# На одном лезвии

Мари Рау

Отказ – это не конец. Это точка отсчёта. Для Веры Карчевской она наступила, когда отец продал коньки ее матери, последнюю память после её смерти, а легендарный тренер захлопнул перед ней дверь. Для Матвея Лидина – когда трофеи перестали радовать, а лёд стал просто работой.

Два одиночных фигуриста. Два краха. Одна безумная идея.

Он – призёр мировых чемпионатов, ищущий последний вызов. Она – никому не известная девчонка с огнем в глазах. Он предлагает ей стать его парой. Выйти на лёд, где каждый прыжок – риск.

Их не ждут. В них не верят. Их катание называют «цирковым номером». Но именно они – идеальная пара. Её необузданная мощь и его холодный расчёт. Её голод к победе и его знание цены.

## Глава 1: Выцветшее доверие

Дверь влетела в стену, выбивая из штукатурки скупую пыль. Вера не вошла – она врезалась в квартиру, сметая своим дыханием спёртый воздух дешёвого перегара и безнадёги.

Он сидел за столом, не отец, а его оболочка. Перед ним стояла полупустая бутылка, желтая жидкость в стакане. Он не вздрогнул, лишь скосил на неё мутные, наглые глаза.

– Дома, значит, звезда наша, – сипло процедил он, сделав глоток.

Девушка не стала снимать куртку. Она стояла посреди комнаты, сжимая в кармане кулаки так, что ногти впились в ладони. Боль помогала не заплакать.

– Где мои коньки? – сказала она ровно. Ответ она прекрасно знала сама, но до последнего надеялась, что ее родной отец не может опуститься настолько низко.

– Коньки, – повторил он с нарочитым, пьяным интересом, разливая по слогам. – К маме бы своей с такими вопросами подходила. Она тоже только о «конёчках» и думала.

Удар был низкий, грязный. Мамы не было в живых уже 10 год, и это было главной раной для них двоих. Но он ковырялся в ней, когда хотел вывести её из себя. Раньше это работало. Сегодня – нет.

– Коньки. Из шкафа. Прямо сейчас, – её голос не дрогнул. Он стал холодным и острым, как лезвие.

Мужчина откинулся на стуле, изобразил задумчивость. Потом щёлкнул пальцами, будто только что вспомнил.

– А, эти… Беленькие, гламурные. Да, были. Уже нет.

В Вере что-то щёлкнуло. Ярость не вскипела, а наоборот – осела, сконцентрировалась в плотный, тяжёлый шар в самой глубине.

– Ты их продал…не верю, что ты сделал это, – беглым взглядом девушка окинула пару пустых бутылок, которые были небрежно раскиданы вокруг дивана, – тебе алкоголь дороже памяти о маме? Какая же ты сволочь!

– Я их реализовал, – парировал он, усмехаясь одними уголками губ. – Разница, дочка, принципиальная. Ты на экономике должна была научиться. Продать – это когда есть спрос. А реализовать – это когда нужно освободить ресурсы. Шкаф забит. Или ты все еще грезишь мечтами стать фигуристочкой, как твоя мама? Ты забыла, чем это кончилось, дочь? От этого спорта одни несчастья, я о тебе забочусь! Займись уже делом, настоящим, а не ерундой, которая ни к чему не приведёт. Или ты и правда думаешь, что в свои 17 лет у тебя есть шанс на спортивную карьеру?

Он сделал глоток из стакана, глядя на неё поверх края. Этот взгляд был пропитан не заботой, а едким, удушающим цинизмом.

Венера замерла. Его слова, обёрнутые в фальшивую отцовскую опеку, ударили в самое незащищённое место – в её страх, в те самые ночные сомнения, что шептали то же самое. Но вместо того, чтобы сжаться, она выпрямилась. Спина стала прямее, а взгляд – ещё холоднее.

– Заботишься? – её голос звучал почти бесстрастно, лишь лёгкая дрожь в кончиках пальцев выдавала внутреннюю бурю. – Это твоя забота? Пропивать мои вещи? Просыпаться в собственной рвоте? Делать из нашей жизни один сплошной позор? Это и есть твоё «настоящее дело»?

Она сделала шаг вперёд, и отец невольно отклонился назад.

– Ты не имеешь права говорить о маме. Ни слова. Ты не имеешь права произносить слово «несчастье». Ты и есть наше несчастье. Единственное, от чего она, наверное, и спаслась, уйдя со льда. От тебя.

Он побагровел. Наглость сменилась злобой. Он швырнул стакан на пол, и тот разбился, забрызгав их ноги жёлтыми брызгами и осколками.

– Ах, так?! Да я на трёх работах горбатился, чтобы её блестящие коньки оплачивать! Чтобы вас обеих кормить! А она… она витала в облаках и в итоге разбилась! Буквально! И ты на тот же путь лезешь! Эгоистка!

Она тяжело дышала, грудью поднимая воздух, отравленный его ложью. Потом резко выдохнула и обвела комнату взглядом – грязной, пропахшей нищетой и безысходностью.

– Твоя «забота» закончилась. Сейчас. Я забираю из этой квартиры всё, что купила на свои деньги. А потом я ухожу. И если ты когда-нибудь снова прикоснёшься к тому, что моё, я вызову не полицию. Я вызову социальную службу и психиатрическую бригаду. Пусть решают, что делать с неадекватным алкоголиком, представляющим опасность. Для себя. И для окружающих.

Она повернулась и направилась к своей комнате, к тому самому шкафу. Её шаги были твёрдыми, чёткими, отбивающими такт её новой, безжалостной решимости. Насчет «все, что я купила за свои деньги» девушка конечно загнула, поэтому в сумку летело все, что казалось необходимым на первое время, но вот, что точно не вписывалось в этот перечень, так это рамка с фотографией. Выцветшее фото. Озеро. Лёд. Мама, почти силуэт в спортивной куртке, крепко держит за руки маленькую Веру на первых коньках, а на самой матери были те самые коньки, которые стали «хламом в шкафу» для мужчины, который делал этот снимок, а после произнес фразу, которую Венера уже вряд ли забудет: «будущая чемпионка растет, прям как мама».

