# Чары любви

Дионис Викторович Пронин

В мире, где боги стихий мстят дерзким, одна насмешка превратила некогда великого лорда Дэмиона в бессмертного пленника: железные башмаки связали его волю – при стуке подошв он явится и исполнит любое желание владельца; уродливый облик, магия и вечная жизнь остались тяжёлым напоминанием о прежней гордыне, а ритуал призыва – надеть башмаки и отстучать подошвами по земле, словно чечётка – стал зловещим законом судьбы.

Когда башмаки попали к крестьянке Маргарет, в её простоте и уязвимости в Дэмионе вспыхнул неожиданный свет: он влюбился, и чувство оказалось взаимным. Первые её желания дали ей силу и бессмертие – Маргарет стала ведьмой леса, наделённой магией, чтобы отомстить обидчикам.

Их привязанность разгорелась на границе нежности и жажды, между покаянной мягкостью джинна и суровой решимостью ведьмы; ритуал, проклятие и исполненные просьбы связали их судьбы, оставляя любовь ярким и опасным огнём в их общем мире.

## Пролог

В далёком мире, где реальность переплеталась с волшебством, а законы природы подчинялись не только физике, но и древней магии, раскинулись земли, полные чудес. Здесь, среди изумрудных долин, неприступных горных хребтов и таинственных лесов, бок о бок с людьми жили создания, о которых в иных мирах слагали лишь легенды.

Гномы, искусные мастера и неутомимые рудокопы, возводили под землёй целые города‑лабиринты, где в плавильных печах вечно пылал магический огонь, а молоты выбивали ритм вековых традиций. Их бороды украшали серебряные нити мудрости, а глаза светились от знания сокровенных тайн камня и металла.

Эльфы, стройные и изящные, словно сотканные из лунного света, обитали в зачарованных рощах. Их города из живого дерева и хрусталя сливались с природой, а песни могли заставить цветы распускаться в полночь. Они хранили древние знания о звёздах и травах, передавая их из поколения в поколение.

Тролли, могучие и суровые, сторожили горные перевалы и дремучие чащи. Их каменная кожа выдерживала удары самых прочных мечей, а сила позволяла переворачивать валуны одной рукой. Хотя многие считали их грубыми и невежественными, среди троллей встречались мудрецы, помнившие времена, когда мир был ещё юным.

Великаны, чьи шаги сотрясали землю, жили обособленно – то на вершинах неприступных пиков, то у берегов бушующих морей. Они не стремились к общению с мелкими народами, но порой, в минуты великодушия, помогали строить мосты через пропасти или поднимали затонувшие корабли.

Феи, крошечные и сверкающие, как капли росы на солнце, населяли поляны и ручьи. Их смех звучал, словно перезвон хрустальных колокольчиков, а шалости порой доставляли хлопоты, но в душе они были добры и любили дарить удачу тем, кто относился к природе с почтением.

Волшебники, люди с врождённым даром, изучали потоки магии, плетя заклинания из слов, жестов и редких ингредиентов. Их башни, устремлённые в небеса, служили обсерваториями для наблюдения за звёздами и лабораториями для алхимических опытов. Они знали, как вызвать дождь, заговорить меч или прочесть мысли, но их сила требовала великой ответственности.

Духи лесов, невидимые стражи природы, следили за равновесием. Они могли явиться в облике зверя, вихря или мерцающего света, чтобы напомнить: мир – это единый организм, и любое нарушение гармонии несёт последствия.

В небесах этого мира парили величественные драконы – древние хранители стихий. Огнедышащие владыки южных пустошей извергали пламя, способное расплавить скалы, а ледяные стражи северных вершин дышали морозным туманом, замораживая всё на своём пути. Морские драконы, скользя над волнами, вызывали штормы и оберегали подводные сокровища, а воздушные духи высот могли становиться невидимыми, сливаясь с потоками ветра. Их чешуя переливалась всеми оттенками радуги, а крылья, раскинувшиеся подобно парусам, отбрасывали гигантские тени на землю. Драконы редко вступали в контакт с другими народами, храня мудрость веков и наблюдая за ходом событий с недосягаемых высот.

Над горными кряжами и дремучими лесами кружили грифоны – гордые создания с телом льва и головой орла. Их зоркие глаза замечали малейшее движение на земле, а мощные когти могли поднять даже взрослого воина. Грифоны служили верными стражами древних святынь и нередко становились спутниками отважных героев, готовых пройти испытания ради высшей цели. Их гортанные крики разносились на многие лиги, предупреждая о приближении опасности или возвещая о великих переменах.

А в самых высоких слоях атмосферы, где воздух становился разрежённым, обитали крылатые кони – грациозные создания с шелковистой гривой и переливающимися крыльями. Они появлялись лишь перед избранными, даруя им возможность преодолеть огромные расстояния за считанные мгновения. Легенды гласили, что эти кони – посланники небесных сил, и встреча с ними сулила великие свершения или судьбоносные открытия.

