

Попытки подговорённой Толиком Нельки хоть как-то повлиять на Наташку тоже ни к чему не привели. А на выпускном вечере Наташка и вовсе демонстративно отказалась с ним танцевать. И после окончания школы вообще переехала в другой район. Не из-за него, конечно, просто дом, где жила она и её подруга Нелька, шёл под снос. Об этом было давно известно.

И вдруг, когда Толик почти уже смирился, что потерял Наташку навсегда, она сама позвонила.

– Ты был прав, – сказала она с лёгкой грустью, – я грохнулась на жопу, – вступительные экзамены с треском были провалены.

– На следующий год вновь попробуешь, бывает, что не сразу даже великие актёры поступали. – Попытался утешить Наташку радостно взволнованный её неожиданным звонком Толик.

– Так то великие, а я… Нет, – решительно сказала Наташка. – Актриса из меня никакая, я это точно теперь поняла.

Толик хотел было опять сострить, мол, а как же Высоцкий-то? Неужели ему так и придётся до конца жизни выходить на сцену с «какой-нибудь Аллой Демидовой», а не с тобой? Ты о нём-то подумала? Но – сдержался, понимал, что это будет уже перебор.

А Наташка, сравнительно легко пережив крушение своей мечты о театральной карьере, пошла по стопам родителей и поступила в Горный институт.

2

Жара и ужасающая духота окутали в эти июльские дни олимпийскую Москву. Казалось, даже лёгкого ветерка не было, об освежающем дождике и мечтать не приходилось. А сам город почистился, помылся, похорошел на загляденье. И даже немного обновился: например, в родном для Толика Варенкова Измайлове отгрохали огромный гостиничный комплекс с сервисом, как говорили, не уступавшим и европейскому.

Магазины наполнились невиданными прежде продуктами, заморскими колбасами, сырами, появилось мясо, говядина, свинина, курица. Торговали даже баночным пивом, которое прежде можно было увидеть разве что в заграничных кинофильмах!

Москву, правда, «закрыли», не для всех это подобие изобилия предназначалось. Но ведь не на замок же! Люди из подмосковных городков, да и не только подмосковных, как-то просачивались в столицу и набивали рюкзаки да сумки тем, на что падал глаз.

Все дни с открытия Олимпиады Толик почти не отходил от телевизора. Один или с друзьями он смотрел всё подряд с утра до вечера. Впрочем, как-то раз съездил в центр, поглядеть, что там делается.

Возможность близкого общения со спортсменами ему, как студенту и москвичу, предоставляли. Работать на олимпийских объектах в качестве волонтёра. Но, поразмыслив над этим предложением, он отказался. Ну направят его, допустим, на стрельбище «Динамо» и глазей он целыми сутками на продырявленные мишени или расстрел «бегущего кабана»! И никаких других соревнований он не увидит. Смысл?

Весенняя сессия в этом году окончилась необычно рано, в середине мая. Во всяком случае, у них в МГУ. Иногородним студентам было настоятельно рекомендовано разъезжаться по домам, а москвичам, тем из них, кто не волонтёрствовал, предлагали уехать из столицы на дачи, в путешествия: столицу очищали от нежелательных элементов, уголовников, проституток, наркоманов, хулиганов. И почему-то в это число попали и весьма благонадёжные студенты.

Пятнадцатого мая – Толик как сейчас это помнил, – в Москве прошёл снег. Правда тотчас же и таял, едва долетев до земли. Но это – детали. Главное шёл снег. О, как желательно было бы, подумал Толик, утирая вспотевшее лицо платком, чтобы сейчас в небе закружились эти вожделенные белые мухи!

Отстояв небольшую очередь в винном магазине, он взял две водки. И поспешил к Андрюхе Тертышникову: сегодня договорено было смотреть Олимпиаду у него.

Двери открыл Аркаша Рудневский длинноволосый, в круглых очках и шкиперской бородке, очень похожий на молодого Николая Добролюбова. Впрочем, каким бы тот был в старости, никто никогда не узнает.