Сердце пронзила ноющая тоска по годам, когда в семье всё было хорошо, мама была жива, а отец еще был похож на человека, но сразу же она сменилась на ненависть, не на отца, на судьбу, которая поступила так коварно.

Сумка была собрана, а окончательное решение принято. Девушка окинула своими голубыми глазами серость вокруг себя, пытаясь не заострять внимания на пьяную отцовскую фигуру, который уже был в отрубе.

– Я не вернусь, – тихо пробормотала Вера, скорее уверяя в этом себя, после уверенно направляясь к входной двери.

Вечерние пейзажи не цепляли, не хотелось видеть перед собой даже темноту, хотелось куда-то себя деть, мысли были заняты вопросом "Что же теперь делать?", а ноги вели в место, которое уже стало вторым домом – крытый каток неподалеку от дома, где ранее тренировалась ее мать.

После школы, не желая идти домой, Вера всегда ходила сюда. Это позволило ей сблизиться с работником котка Ефимом Борисовичем, который в девочке явно видел фигуру внучки, которой у него никогда не было, но он очень ее хотел. Вот и сейчас девушка спешила туда, с психом в движениях то поправляя свои светлые волосы, то лямку рюкзака, который постоянно съезжал с плеча из-за куртки.

В помещении уже не горел свет, но стоило женской тонкой руке постучать по окну сторожки, как тут же стало заметно, что мужская фигура засуетилась и знакомое лицо показалось в по ту сторону. А дальше и свет загорелся, и служебная дверь распахнулась.

– Верочка, что ты тут делаешь? в такую погоду, в такой час! – сразу же затараторил хрипловатым голосом старик, не успев еще до конца закрыть дверь.

– Я…я хотела у вас попросить переночевать. Может у вас будет комната, да даже служебная коморка какая-нибудь, до завтрашнего утра.

Прежде чем дать ответ, Ефим Борисович шустро пихнул девушку в здание, закрывая за собой дверь.

– Конечно, Вер, о чем разговор. Но… почему ты не дома? Папашка опять загулял?

– Я… больше туда не вернусь. Завтра я пойду к Ларисе Евгеньевне, надеюсь, что меня примут в штаб, ну или в крайнем случае помогут на первое время…они с моей мамой как никак были хорошими подругами…Да и она сама говорила, что если мне понадобиться ее помощь, я всегда могу к ней обратиться!

Сторож заметно изменился в лице, стал более серьезным, но почти сразу же как-то криво натянул привычную легкую улыбку.

– Девочка моя, ты очень способная, я хоть ничего толком и не смыслю в большом спорте, но…я часто слышу, как такие же девчонки как ты рыдают от отказа этой твоей Ларисы Евгеньевны. Она суровая, деловая женщина, да и сколько прошло с ее обещания? Десять лет? – последовал тяжевый выдох – я это к тому, чтобы ты сильно не расстраивалась в случае отказа, я всегда тебе помогу, ты мне уже как родная и я не могу оставить тебя в беде.

– А я уверена, что меня ждет совсем другая жизнь!


## Глава 2: Закон подлости

Солнце подало первые лучи через тонкие шторы и тяжелые веки неохотно открылись, пытаясь сфокусировать зрение на том, что перед глазами. Не успела картинка полностью сформироваться, как Ефим Борисович услыхал скрежет, схожий на скрежет лезвия коньков по льду, а после четко послышалось «Блин!» очень знакомым женским голосом.

Пожилой мужчина вышел из сторожки и направился к катку. Как он и предполагал на нем уже во всю раскатывалась Вера. Оглядев ее с ног до головы, сторож подметил следы ледяной стружки на черном костюме.

― Звезда моя, всё себе уже отбила?

От неожиданности девушка резко повернулась в сторону источника голоса, но не учла, что стоит не настолько устойчиво для таких маневров, от того тут же повалилась на бок.

– Ой! Теперь да…

Без раздумий, одним движением перекатывается на колени, ставя лезвие конька на лед зубцом вперед, чтобы зацепиться. Переносит вес на опорную ногу, мышцы бедра напрягаются, корпус подается вперед для баланса. Встает легко, почти пружинно, сразу в низкую стойку, руки слегка в стороны для устойчивости. Пару секунд проверяет равновесие, переминаясь с ноги на ногу, словно притоптывая. Сдувает прядь со лба и направляется к бортику, где Ефим Борисович застал её врасплох.

– Я ночью изучала, как и когда мне показаться Ларисе Евгеньевне и нашла идеальную возможность! Мне осталось только оттачить элементы в программе, чтобы все было идеально! Я уверена, что меня примут. Несмотря на то, что я в новых коньках. Я же могу на денек одолжить те, что из проката?

Ефим Борисович не смотрел на ситуацию так фанатично, наоборот, это вызывало у него беспокойство, но он не мог в миг потушить тот огонь в глазах Веры, поэтому усмехнулся и хлопнул ее по плечу.

– Ты очень целеустремленная девочка и всё у тебя будет, даже если в этот раз не повезет.

Легко улыбнувшись, Вера спокойно кивнула и, задумавшись о чем-то, перевела взгляд на цифровое табло, которое в свободное от матчей время показывало сегодняшнее число и время.

– Уже девятый час, мне пора собираться! Пожелайте мне удачи!

Девушка готова была выпрыгнуть с катка сразу в коньках, но все же решила их снять, устроившись на лавке.

Ловко расшнуровав коньки, Вера бережно уложила их в сумку. Движения были быстрыми, точными, но в них читалась не суетливость, а сосредоточенность пилота перед вылетом. Она снова представляла себе предстоящий разговор – каждую фразу, каждый жест.