В глубинах озёр, в скрытых лагунах и у подводных гротов жили русалки – загадочные дочери вод. Их длинные волосы струились, подобно морским водорослям, а переливчатые хвосты сверкали в лунном свете всеми оттенками аквамарина и лазурита. Голоса русалок обладали магической силой: их песни могли успокоить разбушевавшуюся стихию, исцелить израненную душу или, напротив, заворожить неосторожного путника, уведя его в пучину.

Одни русалки предпочитали уединённую жизнь среди коралловых рифов и подводных пещер, оберегая древние сокровища и тайны океанских глубин. Другие же, более общительные, иногда выходили на берег в безлунные ночи, чтобы танцевать на влажных песках и наблюдать за миром сухопутных существ. Они умели разговаривать с рыбами и морскими тварями, знали пути подводных течений и могли предсказывать штормы по движению планктона. Хотя многие боялись русалок из‑за их непредсказуемого нрава, те нередко помогали морякам, указывая безопасный путь среди рифов или спасая утопающих. Но всякий, кто пытался насильно удержать русалку или осквернить её водное царство, испытывал на себе гнев дочерей океана – их проклятия обращали пресную воду в соль, а колодцы – в бездонные пучины.

Так в этом мире, полном чудес, каждое существо – от крошечной феи до исполинского дракона и таинственной русалки – занимало своё место в великой симфонии жизни, поддерживая хрупкое равновесие между магией и природой.

Веками народы сосуществовали в относительном мире. Торговля связывала подземные кузницы гномов с эльфийскими рынками, где за артефакты из звёздного металла предлагали эликсиры долголетия. Великаны обменивали редкие минералы на заклинания, усиливающие их природную стойкость. Даже тролли, несмотря на свою замкнутость, время от времени принимали участие в общих советах, если речь шла о защите границ от внешних угроз.

Но в этом гармоничном мире жил человек по имени Дэмион. Он родился в небольшом поселении у подножия Серебряных холмов, где его семья занималась выращиванием целебных трав. С детства Дэмион отличался острым умом и ненасытной любознательностью, но вместе с тем в его сердце зрело нечто тёмное – жажда власти, которую он сам не до конца осознавал. Он изучал книги по истории, зачитываясь рассказами о древних завоевателях, чьи имена гремели на весь мир. Он наблюдал за волшебниками, пытаясь понять, как они управляют стихиями, и за завистью смотрел на гномов, чьи кладовые ломились от сокровищ.

– Почему одни рождены править, а другие – служить? – спрашивал он себя, и ответ, который он находил, всё больше разъедал его душу.

Со временем Дэмион начал путешествовать, проникая в святилища, куда простым людям вход был запрещён. Он выменивал, выпрашивал и даже крал знания, собирая обрывки заклинаний, карты забытых рудников и рецепты зелий, способных подчинять волю. Его глаза, некогда полные любопытства, теперь горели холодным огнём амбиций.

Однажды, в глубине заброшенной пещеры, он нашёл древний артефакт – чёрный кристалл, пульсирующий, словно живое сердце. В его гранях отражались тысячи образов: короны, пылающие города, коленопреклонённые народы. Голос, шедший будто из самой бездны, прошептал ему:

– Возьми. И мир станет твоим.

Чёрный кристалл, пульсирующий в руках Дэмиона, оказался не просто безмолвным свидетелем древних тайн – он стал источником невиданной силы. В первую ночь после обретения артефакта Дэмион провёл ритуал, о котором едва догадывался, следуя смутным намёкам, мерцавшим в гранях камня. Когда последний слог заклинания сорвался с его губ, воздух наполнился шипением, а из тьмы выступили фигуры – не люди, не звери, не духи, а нечто среднее: создания из сгущённой тени и холодного пламени, покорные его воле.

– Это… моя армия, – прошептал Дэмион, и в голосе его звучала не радость, а голодная жажда большего.

С каждым днём войско росло. Кристалл впитывал энергию разрушенных святилищ, опустошённых рощ, убитых духов. Твари, рождённые из мрака, множились, словно плесень на заброшенном хлебе. Дэмион не щадил никого: деревни, где когда‑то торговали эльфийскими тканями и гномьими клинками, превращались в пепел; тролли, пытавшиеся встать на защиту перевалов, падали, сокрушённые волной теневой нечисти; феи, чьи песни могли исцелять раны, теперь кричали в агонии, растворяясь в чёрном дыму.

– Владыка, – склонился перед ним один из генералов, облачённый в доспехи, выкованные из костей поверженных магов. – Мы взяли Восточные луга. Там не осталось ни души.

– Хорошо, – холодно ответил Дэмион, разглядывая карту, где уже половина континента была закрашена чернильной тьмой. – Но этого мало.

– Мало?! – генерал невольно отступил. – Мы сокрушили три королевства, подчинили долины… Что ещё вам нужно?

– Всё, – глаза Дэмиона вспыхнули багровым светом. – Я стану владыкой этого мира. Каждый камень, каждое дерево, каждая душа – всё будет моим.