Как-то раз Аркаша заявил, что Высоцкий – наш луч света в тёмном царстве, после чего его, то есть Аркашу, стали называть не иначе как «Добролюбов».

Хозяин квартиры витийствовал на кухне.

– Я не опоздал? – спросил Толик, переступая порог квартиры.

– Мужчина с бутылкой приходит всегда вовремя, – успокоил его «Добролюбов».

Расселись за стол перед телевизором. Закуска была просто царская. Жареное с баклажанами и помидорами мясо, печёная в духовке картошка, огурцы, редиска, квашеная капуста домашнего приготовления.

Разлили, выпили, похрустели редиской и тотчас же наполнили рюмки повторно: между первой и второй промежуток небольшой.

Трансляция с Олимпиады была не самая захватывающая: пулевая стрельба. Глядя на то, как спортсмены-стрелки, закрывшись козырьками от солнца и наушниками терпеливо выцеливали мишени, Андрюха, прожевывая кусочек сочного мяса, сказал:

– Думаю, отправить письмо в Федерацию стрелкового спорта с предложением очередной чемпионат страны провести под девизом: Наша цель – коммунизм!

– Дельная мысль, поддерживаю, – засмеялся «Добролюбов». – Толик, ты как?

– Я – за. Наливай. Да и пиво неси. Как писали классики марксизма-ленинизма, водка без пива – перевод денег!

Хлопнули по рюмке, запили холодненьким баночным пивом «Бавария».

– Вот братцы и дожили мы почти до коммунизма, – пьяненькая улыбочка блуждала на губах хозяина квартиры. – Все, как и обещал Никита Сергеевич: через двадцать лет будет в стране коммунизм. Не уберегли такого человека, в волюнтаризме обвинили… А теперь смотрите, прилавки магазинов приятно удивляют. А был бы и по сию пору Никита Сергеевич на своём посту, такое изобилие было бы не только в период Олимпиады, а всегда!

– Откуда ж ему взяться-то, изобилию-то этому? – лениво спросил «Добролюбов».

– Никита Сергеевич бы знал, откуда – продолжал разглагольствовать Андрюха. – От каждого по способностям, каждому по его потребностям! Хорошо сформулировано, не находите? Например, я сейчас способен достать из кармана только рупь с мелочью, а мои потребности требуют никак не меньше трояка, а лучше – пятёрку. Звоню в коммунистический распределитель и по потребностям прошу доставить мне бутылку водки, лучше две. И мою потребность тотчас же удовлетворяют. Вот житуха бы была…

– Вот представьте, – продолжал Тертышников, когда в очередной раз ребята приняли на грудь. – Выхожу я на балкон, гляжу вдаль, а там – коммунизм!

– Помниться, напротив твоего дома цирковое училище, – с трудом ворочая непослушным языком, отозвался «Добролюбов».

– Он про это и говорит, – засмеялся Толик. – У армянского радио спросили, будет ли коммунизм в Армении? Они ответили, коммунизм не за горами, а мы – за горами.

– А вот ещё, слушай, – оживился Андрюха. – Большой партийный чин пришёл на концерт симфонической музыки…

– Уже спешно, – заметил Толик. – Дальше сможешь не продолжать.

– Не перебивай, слушай. Так вот пришёл, слушает. Смотрит, все играют добросовестно, скрипки, валторны, трубы, а барабанщик пару раз за весь концерт по барабану стукнул и всё.

После концерта приходит партиец за кулисы и спрашивает у барабанщика, что ж это ты всего два раза в барабан свой ударил. Тот отвечает, что у меня, мол, партия такая. Партия у нас у всех одна, а стучать нужно чаще, товарищ, ответил партиец.

Парни балагурили всласть, запивая смех и анекдоты водочкой и пивом. Когда всё было выпито и съедено, «Добролюбову», едва державшемуся на ногах, взбрело в голову отправится домой, хотя ему уже постелили в комнате. И уговорить его остаться, не было никакой возможности, упрям был парень, особенно почему-то, когда выпивал.

– Зачем тебе сейчас уходить? – пытался отговорить его от опрометчивого поступка Толик, на сей раз он был самый трезвый из всей компании. Хозяин квартиры уже мирно похрапывал в кресле. – Андрюха сейчас один, родители на даче, ложись и спи, сколько влезет.

