Илья Фулга
Синдром отражения

Глава 1. Наблюдение

Стекло.

Вода.

Удар.

Пауза.

Стекло.

Вода.

Удар.

Дворники работают в интервальном режиме. Четыре взмаха. Пауза. Четыре взмаха.

Волков кладёт руки на руль. Пальцами отбивают ритм синхронно с механикой.

Раз. Два. Три. Четыре.

Улица Льва Толстого. Первый ряд парковки.

Осадки ограничивают видимость.

Объект наблюдения – главный вход ПСПбГМУ.

16:14.

До окончания пары – шесть минут.

Фасад. Четвёртый этаж. Окна. Счёт слева направо.

Раз. Два. Три… двадцать восемь.

Чётное.

Пульс – 72.

Позиция занята сорок минут назад. Сектор обзора перекрывает двери и трамвайную остановку. Машина стоит параллельно бордюру. Расстояние – пятнадцать сантиметров. Проверено по зеркалам.

Салон герметичен. Окно приоткрыто – два пальца. Хватает для воздуха. Недостаточно для сквозняка.

16:20.

Двери открываются.

Поток. Белые халаты. Чёрные куртки. Хаотичное движение.

Волков фиксирует лица. Сканирует.

Нет.

Нет.

Нет.

«Объект» обнаружен.

Четвёртая. Плечи сведены. Голова опущена. Синий пуховик – оверсайз. Капюшон натянут. Рюкзак старый, ткань потёрта, нашивки выцвели.

Рядом женщина – рыжие волосы, очки. Разговор активный.

Анна улыбается.

Улыбка короткая – не задерживается. Лицо сразу возвращается в нейтраль.

Она дёргает плечом, будто под курткой что-то мешает. Рука тут же опускается.

Возврат к исходному.

Левая рука держит лямку рюкзака. Мизинец отставлен. Угол – около сорока пяти градусов.

Наследственный маркер.

Подтверждён.

Пульс – 90.

Ладони влажные.

Волков сжимает руль.

Счёт суставов.

Правая: раз, два, три, четыре.

Левая: раз, два, три, четыре.

Восемь.

Пульс – 85.

Субъекты останавливаются у края тротуара.

Дистанция – пятнадцать метров.

Зона прямого контакта.

Анализ.

Вариант А. Прямой контакт.

Выход из машины. Сокращение дистанции. Легенда: «случайно».

Вероятность – низкая.

Риск – высокий.

Вариант Б. Предложение ресурса.

Кофе. Разговор.

Ожидаемый диалог: «нормально», «да», «нет».

Эффект – нулевой.

Вариант В. Вскрытие.

Сообщение цели.

Вопрос: «почему?»

Необходимость ответа.

Сбой.

Ответ требует признания.

Обещание лечения – нарушено.

Терапия – не начата.

Статус: рецидив.

Ритуалы сохранены. Контроль через счёт – устойчив.

Вывод: изменений нет.

Анна не примет отчёт.

Волков убирает руку с ручки двери.

Снаружи рыжая девушка обнимает Анну. Прощание.

Анна поворачивается к дороге.

Трамвай № 40 подходит по расписанию.

Анна поднимается. Рюкзак задевает валидатор.

Двери закрываются.

Объект покинул зону видимости.

Трамвай трогается.

Волков смотрит на пустую остановку.

Фиксация времени: 16:26.

Рука тянется к замку зажигания.

Дворники.

Вжик.

Пауза.

Вжик.

Раз.

Два.

Он останавливается.

Пальцы замирают на пластике.

Двигатель глохнет сам.

Глава 2. Ритуал

Дорога до Благодатной – это сорок минут медитации на стоп-сигналы. Пробки на Каменноостровском стоят намертво. Машины встали бампер в бампер на три километра. Волков смотрит на бампер впереди идущей «Мазды». Стоп-сигналы загораются и тухнут. Моргнули – погасли. Моргнули – погасли. Двоичный код бессмыслицы.

Он живет в сталинке недалеко от парка Победы. Район для победителей, в котором теперь живут те, кто считает шаги до подъезда. Высокие потолки, запах сырости в подъезде, который не вытравить никакой хлоркой.

Волков паркуется во дворе, ювелирно втискиваясь между мусорным контейнером и кредитным «Лексусом». Выключает свет.

Начинается вторая смена. Работа с тем, что не хочет выстраиваться в ряды.

От машины до подъезда ровно шестьдесят шагов. Если срезать через газон – пятьдесят. Но там собачье дерьмо и энтропия. Волков идет по асфальту. Семьдесят два шага. Четное число. Четное – значит, день закончится нормально.

У подъезда достает ключи.

Проверка номер один. Дергает ручку, не прикладывая магнит. Закрыто. Система работает.

Проверка номер два. Прикладывает магнит. Писк. Входит.

Проверка номер три. Оборачивается на дверь. Доводчик тянет её назад. Щелчок. Закрыто.

Он поднимается на третий этаж пешком. Лифт работает, но кабина качается на тросе, и каждый скрип звучит, как предупреждение. Статистика падений лифтов низкая, но ненулевая.

Квартира встречает его тишиной. Звуков нет вообще – ни скрипа, ни гула труб.

Волков разувается. Левый ботинок. Правый ботинок. Строго параллельно. Носки смотрят в плинтус. Расстояние – ширина ладони. Он смотрит на них сверху вниз. Левый чуть косит. Волков поправляет его носком ноги. Теперь идеально. Ботинки на месте. Дверь заперта. Всё, что можно контролировать, под контролем.

Не включая свет, он проходит на кухню. Уличный фонарь за окном работает за двоих. Желтый луч выхватывает натюрморт: кружка с вчерашним чаем (на поверхности уже пленка, похоже на нефтяное пятно), тарелка с крошками, пульт.

Он нажимает кнопку. Телевизор вспыхивает синим. Звук на минимум. Говорящие головы беззвучно открывают рты. Бегущая строка ползет, дергается на месте, зацикливается.

«…индекс деловой активности снизился… ожидаются осадки…»

Волков щелкает кнопкой чайника.

«Ты просто жалок, – комментирует внутренний голос. Тон у него такой же, как у прокурора на суде. – Три года ты ходишь вокруг да около. "Я сломаю ей жизнь". Какая благородная чушь. Ты просто боишься, что она посмотрит на тебя и увидит, как ты трижды дергаешь ручку двери. Боишься, что она поймет: папа не герой, папа – пациент».

Чайник начинает сипеть. Вода закипает. Агрегатное состояние меняется.

Волков выключает газ. Наливает кипяток прямо в старую заварку. Чаинки всплывают, вращаются, сбиваются в комки.

В кармане вибрирует телефон.

Резко. Противно. Волков вздрагивает, рука дергается, и кипяток плещет на клеенку.

– Блядь.