Он уже носил титул лорда – лорда Тьмы, как его шептались выжившие. Но титул был лишь тенью того, чего он желал. Ему нужны были не земли, а абсолютная власть, не богатства, а возможность перекроить реальность по своему замыслу. И тогда кристалл заговорил снова:

– Ты силён, но не всесилен. Есть артефакт, что сделает тебя богом. Железные башмаки. Их ковали гномы в глубинах Забытой кузницы, вкладывая в металл силу древних гор. Тот, кто наденет их, станет неудержимым – его шаг будет сотрясать миры, а воля – гнуть реальность.

Голос кристалла проникал в сознание, обволакивая разум сладкой пеленой всемогущества. Дэмион сжал кулаки. Он знал: Забытая кузница лежит в сердце гномьих пещер, куда не ступала нога чужака уже тысячелетия. Но это не имело значения. У него была армия. У него был голод. Он развернулся к генералу, чьи глаза уже начали тускнеть под грузом беспрерывных битв.

– Собирай армаду. Мы идём в горы.

– Владыка… – генерал сглотнул. – Гномы – не просто враги. Они хранители глубин. Их кузницы защищены заклятьями, их туннели – ловушки. Мы потеряем тысячи.

– Потеряем? – Дэмион усмехнулся, и улыбка его была острее клинка. – Мы создадим новых. Кристалл не оскудеет, пока есть, кого поглотить.

Генерал опустил голову, понимая: спорить бесполезно. Владыка Тьмы уже не слышал возражений. Его разум был оплетён обещаниями кристалла, а сердце – выжжено жаждой безграничной власти.

В тот же час гонцы помчались во все концы захваченных земель, собирая остатки покорённых племён и свежие отряды теневой нечисти. Дэмион лично следил за подготовкой: он велел выковать знамёна из кожи поверженных фей, а штандарты – из костей эльфийских воинов. Каждый элемент его армии должен был напоминать миру: сопротивление бессмысленно. Когда армада собралась, горизонт почернел от множества фигур. Тысячи, десятки тысяч существ, некогда бывших людьми, эльфами, троллями, теперь обращённых в послушных марионеток. В воздухе висел запах гари и железа, а земля дрожала от топота бесчисленных ног.

– Вперёд, – произнёс Дэмион, поднимая кристалл, чей свет теперь затмевал солнце. – Пусть горы падут. Пусть гномы узнают, что значит встать на пути у того, кто желает всего.

И армада двинулась – лавина тьмы, готовая поглотить последние оплоты свободы. Где‑то в глубинах пещер гномы уже били в тревожные колокола, чувствуя, как дрожит камень под натиском приближающейся бури. Но Дэмион не думал о них. Он думал лишь о башмаках, о мощи, о том мгновении, когда весь мир склонится перед ним – окончательно и бесповоротно.

Армия Дэмиона продвигалась сквозь горные хребты, словно чёрная волна, сметающая всё на своём пути. Огненные снаряды, заряженные тёмной энергией кристалла, рушили древние гномьи бастионы, превращая в щебень стены, которые веками считались неприступными. Леса вокруг пылали – не от обычного пламени, а от зловещего фиолетового огня, пожирающего даже камень. Каждый шаг армады сопровождался грохотом обрушающихся скал и воплями поверженных защитников.

Дэмион шёл впереди, не замечая жара и дыма. Его глаза, отсвечивающие багровым, были прикованы к горной гряде, где, по слухам, скрывалась Забытая кузница. Чёрный кристалл в его руке пульсировал всё сильнее, будто чувствуя близость великой силы.

– «Железные башмаки… Они станут ключом. Когда я надену их, сам мир содрогнётся под моей поступью», – думал он, и эта мысль наполняла его ледяной радостью.

Наконец, после трёх дней непрекращающегося штурма, передовые отряды ворвались в главный зал гномьей цитадели. Здесь, среди расплавленного металла и разбитых станков, стоял король гномов – Торгримм Каменнобород, его седая борода была перепачкана кровью, а в руках он сжимал боевой молот, уже потрескавшийся от ударов. Вокруг него лежали тела последних защитников – гордых, непокорённых.

– Ты проиграл, гном, – произнёс Дэмион, поднимая кристалл. Тени его воинов сомкнулись вокруг короля.

Торгримм усмехнулся, несмотря на рану в плече:


– Проиграл? Нет. Я лишь задержал тебя. Но ты никогда не найдёшь то, что ищешь.

– Где Железные башмаки? – голос Дэмиона прозвучал как удар кнута.

– В святилище глубин, – ответил Торгримм, гордо вскинув голову. – Но я лучше умру, чем укажу тебе путь.

Дэмион медленно кивнул. Без слов он махнул рукой, и из тьмы вывели двоих: жену Торгримма, Лирису, с лицом, залитым слезами, но не сломленным, и его сына, юного кузнеца Браги, чьи руки ещё не знали мозолей от молота, но уже умели ковать сталь.

– Последний шанс, король, – прошептал Дэмион, и в его тоне не было угрозы – лишь холодная уверенность. – Скажи, где башмаки, или твои родные станут лишь первыми в длинной череде жертв.

Торгримм побледнел. Он посмотрел на жену, на сына, затем на своих павших воинов. Молчание длилось долго, пока наконец он не опустил молот.