Но тот – ни в какую: домой и только домой!

– Дома же тоже спать завалишься, в чём разница-то?

– Долой сон! Я буду писать роман из жизни рабочего класса Америки. Начала уже есть, вот послушай: у негра Джо было тёмное прошлое…

Пришлось сопровождать упрямого «Добролюбова» до дома, благо он жил неподалёку от Андрюхи. По пути он спросил:

– Толик, скажи, мы придём к коммунизму?

– Конечно. Только сейчас мы домой придём, выспимся, утром похмелимся и тогда уж отправимся к коммунизму. Договорились?

– Похмелиться – это правильно, – проговорил «Добролюбов» плохо слушавшимся его языком и вдруг запел во всё горло:

Не расстанусь с комсомолом,

Если похмелюсь рассолом!

Семь потов сошло с Варенкова, прежде чем он доставил довольно грузного Аркашу до дома.

Как назло ещё и лифт не работал, пришлось тащить его на пятый этаж. Намаялся ужасно, оттого и хмель быстро отступал. И это неплохо было, вечером баскетбол, хорошо бы поглядеть его трезвыми глазами. А чтобы протрезветь поскорее решил прошвырнуться по району.

Шёл, не думая, куда. Ноги, хорошо помнившие эту дорогу, как-то сами собой привели его к школе, пятиэтажному зданию красного кирпича с колоннами при входе.

На школьном дворе почти никого не было. Разве что детвора гоняла мяч на спортплощадке. Толик присел на скамеечку под роскошным кустом сирени, закурил.

3

Приятных воспоминаний о школьных годах у Толика не было. Ностальгии о них не испытывал никогда и вообще старался как можно реже вспоминать о том времени.

Был он мальчиком ершистым, в забияках не ходил, но и битым не был, всегда давал сдачи обидчикам.

В общении с учителями почему-то выбрал снисходительный тон, будто это он учил их уму-разуму, а не они его. Особенно донимал он своими замечаниями, порой неуместными, классного руководителя и по совместительству учительницу русского языка и литературы. Выслушав ответы Толика на уроках, она частенько говорила, что его мнение по тому или иному вопросу неправильное.

Толик очень по-взрослому вполне резонно возражал, что если он будет излагать так, как написано в учебнике или же, как попугай повторять сказанное учителем, тогда какое же это будет его мнение?

– Вот повзрослеешь, тогда и будешь иметь своё мнение, а пока слушай, что тебе говорят, – таков был ему ответ.

Стычки происходили у Варенкова со многими учителями, кроме физкультурника и учителя истории, человека пожилого, седовласого, бывшего фронтовика и орденоносца: орденские планочки всегда красовались на его пиджаке. Толик уважал этого человека, любил его предмет и всегда с удовольствием слушал, как он рассказывает что-то из истории.

На дерзкие выходки Варенкова, на его неуместные замечания учителя ответили тем, что когда речь зашла о приёме в комсомол, кандидатуру Варенкова не утвердили. Мол, пока он этой чести не достоин. А что будет дальше – поглядим.

Толик за словом в карман не полез:

– Это комсомол пока не достоин, чтобы я вступил в его ряды, – сказал во всеуслышание.

Что тут началось! Толика вызывали вместе с родителями к директору, правда, родители, узнав подоплёку этого вызова, не явились. Чем только подлили масла в огонь гнева учителей.

На педсовете Варенкова решено было исключить из школы. Но случилось неожиданное даже для самого Толика, спокойно отреагировавшего на то, что он будет исключён. Класс, где он учился, почти в полном составе выдвинул преподавателям ультиматум: исключите Варенкова, исключайте и всех нас! Более того, некоторые ребята из «А» класса, подговорённые Наташкой, тоже пригрозили уходом.

Педагоги растерялись, поднялся шум, приехала даже какая-то ответственная дама из РОНО. Бунтовщики стояли на своём. Выносить сор из избы никому не хотелось. Ещё до Министерства образования дойдёт. Тут уж и с учителей спросят, куда они смотрели, как могли допустить такое в советской школе?

