# Истинное Предназначение

Эри Кан

В таинственном мире, где звери хранят давние секреты, а магия струится между мирами, живёт необычная лиса – существо с человеческой душой. Много лет назад колдун спас её от неминуемой гибели. Но это была не «милость», и однажды за всё приходится платить. Теперь она должна исполнить страшный приказ – убить молодого принца из могущественного клана Цин.

Но судьба любит играть с теми, кто осмеливается бросить ей вызов. Именно он становится человеком, способным растопить ледяное сердце и изменить её судьбу навсегда.

Предстоит сделать выбор между своей судьбой и сердцем, между долгом и любовью, между жизнью и смертью.

Погрузитесь в мир, где каждый выбор имеет цену, а истинная природа может оказаться опаснее любых чар.

## Ознакомление.


Персонажи:


Чжай Син. Кицунэ. Стала человеком. Подчиненная Колдуна.

Цзи Чун. Принц. Наследник Империи Цин.

Хао Тянь. Колдун. Живет мечтой о мести.

Чун Гун. Тэнгу. Стал человеком. Подчиненный Колдуна.

Цзи Шань. Названный брат, соратник и товарищ Цзи Чуна.

Цзи Лин Хуа. Жена Цзи Шаня. Дама при дворе.

Цзи Мин. Сын Цзи Шаня и Цзи Лин Хуа.

Цзи Хван Чжон. Император Цин. Отец Цзи Чуна.

Цзи Хен Чжон. Императрица Цин. Мать Цзи Чуна.

Джон Сан. Помощница Цзи Хен Чжон.

Лин Сяо. Служанка Империи Цин.

Фэн Мин. Избранный Император Мин.

Ли Вэй. Племянник Фэн Мина.

Лун Тао. Слуга Империи Мин.

Ван Хао. Избранный Император Тан.

Рон Юй. Наследница Империи Тан.

Сюань Чжэн. Старейшина Перевала «Чжунлин»


Саундтреки:


Another love – Tom Odell

Die with a smile – Lady Gaga feat. Bruno Mars

Let the world burn – Chris Grey

Dream – Lisa


В полной темноте – Надя Грицкевич

Колыбельная – Женя Любич

Сопрано – Ани Лорак; Мот

Люби – Дан Балан


Посвящается моей матери,

которая верила даже тогда,

когда не верила я сама.


## Пролог.


Холод. Он проникал глубже костей, глубже страха. Рыжая шерсть, когда-то сиявшая, как осенний клен под солнцем, теперь была сваляна в колтуны грязью, кровью и слезами.

Каждый клок, вырванный грубыми руками, оставлял на коже жгучую рану.

Была только боль, страх и ненависть, острые, как клыки голодного волка. Она была лисой. Просто лисой. Быстрой, ловкой, с умными глазами цвета темного янтаря. Но этого хватило, чтобы люди объявили ее вредителем, оборотнем, носительницей дурных вестей.

Охотники нашли ее логово. Не ради мяса или шкуры – ради забавы. Ради кривых ухмылок и тупого блеска в глазах, когда живое существо корчится от боли.

– Ага, попалась, рыжая бестия! – хрипло смеялся один, сжимая в кулаке ее сломанную переднюю лапу.

Хруст кости отдавался во всем ее маленьком теле огненной волной. Она взвизгнула. Отчаянный, нечеловеческий звук, полный ужаса и мольбы. В ответ – пинок под ребра, от которого мир потемнел.

– Давай, вырви ей побольше шерсти! Пусть лысая бегает! – кричал другой, и грубые пальцы впивались в ее бока, выдергивая клочья огненного меха вместе с кожей.

Боль была всепоглощающей. Она металась, кусала воздух, но ее тело, такое сильное и гибкое в лесу, было беспомощной тряпичной куклой в руках людей.

Запах крови – своей крови – смешивался с вонью человеческого пота и перегара. Земля под ней превратилась в липкую, красноватую кашу.

Темные янтарные глаза застилала пелена отчаяния. Смерть казалась милосердием.

Скоро. Должно быть скоро… Но смерть не пришла.

Пришла Тишина. Резкий, невыносимый для звериного слуха гам охотников оборвался, будто ножом. Смолкли и птицы в лесу. Даже ветер притих. Воздух сгустился, стал тяжелым, как свинец, и холодным – холоднее зимнего льда.

От этого холода боль в теле лисы на мгновение отступила, сменившись первобытным, леденящим душу страхом. Страхом перед чем-то «большим». Перед чем-то «древним». Она подняла голову, превозмогая боль. Охотники стояли, как истуканы, лица их исказились не кривой злобой, а чистым, немым ужасом. Они смотрели куда-то позади нее.

И она повернула голову. Он стоял там, где секунду назад была пустота. Как призрак. Как воплощение самой зимы. Длинные, белые, как первый снег, волосы ниспадали прямыми прядями ниже плеч, обрамляя лицо неземной, ледяной красоты. Кожа – бледная, почти прозрачная.

Но глаза… Глаза были цветом горного льда – пронзительно-голубыми, бездонными и абсолютно пустыми. В них не было ни гнева, ни жалости. Только холодная, безжизненная глубина веков. На его худых, почти хрупких на вид руках, от запястий до локтей, туго облегали черные повязки из незнакомой ткани, испещренные серебристыми, мерцающими в полумраке знаками.

Он не смотрел на охотников. Его ледяной взгляд был устремлен на нее. На окровавленный, дрожащий комочек рыжей шерсти. Один из охотников, самый пьяный или самый глупый, сделал шаг вперед, замахиваясь дубиной.

– Эй, урод! Пошел про… – его голос превратился в хриплый булькающий звук. Колдун даже не шевельнулся. Лишь едва заметно сузились его голубые глаза. Охотник схватился за горло, лицо его посинело, глаза вылезли из орбит. Он рухнул на землю, дергаясь в беззвучных конвульсиях. Остальные, не издав ни звука, бросились врассыпную, растворяясь в сумерках леса с воплями затравленных зверей.

Лиса осталась одна. Страх сменился оцепенением. Она не могла пошевелиться, не могла дышать. Колдун медленно приблизился. Его шаги не оставляли следов на кровавой грязи. Он остановился перед ней. Его тень накрыла ее целиком. От него веяло холодом древних камней и чем-то горьким, как полынь. Холодные пальцы в черных повязках коснулись ее окровавленного лба. Прикосновение было как удар льдины.

Она ждала смерти. Ждала конца. Но вместо боли и неминуемой смерти… жизнь. Человеческая жизнь.

## Глава 1.


Оно началось изнутри. Волнами жара, сменявшимися ледяными спазмами. Кости ломались и срастались заново, с жутким хрустом. Сухожилия натягивались, как струны. Кожа горела, будто ее сдирали живьем. Рыжая шерсть втягивалась обратно, оставляя гладкую, бледную, незнакомую плоть. Лапы вытягивались, когти втягивались, превращаясь в тонкие, дрожащие пальцы. Череп менял форму, сжимая мозг в тисках невыносимой боли. Она хотела выть, но из горла вырывался лишь хриплый, «человеческий» стон.

Боль достигла пика, и… стихла. Сменившись оглушительной тишиной и странной легкостью. Она лежала на холодной земле, дрожа всем телом. Дышала. Но дышала «легкими», а не прерывистыми звериными вдохами.

Она подняла… «руку». Перед глазами было тонкое запястье, бледная кожа, испещренная синяками и царапинами, но «человеческая» кожа. Пальцы длинные, изящные, но чужие.

Коснулась лица. Гладкая кожа вместо шерсти. Нос. Губы. «Человеческое» лицо. Ужас сменился потрясением, немым вопросом. Она подняла глаза на Колдуна. Он стоял все так же неподвижно, наблюдая.

В его голубых глазах не было ни удивления, ни жалости, ни удовлетворения. Лишь холодное любопытство ученого, поставившего эксперимент.

– Встань. – его голос был тихим, как шелест сухих листьев, но он резал воздух, как лезвие. Звучал он внутри ее черепа, минуя уши. Повелительно. Не терпящим возражений.

Она попыталась. Ноги – длинные, неуклюжие, чужие – подкосились. Рухнула на колени, охватив себя «руками». От прикосновения к голой коже по спине пробежали мурашки. Уязвимая. Человек. Колдун не помогал. Он ждал.

Она собрала все силы, все остатки дикой воли, что горела в ней еще лисой. И встала. Шатко, как новорожденный олененок. Ее новое тело было хрупким, но… целым. Сломанная лапа больше не болела. Раны на коже уже затягивались, оставляя лишь розоватые следы. Сила? Или иллюзия? Он оценил ее взглядом. Холодным, расчетливым.

– Отныне тебя зовут Чжай Син. – произнес он, и в его голосе впервые прозвучали оттенки – не милосердия, а… констатации.

– Я научу тебя всему. Как двигаться в этом теле. Как говорить. Как убивать взглядом, словом, прикосновением.

Он сделал шаг ближе. От него веяло смертельным холодом. Его палец в черной повязке коснулся ее подбородка, заставив вскинуть голову.

– Я спас твою жизнь, и взамен… – его голос стал тише, но каждое слово обжигало, как каленое железо.

– … ты убьешь одного человека. Принца клана Цин.

Воздух вырвался из ее новых легких. «Убить?» «Человека?» «Принца?» Ужас, знакомый и новый, сжал горло. Она попыталась отшатнуться, но его взгляд держал ее.

– Я… не могу… – прошептала она своим первым, хриплым, чужим человеческим голосом. Голубые глаза вспыхнули холодным огнем. Не гневом. Смертельной опасностью.

– Можешь.– поправил он с ледяной уверенностью. – И сделаешь. Я вложил в тебя искру жизни, Чжай Син. Помни об этом.

Его палец скользнул вниз, едва коснувшись ее горла. Там, где бился теперь человеческий пульс.

– Твое существование отныне – долг. Не выполнишь – умрешь. Прежде, чем успеешь моргнуть. Прежде, чем успеешь вспомнить вкус свободы.

Она смотрела в бездну его голубых глаз. Видела в них не угрозу, а простую, непреложную истину, как закон природы:

Солнце встает на востоке. День сменяет ночь. Он дал ей жизнь – он ее и заберет. Или она заплатит кровью принца.

Дрожь пробежала по ее новому телу. Боль от ран почти исчезла. Но на ее месте поселился новый холод. Холод долга. Холод цепи.

Холод имени – Чжай Син.

Она опустила голову. Не в покорности. В первом, горьком осознании. Ее спасение было ловушкой. Ее человечность – маской для убийцы. Ее жизнь – валютой для оплаты смерти другого.

– Хорошо. – прошептала она, и голос ее звучал чужим эхом в тишине леса, где еще витал запах крови и страха. Запах ее прошлого. Запах ее будущего. Колдун едва заметно кивнул. В его глазах не было одобрения. Было лишь удовлетворение мастера, нашедшего подходящую заготовку.

– Отлично, звездочка моя. Начнем. – произнес он, и ласковое слово прозвучало страшнее любой угрозы. Колдун повернулся, его белые волосы струились по черной одежде.

Он пошел, не оглядываясь, уверенный, что Чжай Син последует за ним. Первый шаг навстречу новой жизни, которая была лишь отсроченной смертью.

## Глава 2.


Они стояли на вершине холма. Снег здесь был плотным, искрящимся под слабым зимним солнцем. Колдун указал на небольшой предмет, лежащий у его ног. Это была клетка из тонких прутьев. В ней метался, дико колотясь о стенки, пушистый белый кролик. Его розовый нос дрожал, черные глаза-бусины были полны слепого ужаса.

– Твой первый урок, Чжай Син. – голос Колдуна был спокоен, как поверхность мертвого пруда.

– Начни с малого. Познай вкус жизни, уходящей по твоей воле. Пойми запах страха и крови. – он протянул ей короткий, острый как бритва кинжал. Рукоять была холодной, даже сквозь ткань накидки.

– Убей его. – команда. Чистая. Простая. Ужасающая. Чжай Син замерла. Взгляд ее прилип к кролику. Она видела дрожь в его маленьком теле, слышала отчаянное царапанье коготков по прутьям.

Этот страх… он был таким знакомым. Как тогда, в лесу, под грубыми руками охотников. В горле встал ком.

Рука, сжимавшая кинжал, дрожала. – Господин, я… – она попыталась найти слова отказа, оправдания. Но его взгляд, холодный и неумолимый, остановил их.

– Ты научилась ходить, говорить. Теперь должна научиться чувствовать. – он кивнул на кролика. – Посмотри на него. Почувствуй его страх. Его желание жить. Его беспомощность.

– Преврати это в силу. Гнев на тех, кто сделал тебя орудием. Обиду за отнятую жизнь лисы. Злость на собственную слабость. Не дай этим чувствам сломить тебя. Направь их. В лезвие. В удар. Сделай их топливом для своей решимости.

Его слова падали, как ледяные иглы, проникая в самую суть.

– Звездочка, будь безжалостна не только к врагу, но и к состраданию внутри себя. Оно убьет тебя быстрее любого клинка.

Он отступил на шаг, оставляя ее наедине с клеткой, кинжалом и бьющимся сердцем кролика. И с бьющимся, предательски человеческим сердцем в ее собственной груди. Чжай Син закрыла глаза.

Внутри бушевала буря. Стыд за свою слабость. Ужас перед действием. Воспоминание о собственной боли и страхе, и… гнев на Колдуна. На его бесстрастность. На его превращение в ее палача. На этот невыносимый выбор.

Чжай Син открыла глаза. Янтарные зрачки сузились. В них уже не было паники. Там горел холодный, яростный огонь. Не на кролика. На того, кто поставил ее перед этим. На несправедливость мира. Она резко наклонилась, открыла защелку клетки. Рука больше не дрожала. Хватка на кинжале стала железной. Кролик рванулся наружу, но она была быстрее. Ловкость лисы, отточенная в человеческом теле.

Она поймала его за шиворот. Маленькое тельце билось в ее руке, сердце колотилось, как барабан, под тонкой шкуркой. Она поднесла кинжал. Запах кролика – теплый, травяной, животный – ударил в нос. Запах жизни.

– Чжай Син, не дай эмоциям взять верх. Стань непобедимой.

Она вонзила кинжал. Быстро. Точно. В основание черепа, как учили для мгновенной смерти. Теплая кровь брызнула на ее пальцы, на снег у ног. Алая на белом. Первая кровь. Кролик дернулся раз, другой, и затих. Его черные глаза остекленели, глядя в никуда.

Чжай Син выдернула кинжал. Кровь капала с лезвия на снег, расплываясь алыми цветами. Теплота крови на ее холодных пальцах была отвратительна и… гипнотична. Запах – медный, тяжелый, неумолимый – заполнил ноздри.

Она почувствовала тошноту. И странную, леденящую пустоту внутри. Она уронила тело кролика в снег. Смотрела на свои окровавленные пальцы. На алые пятна на белизне. На лезвие кинжала. «Прости меня»

Но в глубине души Чжай Син знала, ей нет прощения.

И это только начало.

## Глава 3.


Чжай Син едва переступила порог, спотыкаясь о собственные изможденные ноги. Она была напуганной, грязной, лицо в царапинах и саже, одежда: рваные, пропыленные лохмотья, пахнущие потом и страхом. Каждый шаг давался с трудом, еле передвигаясь, она чувствовала, как последние силы покидают ее.

Воздух внутри ударил в нос – затхлый, тяжелый, с примесью чего-то горького и древнего, как земля в глубине пещеры. Темный. Очень темный. Лишь слабый отсвет луны, пробивавшийся сквозь крошечное закопченное окно, выхватывал контуры убогого пространства.

Дом стоял на самой окраине леса. Снаружи он казался прижавшимся к стене мрачных деревьев, готовых в любой момент поглотить его. Внутри царил мрак и запустение. С двумя комнатами и кухней, уборной.

Прихожая, куда они вошли, была крошечной и служила, судя по всему, всем сразу: здесь стоял низенький, грубо сколоченный столик, на нем – видно только чайник, простой глиняный, и одна потрескавшаяся чашка. На полу лежал единственный потертый коврик для питья и кушанья, больше похожий на сплющенный веник. Дверь вела вглубь – в еще большую тьму, где, вероятно, была жалкая лежанка и та самая убранная.

Похоже, он жил один. Никаких признаков чьей-либо еще жизни, только пыль, тень и этот гнетущий запах заброшенности и чего-то нездешнего. Темно, жутко. Шелест леса за тонкими стенами звучал как зловещий шепот.

– Ты будешь жить здесь. Со мной. – прозвучал голос Колдуна из темноты. Он был низким, без эмоций, как скрежет камня. Не предложение, не приглашение – приговор. Он указал на коврик.

– А после, когда будешь готова, отправишься в путь. Ты должна исполнить свое предназначение.

Чжай Син замерла. Жить «здесь»? В этом мрачном склепе, с этим… существом? Страх сжал горло ледяными пальцами.

Но альтернатива?.. – голодная смерть в канаве или кости, перемолотые уличной шайкой. Этот дом, пусть страшный, был крышей. А слова о «предназначении» … они звучали как смутный, далекий луч в кромешной тьме ее существования. Что-то, ради чего можно попытаться выжить. Она опустилась на колени перед ковриком, чувствуя, как дрожь пробивается сквозь усталость. Сделала глубокий поклон, лбом почти касаясь грубого пола.

– Хорошо, спасибо вам, Господин. – прошептала она, голос сорвался, хриплый от страха и пыли дорог. Благодарность была искренней, хоть и вырванной отчаянием. Повисла тишина.

Колдун стоял, сливаясь с тенями, наблюдая. Чжай Син чувствовала его взгляд на своей спине, как физическое давление. Страх кричал внутри, чтобы она молчала, затаилась, не вызывала гнев этого мрачного хозяина.

Но другое чувство – жгучее, неутолимое любопытство, смешанное с потребностью понять, зачем ей это все. – поднималось из глубин.

Она знала, что рискует. Знала, что может распрощаться с жизнью, если разгневает его. Но не спросить она не могла.

Это был ее первый шаг не просто к выживанию, но и к пониманию.

Она подняла голову, не вставая с колен. В тусклом свете ее глаза, все еще полные страха, но уже с искоркой чего-то большего, устремились в темноту, где угадывались очертания его фигуры.

– Простите, Господин… – начала она, голос дрожал, – что… что вам сделал этот принц? Почему вы хотите… убить его? Какой у него грех?

Вопрос повис в затхлом воздухе. Тишина стала звенящей.

Казалось, даже лес за стенами замер. Чжай Син затаила дыхание, ожидая удара, проклятия, немедленной расправы за дерзость.

Она осмелилась спросить о мотивах тьмы. О причинах, которые привели ее, ничтожную, в этот мрачный приют.

Колдун не двинулся. Только тени, казалось, сгустились вокруг него. Когда он заговорил, его голос был таким же ледяным, но в нем появилась новая нота – не гнев, а нечто более страшное: абсолютная, бездонная истина.

– Грех… – он произнес слово так, будто пробуя его на вкус. – … это сама кровь в его жилах. Отца, деда, всей его проклятой ветви. Власти, купленной предательством и утопленной в крови невинных. Он дышит воздухом, отравленным страданиями, которые посеял его род.

– Чжай Син, его грех в том, что он жив. И пока он дышит, тень его рода будет падать на эту землю, душить все живое.

– Твое предназначение, девочка, – стереть эту тень. Навсегда.

Его слова не были гневной тирадой. Они были спокойным, неумолимым приговором, вынесенным самой Историей. И в этой ледяной определенности было что-то, что заставило страх Чжай Син отступить на мгновение, уступив место леденящему душу пониманию масштаба того, во что она ввязалась.

Она смотрела в темноту, где стоял Колдун, и впервые видела не просто страшного хозяина жуткого дома, а вершителя судеб, несущего в себе холодный огонь абсолютной, беспощадной справедливости – или мести.

И ее место теперь было здесь, во Тьме, чтобы однажды стать орудием этой Справедливости.

## Глава 4.


Два года. Семьсот тридцать дней и ночей, выкованных из дисциплины, боли и ледяного взгляда Колдуна. Чжай Син шла за своим создателем по заснеженной тропе, ее шаги теперь были уверенными, почти бесшумными, как у охотника, которым она и должна была стать.

Чжай Син научилась «ходить» с грацией, не присущей новичкам, «бегать» с лисьей резвостью, обернутой в человеческую форму. Она научилась «видеть» дальше обычного человека, «слышать» шепот ветра за спиной, «чувствовать» приближение опасности древним звериным чутьем, лишь приглушенным человеческим обликом. Она научилась «говорить» на языке людей – четко, холодно, без лишних интонаций, как и требовал Господин. «Писать» иероглифы, столь же острые, как когти, «читать» свитки о ядах, ударах в жизненные точки, истории кланов и их врагов.

Тяжелые резные двери из черного дерева бесшумно распахнулись, пропуская их не в мрачную прихожую прошлого, а на просторную, залитую мягким вечерним светом веранду. Воздух здесь был свеж, напоен ароматом цветущего жасмина и дальних гор.

Чжай Син шагнула вперед, ее стройное тело, облаченное в ханьфу из шелка цвета лунной пыли с тончайшей серебряной вышивкой в виде струящихся облаков, казалось, впитывало утонченность этого места.

Узкие карие глаза, которые приобрели глубокий янтарный оттенок, словно застывший мед или древний драгоценный камень, спокойно окинули пространство. Пухлые губы были слегка сомкнуты, а красивые, резкие скулы придавали лицу выражение сосредоточенной отстраненности.