– Они в Сердце Горы, – выдохнул он. – В тайной камере, куда ведёт путь через лабиринт расплавленного камня. Но знай: эта сила не для тебя. Ты не сможешь удержать её. Она разорвёт тебя изнутри.

Дэмион лишь усмехнулся. В этот момент один из его генералов, облачённый в доспехи из спрессованной тени, приблизился и протянул ему чёрный кристалл. Камень вдруг засиял ярче, будто торжествуя.

– Ещё как смогу, – произнёс Дэмион, сжимая кристалл в ладони. – Потому что теперь у меня есть всё.

Торгримм Каменнобород, с потухшим взглядом и сгорбленными плечами, повёл захватчиков вглубь горы. Путь к Сердцу Горы оказался не просто дорогой – это была извилистая череда испытаний, словно сама гора сопротивлялась вторжению. Сначала они спустились по узкой винтовой лестнице, высеченной в базальте. Ступени были настолько стёрты веками, что каждый шаг требовал осторожности. Воздух становился всё горячее, а из глубин доносился гул расплавленной породы. Факелы в руках воинов мерцали, отбрасывая причудливые тени на стены, испещрённые древними руническими письменами – предостережениями, которые теперь никто не мог прочесть. Затем путь преградил мост из чёрного камня, перекинутый над пропастью, где бурлила магма. Мост был настолько узким, что идти приходилось по одному, а под ногами клубился ядовитый пар. Торгримм шёл первым, не оборачиваясь, хотя Дэмион чувствовал, как в каждом его движении сквозит ненависть.

– Ты ведёшь нас в ловушку, гном? – прошипел один из генералов, хватая Торгримма за плечо.

– Если бы я хотел вашей смерти, – холодно ответил король, – вы уже лежали бы в расплавленном камне. Но я дал слово. И я его сдержу. Даже ценой своей жизни.

После моста они попали в лабиринт туннелей, где стены светились от вкраплений самоцветов. Здесь царила странная тишина – ни звука, ни эха, только тяжёлое дыхание воинов и шорох их доспехов. Торгримм безошибочно выбирал путь, иногда прикасаясь к стенам, словно читая их пальцами.

Наконец, они оказались перед массивной дверью из сплава мифрила и обсидиана. На ней были выгравированы сцены древних битв и символы, охраняющие святилище. Торгримм достал из‑за пазухи маленький кристалл – ключ, хранившийся в его роду тысячелетиями. Дверь с грохотом распахнулась, открывая взгляду зал, где в центре на пьедестале покоились Железные башмаки. Они казались простыми – тяжёлые, из тёмного металла, с руническими узорами, пульсирующими тусклым светом. Но даже на расстоянии Дэмион ощутил их мощь – она вибрировала в воздухе, заставляя кровь бежать быстрее.

– Вот они, – прошептал он, делая шаг вперёд. – Моё величие.

– Остановись, человек, – голос Торгримма прозвучал твёрдо. – Ты не понимаешь, что берёшь. Эти башмаки – не просто сила. Они – испытание. Лишь тот, кто достоин, сможет их носить. Остальные… превращаются в пепел.

Дэмион лишь рассмеялся:

– Достоинство? Его определяет власть. А власть будет моей.

Он обернулся к своим воинам:

– Схватить короля.

Гномские стражи попытались сопротивляться, но тени Дэмиона обрушились на них, словно вихрь. Торгримма скрутили, прижав к земле.

– Уговор был! Я веду вас, а ты оставишь мою семью в живых! – прорычал Торгримм, пытаясь вырваться.

– О, я помню уговор, – усмехнулся Дэмион. – Жена останется в живых. А ты… и твой сын… вы – лишняя память.

Прежде чем Торгримм успел что‑либо сказать, меч одного из воинов пронзил его грудь. Король упал, но взгляд его остался ясным, полным не страха, а гнева. Рядом с ним, не успев даже вскрикнуть, пал и юный Браги. Лириса, стоявшая в стороне, закричала. Звук её голоса эхом разнёсся по залу, отразившись от стен, словно стон самой горы. Воины отпустили её, и она рухнула на колени перед телами мужа и сына, обхватив их, словно пытаясь согреть. Дэмион подошёл ближе, глядя на неё сверху вниз.

– Ты ещё поблагодаришь меня, королева. Ведь я оставил тебе жизнь.

Лириса подняла взгляд. Её глаза, полные слёз, горели такой ненавистью, что даже Дэмион на миг замер.

– Ты… – её голос дрожал, но звучал отчётливо. – Ты думаешь, что сила этих башмаков сделает тебя богом? Нет. Она сделает тебя проклятым. И я клянусь: пока в этом мире есть хоть капля справедливости, твоё имя будет звучать как предупреждение. Ты будешь проклят навечно.

Её слова повисли в воздухе, а где‑то в глубине горы раздался глухой раскат, словно сама земля согласилась с её клятвой.

Лириса, всё ещё стоя на коленях перед телами мужа и сына, подняла голову. Её глаза, полные невыплаканных слёз, горели нестерпимой яростью. Она выпрямилась – не как сломленная королева, а как пророчица грядущей кары.