Варенкова оставили в школе, объявив строгий выговор. О приёме в комсомол и речи теперь не шло, да Толик и не настаивал.

Родители сына корить и не думали. Отец, прошедший всю войну и сталинские лагеря за то, что почти месяц находился на оккупированной немцами территории и не смог доказать свою лояльность терпеть не мог все эти партийные и комсомольские организации и никогда в них не состоял. А мать заметила, что главное окончить школу, получить аттестат и забыть обо всём этом, как о страшном сне.

Школу он закончил, но тоже не без подножки со стороны педагогов. Толика не допустили к первому экзамену по литературе письменной, проще говоря, к сочинению. Экзамен этот перенесли ему на осень. Таким образом, он не мог подать документы на поступление в институт.

Эта подлость педагогов не осталась не замеченной друзьями Толика, Аркашей и Андрюхой. Уже на следующий день после выпускного вечера на фасаде школы появилась надпись, выполненная ядовитой зелёной краской: «Варенкова мы вам никогда не просим!».

Надпись эта была по распоряжению директрисы тотчас же закрашена, но уже на следующий день она вновь появилась, но уже несколько в ином варианте: «И всё же Варенкова…»

То, что Толик не стал комсомольцем, повредило ему при поступлении в Историко-архивный институт. Его не приняли. И хотя он набрал необходимое для поступления количество баллов – всё равно не приняли. Когда же он стал выяснять причину этого, ему сказано было в деканате, что много поступающих набрали одинаковое количество баллов и некоторым, к сожалению, пришлось отказать в приёме.

В числе этих некоторых оказался Варенков и на следующий год, который он отработал на заводе. Аркаша Рудневский попросил отца определить друга в один НИИ, где давали отсрочку от призыва в армию.

– Армия от тебя никуда не убежит, – сказал Аркаша, студент института радиоэлектроники и автоматики Толику, собравшемуся после первой неудачной попытки поступления в институт идти исполнять свой священный долг. – Сначала нужно получить образование, а потом, если будет желание, пойти в армию, но уже офицером. Чуешь разницу?

Толик чуял и счёл это правильным.

После второй неудачной попытки поступления, он понял, почему это произошло. Еще подавая документы в приёмную комиссию, принимавшая их девушка, полистав анкету, с удивлением спросила:

– Так вы не комсомолец?

– Нет.

– А как же вы надеетесь поступить?

Вот теперь-то и обнаружилось, какую пакость подсунули ему школьные педагоги.

Третья попытка поступить в институт тоже оказалась провальной, его видимо уже запомнили и поставили на нём крест. Но Толик не собирался сдаваться.

Задыхаясь от несправедливости, он, расхаживая по комнате, метая громы и молнии.

– В Конституции же есть упоминание о свободе совести! Если я не желаю быть комсомольцем, мне и в институт нельзя? А как же этот нерушимый блок коммунистов и беспартийных?

Родители, сидевшие тут же, спокойно ждали, пока сын выпустит пар, успокоиться.

– Что же мне делать-то, дорогие родители? – словно обессилев, Толик присел на тахту рядом с матерью.

– Если без этого ты не можешь сделаться студентом, то… – вздохнув, тихо проговорила мать.

Спокойная, уравновешенная женщина, почти пятнадцать лет ждавшая будущего отца Толика с войны и из лагерей и родившая своего единственного ребёнка, когда ей уже было под сорок; отец Толика расценил появление сына, как награду за всё, что ему довелось пережить на фронте и особенно в лагерях.

– А ты, батя, что скажешь? – мнение отца, которое всегда было для Толика решающим, он ожидал теперь с волнением. Как он скажет, так он и поступит.