Ни тени прежней неуверенности – лишь аура выверенного до мелочей контроля.

Дом Колдуна преобразился до неузнаваемости: вместо темной лачуги на краю леса теперь стояла изящная усадьба, гармонично вписанная в склон холма, с видом на долину.

Архитектура была сдержанной, но безупречной: чистые линии, дорогие, но не кричащие материалы, павильоны, соединенные крытыми галереями.

Интерьер веранды говорил о богатстве и вкусе: тонкие бамбуковые ширмы, низкий столик из полированного сандала, вазы с икебаной, свитки с каллиграфией на стенах.

Это место нельзя было сравнить с прежним домом: темным, жутким, пугающим. Это был дом властителя, мудреца, стратега. Похоже, он жил тут один, но одиночество это было иного, избранного порядка.

– Садись. – сказал Колдун, его голос был по-прежнему низким, но теперь в нем звучала не ледяная резкость, а спокойная уверенность владельца этого места. Сам он опустился на толстый, мягкий коврик у столика.

Чжай Син последовала его примеру. Движения ее были плавными, экономичными, лишенными суеты. Она села напротив него с безупречной осанкой, стройное тело образуя изящную линию. Руки – ухоженные, с аккуратными ногтями, свидетельствующими о далеком прошлом тяжелого труда, – без малейшей дрожи потянулись к изысканному фарфоровому чайнику.

Колдун научил ее не только боевым искусствам и манипуляциям, но и этому – ритуалу, языку жестов, где каждое движение значимо. Она налила ароматного жасминового чая сначала в его тонкую чашку, затем в свою. Янтарные глаза были прикованы к струйке пара, но Чжай Син была полностью здесь, ее разум сканировал обстановку, взвешивал каждое слово наставника.

Она стала умной, немногословной, привыкшей продумывать каждое слово, действие.

– Чжай Син, скоро отправишься в путь. – начал Колдун, его взгляд, острый и всевидящий, как у ястреба, скользнул по ее безупречному облику, задержавшись на янтарных глазах.

– Но перед этим тебе нужно пройти еще одно испытание.

Чжай Син не шелохнулась. Лишь чуть заметнее сжались пухлые губы. Она ждала. Ее внутренний компас уже вычислял возможные варианты.

– Отправляйся в таверну. Узнай о клане Цин: кто их новые союзники, есть ли уязвимые точки, планы на перевал «Чжунлин», имена тех, кто колеблется. Слухи, различный шепот, ложь, страх – все впитывай.

Голос был ровным, деловым. Она мысленно нанесла на карту таверну: грязное, шумное место, где правят кулаки и серебро.

Чжай Син знала, как войти туда под разными «масками». Колдун научил где-то одевать темные, непримечательные тона, а где-то наоборот вызывающие, но не слишком, чтобы обратить на себя внимание.

Она была готова слушать, сливаться, очаровывать, извлекать информацию. Это была понятная задача разведчицы.

Но Колдун не закончил. Пауза, наполненная лишь шелестом листвы за пределами веранды и тонким звоном фарфора в ее умелых руках. Потом слова, упавшие как нож:

– Стань частью этого места. Найди владельца… – он смотрел ей прямо в янтарные глаза, и в его взгляде не было ни злобы, ни жажды крови, лишь холодная, неумолимая необходимость, – …и убей его.

Воздух не застыл в ее легких. Кровь не бросилась в лицо. Стройное тело оставалось неподвижным. На лице не было эмоций.

Но внутри… Янтарные глаза, всегда такие пронзительные и контролируемые, на миг потеряли фокус. Это был не страх за себя, не сомнение в своих силах. Это был шок от нарушения самой сути обещания.

– Разве это… мое предназначение? – спросила она.

Убить во имя справедливости? Устранить тирана? Да. Но владельца таверны? И как это связано с принцем, с грехом его крови, с той «Высокой Целью», ради которой ее выковали в этом прекрасном, новом доме? Она продумывала каждое слово, и это было ключевым вопросом.

Не отказ. Не слабость. Поиск смысла.

Колдун не рассердился. В его взгляде даже мелькнуло что-то вроде… уважения к ее проницательности. Он отпил глоток чая, его движения были медленными, обдуманными.

– Нет. – ответил он просто, честно. – Убийство владельца таверны – не твое предназначение. Оно – капля в море той крови, что предстоит пролить.

Он поставил чашку. Его глаза снова встретили ее янтарный взгляд, в котором ужас уже сменялся жгучим вопросом.

– Но я должен быть уверен, что ты готова. Действительно готова выполнить приказ. Не в пылу битвы. Не для защиты жизни.

– Холодно. Расчетливо. По приказу. Потому как на твоем пути будет много таких, как он. Много ситуаций, где чувство и цель будут в конфликте, где придется пачкать руки грязью, чтобы добраться до цели.

– Чжай Син, твое предназначение велико. И путь к нему вымощен не только золотом и шелком, но и грязью, и кровью.

– Убей его. И докажи себе и мне, что ты можешь заплатить эту цену. Что твоя воля сильнее твоей брезгливости и сомнений. Тогда… тогда мы и поговорим о принце.

Тишина на веранде стала иной. Не комфортной, но наполненной тяжестью откровения. Чжай Син смотрела на него. Янтарные глаза больше не выражали ужаса. В них горел холодный, ясный огонь осознания.

Это был не каприз, не бессмысленная жестокость.

Это был последний рубеж.

Экзамен на право сражаться за свое истинное предназначение.

Она медленно, с той же безжалостной точностью, что и во всем, поднесла свою фарфоровую чашку к губам и отпила глоток чая.

В этом жесте не было согласия – было принятие условия. Чжай Син была готова пройти испытание Колдуна, чтобы однажды добраться до Принца.

## Глава 5.


Тишина в покоях Чжай Син была гулкой, нарушаемой лишь шелестом шелка и мерным тиканьем старинных часов. Лунный свет, льющийся из окна, серебрил края предметов и падал на высокое зеркало в черной лаковой раме.

Пришло время собираться.

Движения ее были отточены до автоматизма, лишены суеты. Пальцы с аккуратными ногтями быстро и ловко убрали черные волосы в элегантную, но неброскую прическу – гладкий пучок у затылка, пара тонких прядей, обрамляющих лицо.

Затем макияж: легкая тональная основа, сглаживающая малейшие неровности, тонкая подводка, подчеркнувшая разрез карих глаз, давно приобретших загадочный янтарный оттенок и сделавшая их еще более гипнотическими. Румянец на узких скулах, прозрачный блеск на пухлых губах. Ничего кричащего, лишь искусное выделение природных данных.

Она облачилась в чонсам. Ткань была роскошной – плотный шелк глубокого, насыщенного фиолетового оттенка, цвета сумерек и тайны.

Вышивка серебристой нитью, изображавшая летящих журавлей, была сдержанной, видимой лишь при определенном свете или движении.

Платье идеально сидело на ее стройном теле, подчеркивая каждую линию, выточенную годами дисциплины и силы. Оно было эффектным, излучавшим качество и скрытую мощь, но не вульгарным, не привлекающим ненужное внимание праздных глаз.

Идеальная маска для предстоящей игры. Чжай Син подошла к зеркалу. В отражении стояла женщина, которой не существовало еще несколько лет назад. Холодная, отточенная красота, пронизанная незримой силой.

– Это… я?? – эхом отозвалось в тишине комнаты, голосом той изголодавшейся, затравленной твари, чья тень все еще жила где-то глубоко внутри. Она дотронулась до лица кончиками пальцев. Кожа под макияжем была гладкой, теплой. Кожа незнакомки.

Чжай Син попыталась вызвать у себя живые, настоящие эмоции при помощи мимики – легкую улыбку, как у девушки, увидевшей цветок; удивление, как при виде падающей звезды; печаль, как от воспоминания о потерянном. Тщетно.

Лицо послушно воспроизводило формы, но за ними не было искры, тепла, подлинного чувства. Лишь пустота, затянутая безупречной вуалью контроля.

Колдун выжег слабость, а с ней, казалось, испарились и простые радости. Осталась только цель. И этот странный, фиолетовый шелк на плечах чужака.

С резким, почти отрывистым движением, словно отсекая сомнения, она накинула длинный черный плащ поверх фиалкового шелка.

Тяжелая, непроглядная ткань без единого украшения поглотила цвет и форму, превратив ее в безликую, движущуюся тень. Последний взгляд в зеркало – янтарные глаза в полумраке светились холодным, нечеловеческим блеском, как у хищницы перед прыжком.

Чжай Син вышла. Дверь усадьбы Колдуна захлопнулась за ней, отсекая прошлое. Ледяное дыхание ночи обожгло лицо. Под ногами хрустел снег на заснеженной тропе, ведущей вниз, к тусклым огням города. Тишину нарушали лишь ее собственные шаги и далекий гул ветра.

Внезапно она замерла. У самого края тропы, в сугробе, билось крошечное существо. Маленький зверек, похожий на горностая, с шерсткой, сливавшейся со снегом.

Он отчаянно пытался вытащить себя, но задняя лапа была сломана, неестественно вывернута. Изо рта, покрытого розовой пеной, сочилась алая кровь, ярким пятном на белизне. Глаза были полны немой агонии и паники.

– Совсем как я когда-то. – мысль ударила с неожиданной силой. Брошенная, искалеченная, обреченная на смерть в грязи и холоде.

Чжай Син опустилась на корточки в снег рядом, плащ распластался темным крылом. Без колебаний она протянула руку.

Кончики пальцев коснулись дрожащего, горячего тельца. Липкая кровь. Холодный снег. Из ее ладони полился мягкий, золотистый свет – не ослепляющий, а теплый, живительный. Свет обволок зверька, как кокон.

Хруст встающей на место кости. Исчезновение кровавой пены. Через несколько мгновений зверек встряхнулся, его глазки прояснились от изумления. Он ткнулся холодным носом в ее палец, словно благодарно, затем метнулся в темноту кустов, оставив лишь цепочку следов на снегу.

Чжай Син медленно поднялась. Смотрела в темноту, куда скрылся спасенный. Голос ее, тихий и лишенный интонаций, прозвучал в морозной ночи, обращенный больше к самой себе, чем к ушедшему зверьку:

– Ты не должник. Ты свободен. Беги, и никогда не оглядывайся.

Но кто дал ей это право? Колдун? Судьба?? И как согласовались эти слова с тем, что ей предстояло сделать через несколько минут?

Вопросы повисли в ледяном воздухе, не требуя ответа.

Чжай Син стряхнула снег с плаща и двинулась дальше, ее тень удлинилась на лунной дороге. Вскоре внизу показались огни: мерцающие, грязно-желтые, многочисленные. Различные неприятные звуки: грохот, пьяные крики, визгливое пение, звон битого стекла.

– Таверна… Тон Чжи??

Чжай Син остановилась в глубокой тени напротив входа. Ее янтарные глаза, холодные и аналитические, сканировали обстановку: пьяные фигуры у порога, свет из закопченных окон, темные закоулки для отхода.

Руки под плащом нащупали знакомые рукояти двух кинжалов, спрятанных крест-накрест за спиной. Острота стали, верный вес, баланс.

Она перекрестила кинжалы легким, почти ритуальным движением – жест, фокусирующий волю, напоминающий о цели. Затем оружие было надежно спрятано под складками черной ткани. Глубокий, беззвучный вдох наполнил легкие морозным воздухом.

– Что ж. Начнем. – она вышла из тени. Прямая, неспешная походка, не выдающая ни скорости, ни силы.

Ни тени сомнения или волнения на лице, скрытом глубоким капюшоном. Она подошла к грязному свету фонаря у двери таверны. Рука в черной перчатке откинула тяжелую, пропахшую потом, перегаром и дешевым вином занавеску.

## Глава 6.


Чжай Син прошла внутрь, и на мгновение ослепла, погрузившись в удушливый мрак, иной, чем ночной: густой, осязаемый, сотканный из тысяч оттенков грязи и порока.

Воздух ударил в ноздри тяжёлым, многослойным коктейлем. В нём буйствовали: кислая вонь перебродившего ми-цзю, едкий дух перегара, удушающая сладость дешёвых духов, пытавшихся перебить смрад немытых тел и жареного жира, въевшегося в дерево стен.

Низкие, закопчённые потолки, почерневшие от гари и времени, впитывали этот запах, как губка, и возвращали его обратно, сдобренный пылью и плесенью. Звук обрушился на её слух, отточенный до звериной остроты, оглушительной какофонией.

Пьяный рёв, визгливый, истеричный смех, грязные ругательства, сливавшиеся в единый гул, надрывное пение под расстроенную лютню. Тусклый свет масляных фонарей и чадящих факелов выхватывал из полумрака жалкие детали: грубо сколоченные столы, залитые вином и жиром, и такие же грубые, оплывшие лица их обитателей.

Люди, в основном мужчины, сидели, прижавшись друг к другу, локтя к локтю. Здесь были и батраки в пропотевших робах, и контрабандисты в поношенной, но крепкой одежде, и ремесленники, и даже несколько фигур в относительно приличных халатах, чьи наряды кричали о тщетных попытках сохранить статус в этом аду.

Их объединяло одно: азарт, опьянение и пошлость, застывшая в их глазах мутной плёнкой. Между столами сновали девушки. Их наряды были кричаще откровенны: туго перетянутые яркие корсеты, подчёркивающие натруженную худобу, короткие юбки, открывающие исхудалые ноги, глубокие вырезы на грубых холщовых платьях.

Их улыбки были натянутыми масками, а глаза были пустыми, как высохшие колодцы, или полными затаённого, животного страха.

Сомнений не оставалось: это был не просто кабак, а притон, публичный дом самых низких пошибов, где человеческое достоинство становилось разменной монетой. Чжай Син, не меняя выражения лица, нашла относительно свободный столик в тени у стены, в самой глубине зала.

Она села, движением, исполненным непринуждённой грации, которая резко контрастировала с убогой обстановкой.

Даже снятый плащ и скромное, но качественное ханьфу, в которое она была облачена, становились немым вызовом, молчаливым свидетельством иного мира, недосягаемого для обитателей этого ада.

К ней тут же подошла одна из девушек. Её взгляд, скользнувший по дорогой ткани, выдавал смесь зависти и тупого любопытства.

– Госпожа, что бы вы хотели заказать? – голос прозвучал устало, но очень вежливо, тактично.

– Воды, пожалуйста. – ответила Чжай Син ровно, без единой ноты эмоций. Девушка удивлённо приподняла бровь, но кивнула и растворилась в толпе, оставив её наедине с враждебным миром.

Внешне Чжай Син была воплощением спокойствия. Она откинулась на спинку грубого стула, делая вид, что погружена в отдых. Но внутри её разум работал с холодной, безошибочной точностью отточенного механизма.

Она приглушила оглушительный шум, сфокусировав свой слух на конкретной точке: столике неподалёку, где двое пьяных, грязных мужчин допивали очередной кувшин ми-цзю.

Они перешёптывались, нагибаясь друг к другу, но для её ушей, способных уловить шёпот ветра, их слова резали воздух с ясностью отточенных клинков:

– … союзников у клана Цин нет. Совсем. Одни враги…

– …у них с Кланом Мин… давняя вражда. Кровная…

– … что с Кланом Тан?.. нейтралитет. Не лезут в кровавые распри…

– … а владелец этого змеиного гнезда… Чжи Хао. Сам паук…

Имя ударило по сознанию. Чжи Хао.

Одновременно в памяти, как ледяная волна, всплыли слова Колдуна: «Перевал «Чжунлин» – граница. Граница между нашим миром и миром людей. Добром и злом. Жизнью и смертью. Они не должны покинуть её».

Диалог у столика продолжался:

– Слышал, сам император Цзи Хван Чжон и принц Цзи Чун были против переселения? И говорят, долго рыпались…

– Сын императора… тот ещё зверь. Кровожадный. Столько зверей перебил на охоте, бессмысленно, для забавы. Столько людей, своих же соратников. Сколько невинных жизней на его руках…

В этот момент тень упала на её стол. Двое новых посетителей, от которых разило перегаром, потом и похотью, грубо уселись рядом, бесцеремонно нарушив её уединение.

– Здравствуй, миледи! – прохрипел один, оскалив ряд гнилых зубов.

– Чего это… такая красивая, и вдруг одна? Нехорошо это!

У Чжай Син не дрогнул ни единый мускул на её лице.

«Ничтожество. Убожество. Пошли прочь.» – промелькнуло у неё в голове с ледяным презрением. Внешне же она лишь слегка повернула голову, её янтарные глаза спокойно и безразлично смерили наглецов.

– Пришла отдохнуть… день был сложный… наслышана о владельце этого места. Чжи Хао. Он сегодня здесь? – её голос был ровным, как поверхность замерзшего озера в безветренную ночь.

Мужики переглянулись, настороженно покосившись на неё. Имя хозяина действовало на них отрезвляюще. – Угадала, он здесь… – буркнул второй.

– Слушай, мы тут знаем одно местечко, где можно… уединиться.

Не дожидаясь ответа, они грубо подхватили её за руки и потащили прочь от стола, вглубь таверны, мимо пьяных рож, ухмыляющихся девиц и занавесок, за которыми слышались приглушённые стоны. Они вышли из основного зала в узкий, ещё более грязный и тёмный коридор.

Теперь сомнений не оставалось: «Тон Чжи» была одним из самых страшных борделей в округе. По обе стороны тянулись двери, из-за которых доносились звуки, от которых кровь стыла в жилах: сдавленные рыдания, хриплые мужские ругательства, глухие удары.

Девушки здесь выглядели ещё более измождёнными и запуганными, их взгляды были пусты и безнадёжны. Воздух был пропитан страхом, болью и насилием. Мужики притащили её к одной из дверей.

Чжай Син мгновенно оценила ситуацию: эти двое, несмотря на свой пьяный вид и грязную одежду, были не просто посетителями. Под рваными верхними одеяниями проглядывали дорогие шёлковые рубахи – верный знак принадлежности к «элите» этого подпольного царства, соратниками Чжи Хао.

Чжай Син втолкнули в комнату. В центре, развалившись на грубом, но обитом дешёвым бархатом кресле, восседал сам хозяин этого ада – Чжи Хао.

Человек лет сорока, с обрюзгшим, жирным лицом, маленькими, заплывшими сальными глазками-щёлочками и вечной, самодовольной ухмылкой на толстых губах.

Он был одет богато, но безвкусно: золото бренчало на его пальцах и толстой шее, а шёлк его халата кричал о деньгах, лишённых всякой эстетики.

Рядом с ним сидели две почти обнажённые девушки, их лица застыли в масках вымученной улыбки. Они посмотрели на Чжай Син с нездоровым любопытством и немой ревностью.

Чжи Хао лениво поднял на неё взгляд, и его глаза загорелись хищным, животным интересом.

– Кто ты такая, барышня? Никогда не видел ничего подобного… – спросил он сипло, поглаживая одну из девушек по ноге.

Один из её «проводников» выступил вперёд, грязно облизнувшись.

– Но ты не смотри, шеф! Барышня наша! – заверил один, слюна брызгала с его губ.

– Правильно говорит! Миледи наша! – поддакнул второй, сжимая руку Чжай Син до боли.

Чжи Хао рассмеялся, и жир затрясся на его подбородке.

– Успокойтесь! Ладно, ладно! Как позабавитесь… приводите ко мне. Завидная штучка. Хотелось бы оставить её себе… на память.

Он откинулся в кресле, считая вопрос решённым. Мужики, хихикая и толкаясь, поволокли Чжай Син в соседнюю, пустую комнату для утех.

Запах в ней был отвратительным: густая смесь пота, спермы и удушающих дешёвых благовоний. Как только дверь захлопнулась, они с жадностью начали срывать с себя одежду, не сводя с неё похотливых глаз.

– Ну, красавица! Покажи, на что способна! – зарычал один, делая шаг к ней. Он попытался протянуть к ней руки. Прикоснуться к нежной коже.

И в этот миг в её глазах что-то изменилось. Ледяное спокойствие сменилось молниеносной яростью загнанного в угол хищника. Рука метнулась под плащ и вынырнула с коротким, смертоносным кинжалом.

Одно ловкое, быстрее взгляда движение – горизонтальный взмах. Сталь блеснула в тусклом свете и вспорола горло первому мужику.

Он захрипел, глаза вылезли из орбит в немом ужасе, и алая струя хлынула на грязный пол. Он рухнул на колени, захлёбываясь собственной кровью. Второй окаменел на долю секунды, парализованный ужасом.

Этого мгновения хватило. Чжай Син была уже рядом. Она приставила окровавленный кинжал к его глотке, прижав его к липкой стене. Её янтарные глаза горели холодным, нечеловеческим огнём.

– Что за чертовщина здесь творится?! Кто владеет этим местом?! – её голос был тихим, но резал слух, как заточённая сталь.

Мужик трясся как осиновый лист, губы посинели, слова путались и вылетали хриплым шёпотом:

– Это и был паук Чжи Хао! Его идея! Прошу, не убивай…

Чжай Син смотрела на него без тени сожаления. В памяти всплыли образы забитых девушек, стоны из-за дверей, ужасающие крики…

– Раньше надо было думать… просить прощения…сожалеть… перед тем, как издеваться над невинными… они шли сюда с надеждой заработать своим талантом… танцами, беседой, искусством… не продавать тело…

Лезвие провело по его горлу. Он рухнул рядом с первым, и тишину комнаты нарушало лишь бульканье затухающей жизни. Чжай Син спокойно вытерла кинжал об его шёлковую рубаху, сброшенную на пол.