– Ты думаешь, что стал богом? – её голос прозвучал тихо, но каждое слово било, словно молот по наковальне. – Боги стихий покарают тебя, Дэмион. Ты – не владыка. Ты – лишь глупец, осмелившийся бросить вызов силам, которые старше самого времени.

Дэмион расхохотался. Его смех эхом разнёсся по залу, отразившись от стен, покрытых руническими письменами. Он сделал шаг к Лирисе, и каждый удар его башмаков отзывался глухим звоном, будто колокол, возвещающий о конце времён.

– Боги? – он скривил губы в презрительной усмешке. – Эти «боги» – не более чем старые маразматики, дремлющие в своих небесных чертогах. Они как супружеская чета, которая уже сто лет не может решить, кто из них главнее: она – потому что он ничего не может без её воды, он – потому что она без его огня – просто холодная лужа. Ха! Они не боги – они просто шуты, играющие в величие.

Его слова повисли в воздухе, и в тот же миг зал содрогнулся. Ветер, которого только что не было, взвыл с такой силой, что камни задрожали. Яркий свет, ослепительный, как вспышка сверхновой, залил пространство. Когда зрение вернулось, перед Дэмионом стояли четыре фигуры – воплощения стихий.

Бог огня, пылающий, как само солнце, с волосами из языков пламени и глазами, полными раскалённой ярости.


Богиня воды, чья фигура переливалась, словно океан под луной, а голос звучал, как прибой.


Бог земли, массивный, как гора, с кожей из гранита и голосом, подобным грохоту обвала.


Богиня ветра, лёгкая и неуловимая, чьи очертания менялись с каждым порывом воздуха, а смех был подобен завыванию бури.

– Ты, смертный, – прогремел бог огня, и его слова опалили Дэмиона жаром, – осмелился насмехаться над нами?

– Ты назвал нас шутами, – прошелестела богиня ветра, и её голос пронзил разум, как ледяной клинок. – Но шутом оказался ты.

– Твои деяния – оскорбление мироздания, – произнёс бог земли, и каждый слог его речи заставлял пол дрожать. – Ты разрушал, убивал, попирал священные законы.

– А твоё высокомерие – последний грех, который мы не можем оставить безнаказанным, – добавила богиня воды, и её взгляд пронзил Дэмиона, как ледяная стрела.

Четверо богов шагнули вперёд, и их голоса слились в единый приговор:

– За твои преступления и за твоё надругательство над священным ты будешь наказан. Железные башмаки, которые ты возжелал как символ власти, станут твоей тюрьмой. Отныне ты – дух Железных башмаков, Джинн, обязанный являться по первому стуку их подошв. Ты будешь служить любому, кто владеет ими, исполняя его желания. Ты не сможешь навредить хозяину, не сможешь противиться его воле. Если хозяин погибнет или утратит башмаки – ты будешь ждать нового. И так – вечно, до скончания времён. Лишь одно может освободить тебя: если хозяин пожертвует своим желанием и пожелает твоей свободы. Но знай – такого не случится.

Сияние стало невыносимым. Ветер взвыл с новой силой, превращаясь в ураган, который сметал всё на своём пути. Армия Дэмиона, его тени, его создания – всё обратилось в прах, развеянный невидимой силой. Сам Дэмион почувствовал, как его тело растворяется, втягивается в металл башмаков. Он хотел закричать, но голос пропал. Он хотел сопротивляться, но сила богов была абсолютна. Последнее, что он ощутил, – холод железа, поглотивший его целиком.

Лириса стояла посреди опустошённого святилища, где ещё дрожали отзвуки божественного гнева. Воздух был пропитан запахом озона и расплавленного камня, а где‑то вдали слышались приглушённые стоны выживших – тех немногих, кто пережил падение Дэмиона и исчезновение его армии. Она медленно подошла к пьедесталу. Железные башмаки лежали там, словно остывшие угли после пожара. Металл больше не светился, не пульсировал силой – теперь это были просто тяжёлые, зловещие артефакты, хранящие в себе душу Джина. Лириса подняла их, и холод железа пронзил её пальцы, но она не дрогнула.

Выйдя из святилища, королева двинулась по извилистым туннелям гномьего города. Вокруг царила странная тишина – не мёртвая, а скорее настороженная, как после бури. В некоторых залах уже горели факелы, и Лириса видела, как гномы, уцелевшие в битве, помогают раненым, разбирают завалы, переговариваются тихими, хриплыми голосами. Кто‑то поднимал глаза на королеву, и в их взглядах читалось не только горе, но и робкая надежда.

– Ваше величество… – прошептал один из старейшин, увидев её.

Лириса лишь кивнула, не останавливаясь. Ей нужно было завершить то, что началось здесь, в глубинах горы. То, что должно было положить конец проклятию.