– Мать права, – немного помолчав, так же тихо проговорил глава семейства. В их семье никто никогда ни на кого голос не повышал, ни родители на сына, ни тем более супруги друг на друга. – Я, помнится, тоже мечтал, если не убьют, непременно стану авиаконструктором, как война кончится… Не вышло… Пусть хоть у тебя сбудется то, о чём ты мечтаешь, это и нам с матерью радостью будет. А что касается этих… – он строго помолчал, – организаций, то, как там у Семёныча? Чистая правда со временем восторжествует, если проделает то же, что явная ложь. Так-то вот, сынок…

Отец Толика очень уважал Высоцкого и упоминание о нём, как просто о «Семёныче» ни в коем разе не было панибратским. Так на Руси называют особенно близких, родных людей, которых уважают и любят.

Когда Толик спрашивал у отца его мнение о том, куда движется страна, что с ней происходило и происходит, он не утомлял сына долгими рассуждениями, хотя у него было, что сказать. Просто напевал несколько строк из Высоцкого, слушая которые всё становилось яснее ясного.

В аду решили черти строить рай

Для собственных грядущих поколений…

То, как принимали Толика в комсомол – готовый сюжет для «Фитиля» Только кто ж позволит снять такой сюжет?

Секретарь комсомольской организации НИИ Леня Галкин был пятью годами старше Толика, парень компанейский, не дурак выпить. Он давно предлагал Варенкову подать заявление, но отказы его болезненно не воспринимал: ну если человек не хочет, так не хочет. Зачем настаивать-то?

А когда Толик всё-таки решился на этот шаг, не стал ёрничать: мол, а что это вдруг приспичило-то? Спокойно принял заявление и объявил примерную дату его рассмотрения на общем собрании комсомольцев института.

В тот день с самого утра Толик испытывал мерзкое ощущение, словно совершил какой-то бесчестный поступок и окружающие его люди узнали об этом и теперь с укором поглядывают на него.

Ничего этого не было, но ощущение того, что как будто всё-таки было, долго ещё не проходило. Вплоть до того момента, пока в их комнату не заглянул Лёня Галкин и не поманил Толика за собой.

Взглянув на напряжённое лицо Варенкова, комсомольский вожак решил, что тот волнуется перед столь знаменательным днём в его жизни.

– Всё будет о’кей! – принялся успокаивать его Лёня. – Ну что ты? Там все свои, не робей!

– Вопросы-то какие-нибудь задавать будут?

– Ну какие там вопросы? Ну, спрошу я тебя, сколько орденов у комсомола – вот и все вопросы.

– А сколько их?

Галкин рассмеялся.

– Нет, ты серьёзно или прикалываешься? Шесть, запомни! А пока, чтобы у тебя поджилки не тряслись, пошли по пятьдесят грамм примем, – в институте выдавали спит на протирку некоторых узлов и деталей ЭВМ. Но рискнул бы кто на самом деле протирать детали спиртом!

– Да как-то не хотелось бы с запахом на собрании появляться… – засомневался Толик. Разбавлять выпивкой своё угрюмое настроение ему не хотелось.

– Как сказал наш великий поэт Некрасов – с поэтом можешь ты не пить, но с гражданином пить обязан! Пошли!

Приняли по пятьдесят, потом ещё по пятьдесят, потом ещё и ещё…

На собрание оба явились в крепком подпитии, что с радостью было отмечено присутствующими: будет не скучно.

Галкин тотчас сел за стол президиума, покрытый зелёным сукном и с неизменным графином воды посередине. Толик, сообразив, что если он сядет вместе со всеми, то уже не встанет. И остался стоять возле стола, рядом с Галкиным.

Если бы кто-то вёл стенограмму собрания – обычно её писали позже, чтобы не терять время, – то её непременно бы украсила такая запись: оживление в зале.

Вопрос о приёме в комсомол был последним в повестке дня, но так как рекомендуемый в эту организацию упорно стоял возле стола, для равновесия ухватившись за его край, то Лёня Галкин объявил, что поступило заявление о приёме в ряды ВЛКСМ от работника нашего НИИ слесаря-механика Варенкова.

Товарищи секретаря по президиуму попытались сказать, что не с этого вопроса нужно начинать заседание, но Лёня, кажется, их и не услышал.

– Порошу задавать вопросы, – сказал он и тотчас же спросил: – Сколько орденов у комсомола?