Ни дрожи, ни сомнений. Только холодная, всепоглощающая решимость. Она вышла в коридор и направилась к комнате Чжи Хао.

Дверь была приоткрыта.

Изнутри доносились хриплые ругательства, шлепки и отчаянный женский плач. Чжай Син распахнула дверь. Чжи Хао стоял над кроватью, прижимая к ней одну из девушек, ту самую, что смотрела на неё с ревностью.

Он бил её по лицу, одновременно пытаясь сорвать с неё последние лохмотья одежды. Другая девушка вжалась в угол, закрыв лицо руками, её плечи судорожно вздрагивали.

– Прекрати! Чжи Хао! – голос Чжай Син прозвучал как удар хлыста, наполняя комнату звенящей тишиной.

Чжи Хао обернулся, оторопев. Увидев её с кинжалом, запятнанным кровью его людей, он сначала опешил, а потом его лицо исказилось злобой.

– Это ты прекрати, барышня! Как ты смеешь угрожать мне?! – зарычал он, отпуская девушку, которая тут же отползла в угол, рыдая.

Он сделал шаг к ней, его глаза горели смесью злобы и похоти. Чжай Син была готова к прыжку, кинжал занесён для решающего удара.

И в этот миг случилось неожиданное.

С оглушительным грохотом разбитого стекла в комнату ворвалась фигура в плотном чёрном костюме, с бесстрастной маской на лице. Но в его руках был не арбалет, а пара изогнутых клинков. Прежде чем Чжай Син успела понять, что происходит, незнакомец молниеносно атаковал.

Но… его целью была не Чжай Син. Он ринулся к Чжи Хао. Один клинок блокировал её собственный удар, направленный в горло владельца таверны, высекая сноп искр. Вторым плоской стороной он нанес оглушающий удар по виску Чжи Хао. Он рухнул без сознания, как подкошенный.

Всё произошло за долю секунды. Шпион даже не взглянул на неё. Вместо этого он резко развернулся и, подхватив под руку оглушённого Чжи Хао, метнулся обратно к разбитому окну.

Мысли Чжай Син пронеслись с скоростью молнии:

«Он… защитил его? Забрал цель?»

План рушился на глазах. Ярость от провала и жгучее любопытство к незнакомцу смешались в единый порыв. Игнорируя перепуганных девушек, она бросила им на ходу:

– Уходите! Живо! И ринулась в погоню за таинственным убийцей, выпрыгнув следом в разбитое окно, в холодную, тёмную объятья ночи, оставив позади хаос, смерть и горький привкус неудачи в логове «Тон Чжи».

## Глава 7.


Возвращение в усадьбу Колдуна было похоже на вхождение в иное измерение – мир, где царили незыблемый порядок и леденящая душу тишина. Следы грязи, запах чужих смертей и хаос «Тон Чжи» остались за тяжелыми резными дверями, будто смытые незримой рукой. Воздух внутри был стерильным и холодным, пахнущим древними свитками и полынью.

В кабинете, погруженном в полумрак, ее ожидал Хао Тянь. Он восседал в своем кресле, неподвижный, как идол, вырезанный из старого, потемневшего от времени дерева. Лицо его было маской, лишенной всякой эмоции. Чжай Син, не говоря ни слова, опустилась на колени и склонила лоб к холодному, отполированному до зеркального блеска полу:

– Чжай Син, ты не убила его, так? – его голос был тише шелеста переворачиваемого пергамента, но каждое слово жгло, как раскаленная игла.

– Господин, простите, за мной следили. Он опередил. И я…

Удар был стремительным и неотвратимым. Тяжелая ладонь, украшенная холодными перстнями, со всей силой врезалась в ее щеку. В ушах зазвенело, мир поплыл. Прежде чем волна боли накрыла сознание, она почувствовала знакомый, всесокрушающий хват его магии.

Колдун сжал руку в кулак, и невидимые тиски сдавили ее горло, перекрывая воздух: легкие загорелись адским огнем, грудь сдавило невыносимой тяжестью, будто на нее обрушилась целая гора.

Она рухнула на пол, беззвучно дергаясь в немой агонии, задыхаясь, царапая каменные плиты ногтями, пока из перехваченного горла не вырвался хриплый, животный стон.

– Исправлюсь, обещаю, господин. – хрип выжег горло. Давление исчезло. Она судорожно, с надрывом вдохнула воздух, давясь кашлем.

– Хорошо, Чжай Син. – отступил он, и в его голосе не было ни злобы, ни жалости, лишь констатация факта.

– Знаю, предательства в тебе нет. Но помни: ошибки убивают быстрее клинка. Впредь у тебя нет на них права.

Он щелкнул пальцами. С потолка, бесшумный как призрак, спустился ворон: его оперение было черным, как сажа беззвездной ночи, а глаза – два узких серпа ядовито-желтого цвета. Птица опустилась на плечо хозяина, не сводя пронзительного взгляда с Чжай Син.

– Узнай, кто шпион. Потом – к Принцу. Его армия движется на юг, к перевалу «Чжунлин» – голос Колдуна не терпел возражений. Ворон каркнул – звук был похож на скрежет ржавого замка.

– Знакомься – Чун Гун. Отныне это твой спутник. Каждый твой шаг, вздох, мысль, – он будет докладывать мне. Потому старайся думать головой и поступать с умом.

Птица повернула голову, и ее клюв блеснул в полумраке. Колдун вышел, оставив ее одну с новым надзирателем.

– Чжай Син, исполни предназначение. У тебя есть всего лишь одна попытка.

Она медленно поднялась. Янтарные глаза, полные сдерживаемой ярости и унижения, встретились с желтым, бездушным взором ворона. Чжай Син вытерла кровь с грязью тыльной стороной ладони. Внутри не было страха. Был лишь холодный, безжалостный расчет: «Шпион. Принц. Ворон».

Три мишени. И одна жизнь. Нет права на ошибки.

## Глава 8.


Холодная, практически ледяная вода обожгла кожу, но Чжай Син не дрогнула. Она смывала кровь с разбитой губы, грязь из-под ногтей, следы унижения. В отражении на зыбкой поверхности мелькало её лицо – синяк на скуле, тонкая трещина на губе, но янтарные глаза горели ровным, холодным огнем. Она нанесла мазь с травами (всегда при себе), скрывая следы удара.

Боль – слабость. Слабость – смерть.

Плащ был уже чистым, но шелковое ханьфу под ним требовало осторожности. Она стряхнула воду с плеч, собираясь одеться, когда воздух разрезал черный силуэт.

Чун Гун приземлился на корягу рядом, жёлтые глаза буравили её.

– Сильно же тебе досталось, ведьмочка. – каркнул он, вороньим голосом: с человеческой интонацией, насмешливой, почти сочувственной.

Чжай Син повернула голову к нему, не прерывая движений. Ткань скользнула по влажной коже.

– Какая я тебе ведьма? Просто инструмент. Как и ты.

Ворон хрипло рассмеялся – звук, похожий на треск сухих веток.

– Не гневи его. Просто исполняй приказ. И не будет проблем. – он клювом поправил перо. – Совет.

Она застегнула последнюю застежку. Взгляд её упал на птицу. Вопрос витал в воздухе с момента их «знакомства».

– Как вы познакомились? – спросила Чжай Син.

Чун Гун замолчал. Даже ветер стих. – Колдун спас меня. – выдохнул он наконец, и в каркающем голосе пробилась странная нота – старая боль.

– Точно так же, как и тебя: лежал в грязи, истекал душой и кровью. Крыло сломано, стая растерзана псами охотника. Он подобрал. Вылечил.

– Но взамен за спасение… сделал своим подчинённым. Он взмахнул крылом, будто стряхивая память. – Цена жизни.

Чжай Син кивнула, не выражая ни жалости, ни удивления. «Цена жизни» Она знала её слишком хорошо. Она достала из складок одежды карту Китая – тонкую, прорисованную до мельчайших троп. Развернула на камне.

Пальцы с заживающими царапинами скользнули по линиям городов, рек, перевалов. Янтарные глаза сузились в концентрации.

– Как же мне найти тебя… – прошептала она, невольно вслух.

Пальцы замерли на точке недалеко от таверны «Тон Чжи».

– Здесь. Он направлялся сюда. Я уверена. Сдвинулись на восток. Затем, скрываясь от меня, остановился у извилистой линии гор, к ущелью «Чжэцзян».

– Интересно, за кем охотится?! – клюв ворона щёлкнул рядом с картой.

– Шпион. – ответила Чжай Син.

Чун Гун резко поднял голову, жёлтые глаза расширились в явном удивлении. – Ты что, умеешь читать мысли? – выпалил он.

Чжай Син медленно отвела взгляд от карты, встретив его пристальный взгляд. – Нет, тебе показалось. Она позволила себе едва заметную усмешку.

Ворон громко каркнул – на этот раз звук был откровенно насмешливым, будто он смеялся. Но смех быстро стих.

– Ты не заметила ничего странного? – спросил он, внезапно став таким серьёзным и… внимательным.

– Что именно? Говори конкретнее. – потребовала Чжай Син.

– Ну, допустим, меня смущает тот факт, что шпион оказался в нужный момент в нужном месте. – Чун Гун сделал шаг по камню ближе.

– Он следил за тобой. С самого начала? С момента выхода из усадьбы? Или раньше? Жёлтые глаза стали яркими, пронзительными.

– И неизвестно, перестанет ли. Искать его теперь – бежать в петлю.

Чжай Син замерла. Пальцы её непроизвольно сжали край карты.

– Интересно… – произнесла она тихо, с холодным восхищением коварству невидимого врага. – Чун Гун, ты прав.

Она резко свернула карту, спрятав её.

Взгляд устремился на юг, туда, где лежал перевал «Чжунлин», где двигалась армия Принца. Где было её истинное предназначение.

– Отправляемся на юг. – объявила она, поднимаясь.

Шпион подождёт. Принц – нет.

## Глава 9.


Две недели они шли по следам охотников – едва заметным тропам, петляющим меж вековых деревьев. Реки с ледяным течением, озёра, затянутые первым льдом, водопады, застывшие в ледяных наплывах. Холмы, укутанные снегом, бескрайние степи, где ветер выл как потерянная душа, и густые джунгли, где лианы свисали хрупкими сосульками.

Чун Гун кружил в небе, его чёрный силуэт резал бледное солнце, а Чжай Син шагала внизу, плащ, подбитый мехом, защищал от колючего холода.

Вечер. Они разожгли костёр на краю сосновой рощи. Огонь трещал, отбрасывая танцующие тени на снег. Чжай Син согревала руки у пламени, когда Чун Гун спрыгнул с ветки, сел рядом на снег, отряхивая иней с крыльев.

– Ведьмочка, а кем была ты… до того, как стала человеком? – спросил он внезапно, жёлтые глаза изучали её профиль в огненном свете. Она стряхнула снег с его крыльев – жест автоматический, почти неосознанный.

– Лисой. – ответила тихо, не глядя на него. – Красивой, рыжей, быстрой. Люди… загнали ради забавы. Травля собаками. Она горько ухмыльнулась, пламя отразилось в её янтарных глазах.

– Колдун нашёл слишком поздно. Тело спасти не смог. Отныне я – только это… Она указала на себя. – Человек.

Чун Гун промолчал. Но в его мыслях, острых как клюв, пронеслось:

«Смог бы. Но не захотел. Человек полезнее лисы в его играх…»

Он отбросил мысли, резко клюнув ледяной снег.

– Ясно. – ответил он. Их тишину нарушал только треск костра. Потом Чжай Син достала из походного мешка крошечный обрывок ткани с вышитым непонятным силуэтом-орденом.

– Чун Гун, по пути сюда я кое-что вспомнила. Тот день, в таверне. Стрела шпиона была жёлтой. Отравлена. Такой яд – визитная карточка клана Цин. Она протянула ткань. – Это… он обронил, удирая. Знакомо?

Чун Гун склонил голову, внимательно посмотрел: желтые зрачки сузились, перья на загривке чуть приподнялись.

– Нет, не знакомо, – каркнул он отрывисто. – Чужой знак. Не из известных орденов. Я передам Колдуну. И про яд. Он решит.

Чжай Син кивнула. Тень клана Цин и неопознанный орден – две змеи, сплетшиеся в одну угрозу. Она посмотрела на замёрзшую реку неподалёку.

– Чун Гун, ты же ворон. И ешь рыбу. Я – пожарю, ты – поймай.

Ворон выпрямился, хохолок на голове вздрогнул.

– Я – умная! Красивая! Харизматичная птица! Он завертел головой, запрыгал на месте, размахивая крыльями в комичном «танце» негодования.

– Мне больше заняться нечем?! – возмутился он, перья распушились.

Чжай Син рассмеялась. Звонко, искренне. Первый раз за долгие годы. Звук был непривычным, странным даже для неё самой, как треск льда по весне.

– Конечно. – сквозь смех сказала она. – Займись делом. Не умирать же нам с голоду, красавец.

– Ладно, лети уже. – с гордым и важным видом ворон взмыл ввысь, чёрным клином нырнув к полынье на реке. Чжай Син улыбка ещё теплилась на губах, пока она делала небольшой ночлег: расчистила снег, расстелила плотный коврик у костра, примяла его.

Чун Гун вернулся быстро, с двумя крупными, серебристыми рыбинами в клюве. Он тряхнул перьями, отряхивая ледяную воду, и бросил добычу к её ногам. – Поймал. Не благодари.

Чжай Син ловко нанизала рыбу на прутья и поджарила над углями. Аромат разнёсся по морозному воздуху. Они ели молча: она – ароматную жареную, а он, отвернувшись, – свою, сырую, с характерным чавканьем.

Тепло костра разливалось по телу. Ночь сгущалась, холод пробирал до костей. Чжай Син подтянула колени к груди, раздвинула край плаща.

– Иди сюда, если хочешь. Согрею. – предложила она, немного отодвинув руку в сторону.

Чун Гун отпрыгнул на пару шагов, как от огня.

– Не нужна мне твоя помощь, ведьма! – брезгливо фыркнул он, жёлтые глаза сверкнули. – Не пытайся купить моё доверие печкой! Мы не друзья. Ты не одна из нас. Он клюнул в сторону, туда, где лежала её спальная подстилка.

– Ты потеряла своё истинное тело. Лисица. Помни об этом.

– Хорошо. Как хочешь. – сухо произнесла Чжай Син, резко отвернувшись к огню.

Жестокая, горькая правда ударила сильнее ветра.

Она укуталась в плащ, гася мимолётную теплоту вечера. Тишина повисла тяжело. Лишь ветер шелестел в соснах да потрескивали угли.

Прошло время. Потом – шорох, едва слышный.

Чжай Син не обернулась, но почувствовала: Чун Гун, крадучись, подобрался к самому краю её коврика. Он устроился спиной к ней, свернувшись пушистым чёрным шаром. Через несколько минут его дыхание стало ровным, глубоким. Заснул.

Чжай Син смотрела на огонь. Янтарные глаза отражали угасающие угли. Рядом спал её надзиратель, напомнивший о потере и одиночестве. Но в морозной ночи, под вой ветра, его чёрное пернатое тело, прижавшееся к её ногам, было единственной тёплой точкой в мире льда и теней.

Она не согревала его. Но и не оттолкнула.

## Глава 10.


Не пройдя и половины пути к перевалу «Чжунлин», Чжай Син замерла. За излучиной замерзшей реки раскинулся лагерь, чья роскошь резала глаза даже на фоне зимнего безмолвия.

– Чжай Син, это и есть Клан Цин? – каркнул Чун Гун, укрывшись в её капюшоне.

– Не сомневаюсь, Чун Гун. – подтвердила Чжай Син, прижимаясь к стволу вековой сосны.

Янтарные глаза сканировали сцену. Клан Цин блистал: мужчины в дорогих шелках насыщенного жёлтого цвета, словно сотканных из осеннего солнца, стояли по периметру. Их доспехи украшали золотые заклёпки и вставки нефрита, кривые дао на поясах сверкали опасно, зловеще.

Под расшитым золотыми драконами шатром сидели дамы знатного рода: Их смех, лёгкий и беспечный, звенел в морозном воздухе, а руки небрежно сжимали фарфоровые чашки. Их наряды: каскады жёлтого, охристого и золотого шёлка, усыпанные жемчугом, кричали о богатстве и власти.

Слуги в скромной холщовой одежде суетились: наливали воду в бурдюки, делали заготовки вяленого мяса, проверяли сбрую на нетерпеливых конях. Принца и императора не было видно.

Взгляд Чжай Син скользнул на холм за лагерем, и замер. Тень в чёрной маске. Неподвижная, как изваяние. Она смотрела ей прямо в глаза сквозь сотню шагов. Потом, медленно, театрально, словно исполняя некий зловещий ритуал, шпион поднял лук.

Тетива натянулась с тихим шелестом. Но стрела смотрела не на нее. Острие было направлено куда-то в глухую чащу позади, в убежище, которого у нее никогда не было.

«Проклятье!» – мысль пронеслась со скоростью молнии. Чжай Син рванула с места, игнорируя шипение Чун Гуна. Она мчалась вверх по склону, плащ развевался за ней темным знаменем, сапоги вязли в рыхлом снегу. Она не думала о скрытности, лишь о том, чтобы догнать, наконец, схватить призрак, который преследовал ее с той роковой ночи в «Тон Чжи».

Но шпион не убегал. Он ждал. И когда она, запыхавшись, достигла вершины холма, из-за ствола старого кедра возникла сильная рука. Резкий, точный рывок – и ее с силой прижали спиной к шершавой коре. Холодная сталь узкого клинка уперлась в горло, подчеркивая хрупкость кожи.

– Кто ты? Как оказалась здесь? И зачем преследуешь меня?

Чжай Син обвела взглядом незнакомца. Он был красив. Но не утонченной красотой придворных: его черты были резкими, будто высеченными ветром и временем, с благородной линией скул и твердым подбородком.

Узкие карие глаза изучали ее с хищным, пронзительным любопытством. Длинные, темные волосы, были слегка растрепаны. Стройное, подтянутое тело под дорогим, но не кричащим ханьфу цвета ночной сини скрывало истинную силу.

Цзи Чун, в свою очередь, видел перед собой не испуганную девушку, а настоящую загадку. Идеальные, будто изваянные черты лица, обрамленные черными как смоль волосами. Пухлые губы, сжатые в тонкую линию.

Но главным украшением были глаза. Янтарные, огромные, и очень притягательные. В них не было и тени страха, лишь сталь, грация и пугающая, абсолютная отстраненность. В них горел холодный огонь, не сулящий ничего, кроме опасности.

– Неприятно. Опусти клинок. И тогда, возможно, мы поговорим…

Он медленно обвел ее взглядом – оценивающе, с нескрываемым восхищением. Казалось, он взвешивал ее не как угрозу, а как невероятную, диковинную находку. Клинок отдалился на дюйм.

– Меня зовут Чжай Син. Я странствую по миру, с питомцем.

Она слегка кивнула на Чун Гуна, который, фыркнув, взлетел ей на плечо, уставившись на мужчину своими буравящими желтыми глазами.

«Питомец?! Хамка!» – пронеслось в его мыслях.

– Зачем преследовала его? – мужчина кивнул в сторону холма, где уже никого не было. – За кем бежала с таким остервенением? Чжай Син хитро прищурилась, и в ее взгляде мелькнул огонек дерзости.

– Сначала скажи, с кем я имею честь беседовать?

Широкая, обаятельная улыбка озарила его лицо, смягчив резкие черты. Он подмигнул, и в этом жесте была и насмешка, и приглашение.

– Зови меня Цзи Чун. Едва имя сорвалось с его губ, как из кустов, словно по мановению волшебной палочки, выскочили двое воинов в желтых шелках, с обнаженными мечами. Их лица были искажены тревогой.

– Принц! Что случилось?! Нужна наша помощь?!

«Принц. Цзи Чун. Прямо передо мной…»

Слова отдавались в сознании Чжай Син оглушительными ударами гонга. Он стоял в двух шагах: живой, дышащий. Не абстрактная мишень, а человек, чье тепло она все еще чувствовала сквозь ткань плаща, чьи глаза смотрели на нее с любопытством, а не ненавистью.

– Нет, в полном порядке. Уходите. – Цзи Чун махнул рукой, не отрываясь от Чжай Син.

Стражники, кивнув, отступили и растворились среди деревьев так же быстро, как и появились.

– Прости, что напугал. – сказал он, и слегка наклонил голову, в этом жесте была врожденная учтивость, смешанная с легкой неловкостью.

– К опасностям привычна? – спросил он, и в его голосе прозвучала неподдельная заинтересованность.

– Именно. Привычна. – парировала она, делая шаг назад, готовясь к отступлению. – И прощай, была рада познакомиться.

Цзи Чун удержал ее за руку. Его хватка была не грубой, но твердой, теплой сквозь тонкую ткань ее одежды.

– Чжай Син, куда торопишься? Скоро ночь опустится на лес. Останься. Хотя бы на ужин.

Его карие глаза смягчились, в них читалось искреннее предложение.