Ефим Борисович молча наблюдал, прислонившись к бортику. Его пальцы сами собой нащупали в кармане ключи, тяжелую, холодную связку. «Наверное, зря не отговорил», – мелькнуло в голове. Но он видел, как эти ранние тренировки в кромешной темноте, когда каток был закрыт для всех, но открыт для нее по старой дружбе, закалили не только ее мышцы, но и волю. Такую волю не остановить.

– Удачи, – сказал он наконец, и в его хрипловатом голосе прозвучала отцовская мягкость. – Только смотри, головой крути. И слушай, что тебе скажут. Не только себя.

– Слушаюсь, командир! – Вера встала, перекинула сумку через плечо и приложила руку к голове по-армейски. Ее улыбка была солнечной и беззаботной, но в глазах горела сталь.

Она вышла за ворота катка, и холодный утренний воздух обжег разгоряченные щеки. Город только просыпался. Вера шла быстрым, летящим шагом, не замечая, как ее дыхание превращается в маленькие облачка. В голове прокручивалась программа. Волчок, тулуп, риттбергер, каскад, дорожка… И главное – аксель в три с половиной оборота, который девушка отработала сама, по видео прокатов известных фигуристок. Прыжок не всегда у нее получался, но именно сегодня она верила, что удача будет на ее стороне.

Дорога до школы фигурного катания Ларисы Нейман заняла около 10 минут, но стоило учесть, что Вера неслась, не замечая ничего вокруг себя. Вот уже ей навстречу шли ученики Ларисы Евгеньевны, их можно было отличить по олимпийкам с вышитой эмблемой школы. Девушка почти не обращала на них внимания, но одна случайная фраза от незнакомых девочек между собой, заставила запереживать:

– Лариса Евгеньевна сегодня зверь! Ну как она так может, она никогда такого себе не позволяла!

Не позволяла чего? Этот вопрос завис в воздухе. Но Вера была уже у главного входа, и отступать было поздно.

Открыв тяжелую дверь и проморгавшись от резкой смены освещения, девушка огляделась вокруг. Это она! Неподалеку от поста охраны стояла Лариса Евгеньевна Нейман. Она ничуть не изменилась за 10 лет, даже морщин на лице не прибавилось. Все то же белое каре, стрелки, которые легко было увидеть даже с данного расстояния и очки, которыми женщина всегда дорожила и носила при себе на цепочке, когда они были ей ни к чему на голове.

– Лариса Евгеньевна! – Вера тут же быстрым шагом направилась к знакомой фигуре, совсем не смутившись, что в этот момент тренер говорила с другим человеком. – Я Вера Карчевская. Вы меня помните?

По лицу Нейман было заметно, как она с раздражена, но все же перевела взгляд в сторону голоса. Она слегка прищурилась, оценивающе оглядев девчонку перед ней.

– Во-первых, здраствуйте, а во-вторых, нет, я вас не помню.

С лица веры пропала нервная улыбка и она сделала шаг назад.

– Но как же… Вы с моей мамой хорошо общались и на её похоронах вы сказали, что я могу обратиться к вам, если мне понадобиться помощь. Ну, Елизавету Краснову помните?

– Краснова? Я её и не забывала. Глупостью было дать своей дочери фамилию непутёвого отца, – Голос Ларисы стал задумчивее, но она быстро пришла в себя. – И в чём же тебе нужна моя помощь?

Все заготовленные фразы мигом вылетели из головы от поставленного вопроса, не помогли прогоны воображаемых диалогов.

– Я бы хотела, чтобы вы приняли меня в свой штаб. Я долго тренировалась, я вас не разочарую, только прошу посмотрите мою программу! Я сама её ставила, и я в ней уверена.

Тренер едва изменилась в лице, но было видно, что она мало заинтересована в затее Веры, но видимо данное обещание не позволило дать резкий отказ.

– Ну что, Вера, прошу на лед, – Нейман махнула рукой, показывая направление до катка. – Но учти, если ты бездарность, я ничего не смогу поделать, моя школа не проходной двор.

Вера не считала себя бездарностью, а потому мельком улыбнулась и пошла, куда ей указали. Шаг стал легче и уверенее, чуть ли не вприрыжку.

Вера сбросила чехлы с коньков у бортика, сделала несколько глубоких вдохов и вышла на лед. Лед был идеален, только что залитый. Она проехала круг, привыкая к пространству, чувствуя, как лед отзывается на каждый толчок. В углу катка, прислонившись к бортику и скрестив руки на груди, стояла Лариса Евгеньевна. Ее лицо было невозмутимо.


– Покажи все, что умеешь, – донесся до Веры ее голос, лишенный эмоций.

Девушка кивнула, отъехала на центр и замерла, закрыв на мгновение глаза. В голове зазвучала музыка из ее воображаемой программы. Она начала.

Первые элементы дались легко – волчок быстрый и четкий, каскад тулуп-риттбергер отточенный, дорожка шагов энергичная и с хорошей скоростью. Она ловила взгляд тренера и видела в нем лишь холодную оценку, без одобрения, но и без разочарования. Это придавало ей азарта. Все шло по плану.

И вот подошла кульминация – тройной аксель. Самый сложный прыжок, ее гордость и ее демон. Место для него она выбрала на дальнем конце катка, чтобы был разгон. Сердце колотилось где-то в горле, но в нем была не паника, а лихорадочная уверенность. Сегодня получится. Обязательно.

Она набрала скорость, почувствовала мощь в ногах. Вдох. Выдох. Толчок с внешнего ребра левой ноги, мах правой, мощный закрут…

Воздух свистел в ушах. Она закрутилась в стремительном вихре, отсчитывая в мозгу обороты: один, два, три и чуть-чуть… И тут, в момент приземления, что-то пошло не так. Опора ушла из-под правого конька. Он соскользнул, не вцепившись в лед должным образом. Вера отчаянно попыталась выровняться, взмахнув руками, но инерция была уже неумолима.