Она шла долго, спускаясь всё ниже, пока не достигла обрыва над подземной рекой. Вода здесь бурлила, неслась с такой скоростью, что камни на дне казались размытыми тенями. Река уходила в тёмный туннель, откуда доносился гул – будто сама земля стонала, переваривая случившееся. Лириса остановилась у края, глядя на стремительный поток. В её руках башмаки казались непомерно тяжёлыми – не физически, а морально, словно они несли на себе вес всех погибших, всех разрушенных судеб. Она вспомнила Торгримма, его спокойную силу, его веру в законы гор. Вспомнила Браги, чьё будущее оборвалось в один миг. Вспомнила тех, кто пал, защищая свой дом.

– Это не должно повториться, – прошептала она, сжимая башмаки крепче.

И с этими словами она разжала пальцы. Железные башмаки упали вниз, на мгновение застыв в воздухе, а затем с глухим всплеском погрузились в воду. Река тут же подхватила их, закружила в водовороте, понесла дальше, в темноту туннеля. Лириса смотрела, как они исчезают из виду, уносимые неумолимым течением, и чувствовала, как внутри неё что‑то успокаивается – не боль, нет, но хотя бы тень надежды.

Она знала: река выведет башмаки наружу. Может быть, они окажутся в озере, может – в подземном озере, а может – их вынесет на поверхность через какой‑нибудь скрытый источник. И тогда кто‑то найдёт их. Кто‑то, чей разум будет ослеплён жаждой власти, богатством, безумной любовью или иной ненасытной мечтой. Кто‑то, кто захочет стать богом. Но она также знала: едва ли этот кто‑то остановится. Едва ли он задумается о цене. Люди, эльфы, гномы – все они, в глубине души, были одинаковы в своём стремлении к большему. И потому Джинн, запертый в башмаках, вряд ли обретёт свободу. Ведь для этого нужно не просто желание – нужно самопожертвование. Нужно, чтобы хозяин отказался от своей мечты ради чужой свободы. А такое случалось редко. Лириса последний раз взглянула на бурлящую воду, развернулась и пошла обратно. Где‑то впереди ждали дела: хоронить погибших, лечить раненых, восстанавливать город. Но теперь у неё была уверенность – хотя бы на время – что тьма отступила.

А где‑то там, в глубинах земли, река несла своё сокровище дальше, к новым соблазнам, к новым трагедиям, к новым мечтам, которые однажды обернутся проклятием.

## Глава 1

В мире Элдрингтон, где древние легенды перекликались с повседневной реальностью, раскинулась тихая деревушка Уэйв‑Холлоу – приют мира и согласия. Она приютилась у извилистой реки Сильверстрим, чьи воды, казалось, переливались серебром в лучах восходящего солнца. Здесь, в этом укромном уголке, люди жили в гармонии с волшебными существами: русалками, обитавшими в глубоких заводях, и феями, порхавшими над лугами и садами.

Русалки Уэйв‑Холлоу были не грозными владычицами глубин, а добрыми помощницами рыбаков. Каждое утро они появлялись у лодок, мягко напевая мелодии, что направляли косяки рыбы прямо в сети. Их голоса, чистые и переливчатые, сливались с шумом воды, создавая незримую песню сотрудничества. Рыбаки, в свою очередь, оставляли на берегу свежие фрукты и лоскуты яркой ткани – маленькие дары в знак благодарности.

Феи же заботились о полях и садах. Их крошечные руки касались ростков, ускоряя их рост, а крылья, сверкавшие как радужные брызги, разносили пыльцу над цветущими лугами. Крестьяне знали: если утром на листьях обнаруживались капли росы в форме крошечных сердечек – это знак, что феи побывали здесь и благословили урожай. В дни сева и жатвы люди оставляли на опушке леса миски с мёдом и чашечки с родниковой водой – скромные подношения для невидимых хранительниц плодородия.

Жизнь в Уэйв‑Холлоу текла размеренно, пока над этими землями не воцарился король Арчибальд Дирти Либертине. Толстый, с лицом, покрытым багровыми прожилками, он воплощал собой алчность и разнузданность. Его одеяния, хоть и расшитые золотом, вечно выглядели неряшливо – то пятно от вина на мантии, то расстегнутая пуговица на камзоле. Арчибальд презирал тонкости дипломатии, предпочитая грубую силу и угрозы. Его девизом было: «Что моё – моё навеки, а что чужое – станет моим завтра».

Супруга короля, королева Сесилия Дарк Хос, представляла собой разительный контраст. Внешне хрупкая, с тонкими чертами лица и глазами, полными затаённой боли, она скрывала под маской свирепый нрав и непокорный дух. Маска, закрывавшая правую половину её лица, была не украшением, а печальным свидетельством жестокости мужа: один его удар, нанесённый в приступе гнева, оставил шрам, который Сесилия предпочла скрыть. Но за этой маской таилась женщина, способная на резкие слова и дерзкие поступки – лишь страх перед новыми побоями удерживал её от открытого противостояния.

Сбор дани с Уэйв‑Холлоу и окрестных поселений был возложен на герцога Ивера Гриди – человека, чья жадность не знала границ. Он прибывал в деревню раз в луну, сопровождаемый отрядом вооружённых стражников, и лично проверял каждый амбар, каждую корзину с урожаем. Ивер не гнушался даже мелочами: требовал отдать последние куски воска, самые мелкие жемчужины из речных раковин, даже сушёные травы, которые старухи собирали для целебных настоев. Его узкие, прищуренные глаза всегда выискивали, что ещё можно изъять, а тонкие губы растягивались в ухмылке, когда крестьяне, дрожа, выкладывали последнее.