Толик, собравшись с силами для нужного ответа, вдруг понял, что ответ-то он и забыл. Сколько же их было? Он растеряно молчал, пытаясь припомнить нужную цифру, и – не мог, не вспоминалось и всё тут!

Послышались лёгкие смешки, какая-то девушка не выдержала, прыснула в кулачок. И тут Толик сосредоточился и сказал:

– Восемь! – тотчас услышал чей-то громкий шёпот: шесть, шесть!

– Скоро ещё шесть будет, – добавил внушительно.

Несуществующая стенограмма: бурные продолжительные аплодисменты, переходящие в овацию, радостный смех и взметнувшиеся вверх руки комсомольцев, единогласно принявших в свои ряды Толика Варенкова.

Примерно то же повторилось через некоторое время, когда кандидатуру Варенкова утверждали на бюро райкома комсомола.

Инспектор Молоканкин, хороший приятель Лёни Галкина, пригасил их с Варенковым в свой кабинет, налил по полстакана армянского и успокоил Толика:

– Не волнуйся, всё будет о’кей! Я спрошу у тебя… ну, допустим… сколько орденов у комсомола и – всё!

Поздно вечером, когда Толик вернулся домой, отец за ужином спросил его:

– Тебя поздравлять или как?

– Не нужно, бать, – нахмурившись, вздохнул Толик.

Тошно быль у него на душе. И всю эту ложь, фальшь, лицемерие, откровенное словоблудие, прикрытое красивыми словами, нужно было перенести, чтобы только иметь возможность поступить в институт!

И дабы хоть немного успокоиться он достал листочек с одним из последних стихотворений Высоцкого, раздобытых через десятые руки Аркашей «Добролюбовым».

А мы живём в мертвящей пустоте,

Попробуй надави – так брызнет гноем,

И страх мертвящий заглушаем воем –

И те, что первые, и люди, что в хвосте.

И обязательные жертвоприношенья,

Отцами нашими воспетые не раз,

Печать оставили на нашем поколенье –

Лишили разума и памяти и глаз.

Это было в прошлом году, в марте, а в августе Толик стал студеном исторического факультета МГУ.

Учитывая трёхлетнюю войну с приёмной комиссией Историко-архивного института, в четвертый бой с ней он вступить, не рискнул. Вдруг опять что-то не так, терять ещё один год? И разве МГУ хуже?

Между тем духота к вечеру немного спала, пора было выдвигаться к дому.

По пути заглянул в киоск «Союзпечать», не завалялся ли номер «Советского спорта». Не завалялся. Зато газеты «Правда» было в избытке. Взял «Вечернюю Москву», там иной раз можно было хоть что-то интересное почитать.

Вернулся домой очень вовремя, как только он открыл двери, раздался междугородний звонок.

Родители отдыхали в Нижегородской области, на родине у матери. Слышимость была отвратительная, но из короткого разговора выяснилось, что у них всё хорошо, и у Толика тоже всё было хорошо.

Затем он принял холодный душ, чтобы окончательно прогнать хмель, поставил чайник на плиту, включил телевизор в ожидании баскетбола, сел в кресло, раскрыл газету.

Сначала он глазам своим не поверил, хмель не выветрился, что ли? Растеряно перечитал раз, другой… И…«как холодом подуло»…

Он набрал номер «Добролюбова», но вспомнил после нескольких долгих гудков, что Аркашу пьяного и пушкой разбудить невозможно, и поспешно перезвонил Андрюхе Тертышникову.

Тот не сразу поднял трубку и когда Толик услышал его хриплый похмельный голос, сказал вдруг задрожавшим голосом:

– Высоцкий умер…

4

Интересно, отец уже знает?

Второй секретарь райкома партии Виктор Николаевич Кутергин несмотря на выходной день и ранний час находился в своём кабинете. Могли позвонить со Старой площади, да и наверняка позвонят. И подчинённых надо будет озадачить, хотя чем, пока он понятия не имел. Ну, дождёмся указаний, и тогда уж будем действовать, решил Виктор Николаевич.