Она ударилась о лед всем телом, тяжело и глухо. В ушах зазвенело. На секунду мир сузился до белого, холодного сияния под щекой и огненной боли в лодыжке.

Тишина в ледовом зале стала оглушительной. Лишь далекий гул холодильных установок.

Вера, превозмогая головокружение и стыд, жгучий, как ожог, попыталась подняться. Она встала, отряхивая лед с рукава, не смея поднять глаз на тренера.

Лариса Евгеньевна не двинулась с места. Она наблюдала за этой неудачей с тем же ледяным спокойствием.

– Доезжай программу до конца, – раздался ее ровный голос. В нем не было ни сочувствия, ни раздражения.

Но магия рухнула. Все, что было после – обязательные вращения, еще одна дорожка – Веру делала на автомате, механически, с пустой головой и каменным сердцем. Энергия, летящий шаг, вера в себя – все это осталось лежать там, у бортика, разбитое вдребезги вместе с неудавшимся прыжком.

Она закончила программу, подъехала к тренеру и остановилась, глядя себе под ноги. Дышла тяжело, и теперь облачка от дыхания казались ей последними клочьями ее радужных надежд.

Лариса Евгеньевна молчала несколько секунд, будто давая ей самой осознать масштаб провала.


– Техника у тебя грязная, – наконец произнесла она, и каждое слово падало, как тяжелая капля. – База слабая. Прыжки без понимания правильной техники. Риттбергер с недокрутом, на грани. А этот аксель… – Она сделала небольшую паузу, и Вера почувствовала, как сжимается сердце. – Это не прыжок. Лучше бы не заходила на него, раз не умеешь. У тебя нет фундамента.

Вера подняла на нее глаза. Она попыталась что-то сказать, найти оправдание, но тренер мягко и бесповоротно подняла руку, останавливая ее.

– Я дала слово посмотреть. Я посмотрела. Моя школа – не для самоучек, которые думают, что могут прыгнуть выше головы, не отработав азы годами. Это не проходной двор, я тебе говорила. – Лариса Нейман поправила очки на цепочке. Ее взгляд смягчился на долю секунды, но не сожаления ради, а скорее с усталой решимостью. – Я помню свое обещание. Но помочь я могу только тем, у кого есть база, с которой можно работать. У тебя есть только амбиции, и они слепы. Иди в любительскую секцию, отрабатывай базовые ребра. Ты слишком старая для серьезного спорта, чтобы начинать с нуля.

Она повернулась, чтобы уйти, но, сделав шаг, обернулась.

– И запомни, здороваться надо. Это первое правило. В спорте и в жизни.

Тяжелая дверь за тренером закрылась беззвучно. Вера осталась стоять у бортика одна. Холод льда, который еще недавно был ее стихией, теперь проникал сквозь тонкую ткань тренировочного костюма, добираясь до самых костей.

Коньки не хотели сниматься, то шнурок зацепиться за лезвие, то рука соскользнет с основания.

Девушка медленно направилась к выходу. Девочки в олимпийках с вышитой эмблемой проходили мимо, перешептываясь, бросая на нее быстрые, любопытные взгляды. Она больше не летела. Она просто шла, волоча за собой разбитую мечту и осознание того, что путь, который казался ей предначертанным, оказался всего лишь тупиком, куда она сама себя загнала.

Что-то её задержало, прежде чем окончательно уйти. Хотелось хотя бы напоследок оглядеть все вокруг, а потому она завернула в другую сторону от входных дверей, направляясь по коридору, на стенах которого весели фотографии с чемпионатов. Вера рассматривала их, плавно проводя взгляд от одной рамке к другой, пока не заметила угол. Девушка инстинктивно сделала резкий шаг назад и прислушалась.

За углом вели беседу. Мужской и женский голос. И женский голос был уже знаком – это Нейман. Вера знала, что подслушивать не хорошо, но любопытство взяло верх, поэтому она аккуратно прильнула плечом к стене.

Вера замерла, затаив дыхание. Голос Ларисы Евгеньевны звучал с непривычной для нее интонацией – не холодной и отстраненной, но сдавленной, будто под тяжестью. В ее словах слышалось нечто большее, чем просто раздражение.

– Матвей, я не могу этого принять. Ты говоришь о кризисе, об усталости. Это поправимо. Мы сменим программу, пригласим нового хореографа. Но уходить… сейчас?

– Лариса Евгеньевна, это не кризис. Это осознание. Я выполнил всё, что мог. Дважды чемпион страны, призер этапов Гран-при… Дальше – только Олимпиада. И я понимаю, что не хочу её. Не хочу этих четырёх лет каторжного труда ради двух программ, где от тебя ждут только пятого прыжка в четыре оборота. Спорт… он перестал быть полётом. Он стал бухгалтерией. Подсчётом баллов, сил, травм. Мне двадцать два. Я хочу узнать, кто я кроме Матвея Лидина, фигуриста.

– Кто ты кроме фигуриста? – Голос Нейман дрогнул от невероятного усилия. – Ты – лучший. Лучший в сборной, лучший, кого я вырастила за последние пятнадцать лет! Ты – лицо школы, её живое доказательство. Ты не имеешь права так просто взять и сдаться! На тебя смотрят мальчишки. Твоё имя – бренд. Ты думал об этом?

– Я думал. И понял, что этот «бренд» меня душит. Я устал быть «лучшим фигуристом сборной». Я хочу быть просто Матвеем. Который не боится упасть на простом тройном, потому что это конец света для спортивной газеты. Который может поехать в отпуск не в горы для ОФП, а на море. Просто так.

Раздался звук, будто Лариса Евгеньевна с силой оперлась о стену.

– Ты бросаешь не только себя. Ты бросаешь команду. Меня. Твоих партнеров по сборной, которые равняются на тебя. Что я скажу федерации? Что наш лучший фигурист… ушёл искать себя? Нас высмеют!