Лужа горячая, она быстро ползет к краю стола. Волков смотрит на нее с профессиональным интересом. Жидкость стремится занять наименьший уровень энергии.

Он достает трубку. Сафронов.

– Да.

– Дим, ты дома? Или опять стоишь под окнами института?

– Дома я. Чай пью. Пытаюсь утопить таракана.

– Оставь животное в покое. Собирайся. У нас труп. Московский парк Победы. Прямо у прудов.

Волков смотрит на лужу. Она достигла края стола и нависла каплей. Поверхностное натяжение держит её ещё секунду.

– Кто? – Волков наблюдает за физикой процесса.

– Студентка. И Дим… там цирк какой-то. Свидетелей – тьма, и все несут какую-то дичь. Тебе понравится. Твой профиль.

– Мой профиль – это бумажная работа в тепле, Паша.

– Ага, расскажи это кому-нибудь другому. Давай, жду. Криминалисты уже топчут грязь.

Капля срывается и падает на пол. Шлеп.

– Буду через десять минут. Я рядом.

Волков сбрасывает вызов. Берет тряпку. Вытирает стол. Сухо. Чисто. Симметрия восстановлена. Кружка остается на столе. Недопитая. Он идет в прихожую. Обувается. Левый, правый. Шнурки затягивает туго, чтобы пережать кровоток. Боль помогает сосредоточиться.

Выходя, он берется за ручку двери.

Раз. Закрыто.

Два. Закрыто.

Три. Закрыто.

– Ну всё. – Волков отпускает ручку. – Не скучай.

Работа – это единственный ритуал, который действительно имеет смысл. И она начинается.

Глава 3. Одиннадцать

Синие мигалки режут темноту. Вспышка–темнота–вспышка. Ритм сбивается: одна лампа на патрульной машине запаздывает, моргает вразнобой.

Под ногами хлюпает грязь. Ноябрьский воздух – холодный, мокрый – пахнет прелыми листьями и выхлопами.

Волков идет быстро, не глядя по сторонам.

Сафронов стоит у пруда, рядом с чёрным мешком, из которого торчат ноги в кроссовках. Он махнул рукой. На фоне темноты его фигура казалась слишком плотной, живой.

– Дим.

– Что у нас?

– Девочка. Юля Морозова, двадцать лет. Из Первого меда.

Волков опускается на корточки. Эксперты уже работают: вспышки камер, тихие команды.

Синий пуховик.

Как у Анны.

Холод прошивает насквозь, не имея ничего общего с погодой. Пульс бьет в виски. Раз. Сбой. Два.

Он рвет капюшон с головы мёртвой.

Чужое лицо. Открытые, стеклянные глаза. Тёмные волосы, прилипшие к щеке.

Волков выдыхает. Воздуха не хватает. Он вдыхает снова, резко, шумно. Руки дрожат.

Сафронов кладет ладонь ему на плечо.

– Ты чего? Знакомая?

– Нет. – Голос сел. – У меня дочь там учится.

Он заставляет себя смотреть. Работать.

Причина смерти: удар в основание черепа. Быстро. Профессионально.

Никаких следов борьбы. Сумочка на месте. Телефон в кармане.

Не ограбление.

– Свидетели есть?

– Одиннадцать, – Сафронов кивает в сторону группы людей, которых держат за лентой. – Всех собрали.

Волков смотрит на одиннадцать лиц и на ленту, которая держит их вместе, как стадо.

– Развести.

– Чего?

– Развести по одному. Чтобы не слышали друг друга.

Он ткнул пальцем: двоих – к патрульной, троих – к деревьям, остальных – за машину эксперта, в разные стороны света.

Дистанция: двадцать шагов минимум.

Звук мигалок и грязи под ногами добивает остатки общего разговора.

– Никто ни с кем ничего не обсуждает. – Волков сказал это не людям, а миру.

Сафронов криво усмехнулся и махнул ППС: выполняй.

Волков открывает блокнот.

Первый вопрос всегда один и тот же, только порядок меняется.

Место. Время. Дистанция. Что делал. Что видел. Что запомнил сам, а не додумал.

Первый свидетель. Студент.

– Мужчина. Лет сорок пять–пятьдесят. Рост средний. Куртка серая, неприметная.

– Особые приметы?

– Шрам. На правой щеке. Белый, тонкий. Глаза… пустые. Как у куклы.

Второй свидетель. Женщина с собакой.

– Серая куртка. Шрам справа. Глаза стеклянные.

Волков поднял голову.

– Вы уверены?

– Абсолютно. Я ещё подумала, что лицо какое–то… неживое.

Третий.

– Я сначала подумала, что это кто-то знакомый, – сказала она.

– Почему?

– Не знаю. Просто… как будто я его уже видела. Не лицо – ощущение.

Пауза.

– А потом увидела, что он делает…

Четвертый. Пятый.

История повторяется. Слово в слово.

Возраст. Куртка. Шрам.

Шестой свидетель – парень в мокрой шапке, голос сиплый, глаза бегают.

– Куртка… чёрная вроде. – он сказал и тут же сам понял, что это плохо.

– Вроде? – Волков поднял голову.

– Не знаю. Серая, может. Там фонарь мигал. – парень сглотнул.

Волков не давит.

Отмечает в блокноте: ошибается.

Потом спросил другое – про шрам.

И тут у парня не было “вроде”.

– Справа. Белый. Тонкий. Как нитка.

Неидеальная запись. Не гипноз. Живые люди, которые путают цвет ткани – и одинаково помнят то, что не должно запоминаться.

К восьмому свидетелю Волков перестает записывать. Он просто ставит галочки в блокноте напротив пунктов: ВОЗРАСТ, КУРТКА, ШРАМ, ГЛАЗА.

Паттерн. Невозможный, статистически абсурдный паттерн.

Он начинает давить. Задавать наводящие вопросы. Требовать детали.

Цвет шрама. Длина. Форма.

Ответы не меняются.

Последний. Старик в старом пальто, руки дрожат от холода.

– Да, видел. Серая куртка. Шрам.

Волков закрывает блокнот.

– Спасибо.

Старик помедлил.

– Знаете, что странно? Я его раньше видел.

– Где?

– Не помню точно. Лет десять назад. Или двадцать. Он выглядел точно так же. Ни на день не постарел.

Волков замирает. Он смотрит на старика, потом на свой блокнот с одиннадцатью галочками.

Одиннадцать идентичных показаний.

Одиннадцать.

Статистика, которая идет нахуй.

Глава 4. Фоторобот

Отдел полиции с утра пахнет вчерашним кофе и мокрыми шинелями. За окном – то же серое молоко, что и вчера.

Волков стоит за спиной Коли–художника. Тот водит карандашом по планшету, не отрываясь.

– Глаза, – говорит свидетельница, третья по счёту. – Прямо посажены. Нос ровный. Губы тонкие.