Но в этом мире угнетения и корысти был один человек, чья душа оставалась нетронутой – проповедник Иероним Мудрый. Служитель церкви богов четырёх стихий, он носил простую серую рясу, а его седые волосы и борода придавали ему облик древнего мудреца. Иероним не искал богатств или почестей. Его дни проходили в молитвах, в помощи нуждающимся и в попытках смягчить жестокость власти. Он часто появлялся в Уэйв‑Холлоу, принося с собой не только слова утешения, но и реальные дела. Когда у крестьянина погибал урожай из‑за внезапного заморозка, Иероним делился припасами из церковных кладовых. Когда ребёнок заболевал, он приходил с травами и молитвами, исцеляющими не только тело, но и душу. Он знал имена каждого жителя деревни, помнил их беды и радости, и его глаза всегда светились теплом, когда он разговаривал с людьми.

– Не падайте духом, – говорил он, стоя у старого дуба, под которым собирались жители. – Боги стихий видят ваши страдания. Они не оставят вас. Но помните: сила не в мечах и не в золоте. Сила – в единстве, в доброте, в готовности помочь друг другу.

Иероним открыто осуждал диктатуру короля и герцога. В своих проповедях он не называл имён, но все понимали, о ком идёт речь:

– Тот, кто берёт больше, чем ему нужно, теряет душу. Тот, кто угнетает слабых, сам становится рабом своей жадности. Боги четырёх стихий – огонь, вода, земля и ветер – требуют от нас равновесия. А где равновесие, когда один жиреет, а другой голодает?

Его слова находили отклик в сердцах крестьян, но страх перед наказанием удерживал их от открытого бунта. Лишь в тихих разговорах у очагов звучали горькие жалобы:

– Если бы не проповедник, мы бы совсем пали духом, – шептала старая Марна, пряча в складках платья горсть сушёных ягод, чтобы не отдать их сборщикам дани.

– Он говорит правду, – кивал её муж, глядя на поле, где ещё недавно колосилась пшеница, а теперь остались лишь жалкие остатки после визита герцога.

Тем временем в замке короля царила иная атмосфера. Арчибальд, развалившись в кресле, за обедом из семи блюд, смеялся над жалобами герцога:

– Ты слишком мягок, Ивер! Если они не хотят отдавать добровольно, возьми силой. Пусть знают, кто здесь властвует!

Сесилия, молча сидевшая рядом, сжимала под столом кулаки. Её глаза, скрытые тенью маски, метали молнии, но она молчала. Лишь когда слуги убирали тарелки, она тихо произнесла:


– Ты разоряешь свои земли, Арчибальд. Скоро не останется ни крестьян, ни урожая. Что тогда?

– Тогда мы возьмём у соседей! – рявкнул король, ударив кулаком по столу. – Или ты хочешь мне возразить?

Королева опустила взгляд, но в её сердце зажглась искра решимости. Она знала: однажды её терпение лопнет.

А в Уэйв‑Холлоу жизнь продолжалась. Русалки всё так же пели у реки, феи всё так же танцевали над полями, а крестьяне, несмотря на тяготы, находили силы улыбаться. Ведь пока есть те, кто верит в добро – будь то проповедник с мудрым словом или фея с волшебной пыльцой – надежда не умирает.

В деревушке также жила одна молодая крестьянка по имени Маргарет. Ей едва исполнилось двадцать, но заботы уже оставили след на её лице. Маргарет была прачкой – её день начинался с рассветом, когда она шла к реке с корзиной чужого белья, а заканчивался с последними лучами солнца, когда она возвращалась домой с ноющими от холода руками. Работала она не одна: русалки из глубин Сильверстрима охотно помогали ей. Они появлялись из воды, едва Маргарет раскладывала бельё на прибрежных камнях, и принимались за дело с весёлой болтовнёй. Их нежные руки ловко отстирывали пятна, а волшебные напевы ускоряли процесс – ткань под их пальцами словно сама очищалась от грязи. Взамен Маргарет оставляла на берегу маленькие подарки: лоскутки цветной ткани, стеклянные бусинки, сушёные ягоды.

– Ты добрая, Маргарет, – говорила ей старейшая из русалок, Лира, её волосы струились, как водоросли, а глаза светились мягким зелёным светом. – Не многие помнят о благодарности.

– Вы помогаете мне, а я – вам, – улыбалась Маргарет, окуная руки в прохладную воду. – Это справедливо.

Дома её ждали старые родители – отец, некогда крепкий кузнец, теперь сгорбленный и слабый, и мать, чья память всё чаще подводила её. Маргарет трудилась не покладая рук, чтобы прокормить их: стирала бельё для зажиточных соседей, собирала травы, продавала на рынке вязаные вещицы. Но в глубине души она мечтала о другом – о свободе, о волшебстве, о жизни, где не нужно считать каждую монету и бояться визита сборщиков дани.