– Я не ужинаю с незнакомцами – отрезала она, стараясь сохранить ледяной тон. – Понимаю. Тогда давай перестанем быть незнакомцами…

Он не отпускал ее руку, а его взгляд, настойчивый и оценивающий, скользнул по ее фигуре, задержавшись на лице.

– Ты… необыкновенна. И мне интересно, что за тайны скрываются за твоими янтарными очами.

Чжай Син почувствовала, как Чун Гун напрягся на ее плече, его безмолвное предупреждение витало в воздухе. Она встретила взгляд Цзи Чуна. В его глазах читался неподдельный интерес, вызов и… опасность.

Отказаться значило вызвать подозрения, оборвать нить, которая неожиданно связала ее с целью. Принять – войти в самое логово зверя, подставить себя под удар.

– Хорошо, я останусь. На ужин…

Она позволила себе тень улыбки, легкое, едва заметное движение губ, которое, однако, заставило его глаза вспыхнуть. Цзи Чун широко улыбнулся, и его лицо преобразилось, озаренное радостью.

– Отлично. Чжай Син, идем!

Цзи Чун повел ее вниз, к шумному, сверкающему золотом и шелком лагерю Клана Цин. Чжай Син шла рядом, чувствуя, как на нее ложится тяжесть десятков любопытных и недобрых взглядов охранников и знатных дам. Чун Гун тихо шипел ей на ухо, его карканье было похоже на скрежет камней:

– Ведьмочка, ты сошла с ума? Это же он! Цель! Ты идешь на ужин с тем, кого должна убить! Помни об этом!

Но она не реагировала. Ее янтарные глаза, холодные и ясные, были устремлены вперед, на спину Принца. В сумерках за ними, в звенящей тишине соснового бора, наблюдала бесстрастная маска шпиона, а на ее плече сидела черная птица, чьи желтые глаза видели все.

Игра началась. Ставка – её жизнь. А может, и душа.

## Глава 11.


Шатёр клана Цин встретил их волной тепла, тяжелых ароматов дорогих благовоний и вина. Золотая вышивка на шёлковых стенах мерцала в свете нефритовых ламп. За столом из чёрного дерева сидели двое:

Мужчина (Цзи Шань) – в пышном жёлтом ханьфу, расшитом золотыми драконами. Лицо – словно высечено из гранита: резкие морщины у рта, взгляд суровый, неприятный, оценивающий, как цену раба на рынке.

Женщина (Цзи Лин Хуа) – в ярком оранжевом ханьфу, усыпанном рубинами. Несмотря на дорогие краски, лицо её было бледным от немой зависти, когда она увидела внешность Чжай Син.

Они восседали на высоких креслах с подлокотниками в виде фениксов – троны, подчёркивающие статус.

– Доброго вечера. Сегодня я рад приветствовать каждого из вас. Хочу представить вашему вниманию мою особенную гостью – Чжай Син. Цзи Чун легким жестом провел Чжай Син вперед.

Цзи Лин Хуа, женщина в рыжем, едва сдержала презрительный вздох, ее тонкие пальцы сжали край веера. Цзи Шань, мужчина, лишь медленно, с преувеличенной тяжестью склонил голову – кивок владыки, снисходительно допускающего в свое присутствие незначительного вассала.

– Знакомься. Это мой брат, верный соратник, прошедший со мной сквозь огонь и воду – Цзи Шань. И его прекрасная супруга – Цзи Лин Хуа.

Чжай Син сделала безупречный, отточенный поклон. Движение было выверенным, учтивым, но в нем не было ни капли подобострастия, лишь холодная, отстраненная формальность.

– Как интересно. Рада знакомству.

– Чжай Син, садись, прошу…

Цзи Чун указал на место рядом с собой, рядом со своим креслом. Он сам придвинул для нее подушку из парчи, и этот жест, столь простой и заботливый, прозвучал вызовом в натянутой тишине шатра.

Чжай Син склонила голову в благодарность и заняла указанное место. Ее осанка была безупречна, спина пряма, а руки изящно сложены на коленях. Молчаливая статуя совершенства и силы посреди этой удушающей роскоши.

– И как же ты удостоился чести познакомиться с ней, Цзи Чун? – Цзи Лин Хуа сладко протянула, играя раскрытым веером, но ее глаза, узкие и блестящие, как у гадюки, сверлили гостью, пытаясь найти брешь в ее броне.

– Она охотилась за шпионом у самых границ наших владений, – улыбнулся принц, бросив на Чжай Син быстрый, одобряющий взгляд. – Не мог не подойти и не восхититься такой отвагой и… грацией.

Чжай Син опустила взгляд, изображая скромность, которую тут же разбил визгливый, пронзительный крик Цзи Лин Хуа.

– Цзи Чун, что ты творишь?! Она с силой стукнула веером по столу, заставив звякнуть нефритовые чашки. – Что, если она и есть тот самый шпион?! Если она пришла сюда, чтобы убить тебя?! Выгони ее немедленно!

Тишина, наступившая после ее слов, повисла в воздухе густой, удушающей пеленой. Их взгляды утяжелились: тяжелый, оценивающий взор Цзи Шаня, пылающий ненавистью – Цзи Лин Хуа, вопрошающий – Цзи Чуна.

Чжай Син медленно подняла свои янтарные глаза. Не было ни страха, ни гнева, лишь бездонное, ледяное спокойствие горного озера.

– И в мыслях не было подобного. Оставьте свои фантазии при себе. – ее голос прозвучал тихо, но с такой стальной уверенностью, что слова прозвучали как приговор.

– Как ты смеешь?! – взвизгнула Цзи Лин Хуа, вскакивая на ноги. Ее лицо исказилось от внезапной ярости.

Чжай Син поднялась. Ее движения были плавными и полными невысказанной силы и ума.

– Принц, благодарна за приглашение, – обратилась она к Цзи Чуну, – Но, полагаю, мне действительно пора.

Цзи Чун стремительным движением накрыл ее руку своей ладонью. Его пальцы были удивительно теплыми и сильными, их прикосновение обожгло ее кожу, нарушив ледяную изоляцию.

– Цзи Лин Хуа, – его голос, обычно такой живой и открытый, вдруг зазвенел, как обнаженная сталь. – Я пригласил ее сюда. Она – моя гостья. Разве клан Цин славится тем, что бросается на гостей, как свора псов на бездомного щенка? Извинись. Сейчас же.

– Что?! Извиниться?! Перед Чжай Син…?! – Женщина задыхалась, ее грудь бурно вздымалась, а глаза метали молнии.

– Довольно! Прекратите! – Цзи Шань поднял руку, и его суровое, непроницаемое лицо вдруг расплылось в широкой, маслянистой улыбке дипломата, привыкшего гасить чужие скандалы.

– Ну что вы, как дети! Цзи Лин Хуа, ты ведь, конечно, пошутила, любовь моя? Просто попыталась разрядить обстановку?

Цзи Лин Хуа поймала взгляд мужа. Ее губы дрогнули, и на лице появилась вымученная, кривая улыбка.

– Конечно, дорогой, я пошутила…

– Значит, и извиняться не нужно, правда, Цзи Чун?

Принц сжал губы, чувствуя фальшь, но, видя, что открытый конфликт исчерпан, кивнул.

– Конфликт исчерпан. Цзи Шань поднялся, сделав насмешливый, неглубокий поклон в сторону Чжай Син:

– Взаимно. Рады знакомству. Мы, пожалуй, пойдем. Нас ждут дела.

Цзи Шань взял под локоть бледную от ярости и унижения Цзи Лин Хуа и почти выволок ее из шатра. На прощание та бросила на Чжай Син взгляд, полный такой немой ненависти, что казалось, воздух зарядился ядом.

Когда занавесь шатра захлопнулась, Цзи Чун тяжело вздохнул. Он подошел к Чжай Син, его взгляд искал ее глаза, полный искреннего смущения.

– Прости. Это… было безобразно. Этого больше не повторится.

Цзи Чун снова взял ее руку, и на этот раз его большой палец нежно, почти неосознанно, провел по ее ладони.

Этот жест был настолько интимным, так явно нарушал все границы условностей, что Чжай Син почувствовала, как по спине пробежали мурашки.

«Что это? Игра? Или… нечто иное?» – мысли метались в ее голове с безумной скоростью. Она подавила непроизвольную дрожь, заставив свой голос звучать ровно и холодно:

– Не страшно. Я понимаю. Ты – наследник. Их тревога за твою безопасность… законна, ясна.

– Не стоит их оправдывать. Я и сам в состоянии постоять за себя. И за тех, кто мне дорог.

Цзи Чун широко улыбнулся, и его взгляд, теплый и настойчивый, впился в черты ее лица, словно пытался разгадать самую сокровенную тайну. Затем он сделал шаг назад, словно давая ей передохнуть.

– Чжай Син, прогуляемся? Хочу показать тебе наш лагерь. Завтра мы выдвигаемся дальше.

– Не против. – ответила она, и в ее голосе впервые прозвучала легкая, неуловимая усталость.

Они вышли из душной, наполненной интригами атмосферы шатра в хрустальную свежесть зимней ночи. Холодный воздух обжег легкие, и Чжай Син с наслаждением вдохнула его полной грудью.

Цзи Чун повел ее по огромной территории лагеря клана Цин.

Затем показал многие интересные вещи с гордостью хозяина: десятки шатров из цветного шелка, охраняемые воинами в сияющих доспехах, откуда доносился смех и звон бокалов; тесные, пропахшие дымом палатки простых солдат, греющихся у костров; грозные ряды осадных орудий, покрытых инеем.

Они остановились под навесом у догорающего костра. Чжай Син присела на грубую колоду, а Цзи Чун остался стоять рядом, его фигура вырисовывалась темным силуэтом на фоне звездного неба.

– Цзи Чун, – она посмотрела на языки пламени, избегая его взгляда. – Зачем вам перевал «Чжунлин» ?..

Он заметил, как она слегка сжала плечи от пронизывающего холода. Не говоря ни слова, он снял свой тяжелый плащ из черного бархата, подбитый мягким горностаем, и накинул его ей на плечи.

– Возьми. Согреешься.

Этот простой, заботливый жест обжег ее сильнее, чем пламя костра. Она почувствовала, как что-то тает внутри, и поспешно прошептала:

– Спасибо. Мне приятно.

– У нас почти ничего не осталось, Чжай Син, – его голос снова стал серьезным. – Наши земли истощены, ресурсы на исходе. Людям нечем питаться. Это нужно остановить. Перевал «Чжунлин» – наш путь к выживанию, и спасению.

«Конечно. Сначала убиваете ради выживания. После – ради забавы. Как когда-то охотники, загнавшие меня, растерзавшие Чун Гуна»

– Но почему не попробовать восстановить то, что есть? – спросила она вслух, и в ее голосе прозвучала неподдельная искренность. – Завести скот, выращивать новые культуры. Начать развиваться самим, а не отнимать чужое?

Цзи Чун задумался, его взгляд ушел вглубь себя. Искренность в его глазах была неожиданной.

– Не знаю. Я и отец… мы часто задаемся тем же вопросом. Но народ ропщет, требует действий. И я их понимаю. Голод – не лучший советчик, но очень настойчивый, и крайне опасный.

«Не понимаю. Обманывает? Заигрывает? Или же ищет сочувствия?» – анализировала Чжай Син, наблюдая за ним.

– Славная молва о вас ходит, Принц, – она подняла на него свои янтарные глаза, и в них играли отблески пламени. – Считают, что вы – тиран. Не щадите ни людей, ни зверей.

– Кто говорит? Считает? – его взгляд мгновенно заострился, в нем мелькнула тень того самого жестокого правителя, чьим образом он был окутан.

– Не важно. – она пожала плечами, укутанными в его плащ.

– Но что насчет тебя, Чжай Син? – он сделал шаг вперед, сокращая дистанцию до опасной. Слишком близкой.

– Как думаешь? Каков я на самом деле?

Чжай Син встала, но он был уже совсем рядом. Его дыхание, белое облачко на морозном воздухе, касалось ее щеки. От него пахло дымом, кожей и чем-то неуловимо мужским, и опасным.

– Какая разница, что я думаю? – прошептала она, и ее собственный голос показался ей чужим, сдавленным.

– Большая, Чжай Син. Огромная… – он приблизился еще на полшага, и теперь она видела каждую ресницу, каждую тень на его лице.

– Не уходи. Позволь мне… узнать тебя…

Чжай Син впервые за долгие годы испытала чувство, которого, как ей казалось, она была начисто лишена. Щеки ее вспыхнули предательским румянцем. Странное, сдавливающее горло тепло разлилось внутри, сковывая волю и отупляя разум. Стеснение. Паническое, животное, всепоглощающее.

– Прости… мне пора…

Не оглядываясь, Чжай Син побежала прочь, к отведенной ей маленькой палатке на самом краю лагеря, оставив его одного у догорающего костра с плащом в руках, еще хранившим ее тепло…

Цзи Чун не стал преследовать. Он поднял свой бархат, вдохнул едва уловимый аромат, оставшийся от нее, и смотрел ей вслед, а на его губах играла тень задумчивой, почти торжествующей улыбки.

– Хорошая, нежная, искренняя, – прошептал он в ночную тишину.

– Я знаю. Чувствую. И когда-нибудь… я разгадаю все твои тайны.

В тени ближайшего шатра Чун Гун, наблюдавший за этой сценой, громко каркнул: звук был похож и на предостережение, и на горькую насмешку.

Игра усложнялась с каждым мгновением. Перевал «Чжунлин» ждал впереди, а в сердце холодной охотницы, созданной для убийства, поселился первый, тревожный и совершенно непозволительный огонек. И это пламя было разожжено не ненавистью. А чем-то иным, куда более опасным.

## Глава 12.


Тишина в ее покоях была обманчивой. За тонкими стенами из кожи и войлока доносился приглушенный гул ночного лагеря: перекличка стражей, ржание коней, далекий смех.

Но внутри маленькой палатки, отведенной ей, царило гнетущее безмолвие, нарушаемое лишь трепетным пламенем масляной лампы.

Чжай Син лежала на жесткой походной кровати, но сон бежал от нее, как дикий зверь от огня. Мысли метались меж молотом приказа Колдуна и наковальней странной, тревожной теплоты, которую вызывал в ней Цзи Чун.

И тогда усталость и напряжение сомкнули над ней свои крылья.

Она бежала по лесу, но не зимнему, скованному льдом, а по-летнему, усыпанному полевыми цветами. Воздух был густ и пьянящ, напоен ароматом хвои, влажной земли и дикого меда.

Солнечные лучи пробивались сквозь кружевную листву, золотя ее кожу. Она смеялась, и звук был легким, свободным, принадлежащим не ей. Сзади ее обняли крепкие, надежные руки.

Голос, низкий и до боли родной, прошептал на ухо:

– Как же я счастлив, лисичка. – Я тоже счастлива, волчонок. – ее собственный голос звучал беззаботно, как журчание ручья.

Она обернулась, но лицо мужчины тонуло в солнечном сиянии, лишь ощущение его близости было явственным и целительным.

Рядом, смеясь и догоняя друг друга, бежали дети: мальчик лет семи с черными непослушными вихрами и девочка помладше, с двумя смешными косичками, в руке она сжимала увядший одуванчик.

– Папочка, смотри! – крикнул мальчик, и мужчина подхватил дочь на руки, закружил, целуя в макушку. Девочка звонко смеялась.

Женщина, бывшая ею и не ею, притянула к себе сына, чувствуя тепло его маленького, надежного тела, вдыхая чистый, детский запах его волос.

Счастливые, цельные, улыбающиеся друг другу и миру.

Это была жизнь, о которой она не смела и мечтать. Жизнь, где она была не орудием, не лисой в человечьей шкуре, а просто женщиной. Любимой.

И вдруг – кровь. Алая, густая, как смола. Пятна появились ниоткуда, расплываясь на ее белом платье, на светлой рубахе мужа, на щечке дочери.

Счастливая картина задрожала, поплыла, распадаясь, как мокрая акварель. Цветы вокруг почернели и сгнили в одно мгновение. Река застыла грязным, потрескавшимся льдом. Воздух наполнился гарью и криками.

Чжай Син проснулась. Вскрикнула. Резко села на постели, вся в холодном поту и… слезах. Она провела дрожащей ладонью по мокрому лицу, смотря на свои пальцы с немым ужасом.

– Что со мной произошло? – прошептала она, сжимая простыню в белых от напряжения пальцах. Растерянность сменилась ледяным, пронизывающим страхом.

– Это похоже на…слезы? – Чжай Син не плакала с того дня, когда умирала в своем лисьем обличье, под грубыми руками охотников.

Колдун выжег и эту слабость. Или нет?

Черная тень метнулась к ее ложу. Чун Гун уселся на сундук в ногах кровати, его желтые глаза-серпы бурили ее в полумраке.

– Ведьмочка, заиграешься ты, честное слово, – прошипел он, и в его каркающем голосе слышалась неподдельная тревога.

– Снится тебе всякая дребедень! Я передам Колдуну, что ты и ночами теперь медлишь! Не исполняешь приказ! Он с тебя шкуру сдерет!

Чжай Син резко встала. Холод вернулся в душу, вытесняя сонный кошмар и ту теплоту, что пыталась в ней зацепиться.

– Нечего с меня сдирать, передавай. – отрезала она, голос снова стал ровным и безжизненным. Она стянула мокрую от пота сорочку и быстро переоделась в простое, но элегантное ципао темного цвета.

Затем достала из потайного кармана небольшой, отточенный до бритвенной остроты нож. Холод рукояти вернул уверенность. Ледяное спокойствие, привитое Колдуном, снова окутало ее, как саван.

– Я иду исполнить приказ, жди. – сказала она Чун Гуну, не глядя на него.

Она вышла в ночь. Кромешная тьма, казалось, пожирала мир. Лунный свет тонул в тяжелых, низких тучах, предвещавших снежную бурю. Ветер выл в растяжках шатров, словно оплакивая грядущее.

Палатка Принца была чуть больше других, но не самой роскошной. У входа, как она и ожидала, стояли двое охранников. Но они не бдели.

Один храпел, раскинувшись на голой земле, из его полураскрытого рта тянуло перегаром. Второй сидел, прислонившись к столбу, и клевал носом, едва держа в руках алебарду.

«Некрепкий сон. Времени мало» – мысль пронеслась четко и холодно.

Чжай Син неслышной тенью скользнула мимо них, словно порождение самой ночи, и просочилась внутрь через полог. Воздух в шатре был теплым, пахло кожей, древесным дымом и чем-то неуловимо мужским, что она узнала, как запах Цзи Чуна.

Взгляд ее скользнул по убранству. Относительно скромный шатер военачальника. На стойке висели искусной ковки доспехи, но покрытые шрамами, свидетельствующими о долгих годах в седле. На стенах изысканное, но явно боевое оружие: мечи, кинжалы, лук.

«Интересно. Многолетний опыт битв. Истинный полководец. Очень маленький процент вероятности выстоять один на один в честном бою» – трезво оценила Чжай Син.

Она подошла к его ложу. Цзи Чун спал на боку, лицо его в полумраке казалось удивительно молодым и безмятежным, будто с него слетели все тяготы власти и войны.

Совсем близко, на простом деревянном комоде, стояла маленькая миниатюра на слоновой кости. Чжай Син не удержалась и наклонилась. На миниатюре был изображен мальчик лет восьми, с сияющими, полными жизни глазами, держащий за хвост огромную серебристую рыбу.

Рядом с ним, обняв его за плечи, стояли мужчина и женщина – его родители, судя по всему. Они улыбались, и улыбки их были настоящими, теплыми, лишенными придворной наигранности.

И тогда в ее руке появился кинжал. Тот самый, что не сумел вкусить крови владельца таверны. Лезвие блеснуло в тусклом свете, холодным, смертоносным обещанием.

«Чжай Син, помни. Он тебе никто. Очисти разум. Просто сделай то, для чего тебя создали. Исполни долг.» – сурово приказала она себе, сжимая рукоять.

Она подняла кинжал. Лезвие было направлено в его спину, туда, где под тонкой тканью ночной рубашки билось сердце. Рука не дрожала. Годы бесчисленных тренировок взяли верх.

И в этот миг Цзи Чун открыл глаза. Взгляд его был ясным, без тени сна, будто он и не спал вовсе. Его карие глаза встретили ее янтарные. В них не было страха. Лишь тихое, бесконечное удивление и… понимание?

Чжай Син молниеносно сунула кинжал в складки рукава. Движение было столь быстрым и отточенным, что могло показаться игрой света.

Он сел. Тонкая рубашка сползла с плеча, обнажив торс, покрытый рельефом мышц и старыми шрамами – немыми рассказами о битвах и победах.

Она не смогла отвести взгляд от этой демонстрации грубой, мужской силы, столь отличной от ее собственной, скрытой и коварной.

– Чжай Син? Что случилось? – его голос был хриплым от сна. Прежде чем она смогла найти хоть какое-то оправдание, он притянул ее к себе.

Его руки обняли ее, крепко, но не грубо, будто защищая от невидимой угрозы, пришедшей в ночи. Тепло его кожи, голой и живой, обожгло ее сквозь тонкий шелк ципао.

Она застыла, мозг лихорадочно искал хоть какую-то ложь, в то время как все ее существо кричало от этого внезапного, невыносимого контакта.

– Кошмар… Не могла сидеть одна. И я думала, ты не спишь… – голос сорвался, прозвучав слабо и довольно беспомощно.

«Чушь!» – кричало внутри нее. «Он никогда не поверит!»