Коля наносит штрихи. Лицо на экране складывается, как пазл, который собирали уже тысячу раз. Идеально. Показания ложатся пиксель в пиксель. Ни одного противоречия.

Через час всё готово. Коля откидывается на стуле, протирает глаза.

– Вот. Ваш красавец.

Волков смотрит на экран.

Лицо.

Обычное. Ни одной запоминающейся черты. Средний возраст, средний нос, средние глаза. Лицо из толпы. Лицо–пустышка. «Лицо без свойств».

Единственная деталь – тонкий белый шрам на правой щеке.

– Он слишком… правильный, – говорит Коля. – Симметричный, как по линейке. Будто нейросеть сгенерировала, а не мать родила.

Волков не отвечает.

Он смотрит на экран и чувствует, как мозг пытается схватиться за простое объяснение.

Слишком средний. Поэтому и не найдётся.

– Сделай две версии, – сказал он.

– Чего?

– Одна – как у тебя сейчас. Максимально “по показаниям”.

Пауза.

– Вторая – такая же, но убери “идеальность”. Чуть асимметрии. Как у живых.

– Это уже не фоторобот, а фантазия, – буркнул Коля.

– Это контроль, – сказал Волков.

– А шрам оставить?

– В третий вариант – да. Шрам отдельно. Только шрам.

Коля вздохнул и начал двигать ползунки.

Лицо на экране “поплыло” – стало хуже, человечнее.

Потом вернул шрам. Белую линию.

И снова получилось не лицо, а метка.

– Всё, – сказал Коля. – Три штуки. Забирай.

Волков забирает распечатки. Бумага холодная, как из морга.

Свой кабинет. Свой компьютер.

Сканирует фото. Загружает в базу МВД.

Поиск.

Ноль совпадений.

Расширяет запрос. Паспортный стол. База ГИБДД. Социальные сети.

Результат тот же.

Ноль.

Ноль.

Ноль.

Делает это ещё раз.

С другими параметрами.

С другой картинкой.

Версия 1 – “идеальная”.

Версия 2 – “живая”, с перекосом.

Версия 3 – та же, но шрам как ключ.

Меняет порог совпадения.

Сужает возраст.

Расширяет.

Отключает второстепенные признаки, оставляет только геометрию.

Потом наоборот – выкидывает геометрию, оставляет “особую примету”.

Ноль.

Волков зовет дежурного технаря из ИЦ – просто чтобы у него самого не осталось лазейки “я нажал не то”.

– Прогони, – говорит. – Сам. С нуля.

Тот буркнул что-то про ночь, взял распечатки, набрал запросы.

Пальцы у него были быстрые и равнодушные, как у кассира.

Пять минут.

– Ноль, – сказал технарь. И даже не удивился.

Три картинки. Два человека. Одна база.

Одна и та же пустота.

Только после этого Волков позволяет себе записать мысль словами: человека с таким лицом нет в официальных базах данных РФ.

Волков откидывается на спинку стула. В ушах шумит. Он смотрит на фоторобот на мониторе. Нарисованные глаза смотрят прямо на него.

Телефон на столе звонит резко, оглушительно.

Волков вздрагивает.

– Волков.

– Дима, это Ларионов, – голос судмедэксперта из морга. – Приезжай. У меня тут кое-что очень, блядь, странное с твоей девочкой из парка.

Он кладёт трубку. Пальцы ледяные.

Взгляд снова на экран. На лицо, которого нет.

Человека с таким лицом не существует.

Глава 5. Смыв

Морг обдает его запахом формалина, дешёвого мыла и холодного металла.

Лифт скрипнул, двери разошлись, коридор – узкий, вымытый до блеска. Белая плитка, белые двери, белые лампы.

Номер «3» на табличке. Бюро СМЭ.

Ларионов там, где и должен быть: над столом, под лампой, в мятом халате, с одноразовой шапочкой, надетой набок. В руках – папка, не скальпель. Уже хорошо.

– Живой ещё? – Волков снял перчатки, сунул в карман пальто.

– Пока да, – Ларионов фыркнул. – Вот, полюбуйся.

Он разложил распечатки на столе, как карты. Цветные полосы, буквы, таблицы. Генетика для домохозяек.

– Вот кровь с рукава куртки, не ее. – Ларионов хмыкнул.

– И где проблема? – Волков скользил взглядом по строкам. Буквы сливались, но тон Ларионова уже бесил.

– Проблема вот, – эксперт постучал костяшкой по нижнему краю страницы. – Геном.

Волков молчал.

– Он… стерильный, Дим. Слишком чистый, – Ларионов подвинул лист ближе. – Нет мусора. Вообще. Ни вставок, ни артефактов, ни старых вирусных хвостов. Как будто его в редакторе собрали, а не эволюция лепила.

Волков посмотрел внимательнее. Строки цифр и букв казались идеальными рядами кирпичей. Ни сколов, ни трещин.

– Ты уверен?

– Я два раза прогнал. Потом третий, – Ларионов дернул плечом. – Машина не врёт. У нас на куртке кровь человека, которого не должно быть. Биологически – образцовый. Как учебный макет.

Пульс немного участился. Волков отметил это механически, как чужой симптом.

Ларионов ткнул пальцем в край распечатки, будто ставил печать.

– И чтобы ты не начал про “аппарат”, – сказал он, не глядя.

Он сдвинул в сторону ещё один лист.

– Контроль.

На листе были те же столбцы. Другие цифры. Грязные, живые, с мусором.

– Это моя контрольная проба из сегодняшней серии, – Ларионов хмыкнул. – Обычный человек. Как положено: хвосты, вставки, артефакты.

Он перевернул ещё одну распечатку.

– А это пустышка. Реагентный контроль. Там вообще ничего.

– И? – Волков не отрывал взгляд от строк.

– И аппарат не “поехал”. Не реагенты. Не руки лаборанта.

Ларионов наклонился, достал пластиковый пакет с пломбой.

Положил на стол так, чтобы Волков видел номер и целый шов.

– Пломба целая. Вскрытие – при мне. Смыв – отдельный. Подноготная – отдельная. Маркировка – разная.

Он поднял глаза.

– Три разных источника. Один и тот же – “идеальный”, мусор отсутствует.

– То есть… – Волков ловит себя на том, что пытается сказать это словами и не может.

– То есть это не ошибка, Дим. Это характеристика.

– Может, все-таки, аппарат глючит?

– Если бы глючил, я бы сейчас курил, а не звал тебя, – Ларионов отталкивается от стола. – Мне нужно второе мнение. У нас тут всё–таки не Институт чудес. Отправлю в Первый мед к Грачевой, на генетику. Она любит такие извращения.

«Первый мед»

Жертва оттуда. Анна там.

Теперь и это туда.

– Я сам отвезу, – сказал Волков.

Ларионов поднял бровь.

– Экспресс–доставка?

– Так спокойнее.