– А разве дело только в финансировании и репутации? – В голосе Матвея прорвалась боль. – Когда-то вы мне говорили, что главное – это огонь внутри. Что без него все техника – мертва. Огонь погас, Лариса Евгеньевна. Я прихожу на лед и не чувствую ничего, кроме тяжести. Даже когда всё получается. Особенно когда всё получается. Потому что я знаю – завтра нужно будет сделать это ещё лучше. И послезавтра. И всегда. Без конца. Я не могу так.

– Ты можешь! – в голосе тренера прозвучала отчаянная, почти материнская строгость. – Ты обязан. У тебя талант, который даётся раз в поколение. Это не твоя собственность, чтобы её так просто… хоронить! Это ответственность!

– Я уже принял решение. Я сообщил федерации о приостановке выступлений на неопределённый срок. Простите. – Шаги Матвея зазвучали твёрже и приближались к Вере.

Девушка не знала куда ей себя деть, она успела только отойти от стены, как увидела перед собой высокого худощавого парня, который своим карие глаза сразу устремил на незнакомку.

Он лишь недовольно цокнул и взял ее за плечо, направляясь вместе с ней к выходу, даже в моменте непринужденно попрощавшись с охранником.

Матвей оглядел улицу, в поисках знакомых лиц у прохожих, а потом спокойно проговорил:

– Любопытной Варваре на базаре нос оторвали. Слыхала?

– Я не Варвара, я Вера. И вообще я просто проходила мимо, – побурчала Карчевская, одёргивая плечо.

– Вот считай и познакомились, Вера. Моё имя ты явно и так наглым образом подслушала.

Парень наконец опустил взгляд на девушку справа от себя, а она тут же встретилась с ним глазами, сводя брови у переносицы.

– Откуда ты такая нарисовалась? Явно не здесь учишься.

– Долгая история, но я здесь вряд ли еще окажусь.

– Какое совпадение, я надеюсь, что мой сегодняшний визит в эти стены стал последний.

Матвей кивнул на прощание и повернул за угол, а Вера заковыляла в сторону своего дома. Прошла пару кварталов, погруженная в свои мысли, когда ее нагнал резкий звук тормозов и глухой удар. Не громкий, не аварийный, но отчётливый – будто машина резко остановилась, а что-то мягкое ударилось о капот.

Она обернулась. На дороге у тротуара стояло такси. А перед ним, согнувшись и держась за колено, стоял… Матвей Лидин. Его лицо исказила гримаса боли. Водитель выскочил из машины, испуганно жестикулируя.

– Да я же не виноват! Он прямо под колёса бросился, смотря в телефон!

## Глава 3: Съехавшие рельсы

Вера бросилась обратно, только потом осознавая, что произошло. Матвей попытался выпрямиться, сделал шаг и чуть не упал, резко схватившись за капот автомобиля, чтобы сохранить равновесие.

– Всё в порядке, – сквозь зубы процедил он водителю. – Моя вина, не смотрел… Просто уезжайте.

Водитель, бормоча что-то недовольное, забрался в машину и уехал. Матвей остался стоять, явно не зная, что делать дальше. Он попытался опереться на травмированную ногу и резко выдохнул от боли.

– Тебе нужно в травмпункт, – твердо сказала Вера, когда подбежала к новому знакомому. – Ты можешь идти?

– Могу, – отрезал он, но следующий шаг показал обратное. Чтобы заглушить резкую боль, он нервно посмеялся.

– Перестань геройствовать, – Вера сменила тон, делая его тверже. Её собственное фиаско отступило перед очевидной бедой. – Держись за меня. Вызовем такси.

Матвей хотел было возразить, но увидел её решительный взгляд и сдался. Он перевел руку на её плечо, используя её как живую трость. Они медленно, мелкими шажками добрались до ближайшей лавочки.

– Подожди здесь, – приказала Вера. – Я вызову машину.

Пока она искала в телефоне приложение такси, Матвей сидел, стиснув зубы, и разминал колено. Брюки на бедре быстро темнели от крови.

– Глупость несусветная, – пробормотал он, больше себе, чем ей. – Ты так реагируешь, будто рухнул мир.

– Мир не рухнул. Он просто… съехал с рельсов, – философски заметила Вера, отправляя заказ. – Куда везешь тебя? В ближайший травмпункт?

Матвей задумался на секунду. И в его глазах промелькнула тень.

– Нет. Не в травмпункт. Там вопросы, бумаги… Сразу в прессу поползёт, что Лидин попал в ДТП. – Он посмотрел на Веру. – Легче ко мне домой, у меня там аптечка. Там все, что надо для подобных случаев: йод, бинты, какая-то ерунда для швов.

Вера ошарашено уставилась на него.

– Ты предлагаешь мне самой тебя зашивать? Ты с ума сошёл? У меня даже медицинского образования нет!

– Не зашивать. Обработать и перевязать. Чтобы добраться до моего врача. Частного. Без лишних глаз.

Вера вдруг поняла: этот человек, только что заявивший о желании быть «просто Матвеем», был заперт в своей славе, как в клетке. Даже несчастный случай для него – угроза репутации.

Такси подъехало. Вера, глядя на его побелевшее от боли лицо, сдалась.

– Ладно. Тогда к тебе. Но только обработать и сразу к твоему врачу. Договорились?

– Договорились, – кивнул Матвей, и в его глазах на мгновение мелькнуло облегчение, смешанное с благодарностью. – Лермонтова, 17.

Поездка в такси прошла в молчании. Матвей сидел, уставившись в окно, сжав кулаки на коленях. Вера же чувствовала странную смесь абсурда и ответственности. Полчаса назад он был недосягаемой звездой, а теперь она едет к нему домой. Мир сошел с ума в один день.