– Прости. Нужно вернуться к себе. – она попыталась вырваться, но он удержал ее, притянул чуть крепче.

– Останься. Успокоишься, поспишь. И мне спокойнее будет. – он улыбнулся, и улыбка его была обаятельной, лукавой и в то же время уязвимой.

В ней читалось столько искреннего участия, что злость вспыхнула в ней: злость на себя, на свою слабость, на него, за то, что он заставляет ее чувствовать, ощущать, воспринимать…

– Хватит! Отстань! Уже не боюсь. – резко разомкнула она его объятия, отскакивая на шаг.

Она кивнула на вход, стараясь вернуть своему голосу привычную ледяную интонацию.

– Охранники у тебя – ужас. Спят, «священный долг исполняя».

Она цокнула языком с неподдельным презрением, маской которого прикрывала свою панику. Цзи Чун звонко рассмеялся. Звук был таким живым и теплым, что на миг прогнал мрак ночи.

– Цзи Чун! Тише! Тише! Сейчас разбудишь весь лагерь. – она шикнула на него, но углы ее губ предательски дрогнули.

– Хорошо, как скажешь, – сдался он, все еще улыбаясь. – Чжай Син, не стесняйся. Ложись на мою постель. Я спать не буду.

Цзи Чун встал и вышел из шатра. Через мгновение снаружи послышались глухие удары и приглушенные, сдавленные стоны.

Спустя время он вернулся. Лицо его было спокойным.

– Уладил. Спи. На твоей постели, наверное, холодно.

Чжай Син не спорила. Слишком много сил забрал у нее этот провал.

Не долго сопротивляясь, она легла на его постель, на грубую оленью шкуру, что служила ему матрасом. Постель еще хранила тепло его тела, а воздух был напоен его запахом: кожи, дыма, чего-то здорового и опасного.

Этот запах окутал ее, проник внутрь, смешиваясь с остатками адреналина и стыда. Она задремала, мысли путались, как клубок змей:

«Что теперь делать? Это был… полный провал…»

Перед самым рассветом она почувствовала, как он накрыл ее тяжелым, грубым одеялом. Его рука на мгновение задержалась на ее плече – легкое, почти невесомое прикосновение. Потом он ушел, устроившись на полу у входа.

Когда первый сизый свет начал пробиваться сквозь щели шатра, Чжай Син бесшумно, как призрак, покинула его постель, его палатку, его лагерь.

Она скрылась в предрассветном тумане, оставив за спиной спящего Принца и невыполненный приказ.

На сердце – тяжесть сна с кровью на цветах и тепло его одеяла.

## Глава 13.


Рассвет застал ее в пути. Багровый шрам на восточном небе медленно растекался, окрашивая снега в цвет запекшейся крови. Чжай Син шла, не ощущая под собой ног, не чувствуя пронизывающего до костей холода.

Каждый шаг отдавался в висках монотонным стуком: ЧЖАЙ СИН; ТЫ ЗНАЕШЬ; СДЕЛАЙ; НАЙДИ; УБЕЙ; ИСПОЛНИ ПРЕДНАЗНАЧЕНИЕ;

Это был ритм ее существования, мантра, заглушающая шепот сомнений. Но мысли, словно назойливые осы, возвращались и жалили больнее любого клинка: «Не понимаю его. Как ни старайся, не могу разгадать»

Черный силуэт, сорвавшись с вершины сосны, бесшумно преградил ей путь, вонзив в снег острые когти.

– Что пошло не так? – каркнул Чун Гун, его желтые глаза, лишенные привычной насмешки, изучали ее лицо с птичьей пристальностью.

Она не остановилась, лишь слегка изменила траекторию, обходя его, как камень на дороге.

– Он проснулся. Охрана была рядом. Слишком рискованно.

Ворон запрыгал следом, его карканье стало резким, колючим:

– Не договариваешь. Не верю, что кучка пьяных болванов остановила бы тебя после стольких лет подготовки. Чжай Син, которая может перерезать глотку быстрее, чем я моргну…

Чжай Син сжала кулаки под плащом. Холод металла рукоятей кинжалов успокаивал.

– Сказала же, что он проснулся. Цзи Чун не избалованный принц. Он воин. Опытный. Доблестный. Уловил мое присутствие инстинктом.

Она резко обернулась, и янтарные глаза ее вспыхнули холодным огнем, в котором смешались ярость и невысказанная боль.

–Убью. Словлю момент и убью. Как только представится возможность.

Чун Гун расправил крылья, его тень на снегу стала огромной и угрожающей. Карканье превратилось в пронзительный вопль:

– Чжай Син! Глупая! Возможности не будет! Сегодня же доложу Колдуну! Ты не понимаешь! Ты подставляешь под удар не только себя, но и меня! Он сожжет нас обоих!

В воздухе прозвучал короткий, свистящий звук. Что-то тонкое и черное, с желтым оперением, мелькнуло в сером свете утра. Это была стрела. И она вонзилась ворону в грудь с глухим, влажным звуком.

Чун Гун рухнул на снег. Взметнулось облако искрящейся ледяной пыли и алых перьев. Он забился в немых судорогах, его хриплое карканье превратилось в булькающий, захлебывающийся стон. Кровь растекалась по белизне, яркая и неумолимая, как истина.

Кинжалы Чжай Син оказались в ее руках раньше, чем сознание осознало угрозу. Тело само развернулось в боевую стойку, мышцы напряглись, готовые к смертоносному прыжку. Из-за валунов, укрытых снегом, вывалились двое – те самые охранники из лагеря Цин, чьи пустые фляги валялись у палатки Принца. Один, толстогубый и мутноглазый, хихикнул, обнажив гнилые зубы:

– Красотка! Слышал, что Принц тебя потерял! Не горюй, мы с тобой хорошо проведем время! Давай, иди к нам!

Время для Чжай Син замедлилось, растянулось, как смола. Она метнулась вперед, не как человек, а как тень, как воплощение самой смерти.

Изящный локоть, отточенный тысячами тренировок, со всей силы врезался в висок первому. Раздался приглушенный хруст. Тело охранника рухнуло на снег без сознания, как мешок с костями. Второго она пригвоздила к шершавой коре сосны клинком, приставив острие к его глотке. Лезвие впилось в дерево, лишь чуть задев кожу, из которой тут же выступила алая роса.

– Что ты сказал? – ее голос был тише шелеста ветра, но холоднее льда, сковавшего реку. – Повтори. Не расслышала.

– П-простите! Н-не уб-бейте! Мы п-перепутали! Никого не видели!..

– Действительно? Никого не видели? Совсем? – она надавила, и по стали заструилась тонкая алая нить.

–К-клянусь! Молчок! – захрипел он, и по его штанам расплылось темное мокрое пятно.

– Первое и последнее предупреждение, – прошипела она, и в ее глазах не было ни гнева, ни жалости, лишь холодное презрение. – Птица моя.

– З-забирайте! Не нужна! – завопил стражник, глотая воздух и глядя на бьющееся в предсмертных конвульсиях черное тело.

Чжай Син выдернула кинжал и дала ему пинок под зад. Он свалился в сугроб рядом с напарником, громко всхлипывая.

Она бросилась к Чун Гуну. Он лежал неподвижно, лишь грудь его едва вздымалась в отчаянной попытке вдохнуть.

Желтое оперение стрелы слилось с кровью, образуя ужасающий контраст. Она опустилась на колени, не обращая внимания на леденящий снег.

– Я не такая сволочь, как ты, – прошептала она без эмоций, но в этих словах была вся ее израненная душа. – Могла избавиться от тебя… но выбираю спасти.

Чжай Син положила ладони на его окровавленную грудь. Они уже светились тем самым золотистым маревом, что спасло когда-то горностая. Но на этот раз свет был ярче, жарче, он исходил из самой глубины ее существа. Магия полилась раскаленным потоком, жгучим и требовательным.

Она чувствовала, как уходит ее собственная сила, как жизненная энергия перетекает в маленькое, изломанное тело. Стрела рассыпалась в прах. Рана на груди ворона сомкнулась, оставив лишь розоватый шрам.

Чун Гун вздрогнул, слабо, почти неслышно каркнул.

И тут Чжай Син ощутила удар. Не внешний, а внутренний. Глухой, разрывающий удар в самой сердцевине ее существа. Темная, соленая струйка крови вырвалась у нее изо рта, запачкав белизну снега перед ней. Сухой, надрывный кашель разорвал горло. Головокружение окутало ее, мир поплыл.

Слабость, столь знакомая и столь ненавистная, подкосила колени. Она рухнула на четвереньки, выплевывая сгустки крови, чувствуя, как темнеет в глазах.

«Интересно… Сколько раз я смогу платить эту цену?» – пронеслось в голове, отдаленно, словно чья-то чужая мысль.

Она с трудом вытерла губы тыльной стороной ладони, оставив на коже алый след. Медленно, превозмогая тошноту и слабость, поднялась. Собрала валявшийся рюкзак, взвалила его на плечо. Движения были медленными, но точными.

Когда она повернулась, Чун Гун уже стоял на слабых, подрагивающих ногах. Он молча подобрал обломок стрелы с предательским желтым оперением и держал его в клюве. Его желтые глаза, обычно такие насмешливые, были полны немого, невыразимого потрясения.

– Спасибо, Чжай Син, – его голос был тише обычного, без привычного карканья. Он смотрел не на нее, а куда-то в сторону, словно не в силах вынести тяжести этого взгляда. – Я.. в неоплатном долгу перед тобой.

Она взвалила рюкзак на плечо, не глядя на него, уставившись на зубчатые вершины перевала впереди.

– Не стоит. Мне ничего от тебя не нужно. Живи.

Она шагнула на тропу, ведущую вверх, к синеющей вдали громаде перевала «Чжунлин».

– И смотри в оба. От следующей стрелы могу не спасти.

Чун Гун взлетел, сделав над ее головой круг. Он сел на ветку чуть впереди, его черный силуэт вырисовывался на фоне светлеющего неба. Он больше не был надзирателем. В его позе, в повороте головы, читалась новая роль – молчаливого стража.

Они двинулись дальше. Молча. Тень перевала накрывала их, длинная и холодная. Где-то в скалах, в черной щели меж камней, мелькнуло движение. На мгновение показалась знакомая маска. И исчезла.

Чжай Син не остановилась. В руке она сжимала окровавленный платок. Цена верности оказалась высокой. А впереди ждал Принц, чьи глаза, полные тепла и доверия, стояли перед ней, пронзая душу острее любой стрелы.

## Глава 14.


Чжай Син сбросила рюкзак на каменистую площадку у самого начала перевала «Чжунлин». Здесь, на границе миров, воздух вибрировал иной музыкой – низким, непрерывным гулом, что исходил снизу, из бездны, где синева неба сливалась с безбрежной, бушующей гладью океана.

Она отряхнула одежду, но это был жест не столько очищения, сколько сбрасывания невидимых оков – тяжести долга, стыда за свою слабость, гнетущей близости Цзи Чуна. И замерла. Солнце, огромное и багровое, клонилось к самому краю мира, окрашивая небо в траурные тона.

Оттуда, снизу, доносился древний, гипнотический зов прибоя – обещание забвения, свободы от выбора, от боли, от самой себя. Шум волн бился о скалы, словно сердце самой земли, мерный и неумолимый. Ветер, теплый и соленый вопреки зимнему сезону, играл в ее черных, распущенных волосах, унося с собой запахи крови и страха.

Она сделала шаг к самому краю уступа, к этой головокружительной пропасти между скалой и бесконечностью. Кончики пальцев, бледные и тонкие, протянулись вперед, будто проникая сквозь невидимую завесу, стремясь коснуться самого горизонта, самой сути этого зова.

– Ведьмочка, смотри не упади! – каркнул Чун Гун, приземлившись рядом на теплый камень, уже не покрытый снегом. Его желтые глаза смотрели на нее без привычной язвительности, с неподдельной тревогой.

Чжай Син не обернулась, только чуть отвела руку от пустоты.

– Не переживай. Я знаю, что делаю. – ее голос был тихим, почти сливающимся с шумом прибоя. Но это была ложь. Она не знала. Она лишь чувствовала неодолимую тягу этой бездны.

Она отвернулась от пропасти и ее зова. Ее шаги привели к одинокому, корявому дереву, цеплявшемуся корнями за скалу. Ствол его был теплым под ладонью, шершавым, полным жизни.

Чжай Син прижалась к нему лбом, закрыв глаза, вдыхая смолистый запах хвои, смешанный с соленым ветром. Потом медленно опустилась на землю у его корней, спиной к древнему стражу перевала.

Усталость, настоящая, глубинная, накрыла ее волной.

Едва она коснулась земли, как из трещин скал, с ближайших кустов, слетелись мелкие, пестрые птички. Они чирикали звонко и без страха, кружа над ней и Чун Гуном.

Чжай Син достала из рюкзака кусок подсохшего хлеба, аккуратно раскрошила его перед собой. Птицы смело сели рядом, а пара самых отважных – прямо на ее колени и плечо, доверчиво клюя крошки с ее ладони.

Этот хрупкий, доверительный мир на краю гибели был пронзительным и невыносимым.

– Чжай Син, – начал Чун Гун, его голос потерял каркающую резкость, стал почти человечески серьезным. Он подлетел ближе, осторожно разгоняя птиц. – Я поговорил с Колдуном. Планы… изменились.

Птицы вспорхнули, испуганные его тоном. Чжай Син замерла, крошка хлеба осталась зажата между пальцами.

– Что случилось? – спросила она, не поднимая глаз, чувствуя, как ледяная тяжесть снова сковывает грудь.

– Хорошо, что ты не исполнила задуманное в ту ночь. – продолжил ворон, переступив с лапы на лапу. Он подобрался так близко, что его черное оперение почти касалось ее руки.

– В общем… мы неправильно поняли его мотив. Совсем.

Она медленно подняла голову. Янтарные глаза встретили желтые.

– В каком смысле? – выдохнула она. Шум прибоя вдруг стал оглушительным. – Поясни. Я не понимаю.

– Колдун не хочет скорой смерти Принца. Он хочет, чтобы Принц страдал: долго, невыносимо, мучительно. Чтобы ты вошла к нему в доверие. Стала… необходимой, другом… больше.

Ворон сделал паузу, будто давая ей осознать чудовищность сказанного.

– И чтобы в самый неожиданный момент, когда он будет счастлив и беззащитен, ты вонзила ему нож в спину. Это его истинная месть.

Слова ударили, как удары молота по наковальне. Чжай Син почувствовала, как ее собственное сердце, казалось, замерло.

– Откуда… такая жестокость? – прошептала она.

«Колдун поистине кровожаден.» – пронеслось в голове, ледяной волной смывая теплоту солнца и доверие птиц.

– Чун Гун… – она обнажила руку, медленно протянув ее к ворону. – Что ему сделал этот Принц? Ты… можешь ответить? Хотя бы теперь?

Ворон запрыгнул на ее предплечье, его когти осторожно сжались. Он устремил на нее пронзительный желтый взгляд, в котором читалась не только преданность Колдуну, но и какая-то древняя, птичья печаль.

– Не знаю всего. Честно. Но могу сказать только, что это что-то очень древнее и… могущественное. Затрагивающее сами основы. Колдун не всегда был таким. Коварным, злым и жестоким.

Чжай Син не дышала, пыталась уловить каждое слово.

– По преданиям, имя Колдуна – Хао Тянь. У него была… семья. Жена. Сын. Они оба погибли. В результате Великого Сражения. Мира Магов… и Империи Цин. Император Цзи Хван Чжон… убил их. Всех до единого.

Чун Гун замолчал, будто давая ей возможность впитать ужас.

– После… Колдун сошел с ума. От горя. От тоски. Он… убил себя. Но не для смерти. У него была иная цель. Желая воскреснуть и отомстить, он продал свою душу Древним Силам Тьмы.

– Хао Тянь обрел невероятную силу и подобие бессмертия… но выжег себе сердце. Навсегда. Осталась только ледяная пустота и жажда мести.

– Предполагаю, что Принц, Цзи Чун, не сделал ничего плохого тогда. Он был слишком мал и юн. Но как мы знаем, страдают всегда невинные.

– Око за око, род за род…

Ворон склонил голову. Внимательно посмотрел на Чжай Син.

– Какой ужас… – вырвалось у Чжай Син. Ее рука дрогнула. Картина вставала перед глазами: не ледяной демон, а сломленный горем человек, бросившийся в бездну отчаяния и вышедший из нее монстром.

– Ясно. Но… месть так и не свершилась? За столько веков?..

– Именно, – кивнул Чун Гун. – Видимо, Колдун ждал. Готовился. Копил силы. Искал… идеальное орудие. Чтобы однажды нанести удар, который смел бы с лица земли все, что связано с Цинами.

– Но именно сейчас, Чжай Син, – голос ворона стал резким, настойчивым, – Ты должна остановить «их». Армию Цин. Они не должны найти вход и перебраться на перевал «Чжунлин».

– Как я это сделаю, Чун Гун?! – Чжай Син вскочила, сбрасывая ворона с руки. Отчаяние и бессильная ярость закипели в ней. – Ты хоть понимаешь, что говоришь?! Я одна! Против армии! Против магии Колдуна!

Ее голос сорвался. Именно в этот миг снизу, по тропе, донесся лязг оружия, топот десятков ног и приглушенные команды.

– Улетай! – прошипела Чжай Син Чун Гуну. Сама же, как тень, метнулась за ближайший выступ скалы. Отряд остановился на небольшой, ярко освещенной солнцем поляне перед самым уступом.

Здесь, на вершине перевала, царила странная, внесезонная жизнь. Трава под ногами солдат была изумрудно-зеленой и мягкой, усыпанной крошечными, незнакомыми синими и золотистыми цветами. Лучи солнца озаряли все вокруг теплым, почти волшебным светом. Воздух звенел от пения невидимых птиц.

Это был оазис жизни на краю бездны.

– Не идите за мной. – раздался твердый, знакомый голос Принца.

Он вышел вперед, сняв шлем. Его лицо было сосредоточенным, взгляд скользил по уступу, по безбрежному океану внизу, с изумлением.

– Цзи Чун, помощь нужна? – шагнул вперед Цзи Шань, его лицо выражало привычную настороженность.

– Нет, все в порядке, брат. Спасибо. Я просто… осмотрю. Подумаю. А потом решим, что делать дальше. Ждите здесь.

Он отошел от группы, направляясь к самому краю, туда, где несколько минут назад стояла Чжай Син. Солдаты замерли, наблюдая. Цзи Шань нахмурился, но остался на месте.

Цзи Чун подошел к уступу. Он не смотрел вниз, в пропасть, сразу. Его взгляд привлекло движение на камне рядом – несколько мелких птичек, таких же, что садились на Чжай Син, клевали невидимые крошки.

Принц улыбнулся по-настоящему, тепло. Он осторожно достал из походного мешочка у пояса кусочек сухаря, раскрошил его на ладони и медленно, без резких движений, протянул руку.

Птички, после мгновения нерешительности, смело слетели к нему, усевшись на пальцы и запястье. Он смотрел на них с мягкой, неприкрытой нежностью, совершенно непохожей на образ кровожадного тирана.

«Это… невозможно.» – мысль пронеслась в голове Чжай Син.

Контраст между услышанной легендой о кровавом прошлом его рода, новым чудовищным приказом и этой картиной был ошеломляющим. Непонимание, как волна, накрыло ее с головой.

Он обошел край уступа, внимательно изучая скальную стену. Его внимание привлекла почти незаметная, темная расселина в скале чуть в стороне – длинный, узкий проем, уходящий вглубь и вниз, скрытый нависающим камнем. От него веяло сыростью и… чем-то иным.

– Кажется, нашел что-то! – крикнул он через плечо Цзи Шаню. – Спущусь, посмотрю! Возможно, это и есть путь!

Цзи Чун начал осторожно спускаться по едва намеченным выступам к темному проему.

«Невозможно! Но как?! Он найдет вход! Осталось мало времени.»

Разум отключился. Сработал инстинкт, отчаяние, яростное желание остановить неотвратимое. Чжай Син выскочила из-за укрытия. Она метнулась к самому краю пропасти, туда, где скала обрывалась в бездну над ревущим океаном.

– Чжай Син! Что ты делаешь?! Не подходи к краю пропасти! – голос Цзи Чуна, полный шока и облегчения, прозвучал как удар. Он замер на полпути к расселине, уставившись на нее.

– Что ты делаешь?! Остановись! Не подходи к краю пропасти!

Солдаты всколыхнулись. Цзи Шань выхватил меч. Чжай Син стояла спиной к пропасти, лицом к нему, к армии. Ветер рвал ее волосы. И в янтарных глазах горела буря.

– Не сможете перебраться! Не стоит пытаться! – ее голос, усиленный ветром и отчаянием, прокатился по поляне. – Цзи Чун, послушай меня, оставьте в покое меня… и это место!

– Чжай Син, что произошло?! – Цзи Чун сделал шаг к ей, его лицо было бледным от ужаса. – Объясни! Пожалуйста!

«Обман. Провокация. Фальшь.» – пронеслось у нее в голове. Но даже если это не так… его путь ведет к войне. К исполнению плана Колдуна.

Она видела, как он пытается осторожно подобраться к ней, его рука протянута в ее сторону, глаза полны искреннего ужаса. Видела, как Цзи Шань отдает приказ солдатам окружить ее.