Эксперт пожал плечами.

– Как хочешь. Только аккуратно. Это, возможно, первый настоящий идеальный мужчина в твоём деле.

Пакет с пробами холодный, плотный, запаянный. Волков берет его обеими руками, словно может уронить.

На выходе из морга воздух кажется теплее. Машина заводится с первого раза.

По дороге он почти не думает. Только отмечает точки:

Морг.

Парк Победы.

Первый мед.

Все линии сходятся в одном месте. В одном здании.

Там учится его дочь.

***

Первый мед днём был другим, чем вечером. Никакого потока студентов, только редкие фигуры в халатах, дежурные пары, медсёстры с каталками. Белые коридоры, кварцевые лампы, запах антисептика и старого линолеума.

На ресепшене – девушка с конским хвостом и безразличным взглядом.

– На кафедру медицинской генетики. К Грачевой, – Волков показал удостоверение.

Его ведет лаборант: узкий коридор, двери слева и справа. Он идет и считает.

Раз. Лаборатория биохимии.

Два. Цитология.

Три. Хранилище образцов.

Четыре. Санузел.

Пять – кабинет с табличкой «Медицинская генетика. Проф. Е.В. Грачева».

Лаборант стучит, не дожидаясь ответа, открывает дверь и исчезает, оставив его на пороге.

Кабинет ударил идеальным порядком. Стол – пустой, кроме монитора, подставки под ручки и аккуратно сложенной стопки бумаг. Ни одного лишнего листа. Полки с папками – ровные ряды, все корешки подписаны одним почерком. Окно вымыто до прозрачности, рама без пыли.

За столом сидит женщина в белом халате. Волосы стянуты в строгий узел. Очки в тонкой оправе. Руки сложены домиком на столе. Пальцы – ровные, неподвижные.

– Елена Викторовна Грачева? – уточняет он.

– Да, – она поднимает взгляд. Голос спокойный, без лишних интонаций. – Вы из морга?

– Майор Волков. Следственный отдел, – он кладет пакет на край стола. – Пробы с места преступления. Нужна ваша экспертиза.

Она не тянется к пакету сразу. Сначала приподнимает бровь, скользит по нему взглядом, как рентгеном.

Потом берет. Одним движением. Чётким.

– Ларионов звонил, – сказала она. – Говорил про «стерильный геном».

Она аккуратно вскрывает пакет ножницами. Не порвав ни миллиметра лишнего. Не оставив бахромы.

Волков смотрит, как она работает. Как ставит пробирки в штатив. Как заполняет бланк. Ни одного лишнего движения. Ни попытки поправить халат, ни привычного «э–э». Каждая секунда – по делу.

Как манекен.

Нет. Как хирург.

Или как хорошо натренированная машина.

Она поднимает глаза.

– Мне нужен ваш образец.

– В смысле? – он сдвигает брови.

– Контрольный. Чтобы, исключить загрязнение, – она говорит ровно, без давления, но взгляд жёсткий. – Вы были на месте преступления. Вы держали тело. ДНК – следы могли попасть в образцы.

Он открывает рот чтобы возразить. Закрытый кабинет. Чужая территория. Чужой человек требует его кровь.

– В поликлинику идти долго, – добавляет она. – А у меня здесь всё готово.

Пауза повисает. Он ощущает внутри сопротивление. Не рациональное – животное.

– Либо мы делаем всё по протоколу, майор, – она слегка наклоняет голову, – либо ваш материал идёт в общую очередь. Неделя – две…

Анна. Парк. Мёртвая девочка в синем пуховике.

– Делайте, – сказал он.

Она встает. Движение – одно, прямое. Открывает шкаф, достает одноразовый набор: жгут, шприц, спиртовые салфетки, пластырь. Все предметы ложаться на стол строго по линии. Как на витрине.

– Руку, пожалуйста.

Он вытягивает руку. Кожа на сгибе локтя чуть вспотела. Она накладывает жгут. Ударяет слегка пальцами по вене. Вена отозвалась. Игла входит с первого раза. Без промаха, без поиска.

Он видит, как темно–вишневая кровь заполняет пробирку. Лента, вытекающая из него и наматывающаяся в стекло.

«Моя информация. Теперь в её руках».

Он смотрит ей в лицо. Две минуты. Ни одного моргания. Слизистая должна была высохнуть. Но глаза оставались влажными, почти стеклянными.

Елена вынимает иглу. Прижимает ваткой. Пластырь наклеивает так, что его края идут строго параллельно вене. Миллиметр в миллиметр.

Та же геометрия. Та же навязчивая точность, что у него. Только без ритуального трижды–дёрганья. Чистый, холодный расчёт.

– Анна Волкова, – говорит она уже между делом, убирая использованный шприц. – Третий курс. Это ваша дочь?

Волков напрягся.

– Я заведую кафедрой. Список стажёров наизусть, – она позволила себе почти–улыбку. – Она моя лучшая. Очень способная. Она очень… восприимчивая. Хорошо видит паттерны.

«Паттерны».

Он кивает, не найдя, что ответить. Горло пересохло.

– Я свяжусь с вами, как только будут результаты, – Елена уже сидела за столом, пальцы снова сложены домиком. Разговор был формально закончен.

Он вышел в коридор. Дверь мягко закрылась за спиной.

Под ногами – линолеум. Стены – те же белые. Звук его шагов глухо отдавался, как в пустом коридоре больницы ночью, хотя была середина дня.

Он прошёл несколько метров. Остановился. Развернулся.

Щель двери. Тишина.

Потом – лёгкий шорох. Дверь кабинета снова приоткрылась. Елена вышла к окну в конце коридора. Встала боком. Достала телефон из кармана халата.

Он оказался слишком близко, чтобы это игнорировать, и слишком далеко, чтобы это было понятно.

Спрятался за угол. Прижался плечом к холодной стене. Сердце колотилось неровно.

Тум. Тум–тум. Тум.

Не слышно слов. Только глухой шёпот. Губы видны ясно. Освещение идеальное, лицо – в профиль.

– Объект был здесь, – прочитал он по движению её рта. – Вектор подтверждён.

Объект.

Не «майор». Не «пациент». Не «посетитель».

Объект.

Кому она это? Про кого именно? Про него? Про кровь? Про Анну?

Он стоял, не двигаясь, пока не почувствовал, что дыхание сбилось, стало поверхностным. Грудь сжало, как в тесной маске.

Ему нужно на воздух. Здесь было слишком мало кислорода.

Глава 6. Голоса в голове

Квартира тонет в темноте.

Волков не включает свет. Телевизор работает без звука: говорящие головы открывают и закрывают рты, их жесты смазываются синеватыми тенями. Беззвучный кукольный театр.

Он сидит на кухне. Пьёт чай из старой пачки. Вкус горький, пыльный. Жидкость горячая – этого достаточно.

Тишина.