В кабинете было душно. Он снял пиджак, ослабил узел галстука, засучил рукава белой рубашки. Затем включил вентилятор стоявший справа от стола в углу на треноге. Взял из холодильника, стоявшего в комнате отдыха бутылку «Боржоми», уселся в кресло и опять подумал: так знает отец о смерти Высоцкого или ещё нет?

И только он так подумал, как зазвонил телефон. Виктор Николаевич вздрогнул, словно не ожидал теперь звонка, проворно встал и поднял трубку.

– Витька, это правда? – услышал он скорбный голос отца.

– Правда, – подтвердил с лёгкой досадой в голосе: он почему-то был уверен, что звонят со Старой площади.

На том конце провода немного помолчали, а затем Виктор Николаевич услышал короткие гудки.

Расстроился старик, положив трубку на рычаг, подумал Виктор Николаевич. Наверняка сейчас включит магнитофон и выпьет рюмочку на помин его души. А ведь ему нельзя, никак нельзя! Эх, отец, отец…

Отношения с отцом у Виктора Николаевича разладились лет восемь тому назад, когда он, перспективный инженер оставил свою профессию и пошёл по комсомольской, а затем и партийной линии. Сделался со временем освобождённым секретарём парткома завода; молодого, деятельного коммуниста заметили и пригласили на должность инструктора райкома партии. От таких предложений разве отказываются? Партийная-то карьера она позначимей любой другой.

Отец был категорически против. Ты ведь инженер от бога, убеждал он сына, учился пять лет, работал и на что ты всё это променяешь? На тошнотворную говорильню? Она по телевизору надоела!

Он сам был партийным. Но словно оправдываясь, говорил, что вступил в партию на фронте зелёным мальчишкой.

С тех пор отношения между отцом и сыном дали трещину, и теперь Виктор Николаевич был даже слегка удивлён звонку отца. Впрочем, повод для этого звонка у отца был веский. Песни Высоцкого, особенно те, что про войну, он очень любил, слушая их с удовольствием, нередко пускал слезу. И крепко был убежден, что автор их сам прошёл войну, хлебнул лиха по ноздри. Потому что не воевавший так написать не сможет, не сомневался он. И как-то раз даже заявил, что в их роте был сержант по фамилии Высоцкий, правда, имя его он запамятовал по прошествии стольких лет, может, и Владимиром его звали. Он-то и пишет эти песни, больше некому, непоколебимо уверовал он в свою догадку.

Не сразу удалось убедить его в этой ошибке Виктору Николаевичу – тогда они с отцом ещё были в добрых отношениях. Владимир Высоцкий молодой артист Театра на Таганке, москвич, окончил Школу-студию при МХАТе.

– И вообще, отец, вспомни его песню: «И плевал я здоровый трёхлетка на воздушную эту тревогу», – так, кажется?

– Ну так. И что?

– Мать говорила, что самый страшные бомбардировки были в Москве как раз в сорок первом году, А он, Высоцкий, «первый раз получил свободу, по указу от тридцать восьмого». Вот и выходит, что было ему к началу войны только три года. Как же он мог воевать?

Много ещё фактов привёл Виктор Николаевич, пока отец его не убедился, что автор полюбившихся ему песен не воевал, просто не мог воевать в силу возраста.

– Но как же он здорово чует нашего брата-фронтовика! – и он еще крепче зауважал Высоцкого.

Как сам Виктор Николаевич относился к Высоцкому? В общем-то, спокойно. Многие песни ему нравились иные – нет. Роли в кино – тоже не все. Но вот «Место встречи изменить нельзя» – тут он хорош, ничего не скажешь. А ещё – в «Плохом хорошем человеке».

Вслух он свои мысли, конечно, не высказывал никогда, в том числе и о Высоцком. На лету схватывал желание начальства, и говорил то, что от него хотели услышать. А что касается Высоцкого… Скажут гнобить его, будет гнобить, скажут, что он чудо артист – поддержит.

Таковы правила игры, не он их придумал, ни ему их и судить. А своё мнение он выскажет дома, при закрытых дверях на ушко жене.

Постучав, вошла секретарша Виктора Николаевича Татьяна, похожая на всех секретарш подобных учреждений

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.