– Хорошо. Я услышал тебя, Чжай Син! – крикнул Цзи Чун, почти добравшись до нее, его рука была в сантиметре от ее руки. – Иди ко мне! Пожалуйста! Не смотри вниз!

Именно сейчас, в его глазах она увидела не расчет, а настоящий, животный страх. Это было последней каплей. Это делало невозможным все.

Ее миссию. Его доверие. Саму жизнь в этой лжи.

Чжай Син посмотрела ему прямо в глаза. В ее янтарных глубинах не было страха. Только бесконечная усталость и непоколебимая решимость.

– Прощай, Цзи Чун. – прошептала она так тихо, что услышал, наверное, только ветер. И шагнула назад. В пустоту. Ее тело, легкое и темное, на мгновение замерло в воздухе на фоне багряного солнца.

Потом началось падение. Вниз. Навстречу реву океана и зову бездны. Последним, что она услышала, был его вопль, полный немыслимой боли и отчаяния, разорвавший тишину перевала:

– Нет! Чжай Син!!

## Глава 15.


Холод. Он был не физическим ощущением, а самой сутью небытия. Абсолютной, всепоглощающей пустотой, где не было ни боли, ни страха, ни мыслей. Лишь немое, беззвездное ничто, тянущееся в вечность.

Чжай Син была лишь частицей этого холода, растворенной в нем, потерявшей форму и память. Пустота. Ни звука. Ни света. Ни ощущения собственного тела. Лишь бесконечное падение сквозь ледяную мглу.

Это была… смерть? Она не знала. И не могла знать.

«Очнись…»

Слово. Не звук. Не голос. Это было эхо, далекое, как из другого измерения. Вибрация в самой сердцевине пустоты. Оно не принадлежало холоду. Оно было… теплым. Навязчивым.

«Чжай Син, прошу тебя…»

Тот же источник. Но намного ближе. Настойчивее. В нем была сила, пробивающая ледяной панцирь небытия. Сила, которая не позволяла окончательно раствориться. Холод отступил на мгновение, сменившись оглушительным звуком.

Невыносимо давило на грудь. Что-то теплое и влажное с силой вдавливалось в ее губы, выталкивая из легких соленую воду и пустоту. Глоток воздуха. Очень резкий, болезненный, но… живой.

Это был… Цзи Чун.

Его лицо было первым, что она увидела, когда веки, слипшиеся от соли и усталости, насильно разлепились. Оно висело над ней, мокрое, бледное, искаженное гримасой абсолютного ужаса. В глазах, обычно таких уверенных и насмешливых, бушевала паника. Его губы были всего в дюйме от ее губ.

Он только что… Искусственное дыхание.

Чжай Син попыталась вдохнуть сама – резкий спазм, хриплый, раздирающий кашель. Соленая вода хлынула изо рта и носа. Тело содрогнулось в конвульсивной дрожи, возвращаясь к жизни через боль.

Холод снова охватил ее, но теперь это был пронизывающий до костей мороз мокрой одежды и ночного ветра с океана. Вздох: глубокий, хрипящий. Воздух заполнил легкие, обжигая.

Она открыла глаза снова, яснее. Увидела его – Цзи Чуна, стоящего на коленях рядом с ней на узкой каменной полке, едва выступающей над бушующей бездной.

Его одежда промокла насквозь, темные волосы слиплись. Он смотрел на нее так, словно только что вытащил из могилы самое дорогое сокровище.

– Ты… жива… – его голос сорвался, хриплый от напряжения и соленой воды. В нем не было лжи, только голая, настоящая правда пережитого ужаса.

Цзи Чун приподнял ее, осторожно, но крепко поддерживая за спину. Ее голова бессильно упала ему на плечо. Взгляд скользнул вниз по себе. Темное ципао промокло, облепило тело, как вторая кожа.

Она обратила внимание на воротник. Он был расстегнут. Не сильно, не до неприличия, но достаточно, чтобы открыть ключицы и часть груди.

Необходимость. Для дыхания. Для спасения. Но знание это не согревало. Лишь усиливало ощущение уязвимости, наготы перед врагом.

Тем временем он тыльной стороной ладони, шершавой от соли и камней, дотронулся до ее лица, до скулы. Прикосновение было невероятно нежным, осторожным. Он смахнул мокрую прядь, прилипшую к щеке.

Заправил прядку волос за ухо. Жест интимный, нежный, совершенно не уместный здесь, на краю гибели, между ними – палачом и жертвой.

– Чжай Син, я так боялся за тебя. – его голос все еще дрожал. В нем не было ни капли притворства. Этот голос, этот жест, эта неподдельная забота нанесли удар сильнее любого кинжала.

Страх его доброты, его тепла, его… человечности.

И все, что в ней выдрессировали, все, чем она должна была быть: орудием, инструментом, воплощением мести Хао Тяня – восстало против этого кощунственного контакта.

Она отскочила от него, как от огня. И ловким рывком, не думая о том, что за спиной – пропасть и ревущие волны. Ее спина ударилась о холодную, шершавую скалу.

Чжай Син забилась в угол крошечного уступа, поджав колени. Тяжело дыша. Каждый вдох рвал горло. Глаза, широко распахнутые янтарные озера, полные животного ужаса, были прикованы к нему. Рука метнулась под разорванный подол ципао.

Она достала кинжал. Тот самый, что не сумела вонзить ему в сердце. Лезвие дрожало в ее руке, но было направлено прямо на него. Пригрозила. Без слов. Взгляд говорил за нее:

«Не подходи!» Цзи Чун замер. Он не попытался приблизиться. Его лицо отражало лишь шок и горькое, глубокое непонимание.

– Почему ты боишься меня? – спросил он тихо, почти шепотом, чтобы не спугнуть. Звук его голоса резал тишину между ревом волн. – Чжай Син, поговори со мной. Скажи хоть слово.

Слова, наконец, вырвались из ее пересохшего горла, хриплые:

– Что… мне нужно тебе сказать? Ты… кажешься хорошим. Но не известно, кто ты… на самом деле? Чжай Син сглотнула ком в горле. – Зачем… спас? Зачем рисковал? Я же… я…

Он посмотрел на нее, на дрожащее лезвие, на ее изможденное, испуганное лицо. Но в его глазах не было гнева, только глубокая печаль и та же непостижимая для нее решимость.

– Спас, потому что не мог иначе. – ответил Цзи Чун, и это прозвучало так безумно, так невероятно, что Чжай Син только сильнее вжалась в скалу. Он видел ее смятение, ее недоверие, ее ужас.

И тогда он сделал нечто немыслимое. Он подошёл вплотную. Медленно, не делая резких движений. Остановился в шаге от дрожащего клинка. Подставляя свою шею под лезвие. Смотрел прямо ей в глаза, без тени страха перед оружием в ее руке. Только перед ее страхом перед ним.

– Чжай Син, клянусь жизнью моих предков и честью клана Цин. Я не причиню тебе вреда. Никогда. Не бойся меня. – его голос был тихим, но полным железной уверенности.

Они замерли. Она с кинжалом у его горла. Он – подставляя ей это горло. Доверие против страха. Жизнь против долга убийцы.

В его глазах она не увидела лжи. Увидела лишь ту самую непоколебимую доблесть, о которой он говорил, обращенную теперь на защиту… ее. От него самого? От ее собственных демонов? Рука с кинжалом дрогнула сильнее.

Чжай Син отвела взгляд. Не выдержала этого взгляда, этой немыслимой открытости. Лезвие опустилось. Она опустила руку. Кинжал бессильно упал на камень с глухим лязгом. Но облегчения не пришло.

Она начала трястись: мелкой, неконтролируемой дрожью, как в лихорадке. Губы посинели от холода и шока. Руки дрожали, пытаясь бессмысленно стянуть мокрую ткань ципао на груди.

Силы окончательно покинули ее. Она была разбита. Физически. Душевно. Преданная своим создателем, спасенная своей жертвой.

– Позволь мне помочь тебе. – снова сказал Цзи Чун, голос мягкий, но настаивающий. Он видел, как она замерзает.

– Не… нужна мне твоя… помощь. – прошептала она, но это был лепет совершенно беспомощного существа.

Слова потеряли всякую силу и смысл.

Вместо ответа он развел костер. Довольно быстро, ловко, используя сухие веточки и мох, забившийся в расщелины скал. Небольшое, но яркое пламя запылало, отбрасывая дрожащие тени на камни и их лица.

Затем он снял с себя верх одежды, тяжелый, промокший, но все еще теплый от его тела камзол, и накинул на нее. Довольно широкая и грубая ткань упала на ее плечи, тяжелая и влажная, но несущая драгоценное тепло.

Потом он обнял ее, осторожно, стараясь не напугать, притягивая к источнику тепла, согревая своим телом. Его руки терли ее ледяные руки, его дыхание согревало ее мокрые волосы.

Она была слишком слаба, чтобы сопротивляться.

– Я знаю, как… знаю, где выход. – прошептала она, пытаясь встать, но ее ноги не слушались.

– Чжай Син, поспи, не спеши. – произнес он, укладывая ее поудобнее, подальше от края, ближе к теплу костра, укрывая своим камзолом как одеялом.

«Чжай Син, я буду ждать столько, сколько нужно.»

Его слова стали последним якорем. Сознание снова начало уплывать, но теперь это была не пустота, а тяжелая, беспросветная тьма изнеможения. И в этой тьме, в бреду, она начала шептать. Обрывки фраз, полные ужаса и мольбы:

– Это… не я… нет… прошу… не убивай… Он… доверяет… Цзи Чун… ущелье… не идти… там… стой… не пускай… Колдун… ждет… стой…

Цзи Чун сидел рядом, подкладывая ветки в костер. Он наклонился ближе, прислушиваясь. Слова были хаотичны, но в них прорывался леденящий ужас, знакомый ему по полям сражений – предчувствие западни.

– Что же происходит с тобой? – прошептал он, глядя на ее беспокойное лицо. Она слабо забилась в его руках. – Что ты видишь? Чего боишься?

Цзи Чун огляделся. Они были на узком уступе. Но в одном месте он заметил просвет. Темная щель между двумя глыбами. Воздух оттуда тянуло сыростью, но и… возможностью пути. Он зажег факел и сунул его в щель. Узкий, но проходимый лаз уходил вверх, внутрь скалы.

– Невероятно, можем пройти. – произнес Цзи Чун, но слова Чжай Син эхом отдавались в его голове:

«Ущелье… Не идти… Стой… Смерть…»

Он посмотрел на беззащитную женскую фигуру, на ее синие губы. Идти сейчас, тащить ее через этот опасный лаз? Это было равносильно убийству.

Он погасил факел. Прошли сутки, двое. Костер горел почти непрерывно. Цзи Чун ловил рыбу, находил пресную воду, пытался согреть и напоить ее.

Но Чжай Син так и не проснулась. Она металась в бреду, шепча те же страшные предупреждения, иногда открывала глаза, но взгляд был мутным, невидящим. Силы таяли.

На третий день они покинули это место. Он поднял ее на руки, затем обернул остатками своей сухой одежды, и вынес наружу, на открытое место, где их могли заметить. Он знал, что медлить нельзя.

Цзи Чун двигался обратно к лагерю. Нес ее бережно, но настойчиво. Его собственные силы были на пределе, но он не останавливался. Ее слабое, прерывистое дыхание было единственным, что заставляло его идти вперед.

Когда он, шатаясь от усталости, наконец увидел знакомые очертания шатров Клана Цин на горизонте, облегчение смешалось с новой тревогой. Его заметили дозорные. Поднялась суматоха.

Подбежал Цзи Шань. Лицо его было багровым от гнева и непонимания.

– Цзи Чун! Чем ты думал?! Исчез на три дня! – он толкнул его, не заботясь о том, что тот держит на руках беспомощную девушку.

– Мы думали, ты мертв! А ты… что… ради этой… – он презрительно ткнул пальцем в сторону Чжай Син, – … чужестранки рисковал жизнью?!

Цзи Чун едва удержал равновесие, крепче прижав к себе Чжай Син. Его взгляд, усталый, но внезапно острый, встретился с взглядом «брата».

– Прости, Цзи Шань. Ты же знаешь. Не мог поступить иначе.

– Что ты говоришь?! Не мог иначе?! – Цзи Шань фыркнул, его голос зазвучал ехидно. – Чего ты так об этой чужестранке печешься? Разве можно ставить свою жизнь выше чужой? Ты – наследник престола!

Цзи Чун посмотрел на него с прищуром. Первый раз с возникшим недоверием. Голос его упал до опасного шепота:

– Интересно. А если бы… моя жизнь была на кону? Если бы я лежал там, на том уступе, умирающий? Получается ты бы… бросил меня?

Цзи Шань отступил на шаг. Его ехидная улыбка замерла, сменившись на миг неподдельным удивлением, а затем – холодной маской.

Он махнул рукой, стараясь вернуть прежний тон, но в нем уже не было прежней теплоты, только фальшь:

– Ой, что ты такое говоришь, брат! – ехидно улыбнулся он, и быстро перевел разговор: – Цзи Чун, Ты же сказал, что нашел вход. И где же он находится? Давай отправимся туда, как отдохнешь. Армия ждет приказа.

Цзи Чун посмотрел на бледное лицо Чжай Син у себя на руках. Решение созрело мгновенно и было непоколебимым.

– Нет никакого входа, – сказал он громко и четко, чтобы слышали приблизившиеся воины и советники. – Цзи Шань, мы отправляемся домой.

Солгал Цзи Чун, глядя «брату» прямо в глаза.

– Это был тупик. Но мы можем перебраться через море. Нужны лодки, морские суда. Это может занять месяцы. Сейчас мы не готовы. Возвращаемся.

Цзи Чун прошел дальше, сквозь расступившуюся толпу, неся Чжай Син к своему шатру. Он чувствовал на спине тяжелый, полный недоумения и скрытой ярости взгляд Цзи Шаня. У входа в шатер стоял старый лекарь.

Цзи Чун бережно передал ему Чжай Син.

– Сделай все, что можешь. Она должна жить.

Когда тяжелая ткань шатра упала за его спиной, он позволил себе дрогнуть. Прислонился к столбу, закрыв глаза. Перед ним стояли образы: бледное лицо Чжай Син, ее ужас перед ним, ее предсмертный шепот… и холодные, оценивающие глаза Цзи Шаня.

«Клан Цин ждет.» – эхом отозвалось в его памяти.

Но чего они ждали на самом деле? И кем был его «брат»?

Впервые за долгие годы Цзи Чун почувствовал себя абсолютно одиноким посреди своего же лагеря. И единственным, кто вызывал в нем сейчас жгучую потребность защитить, была та самая девушка с янтарными глазами, что лежала без сознания в его шатре. Та, что должна была его убить.

Ирония судьбы была ледяной, как бездна, из которой он ее вытащил. Игра вступила в новую, смертельно опасную фазу.

## Глава 16.


Чжай Син очнулась только спустя две недели. Сознание вернулось медленно, как сквозь толщу теплой, тяжелой воды. Первое, что поразило ее – не боль, а запах благовоний: яркий, тонкий, сложный, напоминающий сандал, жасмин и что-то неуловимо пряное. Воздух был тихим, почти священным.

Она открыла глаза. Потолок был высоким, сводчатым, украшенным сложной резьбой по темному дереву, инкрустированной золотом. Свет лился мягко из высоких, узких окон, затянутых тончайшим, почти прозрачным шелком цвета слоновой кости.

Стены были обиты шелком глубокого синего оттенка, расшитым золотыми нитями в виде летящих журавлей и цветущих лотосов. Повсюду стояли изящные лаковые столики, вазы с живыми орхидеями невероятной красоты, курильницы из нефрита, источавшие тот самый дурманящий аромат.

Комната была украшена золотом. Дорогими шелками. Повсюду царил запах благовоний. Это были не просто покой. Это была обитель принцессы.

Или очень дорогой пленницы.

Рядом с кроватью мелькнуло движение: кто-то попытался протянуть к ней руки. Молодая девушка в скромном, но качественном ханьфу служанки, видимо, хотела поправить шёлковое покрывало. Янтарные глаза вспыхнули.

Рефлексы, выкованные годами у Хао Тяня, сработали быстрее мысли. Она схватила служанку за руку. Хватка была стальной, несмотря на слабость. Девушка вскрикнула от страха и боли.

– Госпожа, простите! – вырвалось у нее, глаза округлились от ужаса.

– Что ты делаешь? – голос Чжай Син звучал хрипло, но уверенно.

– Хотела… хотела поправить одеяло. Вы сбросили его во сне.

Чжай Син замерла, осознавая ситуацию. Слабость все еще клокотала в мышцах, но ясность вернулась.

– Ничего. – она разжала пальцы, откинулась на подушки.

Чжай Син оглядела себя. Она была одета в белую сорочку, похожую на пижаму, из нежного, струящегося шелка.

Мысли роились в сознании, порождая множество вопросов:

– Кто… переодел меня? Как я оказалась здесь? Что это за место?

– Это была я, Госпожа. – служанка робко опустила взгляд, потирая запястье. – Никто больше не прикасался к вам.

– Сам принц Цзи Чун принес вас сюда и выделил эти покои. Прямо напротив – его покои. – она сделала едва заметный жест в сторону двери.

– Вы находитесь в сердце дворца империи Цин.

– Понятно. – Чжай Син закрыла глаза на мгновение. Дворец Цин. Сердце львиного логова. – Оставь меня. Хочу побыть одной.

– Хорошо, тогда оставлю одежду тут. – служанка кивнула на стул, где аккуратно было разложено платье.

Она сделала шаг к двери, но обернулась. – Сам принц Цзи Чун… он каждый день спрашивал о вас. Очень волновался. Приходил сюда и…

– Пожалуйста, выйди. – настойчиво попросила Чжай Син. В ее голосе прозвучала усталая, но непререкаемая власть. Служанка быстро ретировалась.

Именно в этот момент в окно влетел Чун Гун. Черная тень метнулась с подоконника внутрь, бесшумно приземлившись на резную спинку кровати.

Он сел рядом с ней. На кровать. Начал топать лапами.

– Ведьмочка! Где ты пропадала?! Две недели! Две! Я чуть перья не повыдергивал от волнения! Думал, тебя в бульон сварили эти желтохвосты!

– Неужели сам Чун Гун тосковал по мне? Не верится…

Это ощущение «нормальности», пусть и в виде язвительного ворона, было глотком воздуха.

– Очень смешно! Хамка! – он распушился, но желтые глаза смягчились. Чжай Син едва заметно улыбнулась.

– Вижу, ты идёшь на поправку. Хоть что-то радует. – заметил он, оглядывая ее. – Но личико не забудь накрасить. Бледная, как привидение. Твои янтарные глазки должны гореть и блистать!

– Ясно. Лети уже отсюда. – сказала Чжай Син, делая вид, что сердится. И начала разгонять его руками. – И не смей подглядывать!

Чун Гун с негодующим карканьем выпорхнул в окно.

Чжай Син закрыла окно, и осталась одна в звенящей роскоши. Она встала, ощущая слабость в ногах, но решимость внутри. Подошла к платью. Оно лежало на стуле – не просто одежда, а заявление. Подаренное принцем. Красное, как спелый гранат, как кровь, как страсть.

Шелк высочайшего качества, с элегантной вышивкой золотыми и черными нитями, изображавшей переплетающиеся драконов и фениксов – символы императорской власти и вечной любви.

Платье было сконструировано так, чтобы подчёркивать фигуру, облегать и соблазнять. Рядом с платьем стояла небольшая ваза с нежными белыми орхидеями. Увидела цветы и записку. Красивый, мужской почерк:

«Чжай Син, приходи, как станет лучше. Цзи Чун.»

Сердце сжалось. Она должна была убить этого человека. А он… он дарил ей платья цвета страсти, любви… и ждал. Чжай Син оделась. Шелк скользнул по коже, как прикосновение.

Она накрасилась с привычной тщательностью: легкий тон, подводка, подчеркнувшая разрез янтарных глаз, чуть румян на скулах, прозрачный блеск на губах. Причесала волосы и сделала элегантный пучок с небольшими прядками, спадающими на шею. Посмотрела в зеркало.

Отражение было безупречным, прекрасным оружием в одеждах роскоши. Но в глубине янтарных глаз горел вопрос, сжигавший ее изнутри:

«Неужели… он действительно спас меня?»

Решение было принято. Она вышла.

Дворец Империи Цин поражал воображение. Бесконечные галереи с резными колоннами из черного дерева уходили вдаль. Потолки, расписанные сценами из мифов и сражений, терялись в вышине. Повсюду сверкало золото.

Стены из полированного камня или покрытые росписями на шелке. Внутренние дворики с миниатюрными садами, журчащими ручьями и причудливыми камнями. Воздух был напоен ароматом дорогих благовоний. Это был символ многовекового могущества, застывший в камне, дереве и шелке. Чжай Син прошла вперед, следуя указаниям служанки к покоям принца.

И вдруг, огибая угол галереи, в нее врезался маленький кареглазый мальчик, лет восьми. Он отскочил, потер лоб, но вместо извинений зачарованно всмотрелся в нее.

Его глаза, большие и темные, были полны детского любопытства и восхищения. Она села на корточки, чтобы быть с ним на одном уровне. Незнакомая мягкость тронула ее черты. Улыбнулась.

– Ничего не болит? – мальчик, не говоря ни слова, протянул руку и потрогал ее лицо, точнее, прядь волос, выбившуюся из пучка. Его пальчики были нежными и теплыми.