Слишком ровная.

Холодильник гудит. Низко, устойчиво. Волков отмечает звук – и ловит себя на том, что раньше он его не считал.

Теперь считает.

Раз.

Два.

Три.

Четыре.

Гудение не меняется. Не подстраивается.

Телефон на столе вибрирует резко, почти болезненно.

Чашка дёргается в руке. Кипяток выплёскивается, расползается по столешнице тёмным пятном.

Он смотрит не на руку – на пятно.

Оно неровное. Без геометрии.

– Блядь.

Экран загорается.

АННА.

Пульс сбивается сразу. Без ступеней.

Удар – пауза – ещё удар, уже в горле.

Почти три года молчания. И звонок почти в одиннадцать вечера.

Он принимает вызов не сразу. Слишком рано – тоже ошибка.

– Да.

– Пап?.. Привет.

Голос взрослый. Уставший. Тихий – будто она говорит из-под одеяла.

Волков делает вдох. Воздуха хватает, но ощущение другое – как будто он проходит через фильтр.

– Привет, Аня. Что случилось?

– Не знаю. Мне снится какая-то ерунда. Третью ночь подряд.

Он молчит. Не подгоняет. Не направляет.

– Один и тот же сон, – продолжает она. – Парк. Пруд. И мужик какой-то.

Холод поднимается от поясницы вверх, медленно, как лифт без звука.

– Какой мужик?

– Обычный. Серый. Он просто стоит.

Пауза.

– У него шрам.

Волков не отвечает.

Молчание выходит слишком длинным – он чувствует это, но не прерывает.

– Пап?

– Где шрам? – спрашивает он наконец.

– На щеке. Справа. Белый. Тонкий.

Это не совпадение.

Это репликация.

– Он что-нибудь делает? – голос звучит ровно. Слишком ровно.

– Нет. Просто смотрит, – она замолкает. – С ним… спокойно. Тишина в голове. Как будто всё становится правильным.

Слово цепляется.

Правильным.

– И ещё… – Анна колеблется. – Я во сне всё время плечо поправляю. Как будто там что-то было.

Волков смотрит на своё отражение в чёрном экране телевизора. Лицо размыто, но движение синхронное.

Он не считает. И только сейчас понимает это.

– Ань, – говорит он, – ты сейчас одна?

– Да. В комнате.

– Запри дверь.

– Пап, – в голосе появляется раздражение. – Ты серьёзно? Я просто сон рассказываю.

– Запри.

Пауза. Слишком долгая для щелчка замка.

– Всё, – говорит она наконец. – Заперла. Ты странный, как всегда.

– Никуда не выходи.

– Ладно. Я спать. Пока.

Короткие гудки.

Связь обрывается слишком чисто – без фонового шума.

Волков кладёт телефон на стол.

Рука остаётся на нём дольше, чем нужно.

Он пытается начать счёт.

Раз.

Ничего не происходит.

Два.

Пауза между цифрами растягивается. Он не может её закрыть.

Он открывает телефон.

Новости. Городские каналы. Лента идёт быстро, слишком быстро.

Труп.

Парк.

Студентка.

Ни слова про шрам.

Ни слова про куртку.

Ни одного описания.

Он звонит Сафронову.

– Паш. Вы ориентировку уже куда-нибудь слили?

– Ты охуел? – глухой голос. – Нет. Мы же сами ещё не разобрались.

– Точно?

– Точно.

Волков сбрасывает.

Утечки нет.

Анна не могла «узнать».

Значит, она … получила.

Он сидит в темноте. Холодильник снова гудит – или он просто снова начал его слышать.

Волков смотрит в окно.

В стекле отражается комната. Стол. Экран. Его силуэт.

На правой щеке – тонкая светлая полоса.

Он моргает.

Отражение моргает не сразу.

Полосы нет.

Только блик фонаря.

Он отводит взгляд первым.

Глава 7. Вахта

Ночь.

Петербург мокрый. Свет расползается по асфальту пятнами, будто кто-то пролил молоко и не вытер.

Волков держит руль двумя руками.

Раз.

Два.

Три.

Четыре… не проходит.

Светофор. Красный.

Тормоз. Ремень режет ключицу. В салоне пахнет мокрой тканью и чужой усталостью.

Локация: общежитие ПСПбГМУ.

Время: 23:41.

Цель: Анна Волкова.

Двигатель глохнет.

Тишина не наступает – открывается.

Он выходит.

Стеклянные двери. Отражение.

Лицо серое. Щека чистая.

Глаза – слишком внимательные.

Показалось.

Вахта.

Тепло. Белый свет. Турникет. Камера. Монитор.

За столом охранник. Кружка в руке, как якорь.

– Кого?

Волков показывает корочку. Коротко. Резко. Кладёт на стол.

– Волкова Анна. Мне к ней.

Охранник даже не тянется.

– Ночью к студенткам не ходят. Правила.

– Срочно.

– Срочно – “скорая”. Или комендант. Я не пущу.

Счёт всплывает сам.

Раз.

Два.

Три.

Четыре.

Ладонь Волкова ложится на край стола. Ровно.

– Сегодня убили девочку. Студентку. Из её вуза. Мне надо убедиться, что Анна в комнате.

Охранник ставит кружку.

– Вы меня сейчас пугаете, майор?

– Я сейчас прошу.

– Фамилия совпадает?

– Дочь.

Пауза.

– Номер комнаты?

Волков молчит. Секунду. Две.

Три года.

Охранник всё считывает. Без злобы. Просто фиксирует.

– Ясно. Как зовут?

– Анна.

– Фамилия?

– Волкова.

Охранник берёт трубку внутренней связи.

Гудок.

– Анна Волкова! На вахту… Отец… Да. Отец.

Кладёт трубку.

– Ждите под камерой. И без спектаклей. Камера пишет.

Волков отходит к стене, прямо под объектив. Плечи ровно. Ноги параллельно.

Стыд – как холодная вода. Без эмоции, но до костей.

Шаги по лестнице.

Быстрые. Злые. Сдержанные.

Анна выходит из коридора: худи, волосы кое-как, лицо злое и сонное одновременно.

Смотрит на него.

– Ты серьёзно?

Никакого “пап”.

– Ты позвонила… – говорит Волков.

– Я рассказала сон. Это теперь повод приезжать? – она бросает взгляд на охранника, камеру, турникет. – Ты на меня протокол заведёшь?

– Ты описала человека, которого ты не могла видеть.

Анна морщится.

– Шаблоны. Мозг умеет.

– Шрам. Ты сказала про шрам.

Анна замирает на долю секунды.

– Во сне, – тише. – Я видела.

Пауза.

– Ты пахнешь… – она морщит нос. – Как из морга.

– Потому что был там.

Анна втягивает воздух.

– Кто-то умер?

– Да. Одна студентка. Сегодня.