Когда они доковыляли наконец до его квартиры, парень подрагивающей рукой достал ключи и вручил их Вере, чтобы та открыла. Девушка так и сделала, хотя ее руки тряслись от нервов побольше, чем у него.

– Аптечка в ванной, на полке, – прошипел Матвей, завалившись на пуфик в прихожей.

Вера кивнула и по интуиции пошла в нужную сторону. Она вернулась с бинтами, йодом и лейкопластырем. Матвей уже закатал штанину. Рана на бедре была глубокой, рваной, около пяти сантиметров длиной.

– Брр, – невольно вырвалось у Веры. Она закатала рукава. – Йодом будет жечь.

– Не впервой, – коротко бросил Матвей, отвернувшись.

И пока Вера, стараясь не трястись, обрабатывала ссадину на его колене и перевязывала рану на бедре, в голове у неё назревал главный вопрос. Почему он так легко доверился ей? Вера была наслышана о Лидине, как о человеке с колким языком, который решал все сам, а если кто-то лез в его проблемы, того окатывало волной нецензурной брани. Чего стоит прокат Матвея, где он упал на лёд и разбил бровь? Девушка отчётливо помнила, как в эфире показывали, как из раны кровь покрыла всю левую часть лица парня, некоторые капли попали на лёд, но фигурист продолжил произвольную программу, сказанув своей команде «На месте стоим!». И человек с таким характером позволил незнакомой девушке ему помочь? Вот так просто позволил ей оказаться у него дома?

– Готово, – наконец выдохнула она, закрепляя последнюю полоску пластыря. – Это временно. Тебе срочно к врачу.

Матвей осторожно встал, опробовал ногу. Перевязка помогала, боль стала тупее.

– Спасибо, – сказал он тихо, и в его голосе прозвучала неподдельная искренность. – Ты… не растерялась.

Он посмотрел на экран своего телефона, потом на неё.

– Врач будет через час, думаю твоя помощь мне больше не нужна, можешь идти домой.

Про дом парень, конечно, загнул, вряд ли Вера вернется к отцу, и эта мысль вызвала нервный смешок.

– Чего ты? Денег за помощь ждешь?

– Господи, нет, какие деньги. Долгая история, не вижу смысла тебя грузить.

– Думаю за час ты успеешь рассказать мне эту долгую историю.

Вера удивленно покосилась на парня, задумавшись. Делиться таким личным с человеком, которого знаешь больше часа? Так себе идейка, но именно этого девушке и не хватало – высказаться человеку, с которым, вероятно, вы больше не встретитесь.

– Можно сказать, у меня нет дома. Вернее, я туда больше не вернусь. Видишь ли, когда мою маму отравили, мой отец стал сильно пить и так и не поборол эту привычку. Он часто пропивал деньги и вещи, но последней точкой стала продажа маминых коньков, она в них выиграла Олимпиаду, они счасливые, а он так просто продал их, чтобы купить себе пару бутылок какой-то бодяги. Я не стала это терпеть и ушла из дома.

Вера тяжело выдохнула, распуская свои русые волосы, чтобы завязать их в новый хвост.

– Ну и ну, ситуация. А кто отравил твою маму?

– Мы не знаем, маме стало плохо во время тренировки, она упала замертво. Позднее в её крови нашли какое-то отравляющее вещество. Работы с расследованием проводились, но как-то это всё замялось.

– Жесть, конечно. А сколько тебе лет?

– Почти восемнадцать!

Матвей усмехнулся и цокнул языком.

– Семнадцать значит. Так и говори, а о как мои фанатки лебезишь.

Девушка закатила глаза и покорчила гримасу, передразнивая Матвея.

Матей ухмыльнулся, и Вера вдруг заметила, как это меняет его лицо – резкие, жесткие черты смягчаются, в уголках глаз собираются лучики морщинок.

– Ладно, ладно, почти совершеннолетняя, – сдался он. – И что теперь будешь делать? Где жить?

Вопрос повис в воздухе. Вера пожала плечами, пытаясь выглядеть беззаботной, но предательская дрожь в уголке губ выдавала её. Она отвернулась, делая вид, что изучает интерьер. Квартира была просторной, минималистичной и… удивительно безличной. Как номер в хорошем отеле. Ни одной личной фотографии, только несколько безвкусных абстрактных картин на стенах, которые, вероятно, выбирал дизайнер.

– Не знаю. Есть немного денег. Возможно, сниму комнату. Найду работу. Я же на что-то способна.

– Способна на героическое спасение идиотов, которые не смотрят под ноги, – заметил Матвей, поглаживая повязку на бедре. Его взгляд стал пристальным, анализирующим. – Ты сказала, мама выиграла Олимпиаду… Елизавета Краснова? По крайней мере вы с ней прям одно лицо.

Веру будто слегка ударило током. Она кивнула, не в силах вымолвить слово. Но по лицу и так все было понятно.

– Я её помню, – тихо сказал Матвей, и в его голосе впервые прозвучало что-то, кроме боли или сарказма. Уважение. – Она была… невероятной. Чистота линий, безумная высота прыжков. У неё украли не одну победу судейским сговором, но Олимпиаду она у них вырвала. Легенда.

Слёзы навернулись на глаза Веры так внезапно и неукротимо, что она не успела их сдержать. Она резко встала и отошла к окну, спиной к нему, глотая комок в горле. За её спиной воцарилось молчание. Матвей не стал лезть с утешениями, за что она была ему безмерно благодарна.

– У тебя есть коньки? – неожиданно спросил он через пару минут.

Вера обернулась, вытирая щёки тыльной стороной ладони.

– Коньки…Вот чёрт, я кажется забыла их на лавке. Ефим Борисович меня убьет…

– Эх ты, для фигуриста коньки – самое важное. Ну это поправимо. Я почему-то уверен, что у тебя от матери не только внешность.

Вера смотрела на него, не понимая, к чему он клонит. А Матвей тем временем набирал номер на телефоне.