– Цзи Мин! Остановись! Перестань убегать! – резкий голос разрезал тишину. Прибежала Цзи Лин Хуа.

Увидев сцену, ее лицо исказилось гневом и страхом. Она отдернула руку сына так резко, что он чуть не упал, и стукнула его по спине.

– Ты что делаешь?! Говорила же! Не подходить к ней! – мальчик расплакался, больше от неожиданности и обиды, чем от боли.

– Хватит ныть! Уже не маленький! – фыркнула Цзи Лин Хуа, но в ее глазах мелькнуло что-то похожее на вину.

Она посмотрела на Чжай Син, подошла к ней вплотную. Ненависть и страх пылали в ее взгляде.

– Меня можешь не обманывать, я тебя насквозь вижу. Со мной не сорвешься. Или ты думаешь попала сюда и останешься здесь? – прошипела она так тихо, что услышала только Чжай Син.

Чжай Син поднялась во весь рост. Янтарные глаза смотрели на Цзи Лин Хуа с холодным презрением и… жалостью.

– Закончили? Не понимаю. И никогда не пойму. Разве можно так себя вести с маленьким ребенком? Собственным сыном?

– Не тебе меня учить, как быть матерью, чужестранка! – она грубо схватила за руку всхлипывающего сына, отвернулась и пошла прочь, увлекая его за собой. – Убирайся с моей дороги! И… и я слежу за тобой!

Чжай Син смотрела им вслед. Тяжелый камень лег на сердце. Этот дворец был прекрасен и… смертельно опасен.

Чжай Син продолжила путь. Около комнаты принца стояли двое стражников: суровые, непроницаемые. Она остановилась перед ними.

– Принц Цзи Чун ожидает меня. Сообщите ему.

Один из стражников кивнул, постучал в тяжелую дверь из черного дерева, украшенную инкрустацией и что-то сказал. Дверь открыли.

– Чжай Син, заходи. Я ждал тебя. – раздался изнутри знакомый голос, теплый и взволнованный.

Комната Принца Цзи Чуна: контраст с ее покоями был разительным. Здесь царила сдержанная, почти спартанская китайская стилистика воина и мыслителя. Меньше золота, больше темного, полированного дерева.

Стены – простые, покрытые тростниковыми обоями или шелком глубокого синего цвета. Книжные шкафы, заполненные свитками и фолиантами. Стойка с оружием – изысканные, но явно боевые мечи и лук. Большой письменный стол, заваленный картами и документами.

Мастерский уголок: верстак, инструменты, куски дерева, металла, камня. Он сидел в центре спиной к ней. Согнувшись над верстаком, что-то мастерил. Концентрированный свет масляной лампы падал на его руки и заготовку. Он стер пот со лба тыльной стороной ладони, оставив темную полосу.

Услышав шаги, он обернулся.

Его лицо осветилось такой искренней, ослепительной радостью, что Чжай Син на мгновение ослепла. Он подбежал к ней. Хотел обнять, но… остановился, не решился. Руки повисли в воздухе, сжались в кулаки.

– Чжай Син! Как я рад! Ты очнулась! Я благодарен…

– Это я должна тебя благодарить. Спасибо…

– Не стоит. Ты здесь, со мной… другого мне и не нужно.

Его тепло, его радость, близость – все это было огнем, обжигающим ее ледяную броню. Он повел ее за собой вглубь комнаты, к мастерскому столу.

– Чжай Син, я сделал для тебя небольшой подарок. – он бережно взял украшение с мастерского стола и представил Чжай Син.

Это был кулон. Сердцевину его составлял великолепный гранат – не огненно-красный, а глубокий, почти черный в тени и вспыхивающий густым вишневым пламенем на свету.

Камень был обрамлен тончайшей ажурной оправой из темного, почти черного серебра, напоминавшей переплетенные ветви. Работа была потрясающей – ручная работа, филигранная, дышащая силой и изяществом.

– Я… не могу это принять. Прости.

– Но это просто подарок. Я старался, делал сам. Пока ты была без сознания. Чжай Син, честно. Просто хотел порадовать тебя…

– Принц, я… – начала она. – Не зови меня так. – перебил он мягко, но настойчиво. – Не стоит. Просто Цзи Чун.

Она замерла, глядя ему в глаза. В них не было игры. Была только искренняя просьба. – Хорошо. Спасибо, Цзи Чун.

Чжай Син взяла кулон: тяжелый, прохладный. Символ… чего?

Повернулась к зеркалу, висевшему рядом. Приложила кулон к шее. Камень заиграл на ее бледной коже, как капля застывшей крови и страсти. Отражение было прекрасным и… таким чужим.

– Я не заслуживаю тебя, Цзи Чун. – произнесла шепотом, почти не надеясь, что он услышит. – Что? Не расслышал. – он шагнул ближе.

– Ничего. Не обращай внимания. – она быстро овладела собой, обернулась. Посмотрела ему в глаза. – Спасибо, Цзи Чун, мне пора.

– Подожди. – он схватил ее за руку, нежно, не отпускал. – Чжай Син, останься со мной. Поговори. Хоть немного. Я так многого прошу?

Его взгляд был таким молящим, таким открытым. Она не смогла отказать. Чжай Син села рядом с ним на низкий диван у окна.

– Цзи Чун, в итоге, что с перевалом «Чжунлин»?

– Не пошли. – ответил он твердо. – Уверен, что смогу переубедить отца… но у нас есть всего пару месяцев, пока не отстоятся корабли и лодки. Вместе мы что-нибудь придумаем. Он посмотрел на Чжай Син.

– Но почему ты остановился, хотя нашел вход?

Он взял ее руки в свои. Его ладонь была теплой и шершавой от работы.

– Я верю тебе, Чжай Син. – его голос стал тише, но наполнился такой силой чувства, что воздух вокруг словно сгустился. – Знаю, что должен был поступить иначе, но не смог… потому что полюбил тебя.

Она застыла. Дыхание перехватило, сердце замерло. Мир сузился до его лица, до его глаз, полных обнаженной правды.

– Что… что ты сказал? – прошептала она, не веря своим ушам.

– Сказал, что люблю. – повторил он, не отводя взгляда. – Как увидел тебя тогда, на перевале, понял, что не могу жить, дышать без тебя. Не видеть твоих янтарных глаз. Такой необъятной красоты. Ты потрясающая, Чжай Син.

– Прости, я… не хорош в признаниях, но…

Он не успел договорить. Она закрыла его слова поцелуем.

Это был взрыв всего, что копилось внутри – страха, благодарности, непонимания, запретного влечения, отчаяния от его слов. Поцелуй был огненным, требовательным, попыткой заглушить невыносимую правду его чувств и свою собственную измену.

Он углубил поцелуй. Ответил с такой же страстью, с таким же отчаянием. Руки прошлись по ее телу – по спине, по талии, прижимая ее ближе. Обнял так крепко, как будто хотел вобрать в себя, защитить от всего мира. Она тонула в этом поцелуе, в его тепле, в его силе.

Но потом мысль, острая и холодная, как лезвие кинжала, пронзила блаженство: «Он любит меня. А я должна его убить. Хао Тянь ждет.»

Она разомкнула поцелуй, резко, как от ожога. Глаза ее, широко распахнутые, были полны паники и ужаса перед тем, что она только что сделала, перед тем, что она «чувствовала».

Не говоря ни слова, не глядя на него, она выбежала из его покоев, оставив его одного с недосказанным признанием и жаром на губах, в комнате, где запах дерева и металла мастерской смешался с ароматом ее шелка и благовоний.

Красное платье мелькнуло в дверном проеме и исчезло. На диване лежал опаловый кулон, выпавший из ее ослабевших пальцев.

## Глава 17.


Чжай Син забежала в комнату. Тяжелые двери из черного дерева захлопнулись за ней с глухим, окончательным стуком. Она прижалась к ним спиной, к этой твердой, нерушимой преграде, пытаясь найти опору в физическом мире, когда внутренний рушился.

Осела на пол. Колени подогнулись. Подбородок уткнулся в грудь.

«Сумасшедшая. Никчемная. Умалишенная.»

Голос прозвучал громче, полный самоедства и ледяного ужаса.

Чжай Син зажмурилась, пытаясь стереть картинку: его близкое лицо, глаза, расширенные от неожиданности, а потом – тот самый поцелуй, что смел все предосторожности, все барьеры, все доводы рассудка.

«Это и называется… любовь?!»

Слово обжигало сильнее, чем прикосновение его губ. Она снова коснулась их кончиками пальцев, чувствуя, как они дрожат. Вспомнила их сладость и вкус – не физический, а тот, что проник глубже, в самое нутро, запутав все нити долга и ненависти в один тугой, неразрешимый узел.

В комнату, разрезая тяжелый воздух, ворвалась черная молния. Чун Гун приземлился на паркет с легким стуком когтей. Его желтые глаза, обычно насмешливые или язвительные, горели тревогой и немым вопросом.

– Чжай Син, я все видел. Ты ходила к нему в покои. – его голос был непривычно тихим, почти человеческим в своей серьезности. Он сделал паузу, клюв чуть приоткрылся. – Не убила, надеюсь?

Чжай Син подняла голову, янтарные глаза, обычно столь холодные и контролируемые, были огромными, полными растерянности и стыда.

– Нет. – ответила она шепотом, голос сорвался. – Хуже.

Чун Гун наклонил голову набок, перья на загривке приподнялись.

– Не понимаю. Поясни. Что может быть хуже того, что с тебя сдерет шкуру сам Хао Тя… – он не договорил, предчувствуя нечто немыслимое.

– Мы с Цзи Чуном… поцеловались.

Слова упали в тишину, как камни в бездонный колодец.

– Что?! – карканье ворона было не просто криком. Это был вопль ужаса, смешанного с яростью и паникой. Он заносился по комнате, взметая крыльями невидимые вихри, черная тень металась от стен к потолку и обратно.

– Чем ты думала, ведьмочка?! Так скоро?! Я знаю, что это часть плана Хао Тяня – «влюбить его в себя», но неужели ты настолько бессердечна и своенравна, что сама готова сделать шаг в пропасть?!

– Чжай Син… ты играешь с огнем, который спалит вас обоих дотла! – Чун Гун остановился перед ней, грудь вздымалась от возбуждения, желтые глаза пылали.

– Он не игрушка в твоих руках, Чжай Син! Он… человек! Со своей душой! И ты… ты предашь не только Колдуна. Ты… предашь себя!

– Чун Гун, я… – она не успела ответить. На громкое карканье и топот когтей отозвался встревоженный стук в дверь.

Знакомый женский голос прозвучал снаружи:

– Госпожа! Я услышала странные звуки!.. С вами все в порядке?!

Паника мелькнула в глазах Чун Гуна. Он метнулся за спину Чжай Син, сливаясь с тенью тяжелого гарнитура.

Она вскочила на ноги, мгновенно сгладив с лица следы отчаяния, заменив их маской усталого спокойствия.

Служанка Лин Сяо забежала в комнату, ее миловидное лицо выражало искреннюю озабоченность. Она оглядела комнату, но ворона не заметила.

– Нормально, не переживай. – сказала Чжай Син, сделав вид, что поправляет складку на рукаве.

– Это я… кашлять начала. Резко. Испугалась, наверное.

Чжай Син слышала, как ворон начал смеяться: тихое, булькающее карканье, спрятанное за складками ее платья.

Она стукнула ему локтем по перьям, стараясь не дрогнуть лицом.

– Хорошо, госпожа. Главное, что вы в порядке.

Она сделала шаг назад, собираясь уйти, но вдруг вспомнила:

– Ах да! Я пришла сообщить: Принц Цзи Чун пригласил вас на Императорский банкет, который пройдет завтра вечером.

Чжай Син чуть склонила голову.

– Принц Цзи Чун хотел сам вам сообщить, но у него появились срочные дела во дворце императора.

«Конечно. Так и было.» – горько усмехнулась про себя Чжай Син. Он струсил? Или давал ей время? Неважно.

– Госпожа, как правило, на такие мероприятия приглашают только жен и детей знати. Но вы идете в качестве «дорогой гостьи». Принц не хочет ставить вас в неудобное положение, объявлять о своих чувствах или отношениях без вашего явного согласия. Это знак большого уважения.

– Императорский банкет проводится раз в полгода. После банкета… пары, которые… вместе, обычно собираются и отправляются в небольшое путешествие на джонках по озеру. Запускают фонарики желаний в небо.

Чжай Син молчала, пытаясь понять скрытый смысл этого статуса. Не невеста, не возлюбленная, но и не простая знакомка.

Положение зыбкое и двусмысленное…

– Как интересно. – промолвила Чжай Син без тени интереса. Лин Сяо смущенно улыбнулась.

– Госпожа, забыла сказать важное: обычно в начале приема знатные дамы встречают гостей традиционным танцем. Это… часть церемонии.

– Что?! – голос Чжай Син прозвучал резко, как удар хлыста. Воспоминания о таверне «Тон Чжи», о взглядах, об унизительной близости чужих рук вспыхнули ярко и болезненно.

– Я что, гейша или куртизанка, богатеньких развлекать? – Лин Сяо вспыхнула, испуганно замахала руками:

– Нет, что вы, госпожа! Ни в коем случае! Это… просто традиция, древняя и уважаемая. Так вы отдаете дань уважения своему партнеру.

Это жест признательности и начала празднества.

– Принц Цзи Чун, – добавила она торопливо, – Заранее предупредил, что вы не будете участвовать. Он понимает, что это может быть вам непривычно или не по нраву. Это вовсе не обязательно…

Глаза Чжай Син загорелись янтарным огнем. Непонимание сменилось холодной решимостью:

Он «решил» за нее? Полагая, что она сломается?

Или… защищал? От взглядов, от сравнения? От Цзи Лин Хуа?

– Интересно. Он думает, я буду спрашивать разрешение?

– Нет, госпожа, я так не думаю. Но полагаю, что он ожидал от вас подобной реакции. Это самое мудрое и верное решение.

– Лин Сяо, у меня есть вопрос. Цзи Лин Хуа там будет? – прервала она служанку, голос звучал ровно и холодно.

– Конечно, госпожа. Она и в танцах принимает участие.

Этого было достаточно.

– Я согласна. Принимаю участие.

Лицо служанки озарилось восторженной улыбкой.

– Действительно?! Хорошо, госпожа, это правильное решение.

Целый вечер Чжай Син и Лин Сяо выбирали наряд.

Чжай Син остановилась на глубоком, благородном оттенке сливы, переходящем от насыщенного фиолетового к почти чернильному в складках. Это было не просто платье. Это было произведение искусства.

Чонсам классического кроя, но высочайшего мастерства исполнения: плотный, тяжелый шелк, словно вобравший в себя всю глубину ночи и тайну спелой сливы, облегал стройную фигуру Чжай Син, подчеркивая линию плеч, груди и бедер с целомудренной, но неоспоримой соблазнительностью.

Элегантный воротник охватывал изящную шею, а косой запах от правого плеча к левому бедру был застегнут на ряд миниатюрных, почти невидимых пуговиц из черного нефрита. Это был наряд не невесты, а воительницы, вступающей на поле светской битвы.

– Лин Сяо, как лучше волосы уложить? – спросила Чжай Син, разглядывая в зеркале свое отражение в этом великолепном, пленительном одеянии.

– Госпожа, как вам нравится. Но обычно для таких случаев делают высокий, сложный пучок. Элегантно, строго и со вкусом.

– Хорошо. – согласилась Чжай Син.

Мысли ее были далеко: о предстоящем танце, о глазах Цзи Лин Хуа, полных ненависти, о незримом, но давящем присутствии Хао Тяня, о жгучем стыде поцелуя и о его… тепле.

Чжай Син распрощалась со служанкой. Чун Гун испарился. Она осталась одна в огромной, тихой комнате. Усталость, нервная и глубокая, навалилась тяжелым покрывалом. Чжай Син не стала даже ужинать.

Она уснула, погрузившись в тяжелый, беспокойный сон, где сливовые шелка смешивались с алыми пятнами крови, а лицо Цзи Чуна то улыбалось, то искажалось болью от удара кинжалом, который она держала в руке.

Утром проснулась. Первые лучи солнца, пробиваясь сквозь шелковые шторы, золотили пылинки в воздухе. Чжай Син потянулась, ощущая странную пустоту после долгого забытья.

Глаза автоматически потянулись к стулу, где накануне был аккуратно разложен великолепный сливовый чонсам – ее оружие и защита на предстоящем балу. Обратила внимание на платье.

Оно висело не на вешалке. Оно лежало на стуле. Но не аккуратно. И было разорвано в клочья. Словно над ним поработала стая диких зверей.

Или одна, очень злобная и очень осторожная женщина.

Ткань была изрезана длинными, неровными прорехами. Искусная вышивка серебристого лотоса порвана, нити торчали, как сломанные крылья. Разрез на боку был превращен в огромную дыру. Воротник висел на одной пуговице. От былого великолепия остались лишь лоскуты роскошной ткани, безжалостно уничтоженные. Чжай Син застыла у кровати.

Не крик, не слезы – волна шока и ярости накрыла ее с головой. Она подошла ближе, кончиками пальцев коснулась одного из лоскутов: шелк, еще вчера обещавший силу и тайну, теперь был холоден и мертв под пальцами, как и сама ее надежда на хоть какую-то передышку в этой золотой клетке.

В воздухе, кроме запаха дорогих благовоний, витало теперь что-то иное. Запах ненависти, зависти и открытой войны. И она знала, чьи руки держали ножницы.

## Глава 18.


Солнце, пробиваясь сквозь высокие окна, золотило пылинки, танцующие над жалкими остатками сливового шелка.

Чжай Син позвала служанку. Звук был тихим, но четким, как удар камешка о гладь воды в тишине ее роскошных, но чужих покоев.

– Госпожа, доброе утро, что случилось? – Лин Сяо поспешно вошла, ее глаза широко распахнулись от тревоги при виде выражения лица хозяйки.

Чжай Син не ответила сразу. Она медленно скрестила руки на груди, подчеркивая жесткую линию плеч.

Ее взгляд, холодный и неумолимый, скользнул с лица служанки на изголовье кровати, где было разложено платье чонсам.

Или, вернее, то, что от него осталось.

– Любопытно. Пока я сплю, ко мне в комнату бесшумно пробираются. Портят мои вещи. Сохранность на высшем уровне. – голос Чжай Син прозвучал тихо, но в нем вибрировала опасная нота.

Лин Сяо вгляделась в платье.

Служанка «ахнула», рука инстинктивно прикрыла рот. Затем, словно подкошенная, рухнула на колени перед Чжай Син. Слезы хлынули градом.

– Простите, госпожа! Прошу вас, тысячу раз простите… – всхлипывала она, кланяясь так низко, что лоб почти касался полированного пола. – Не говорите принцу! Умоляю, госпожа! Меня накажут… выгонят отсюда…

– У меня ни семьи, ни дома нет…

Жестокость в позе Чжай Син дрогнула. Она видела настоящий, животный страх в глазах девушки. Этот страх был слишком знаком.

Она вздохнула, звук вышел резким, но уже без прежней ледяной злобы. Быстрым, почти невесомым движением она наклонилась, взяла Лин Сяо под локти и мягко, но решительно подняла на ноги. – Успокойся. Встань.

– Я понимаю. Это не твоя вина. Никому не скажу.

– Спасибо вам, госпожа! Огромное спасибо!

Лин Сяо снова склонилась в низком поклоне, слезы все еще текли по щекам, но теперь в них была и безумная благодарность.

– Хватит. Не называй меня так. Зови просто Чжай Син.

Чжай Син прервала ее на полуслове, легкое раздражение снова мелькнуло в янтарных глазах. Она сделала шаг ближе.

– Но, госпожа… как же я… Не могу. Это неправильно…

Чжай Син подошла вплотную. Пальцы, удивительно нежные для рук, знавших кинжалы и боль, коснулись щеки служанки, смахнув слезинку. Затем она приподняла подбородок служанки, заставив встретить свой взгляд.

– Не нужно формальности, Лин Сяо. Запомни, для меня не имеет значения твой статус и место в этой… иерархии муравейника. Ты помогала мне, когда я пришла сюда, была искренна со мной.

Служанка замерла, глотая воздух.

– Хорошо, когда… когда никого не будет рядом, я… постараюсь.

На губах Чжай Син дрогнуло что-то, отдаленно напоминающее улыбку.

– Теперь нужно понять, как исправить ситуацию. – деловито сказала Чжай Син, окинув взглядом безнадежно испорченное платье.

Ум уже работал, просчитывая варианты.

– Сколько времени у нас осталось до начала банкета?

– Если не ошибаюсь, не более двух часов, госпож… Чжай Син. – поправилась Лин Сяо, краснея. – И насколько я знаю… обычно начинают рано, а после пира… отправляются в путешествие на охотничьи угодья.

– Понятно. Значит время есть. Действуем. Неси иголки, нитки. Самые прочные. И… все лоскуты шелка, все обрезки ткани, которые найдешь во дворце. Любые. Чем ярче, тем лучше. Поторопись. Что-нибудь придумаем.

Лин Сяо метнулась как стрела. Через несколько минут она вернулась, задыхаясь, с корзиной, полной разноцветных лоскутов шелка, атласа, парчи.

Иглы и мотки ниток дополняли сокровище. Чжай Син не теряла ни секунды. Она скинула утренний халат, оставаясь в простой сорочке, и опустилась на пол перед корзиной.