Охранник шумно кашляет, делая вид, что он тут мебель.

Анна смотрит на Волкова дольше, чем надо.

– Ты приехал меня напугать.

– Я приехал проверить, что ты здесь.

– Я здесь. Можешь ехать.

Волков смотрит на турникет.

– Пропуск.

– Что?

– Покажи.

Анна достаёт карту. Прикладывает к турникету.

Пик.

Зелёный.

– Доволен?

– Ты сегодня выходила?

– Нет.

Слишком быстро.

И это слышно.

Волков переводит взгляд на охранника.

– Вход-выход по её карте. Сейчас.

Охранник смотрит на Анну.

– Ты согласна?

Анна смотрит на Волкова. В глазах – злость, но уже с трещиной.

Кивает.

Охранник разворачивает монитор. Таблица.

23:02 – ВЫХОД.

23:07 – ВХОД.

Анна наклоняется ближе.

– Это ошибка.

– Это карта, – охранник говорит тихо. – Ошибка – это когда сессию проваливают. Тут система.

Анна оборачивается к Волкову.

– Я не выходила.

Голос ровный. Плоский.

– Камера. 23:02, – говорит Волков.

Клик.

Дверь. Холл. Турникет.

Анна в кадре.

Идёт быстро, будто на автопилоте. Куртки нет. Руки в карманах.

Пик.

Зелёный.

Выходит.

Дверь почти закрылась – и по краю кадра появляется движение.

Фигура.

Серая куртка. Лицо в тени. Как дырка в видео.

Фигура останавливается ровно там, где свет уже не работает.

Рука поднимается.

Касание – на долю секунды, когда Анна ещё “в кадре” плечом.

Аккуратное. Уверенное. Почти бережное.

Анна отшатывается от монитора.

– Что это?..

Охранник бледнеет.

– Я… не видел. У нас тут таких не ходят.

– Уже ходят, – говорит Волков.

Анна стоит, будто её выключили. Непроизвольно трёт плечо. Не место касания – выше. Непопадание было почти болезненным.

– Я не помню, – произносит она наконец. – Я правда не помню, зачем.

Волков смотрит на её плечо.

На худи – тёмное пятно. Не размазанное. С краями. Как отпечаток ладони.

– Снимай худи.

– Ты…

– Анна. Сейчас.

Она медленно стягивает худи через голову. Остаётся в футболке. Мурашки по рукам.

Волков берёт худи двумя пальцами. Аккуратно складывает.

Обращается к охраннику.

– Прокрути еще раз. Стоп. Назад, на две секунды, – говорит Волков.

Голос ровный. Как на осмотре.

Охранник щёлкает мышью.

Кадр замер.

Волков достает телефон и делает фото экрана.

Потом второе – с временем в углу.

Потом третье – общий план, чтобы было видно, что это именно их монитор и их вход.

– С этого момента запись не трогать, – сказал он.

– В смысле?

– В прямом. Ничего не “перезаписывать”. Никаких “я гляну потом”.

Пауза.

– Мне нужен файл. Копия на флешку. Или я вызываю следователя на изъятие и опечатываю регистратор.

Охранник открыл рот – и закрыл.

Кивнул.

Волков записывает в блокнот: время, камера, фамилия охранника, номер поста.

Он не любит бумагу, но без этого любая “страшная картинка” превращается в разговор.

Контур замкнут.

– Сегодня ты не выходишь одна. Вообще, – говорит он. – Даже на кухню – с соседкой. Поняла?

Анна кивает. Механически.

Охранник хрипит:

– Майор… полицию вызывать?

– Полиция уже здесь.

Волков достаёт телефон.

И телефон вибрирует сам, как будто ему тоже нельзя молчать.

На экране: ПАВЕЛ САФРОНОВ.

– Да.

И дальше – пауза, перед которой всегда хочется успеть выдохнуть.

– Дим, у нас второй. Улица Рентгена, Петроградка. Парень. Илья Скворцов. Лаборант.

Сафронов делает паузу.

– Из Первого меда.

– Я рядом… Скоро буду.

Глава 8. Второе касание

00:34. Ночь плотная. Двор–колодец глушит звуки, кроме шагов.

Волков проходит под аркой. Холод пробирает под куртку.

У парадной, привалившись к шершавой стене, сидит тело. Голова свешена на грудь.

– Документы? – Волков не здоровается.

Сафронов протягивает пластиковый прямоугольник в зип–локе.

– Илья Скворцов. Двадцать три года.

Волков светит фонариком. Фотография на пропуске: умное лицо, очки, взгляд в перспективу.

Логотип в углу: ПСПбГМУ им. Павлова.

Первый мед.

Волков приседает. Перчатки скрипят.

Осмотр – без мыслей.

Ссадина у основания черепа. Едва заметная, прикрытая волосами.

– Удар в атлант, – комментирует эксперт, не поднимая головы. – Мгновенно.

Почерк тот же.

Слишком чистый.

Один в один.

– Кто нашёл?

Сафронов кивает на патрульную машину. Там, на заднем сиденье, курит мужчина. Смуглая кожа, трясущиеся руки. Таксист.

Волков подходит. Открывает дверь.

– Рассказывай.

Таксист вздрагивает, роняет пепел на штаны.

– Я ждал клиента. Вон, у арки. Парень вышел, стоял, в телефон тыкал.

– Дальше.

– Подошёл мужик. Из темноты. Спокойно так шёл, не крался.

– Описание?

Таксист сглатывает.

– Куртка серая. Обычная. Лицо… – он трёт лоб. – Шрам у него. На щеке. Справа. Белый. Тонкий. Как трещина.

Волков чувствует, как мышцы спины каменеют.

Серая куртка. Шрам справа.

– Что он сделал?

– Подошёл. Руку на плечо положил. Вроде как по–дружески. Я думал – знакомые. А потом… – таксист показывает движение кистью: резкий рывок на себя и вниз. – Дёрнул. И всё. Парень просто осел. Как мешок. А тот пошёл дальше. Даже не ускорился.

– Глаза? – спрашивает Волков.

– Не разглядел, начальник.

Волков захлопывает дверь.

Возвращается к телу.

Эксперт водит ультрафиолетом по куртке убитого.

– Сюда смотри.

На плече, там, где лежала рука убийцы, светится пятно. Чёткое. С ровными краями. Будто печать поставили. Как у Анни.

– Это не грязь, – говорит эксперт. – Жир. Пот. Органика.

– Смыв в отдельный контейнер, – бросает Волков. – И на ДНК. Срочно.

Он выпрямляется.

Юля Морозова. Студентка.

Илья Скворцов. Лаборант.

Оба молодые. Оба из Первого меда. Оба связаны с нейрофизиологией.

А его дочь – там. В центре этого улья.

Волков отходит в тень, подальше от мигалок и суеты.

Достаёт телефон. Чат с Анной…

Блокирует экран.