– Алло? Сергей Петрович? Да, это я. Слушай, ты можешь подъехать не ко мне, а на каток? На «Метеор»? Нет, я…поранил ногу, нужно посмотреть. И… привези с собой свой чемоданчик для первой помощи, там побольше, чем у меня. И коньки захвати. Нет, не мои. Женские, 37-38 размера. Да.

Он положил трубку и перевел взгляд на Веру. В её глазах читался немой вопрос, граничащий с паникой.

– Твой дом – это не квартира пьяницы, который продаёт память, – твёрдо сказал Матвей. – Твой дом – там. На льду. И не важно, что тебе сегодня сказала Лариса Евгеньевна.

Вера открыла рот, чтобы то ли возразить, то ли спросить откуда он знает про ситуацию с Нейман. Но слова застряли в горле. В его словах была та самая правда, от которой нельзя отмахнуться. Горькая, колючая, но правда.

– Она ворчала про какую-то самодовольную дурочку, прежде чем я успел сказать, что ухожу из большого спорта, – ответил Лидин, словно во взгляде прочитав вопрос. – Мне уже легче, можно было и врачу не приезжать, но коньки кто-то должен тебе привезти. Считай это будет мой подарок за помощь, вместо денег. Ну что, поехали?

Вера тихо посмеялась и кивнула. В моменте ей показалось, что это всё сон или мир съехал с рельсов. Но, возможно, это были не те рельсы, по которым ей стоило ехать.


## Глава 4: Договор

Стоило Вере и Матвею добраться до ледовой арены, как тут же их окрикнул хрипловатый мужской голос:

– Матвей! Калекой решил стать?

У входа в здание стоял мужчина средних лет с сумкой и фигурными коньками на плече.

– Надо же, Сергей Петрович, а вы уже тут как тут. Правда я совсем забыл вам сказать, у меня уже всё прошло, умелые руки оказали мне первую помощь.

Лицо мужчины в миг изменилось, беспокойство сменилось недоумением.

– Матвей, скажи мне честно, ты идиот? Я получается просто так сюда летел со всех ног?

– Ну как же просто так? Вы привезли коньки, которые очень мне нужны, – шатен не мог скрыть свою улыбку, подходя ближе ко входу. – Кстати, познакомьтесь. Это Вера Краснова.

Вера чувствовала себя неловко от всей этой ситуации. Она встала чуть дальше Матвея и кивнула, когда её представили.

– Вера Карчевская. У меня фамилия отца.

Парень покосился от услышанного и пожал плечами, от чего его сумка с коньками чуть не упала.

– Это ж надо так своего мужа любить, чтобы променять фамилию, которую знает вся страна.

Лидин снял с плеч мужчины женские коньки и перевесил их на плечо новой знакомой, в этот же момент перебирая связку ключей. Момент, и входная дверь ледового дворца была открыта.

– Спасибо вам, Сергей Петрович, можете теперь со спокойной душой ехать домой, а то видите, уже смеркаться начинает.

– Но, Матвей, как там твоя нога!

– До свидания, Сергей Петрович!

Может мужчина и хотел было что-то возразить, но перед его носом тут же закрылась дверь, послышался щелчок шпингалета.

Ледовая арена «Метеор» встретила безмолвной, холодной пустотой. Трибуны утопали в полумраке, лишь над самым льдом горели несколько прожекторов, отбрасывая призрачное сияние. Тишина была такой густой, что звон ключей в руках Матвея эхом разнесся по залу.

– Ну что, Краснова, – его голос, громкий и чёткий, нарушил покой. – Показывай, на что способна наследница чемпионки. Коньки надевай.

Вера, сжимая в руках новые коньки, чувствовала, как подкашиваются ноги. Страх был знакомым, липким и тошнотворным. Страх упасть, выглядеть смешно, подтвердить слова Ларисы Евгеньевны. Страх, что лёд, который был домом, теперь станет местом её окончательного провала.

– Я… не могу. Лариса Евгеньевна сказала, что у меня нет базы, я не хочу, боюсь опозориться снова.

Матвей, уже стоя на льду в своих тренировочных коньках, скользнул к борту. Его лицо в холодном свете казалось высеченным из мрамора.

– Боишься? Естественно. Все боятся. – Он оттолкнулся и, сделав мощный шаг, пошёл на разгон. – Смотри!

Он взял скорость, зашел на прыжок – и намеренно, с какой-то отчаянной театральностью, грузно шлёпнулся на лёд, прокатившись несколько метров на боку. Звук удара был оглушительным в тишине.

– Вот видишь? – крикнул он, не сразу поднимаясь. – Упал. Мир не рухнул. Лёд не треснул. Просто встал – и поехал дальше. Теперь твоя очередь. Здесь Нейман нет, она ничего тебе не скажет.

Этот дурацкий, нарочитый жест подействовал. Вера выдохнула, и часть страха ушла. Она села на лавку, быстрыми, привычными движениями натянула коньки, затянула шнурки. Лёд звал.

Первые шаги были неуверенными, тело помнило сегодняшний стресс. Но через круг мышцы ожили, память тела взяла верх. Она пошла на простые шаги, потом на вращение – чистое, быстрее, чем она сама ожидала. Лёд пел под её лезвиями.

– Элементы! – скомандовал с бортика Матвей, наблюдая за ней с прищуром, как тренер.

Вера набрала скорость. Разбег, толчок – и в воздухе чётко щёлкнул зуб лезвия о лёд. Лутц. Чистый, высокий, приземление чуть жёсткое, но уверенное. Она даже сама ахнула от неожиданности.

– Хорошо! Дальше! – крикнул Матвей, и в его голосе появились ноты азарта.

Сальхов, с хорошим выездом. Тело вспоминало, сердце колотилось уже не от страха, а от восторга. Она снова почувствовала тот самый ветер в лицо, ту самую свободу. Она обернулась к Матвею. Он стоял, опираясь на борт, и смотрел на неё так пристально, будто видел не её, а что-то сквозь неё.