Чжай Син не пыталась залатать разрез. Она «преображала» платье. Ловкими стежками она отпорола испорченную часть лифа, превратив глубокий вырез в асимметричную, дерзкую линию.

Стала создавать накладные элементы: стилизованные волны, языки пламени, что должны были ниспадать с плеча, скрывая и одновременно обыгрывая место порчи, кусочки золотой парчи пошли на окантовку, бордовый бархат – на вставки, напоминавшие чешую дракона.

Чжай Син работала быстро, почти медитативно, ее янтарные глаза горели сосредоточенным огнем.

– Ничего себе, госпо… Чжай Син! – Лин Сяо не удержалась, завороженно наблюдая, как под ловкими пальцами рождается нечто новое и… ослепительное. – Ты умеешь шить! Как искусная мастерица!

– Умею. Пришлось в свое время научиться. – ответила Чжай Син коротко, не отрываясь от работы. Не вдаваясь в подробности.

Прошло почти два часа. Чжай Син отложила платье в сторону.

Оно преобразилось. Это было уже не просто чонсам – это был наряд воительницы, соблазнительницы, таинственной гейши.

Красный шелк сиял, как закат. Асимметричный лиф, открывавший одно плечо и ключицу, украшался золотой вышивкой и темными стразами, напоминавшими звезды на багровом небе.

И самое главное: к платью прилагалась небольшая, изящная полумаска из того же алого шелка, инкрустированная мелкими черными камнями, прикрывавшая лишь верхнюю часть лица, отчего янтарные глаза под ней должны были гореть еще увереннее, сильнее, ярче.

– Чжай Син, невероятно. Получилось даже лучше, чем прежде. – прошептала служанка, пораженная.

– Завидую Принцу белой завистью. – Чжай Син подняла бровь, рассматривая свое творение критическим взглядом.

– Чему ты завидуешь? Поясни. Не понимаю.

Лин Сяо рассмеялась, легкий румянец залил ее щеки.

– Не важно, Чжай Син. Просто… он очень счастливый человек.

И именно в этот момент в дверь постучали. Негромко, но довольно настойчиво, прежде чем Чжай Син успела среагировать, дверь приоткрылась, и в проеме возник Цзи Чун.

– Чжай Син? Можно? Хотел поговорить. – он замер на пороге, его взгляд скользнул по разбросанным лоскутам, иголкам, ниткам, затем упал на Чжай Син, стоящую в простой сорочке с засученными рукавами, и на Лин Сяо, держащую в руках невероятное, яркое, алое творение.

Понимание мелькнуло в его карих глазах, смешанное с восхищением. Чжай Син мгновенно среагировала. Она шагнула вперед, заслонив платье собой, как драгоценность. Движение было стремительным, почти защитным.

– Можешь идти. – сказала она Лин Сяо, не сводя глаз с Цзи Чуна. Служанка бросила быстрый, почтительный взгляд на принца, схватила корзину с остатками ткани и выскользнула из комнаты.

Они остались наедине. Воздух наполнился напряженным ожиданием.

– Цзи Чун, потом, не готова сейчас. – сказала она, шаг за шагом отходя дальше вглубь комнаты, к ширме, за которой висело платье.

Взгляд своенравной госпожи предупреждал: не подходи.

– Чжай Син, я забыл отдать тебе вчера. – он протянул руку, в которой зажата была небольшая шкатулка из черного дерева.

– Спасибо. Но Цзи Чун… сейчас я правда не могу говорить. Занята. Готовлю сюрприз. Ты все портишь. Уйди. Пожалуйста.

Он замер. Взгляд его скользнул с ее решительного лица на шкатулку в его руке, потом обратно. Улыбнулся: лукавой, понимающей улыбкой.

– Понял. Не дурак. Уже ухожу.

Он сделал шаг назад к двери. Но остановился.

– Но после банкета…

Его голос стал тише, интимнее. Цзи Чун не удержался, сделал два шага вперед, сократив дистанцию до опасной. Стоял почти вплотную.

Чжай Син почувствовала тепло его тела, легкое дуновение его дыхания на своей коже. Взгляд прилип к ее обнаженному плечу, к линии ключицы, затем медленно поднялся к ее губам, и наконец, утонул в глубине янтарных глаз, казавшихся еще ярче без макияжа. – …мы поговорим. Обязательно.

Не дожидаясь ответа, он развернулся и вышел, оставив шкатулку на ближайшем столике. Чжай Син стояла неподвижно, чувствуя, как сердце бешено колотится под тонкой тканью сорочки.

Эта непозволительная близость, его взгляд, его обещание «поговорить»

Это было опаснее любого клинка.

Императорский банкет. Зал пиршеств Имперского дворца Цин был ослепителен: высокие своды тонули в дыме благовоний, смешанном с ароматом десятков изысканных блюд. Столы ломились от яств: прозрачные пельмени, утка по-пекински с хрустящей кожей, нежные ростки бамбука в устричном соусе, целые рыбины в кисло-сладком соусе, диковинные фрукты.

На возвышении под балдахином, расшитым золотыми драконами, восседал Император Цзи Хван Чжон. Лицо его, изборожденное морщинами власти и времени, было сосредоточено и непроницаемо.

На кресле чуть пониже, совсем рядом с императором, сидел Принц Цзи Чун. Он был одет в парадное ханьфу императорского желтого цвета, но его взгляд постоянно блуждал по залу, выискивая кого-то.

Еще ниже, с выражением, в котором затаенная злоба боролась с необходимостью соблюдать приличия, сидел Цзи Шань. Его взгляд скользнул по ней с неприкрытым любопытством и… чем-то похотливым.

Танцовщицы уже кружились в центре зала. Легкие, как бабочки, в струящихся шелках пастельных тонов, они сливались в гипнотическом единстве восточного танца. Их руки извивались, словно стебли лотоса, веера мелькали, создавая иллюзию цветущего сада.

Музыка лютней и цитр лилась, как ручей.

«Повезло. Удача. Не зря старалась.» – мелькнуло в голове у Чжай Син, стоявшей пока в тени колонны. Она была готова.

На середине танца, когда ритм музыки сменился на более томный и чувственный, в круг вышла Цзи Лин Хуа. Огненно-рыжее платье воспринималось настоящим вызовом.

Она танцевала вальяжно, с преувеличенной страстью, направляя свое движение сначала к Императору, формальный, почтительный поклон, затем, задерживаясь дольше необходимого, к Цзи Чуну.

Цзи Лин Хуа кружилась вокруг его кресла, стараясь коснуться его плеча кончиками пальцев, провести веером по его руке, задеть подолом платья. Она подошла к мужу лишь в конце, бросив ему короткий, ничего не значащий жест.

«Какая мерзость.» – холодно подумала Чжай Син, наблюдая эту игру.

И тут, как контраст, как вспышка холодного пламени, в центр круга вышла она сама – Чжай Син. Тишина на мгновение воцарилась в зале.

Все взгляды приковались к ней: красное, алое, преображенное платье облегало ее стройную фигуру, играя бликами на шелке.

Полумаска из черных камней таинственно скрывала верх лица, делая ее янтарные глаза под ней – единственный видимый источник выражения – еще более гипнотическими, бездонными и опасными.

Они горели, как два куска застывшего солнца.

Завистливый и непонимающий взгляд Цзи Лин Хуа стал ядовитым. Она замерла на краю круга, забыв о танце.

Чжай Син начала двигаться: танец был не похож на плавные движения первых танцовщиц и уж тем более на вульгарные движения Цзи Лин Хуа.

Это была грация хищницы, обернутая в ритуал. Каждое движение веера было отточенным ударом, каждый поворот бедер – смертоносным уклонением.

Чжай Син кружилась с ледяной страстью, ее руки рисовали в воздухе загадочные знаки, длинные подолы ее ханьфу струились, как крылья огненной птицы. Она двигалась по залу, но ее путь вел только к одному месту.

«Средний ряд. Принц. Цзи Чун.»

Чжай Син подошла в танце вплотную к Цзи Чуну.

Она кружила веерами так близко, что шелест шелка касался его щеки. Руки плавно взмывали и опускались, очерчивая силуэт его фигуры, не касаясь, но ощущаясь каждой клеткой, бедра совершали медленные, гипнотические восьмерки, приковывая взгляд. Но главным оружием были…

Красивые и яркие, таинственные и незабываемые, янтарные глаза.

Они смотрели прямо в его карие зрачки: в них скрывалась глубина древнего леса, магия дикого зверя и невысказанная тайна.

Этот взгляд… в котором душа могла не просто сгореть, а уйти безвозвратно, раствориться, потерять себя.

Однако Чжай Син заметила и другой взгляд: Цзи Шань смотрел прямо на нее. И в его глазах горела неприкрытая похоть и злобное торжество.

«Жестокий. Мерзкий, Интимный.» – с отвращением подумала она.

Чжай Син резко отвела взгляд, вплетая в танец новый, отстраненный элемент холодности. Последний аккорд. Она замерла в низком, изысканном поклоне перед возвышением Императора.

На миг воцарилась абсолютная тишина.

Затем зал взорвался аплодисментами: гул одобрения покатился по залу. Даже Император кивнул, впечатленный увиденным.

Цзи Лин Хуа, побежденная, освистанная этой молчаливой овацией, сжала губы до белизны и, не дожидаясь конца, резко развернулась и ушла из зала, высоко задрав подбородок, но не скрывая дрожи в руках.

– Танцовщица! Ты снова здесь. Назови свое имя.

Она выпрямилась. Сняла полумаску.

– Чжай Син, Ваше Императорское Величество.

Она сделала глубокий, безупречный поклон.

– Похвально, Чжай Син, похвально. – произнес Император, его проницательный взгляд изучал ее.

– Сын рассказывал о тебе. Сегодня я увидел, что все сказанное им соответствует действительности. Присоединяйся к столу. Рядом с ним.

Чжай Син снова склонилась и заняла указанное место рядом с Принцем Цзи Чуном. Их плечи почти касались. Она встретила его взгляд. В его глазах все еще горел отблеск ее танца, смешанный с восхищением и немым вопросом.

Они долго разговаривали: о пустяках, о погоде, о предстоящей поездке. Он наполнял ее нефритовую чашу лучшим хуанцзю, подкладывал на маленькую фарфоровую тарелку самые изысканные кусочки.

Чжай Син отвечала сдержанно, но вежливо, чувствуя на себе тяжелый взгляд Цзи Шаня и скрытое внимание Императора.

Банкетный зал постепенно пустел, как отлив после буйного пира: звуки лютен и цитр сменились гулким эхом шагов по камню и приглушенными разговорами знати, удалявшейся в свои покои или во внутренние сады подышать ночной прохладой.

Воздух, еще недавно густой от ароматов яств и благовоний, теперь отдавал остывающим жиром и кислинкой вина. Слуги в холщовых одеждах, молчаливые и быстрые, как тени, уже начали убирать остатки пиршества.

Император уже удалился через потайную дверь за своим троном.

– Чжай Син, пойдем. – Цзи Чун предложил руку, его голос звучал немного глухо, усталость от долгого вечера и выпитого хуанцзю накладывалась на странное возбуждение после ее танца.

Чжай Син кивнула, едва заметно. Она не приняла его руку, но позволила идти рядом, на расстоянии менее шага. Их выход не был громким, но на них оборачивались. Она слышала приглушенный шепот:

– Та самая танцовщица…

– Принц явно очарован…

– Это же она, Чжай Син…

Чжай Син чувствовала эти взгляды: любопытные, оценивающие, завистливые, как физическое прикосновение к своей спине, но держалась с ледяным, отстраненным достоинством.

Они шли по длинной, освещенной редкими фонарями галерее.

Цзи Чун говорил о музыке, о нелепом эпизоде с советником за столом, о предстоящей вечерней поездке на охотничьи угодья. Его голос был ровным, пытавшимся вернуть нить легкого общения.

Но мысли Чжай Син были далеко.

Она ловила каждый шорох в тени колонн, каждый силуэт в нишах. Полумаска, снятая после танца, лежала складках платья, но ощущение маскированности, игры, не покидало ее.

– …и этот старый Чжи Хван просто упал в фонтан! – Цзи Чун тихо рассмеялся, пытаясь расшевелить ее.

Цзи Чун обернулся, и его смех замер на губах, когда он увидел ее лицо. Оно было напряженным, янтарные глаза сканировали темноту впереди. И не смотрели на него, не вникали в суть разговоров.

– Чжай Син, что не так? Ты выглядишь… напряженной.

Она остановилась у поворота, ведущего к крылу с ее покоями.

Галерея здесь делала резкий изгиб, за которым начинался короткий, плохо освещенный проход.

– Нет, все в порядке, – ответила Чжай Син слишком быстро. Затем продолжила: – Просто устала. И этот банкет…

Она не стала договаривать. Жест руки показал на ее дверь, видневшуюся в конце короткого прохода. – Пришли. Мои покои.

– Уже?.. Не может быть. – разочарование скользнуло по его лицу. Он сделал шаг вперед, сокращая и без того маленькую дистанцию.

– Но мы же договорились… поговорить? После того, как ты переоденешься. Чжай Син, буду ждать тебя… – он оглянулся, указывая на каменную скамью, стоявшую в нише под единственным фонарем.

– … здесь. Я не задержу тебя надолго. Обещаю. Просто…

Он запнулся, ища слова.

– … я хочу услышать твой голос без этой… дворцовой суеты. Узнать, что ты думаешь о сегодняшнем дне. Побыть с тобой. Вдвоем.

Чжай Син смотрела на него. В его глазах читалась искренняя просьба, смешанная с надеждой и остатками восхищения от ее танца.

Что-то в ее груди сжалось. Что-то теплое и… опасное. Она кивнула, почти неосознанно. – Хорошо. Я быстро. Переоденусь и выйду. Жди.

Она повернулась, чтобы сделать последние шаги к своей двери. Цзи Чун тоже повернулся, окидывая взглядом скамью, выбирая место, чтобы сесть и подождать. Его внимание отвлеклось от нее всего на мгновение.

И именно в этот миг из глубокой, непроглядной тени за массивной колонной на повороте метнулась фигура. Мгновенно, быстро, как змея, и абсолютно бесшумно. Это был Цзи Шань.

Он не просто вышел – он «набросился». Его движения были резкими, ястребиными, выдававшими нечеловеческую концентрацию злобы и алкогольной удали, заглушавшей боль в сломанной руке.

Он не просто схватил Чжай Син – он вцепился ей в руку выше локтя, его пальцы сжались как стальные клещи, пережимая мышцы и заставляя ее вскрикнуть от внезапной, жгучей боли.

С невероятной силой он рванул ее к себе, прижимая спиной к холодной, шершавой стене галереи, заслоняя собой от Цзи Чуна.

Тело, тяжелое и пахнущее потом, перегаром и злобой, придавило ее.

– Куда спешишь, Чжай Син?

Глаза, налитые кровью и безумием, бегали по ее лицу, сползая вниз, к дерзкому вырезу ее платья, к обнаженному плечу. В них не было ничего человеческого, лишь мутная похоть и торжествующая злоба.

– Сбежала от банкета? Скучно стало с нашим «благородным» принцем?

Он язвительно подчеркнул слово «благородный».

– Давай… познакомимся поближе? Я покажу тебе, какой «настоящий» прием ждет таких, как ты, во дворце! Здесь ценят… пылкость!

«Грязный мерзавец!» – мысль пронеслась в голове Чжай Син с ослепляющей, чистой яростью. Его свободная рука полезла к ее талии, грубо сжимая, пытаясь просунуться под пояс платья.

Отвратительная, липкая жара исходила от него.

«Я же тебе сейчас яйца оторву. Кастрирую на месте.» – холодный расчет убийцы мгновенно смешался с животным отвращением.

– Уберите руки. Сейчас же. – ее голос прозвучал не как крик, а как ледяной клинок, рассекающий тишину. Предупреждение: громко, четко, с абсолютной, не терпящей возражений силой.

– Сейчас же. Отойдите. От меня. – Цзи Шань оскалился в пьяной, садистской ухмылке. Лицо исказилось, становясь карикатурно-зверским.

– И что ты мне сделаешь, шлю… – Цзи Шань не успел договорить оскорбление. Тень метнулась. Не человек… воплощенная ярость. Цзи Чун.

Исчезло все человеческое. Осталась только маска первобытного гнева, искаженная до неузнаваемости. Его глаза, обычно теплые и карие, превратились в две узкие щели, из которых лилось белесое пламя безумия.

Низкий, практически звериный рык, вырвавшийся из самой глубины его существа, оглушил галерею. Без слов. Без жестов. Без предупреждения.

Рука, та самая, что нежно подкладывала ей кусочки утки, впилась в плечо Цзи Шаня с такой силой, что тот завопил от неожиданности и боли.

Он не оттаскивал его – он «швырнул» его, как тряпку, от Чжай Син. Цзи Шань с глухим стуком ударился спиной о выступ колонны, захлебываясь и теряя равновесие.

Но Цзи Чун не остановился. Он был уже на нем. Сжатый кулак обрушился на лицо Цзи Шаня с такой чудовищной силой, что раздался отвратительный, влажный хруст – ломалась переносица или скула.

Кровь фонтаном брызнула из носа и рта, заляпав дорогую парчу Цзи Шаня и каменный пол. – Агхх! – Цзи Шань захрипел, ослепленный болью и кровью, инстинктивно подняв свои руки в жалкой попытке защиты.

Но Цзи Чун был неумолим. Ярость была слепой, разрушительной стихией. Он не дрался – он «уничтожал». Каждый удар сопровождался хриплым выдохом, рыком ярости, вырывавшимся из глотки Цзи Чуна.

Цзи Шань, огромный и сильный мужчина, был как тряпичная кукла в его руках. Он сполз по колонне на пол, мыча и захлебываясь кровью, пытаясь закрыться, но удары продолжали молотить его голову, плечи, грудь.

Чжай Син прижалась к стене, от которой ее только что оторвали. Она не кричала, не звала на помощь. Она стояла, как изваяние, в своем алом платье, ставшем вдруг цвета запекшейся крови. Янтарные глаза, широко распахнутые, были прикованы к сцене наказания.

В них отражались не ужас, не страх за себя. Отражен был ужасающий «размах» ярости Цзи Чуна, его первобытная, неконтролируемая мощь. Она видела, как человек, только что улыбавшийся ей, превратился в мстительного демона. И понимала, с ледяной ясностью, что эта ярость – за «нее».

Это была оборотная сторона его чувств. Страшная, кровавая, несущая разрушение. И именно эта мысль сжимала ее сердце ледяной хваткой сильнее, чем любое прикосновение Цзи Шаня.

Цена его защиты оказалась ужасающе высокой. Игра в изящные танцы и дворцовые уловки закончилась. Началась война, и первая кровь уже пролилась на холодный камень императорской галереи…

## Глава 19.


Тишина в покоях Чжай Син была густой, как смола, нарушаемая лишь ее торопливыми шагами. Она метнулась к умывальнику, схватила чистую льняную тряпку, наполнила медное ведро водой – звонкие капли разбивали тягостное молчание. Сердце бешено колотилось, не столько от страха, сколько от ярости и леденящего ужаса при виде «него». Принца Цзи Чуна.

Он сидел на краю ее циновки, опершись локтями о колени, фигура, обычно излучающая власть и уверенность, сейчас казалась… израненной и даже покалеченной. Она подошла ближе, и взгляд её скользнул по нему: разбитая губа, из которой ещё сочилась алая ниточка, тёмная ссадина на скуле.

Его руки теперь были исполосованы ссадинами, костяшки пальцев содраны в кровь о камни и кости его же «брата». Цзи Шаня. Затем Чжай Син не думая, повинуясь внезапному порыву, опустилась перед ним на колени. Окунула льняной лоскут в прохладную воду.

Пальцы, удивительно нежные для рук, знавших вес кинжала и грубость вражеских захватов, выжали ткань и осторожно, почти с благоговением, коснулись его разбитой губы. Он вздрогнул от прикосновения и прохлады воды.

– Цзи Чун. Не понимаю… – её голос прозвучал хрипло, сорвавшимся шёпотом, который был громче любого крика в тишине покоев.

Она подняла на него глаза, и в их янтарной глубине плясали отблески пламени: упрёк, тревога, непонятная ей самой боль.

– … зачем ты это сделал?! Чего добиваешься?!

– Сделал что? Защитил тебя? – произнес он ровно, как будто констатировал факт. – Цзи Шань посмел напасть на тебя, Чжай Син.

– Это твой названный брат! Советник Императора! – вырвалось у неё, и в голосе зазвучали стальные нотки. Чжай Син с силой, почти грубо, нажала тряпкой на ссадину на его скуле, желая выжечь этой болью его безрассудство.

Цзи Чун стиснул зубы, но не отстранился.

– Цзи Шань переступил черту, за что в скором времени поплатится, – сквозь зубы произнёс Цзи Чун. – Обещаю. Никто не имеет права…

– Не стоит. Это лишнее. Цзи Чун. – перебила она, её пальцы снова задвигались, обрабатывая рану, но движения стали резче, отрывистее. – Теперь он станет твоим врагом. Ты «это» понимаешь?!

– Чжай Син, – его голос, низкий и твёрдый, как базальт, перекрыл её слова. Он взял её за запястье, останавливая её яростные движения. Его прикосновение было тёплым и властным…