В чёрном глянце отражается лицо. Уставшее, серое, с мешками под глазами.

Волков всматривается в правую щёку.

Слишком чисто.

Он отводит взгляд первым.

Шрама нет.

Пока что.

Он убирает телефон. Взгляд падает на пакет с вещдоками, который держит Сафронов.

Сафронов подходит, закуривает. Дым смешивается с паром изо рта.

– Что думаешь, Дим?

Волков смотрит на тёмные окна двора.

– Я думаю, Паша, что это только начало. – Поставь геолокацию на номер моей дочери. Если выйдет за пределы общаги – звони мне лично.

Он поворачивается к выходу из арки.

– Скоро свидетелей будет больше…

Глава 9. Тишина

Волков не спал. Он лежал на спине, глядя в потолок. Свет выключен. Телевизор не работает. Квартира дышит ровно, почти незаметно.

Холодильник не гудит.

И это неправильно.

Он встал проверить. Дверца закрыта. Компрессор работает. Звук есть – просто слишком тихий.

Волков вернулся в кровать.

Он не считал.

Не потому, что не хотел.

Потому что не получалось начать.

Мысли не распадались. Они лежали ровно, без углов.

Слишком ровно.

За окном редкие машины резали мокрый асфальт. Свет фар скользил по потолку и исчезал. Ни один луч не задерживался.

Волков закрыл глаза.

Плечо зудело.

Он открыл глаза и сел. Плечо было в порядке. Кожа чистая. Никаких следов.

Он потрогал его ещё раз – на всякий случай.

Потом убрал руку.

До утра оставалось три часа.

Он пролежал их, не двигаясь.

Глава 10. Аномалия

Кабинет Грачевой выглядел иначе.

Стол был завален распечатками, на экране – графики, похожие на кардиограммы умирающего. Воздух пах озоном и жжёным кофе.

Елена сидела за столом. Белый халат помят. Узел волос растрёпан, несколько прядей выбились и прилипли к виску. Под глазами – тёмные тени.

Она не поздоровалась. Подняла уставший взгляд.

– У нас второй труп, – сказал Волков без предисловий. – Илья Скворцов. Ваш лаборант.

Профессиональная маска на её лице треснула. Губы дрогнули.

– Илья? Мальчик с кафедры нейрофизиологии?

Она замерла, глядя в одну точку. Из начальника она на секунду превратилась в человека. Потом так же быстро собралась.

– Садитесь, майор.

Она развернула к нему монитор.

– Анализ ДНК с вашего первого трупа, биоматериал со второго и с худи вашей дочери. Они идентичны.

– Я так и думал.

– Вы не то думали, – отрезала она. – Это не ДНК. Это код. Искусственная структура. Без ошибок.

Волков молча смотрел на экран.

– А это, – она вывела на экран другой график.

Пауза.

– Зачем?

– Чтобы понять, с чем я имею дело, – её голос стал тише, почти безэмоциональным. – В вашей плазме – следы специфических белков. Маркеры борьбы.

– Борьбы с чем?

Елена посмотрела ему прямо в глаза.

– С информацией. Ваш организм пытается отторгнуть чужеродный код. Вирусный, но действующий как информационный. Как будто в вас пытаются загрузить «программу», а ваш «брандмауэр» её блокирует.

«Объект был здесь. Вектор подтверждён».

Слова, подслушанные в коридоре, всплыли в памяти.

– Что это за «программа»? – спросил Волков.

Елена отвела взгляд. Посмотрела в окно.

– В 2005 году мой отец курировал один закрытый проект. «Клеточная память». Они изучали возможность передачи информации не через синапсы, а напрямую, от клетки к клетке. Вирусным путём.

Её голос дрогнул, когда она сказала «отец».

– И что?

– Проект закрыли после пожара в лаборатории. Три трупа. Официально – несчастный случай.

Волков ждал. Он чувствовал – это не всё.

– Что неофициально?

– Неофициально… эксперимент сработал. Слишком хорошо. Они открыли канал, который не смогли закрыть.

– Кто «они»?

– Группа, которую курировал отец. Руководил ею его лучший друг.

– Имя, – сказал Волков. – И доказательства.

Грачёва подняла глаза.

– Доказательства чего?

– Что это не байка кафедры. Что это было. И что вы сейчас не водите меня за нос.

Пауза.

Она не спорила. Она просто открыла нижний ящик стола.

Достала тонкую папку – не кафедральную, без маркировки, как будто она всегда лежала отдельно от “порядка”.

Внутри – копия приказа. Блеклая, с разводами от ксерокса. Вверху герб, номер, дата. Внизу подпись, печать.

И строка, от которой у Волкова свело челюсть: «…в связи с чрезвычайным происшествием… закрыть… изъять материалы… ограничить доступ».

Грачёва положила лист между ними. Ровно. Как скальпель.

– Это не “секретка”, – сказала она спокойно. – Это то, что осталось после чистки. Но номер настоящий. И дата настоящая.

Волков не спрашивал, откуда у неё.

Он просто переписал номер в блокнот. Медленно. Чтобы рука запомнила.

– Теперь имя, – сказал он.

– Виктор Сафин, – ответила она. – Профессор. Маркус Веллер, доцент, но он умер.

Волков достал телефон. Не для угроз. Для контр-версии.

Набрал короткий номер дежурного по отделу – того, кто даже ночью берёт трубку без вопросов.

– Пробей по базам: Сафин Виктор, Веллер Маркус … по научке. Нужен факт: был, не был. И где числится или числился.

Пауза на линии.

– Принял, – ответили сухо.

Волков убрал телефон.

Только после этого он поднял взгляд на Грачёву.

– Адрес.

– Он живёт затворником, где–то в Купчино. Он… осторожен.

Волков встал. Ему не нужно было больше слушать. Ему нужен был следующий шаг.

– Мне нужен адрес.

Елена посмотрела на него. В её глазах не было удивления. Только усталость.

– Он не будет с вами говорить. Он параноик.

– Он будет говорить со мной, – отрезал Волков. – Адрес.

Она взяла ручку, написала на клочке бумаги название улицы и номер дома. Протянула ему.

Он забрал, не сказав спасибо.

На выходе он обернулся.

– Грачева. Вы ведь знали. Когда брали у меня кровь, вы уже всё знали.

Она не ответила. Просто смотрела на него.

Глава 11. Профессор

Купчино походило на бетонный лабиринт, где у каждого двора был один и тот же почерк: серый, усталый, безличный. Дворы безликие, одинаковые парадные, одинаковые трещины на плитке у входа – как сетка морщин на одном и том же лице.

Дом, который он искал, напоминал корабль, застрявший в асфальте: длинный корпус, круглые балконы, ржавые поручни. Ветер гонял по двору мокрые пакеты, и те цеплялись за кусты так, будто просили пустить их внутрь.