В её голове зазвучала мамина музыка. Та самая, с Олимпиады. И ноги понесли её сами. Разбег. Мощный, стремительный. Внешний ребро, группа в воздухе – три с половиной оборота! Тройной аксель, чистый.

Приземление было не идеальным, с небольшой подсечкой, но она **стояла**. Она сделала это. С первой попытки, после всего пережитого сегодня.

Тишина в зале взорвалась звуком одного человека. Матвей аплодировал, резко, громко, отрывисто.

– Да! – прокричал он. – Вот оно! Вот что ты украла у мира, когда решила сдаться!

Он выскользнул на лёд и подкатил к ней. Глаза его горели.

– Теперь со мной, – сказал он, не предлагая, а приказывая. – Попробуем поддержку простенькую. Лассо.

– Что? Нет, Матвей, я…

– Я – твой партнёр. Сейчас доверяй мне.

Его руки уже легли на её талию, уверенно, сильно. И вопреки всем внутренним протестам, тело Веры откликнулось. Она позволила ему поднять себя. Невысоко, не идеально, но стабильно. Он прокрутил её и поставил на лёд. Его лицо было так близко. В нём читался не просто спортивный интерес, а расчёт, озарение.

– Нормально, – прошептал он, но не отпускал её. – Выброс должен тоже пойти, а ну-ка.

Лед под ногами стал чужим и непредсказуемым. Руки Матвея на ее талии казались и тисками, и единственной точкой опоры в этом внезапно перевернутом мире.

– Лассо – это цветочки, – сказал он, и в его голосе зазвучала та самая сталь, которая делала его королём льда. – Теперь ядро. Выброс. Ты не прыгаешь. Ты – снаряд. Я – пушка. Поняла?

Вера успела лишь кивнуть, как его хватка изменилась. Из поддерживающей она стала боевой, направляющей. Он резко развернул её спиной к своему движению, одна его рука плотно легла на её живот, чуть ниже диафрагмы, вторая укрепила хват на бедре.

– На счёт три! – скомандовал он, и Вера почувствовала, как его тело собирается в тугую пружину. – Раз, два…

На «три» не было времени подумать. Было только ощущение чудовищного ускорения. Он не просто толкнул её – он выстрелил в неё всей массой своего тела, силой ног, отчаянным рывком плечевого пояса. Мир превратился в мелькание огней под потолком и свист ветра в ушах. Потолок арены резко приблизился.

И тогда сработали инстинкты, глубоко запрятанные мышечные памяти. Тело, забывшее про страх, вспомнило, что оно умеет летать. Вера автоматически сгруппировалась в воздухе, сделала оборот, второй… Приземление было жёстким, на всю стопу, с проездом в несколько метров, но она устояла. Лезвия прочертили по льду длинный след.

Она остановилась, обернувшись. Сердце колотилось так, что, казалось, вырвется из груди. Дыхание спёрло.

Матвей стоял в дальше от неё, застыв в позе после броска, одной рукой опираясь о колено. Он не хвалил, не критиковал. Он изучал. Его взгляд был холодным, как сканер, считывающим каждую деталь.

– Высоты маловато, – отчеканил он, словно про себя, но его слова резали тишину. – Я дал семьдесят процентов силы, боялся сломать. Не надо бояться. И ты в воздухе зажалась. Не думай о вращении. Думай о полёте. Лети, а я уже подхвачу.

Он выпрямился и медленно подкатил ближе. Его глаза уже горели не просто интересом, а азартом алхимика, нашедшего верный сплав.

– Но база… База есть, – произнёс он, и в голосе прозвучало первое, скупое одобрение. – Ты не испугалась траектории. Не попыталась выкрутиться. Доверилась импульсу. Это главное.

Он остановился прямо перед ней. На его лбу блестел лёгкий пот, но это был пот от концентрации, а не от усталости.

– Слушай, Вера. Однажды я сказал, что ухожу из одиночного катания. И я ухожу. Но я не могу совсем уйти со льда. У меня есть идея. Безумная. Такая же безумная, как этот день. Я ухожу в парное катание. И я хочу, чтобы моей партнёршей была ты.

Вера замерла, не веря своим ушам.

– Ты с ума сошёл! У меня нет опыта в парных! Ты – чемпион-одиночник! Ты…

– Я знаю, кто я! – перебил он. – И я вижу, кто ты. У тебя мощь, характер. А у меня – опыт, имя и… квартира. Большая, пустая, безликая. В которой три спальни и куча неиспользованного пространства.

Он подкатил вплотную, смотря ей прямо в глаза.

– Я решаю твою проблему с жильём. Ты живёшь у меня. Мы тренируемся день и ночь. Мы делаем невозможное. Мы создаём пару, которой ещё не видели.

– Это безумие, – выдохнула Вера, но в её голосе уже не было отказа, только ошеломление.

– Да! – загорелся Матвей. – Но это наше безумие. Ты хочешь сбежать? Беги обратно к пьяному отцу и продавленному дивану. Или хочешь выйти на лёд и заставить весь мир ахнуть? Вырвать то, что у тебя украли? Доказать всем, особенно самой себе?

Он протянул ей руку. Не для поддержки. Для договора.

– Жильё, тренеры, всё необходимое – моя забота. Твоя работа – выкладываться на льду до последней капли пота. И не оглядываться назад. Согласна?

Вера посмотрела на его руку. На лёд под ногами. На пустые трибуны, которые вдруг представились заполненными ревущей толпой. Внутри всё кричало от страха. Но где-то глубоко, под слоем боли и потерь, вспыхнула та самая искра. Искра её матери. Искра её собственной, украденной мечты.

Она не сказала «да». Она просто крепко, по-спортивному, взяла его протянутую руку. Крепкое рукопожатие было ответом.