Парадную он нашёл быстро. На стене у входа – граффити: огромный глаз, растекающийся по штукатурке. Под ним криво, почти неразборчиво: «СМОТ…».

Волков поднял взгляд – и поймал себя на том, что уже считает окна. Слева направо. Раз‑два‑три… Он остановился. Резко, будто одёрнул себя за шиворот.

Лифт он проигнорировал. Лестница была честнее. Бетон, запах кошек и пыли, чужие двери с чужими жизнями. Он считал пролёты автоматически, но теперь счёт не успокаивал – он просто занимал место, где обычно должна была быть паника.

Квартира 142. Железная дверь. Глазок блестит. Кнопки звонка нет – вырвана с мясом. Торчат два голых провода, как нервы.

Волков постучал костяшками.

– Полиция.

Пауза.

– Удостоверение. К глазку. Медленно, – глухой голос из‑за двери.

Он поднёс корочку к глазку, медленно, демонстративно. Знал этот спектакль: параноики везде одинаковы. Только у одних это про микрофоны, а у других – про тишину.

Щёлкнул один замок. Второй. Третий. Четвёртый. Потом – цепочка. Дверь приоткрылась ровно на ширину ладони.

Человек за дверью не походил на городского сумасшедшего. Седая аккуратная борода, очки в тонкой оправе, чистая рубашка застёгнута до верхней пуговицы. Взгляд быстрый, цепкий – взгляд человека, который всё время проверяет, не изменился ли мир за секунду.

– Телефон, – сказал он. – Выключите. И покажите, что выключили.

Волков достал мобильный, нажал кнопку питания. Чёрный экран. Развернул так, чтобы было видно. Сафин кивнул, открыл дверь шире.

– Проходите, майор Волков.

Дверь открылась не до конца – ровно настолько, чтобы впустить человека и не впустить мир.

Из щели ударила музыка: Чайковский, слишком громко, слишком близко, как если бы он играл не в комнате, а в зубах.

Волков шагнул внутрь и сразу почувствовал: звук здесь не фон. Он здесь держит края.

Квартира пахла кипятком и металлом. На плите стоял чайник, рядом – нелепая металлическая хлебница.

Волков держал телефон в руке.

– Давайте сюда. Я положу его туда, где он не сможет “проснуться” сам. Сафин открыл хлебницу, положил телефон внутрь, закрыл крышку и поставил сверху чайник.

Волков только после этого позволил себе посмотреть прямо.

– Выключите, – сказал он.

– Нельзя, – спокойно ответил Сафин.

– Почему?

Сафин посмотрел на магнитофон, как на источник тревоги.

– Потому что тогда вы начнёте слышать другое.

– Что?

– Себя.

Волков выдержал паузу. Он пришёл не за поэзией.

– Юлия Морозова. Илья Скворцов. Оба из Первого меда. Оба связаны с нейрофизиологией. На месте преступления – след одной и той же ДНК. Искусственно собранной.

– Я знаю.

– Откуда?

– Потому что вы не первый.

Волков поднял взгляд.

– Кто был до меня?

Сафин помедлил.

– Ваш коллега.

– Фамилия?

– Я не спрашивал.

– Описание?

Сафин коротко выдохнул.

– Шутит, когда не надо.

– Зачем он приходил?

– За тем же, зачем и вы.

– За убийцей?

– За словом.

Волков сделал шаг ближе.

– Мне не нужно слово.

– Вам нужны объяснения.

– Мне нужна проверяемая информация, – поправил Волков.

Сафин кивнул, будто это одно и то же.

– Маркус, – сказал Волков.

Сафин не удивился, как будто имя уже лежало на столе между ними.

– Он умер.

Волков не моргнул.

– У вас есть доказательства?

Сафин усмехнулся одним уголком рта, но без радости.

– Вы думаете, я рассказываю сказку?

– Я думаю, что любой человек врёт, когда ему страшно.

– А вам не страшно?

– Мне некогда.

Сафин развернулся к шкафу, достал тонкую папку без подписи и положил на стол так, чтобы её не перекрывал свет лампы.

Внутри – копия листа с печатью и строками, похожими на журнал или акт.

И фото: лицо мужчины, слишком резкое для памяти и слишком мёртвое для споров.

Волков взял лист двумя пальцами и первым делом посмотрел не на текст, а на дату и фамилию.

– Две тысячи пятый.

Сафин кивнул.

– Пожар.

– Где?

Сафин ткнул пальцем в строку.

Волков переписал дату, учреждение и фамилию врача в блокнот.

– Я проверю.

Сафин посмотрел так, будто именно этого и ждал.

– Зачем вы это держите дома?

Сафин отложил папку ближе к себе.

– Потому что в архивах это сгорает.

Волков запомнил формулировку.

Не “пропадает”. Не “теряется”.

Сгорает.

– Кто сжигает?

Сафин не ответил.

Музыка продолжала бить ровно, как пульс чужого организма.

– Вы боитесь назвать фамилию?

– Я боюсь, что вы её услышите.

– Я слышу только вас.

– Пока да.

– Мужчина со шрамом, – сказал Волков.

Сафин поднял глаза мгновенно, как на сигнал:

– Вы его видели?

– Одиннадцать человек его видели.

– И все одинаково описали.

Это не было вопросом.

Волков не стал подтверждать.

Подтверждение – это тоже информация.

– Кто он?

Сафин сделал короткий жест рукой, будто стирал слово из воздуха.

– Это не “кто”. – Это “что”.

– Маска?

– Форма.

– Чья?

– Неважно, – отрезал Сафин.

Волков почувствовал злость – чистую, рабочую.

– Для следствия важно всё.

– Для следствия важно то, что повторяется.

– Шрам. Куртка. Пустые глаза.

– И касание, – добавил Сафин тише.

Волков замер на секунду.

Это слово он не произносил.

Сафин заметил реакцию.

– Люди запоминают не лицо, – сказал Сафин. – Они запоминают метку. Потому что метка вшивается в толпу быстрее всего.

– Значит, “серый” может быть разным?

– Да.

– И всё равно будет одним и тем же?

– Да.

Волков записал это как правило.

И почувствовал, как правило ломает привычное расследование.

– Клеточная память, – сказал Волков.

Сафин не удивился:

– Вам уже сказали.

– Сказали. А теперь вы скажите, что именно это было.

Сафин посмотрел на чайник, как будто проверял, не закипел ли.

– Мы сделали город носителем, – сказал он. – “Железо” уже внутри. Оно спит. Его будят ритмом и картинкой.

– Музыкой?

– Ключом, – сказал Сафин. – Не мелодией. Порядком.

Волков сжал пальцы так, что костяшки побелели.

– А счёт?

Сафин посмотрел на него внимательно – впервые по‑человечески.

– Вы держите свой ритм. Это мешает ключу.

– Где “включают”?

Сафин покачал головой.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.