Она часто смотрела на фей, порхавших над лугами, и сердце её замирало от зависти и восхищения. Как бы она хотела уметь творить чудеса, шептать заклинания, превращать обыденность в волшебство! Иногда по ночам, когда родители уже спали, Маргарет доставала из сундука потрёпанный сборник народных примет и заговоров – старую книгу, найденную на чердаке заброшенного дома. Она листала её, вчитываясь в полустёртые строки, пыталась повторять шепотом странные слова, надеясь, что хоть что‑то сработает. Но ничего не происходило – лишь ветер шелестел страницами, а за окном кричала ночная птица.

– Глупости всё это, – ворчала мать, заставая её за чтением. – Занималась бы делом, а не ерундой.

– Дочка, не гневи богов, – вздыхал отец. – Волшебство – не для простых людей.

Даже родители не понимали её мечтаний. Лишь один человек в деревне всегда выслушивал Маргарет – старец по имени Фома. Фома был фигурой противоречивой. В прошлом – ловкий вор и аферист, он умел выкручиваться из любых передряг и добывать то, что другим казалось недоступным. Но всё, что ему удавалось «раздобыть», он делил с Маргарет – не из благородства, а потому что её отец был его другом детства. Когда‑то они вместе бегали по этим холмам, мечтали о великих делах, но жизнь развела их: один стал кузнецом, другой – плутом. Фома часто приходил к реке, когда Маргарет стирала бельё. Он присаживался на тёплый камень, доставал из‑за пазухи краюху хлеба или горсть орехов и делился с ней. Его лицо, изборождённое морщинами, напоминало лицо герцога Ивера Гриди – те же резкие черты, тот же острый взгляд, но годы и невзгоды добавили ему суровой мудрости, которой у герцога никогда не было.

– Опять мечтаешь? – усмехался Фома, наблюдая, как Маргарет рассеянно гладит мокрый рукав чьей‑то рубахи.

– А что ещё остаётся? – вздыхала она. – Работать до кровавых мозолей, кормить родителей, бояться каждого стука в дверь… Я хочу большего. Хочу уметь колдовать, как феи. Хочу, чтобы моя жизнь изменилась.

– Колдовство – штука опасная, – качал головой Фома. – Оно либо возвышает, либо ломает. Ты готова к этому?

– А разве у меня есть выбор? – горько улыбалась Маргарет. – Я не хочу прожить так всю жизнь.

Фома молчал, глядя на игру солнечных бликов на воде. В его глазах загорался знакомый огонёк – огонёк авантюры.

– Знаешь, – наконец произнёс он, – я тоже мечтаю. Только не о волшебстве. Я мечтаю о богатстве. О таком, чтобы не считать медяки, а швырять золото горстями. Чтобы герцог завидовал мне, а король дрожал.

– И как ты собираешься этого добиться? – скептически приподняла бровь Маргарет.

– Пока не знаю, – честно отвечал Фома. – Но я чувствую: что‑то назревает. В воздухе пахнет переменами. Может, нам с тобой стоит поискать свою удачу?

Маргарет смотрела на него с сомнением, но в душе теплилась надежда. Может, этот старый плут и вправду знает путь к иной жизни? Может, её мечты не так уж безумны?

В тот вечер, когда они расходились – она с корзиной чистого белья, он с пустыми руками, но с задумчивым взглядом, – над рекой пролетел одинокий журавль. Маргарет проводила его взглядом и прошептала:

– Если бы я могла вот так же просто взять и улететь…

– Всё в твоих руках, девочка, – тихо сказал Фома, будто прочитав её мысли. – Главное – не бояться сделать первый шаг.

И где‑то в глубине её души что‑то шевельнулось – не просто мечта, а робкое предчувствие перемен.

Когда Маргарет вернулась домой, солнце уже скрылось за холмами, и в избе царил полумрак, прорезаемый лишь тусклым светом лучины. Она тихо прикрыла дверь, стараясь не потревожить родителей, и сразу принялась за дела – времени на отдых не оставалось.

Первым делом она развела огонь в очаге. Дрова, наколотые с немалым трудом, поначалу не хотели загораться – сыроваты оказались. Маргарет терпеливо поддувала пламя, шевеля угли кочергой, пока наконец не вспыхнули первые язычки огня. Тепло медленно разлилось по комнате, оттесняя сумрак к углам.

Пока огонь набирал силу, Маргарет приготовила нехитрую еду: похлёбку из корнеплодов и сушёной рыбы, пару ломтей чёрствого хлеба. Она разогрела еду в чугунке, затем осторожно перенесла его на стол. Родители уже проснулись – мать с трудом приподнялась на лавке, щурясь от света, отец кашлял, кутаясь в драный плащ.

– Опять поздно, – проворчала мать, но без злобы, скорее по привычке. – Всё стираешь?

– И стираю, и зарабатываю, – улыбнулась Маргарет, ставя перед ними миски. – Ешьте, пока горячее.

Она наблюдала, как они едят – медленно, осторожно, будто каждое движение причиняло боль. Сердце сжималось от жалости, но она знала: жаловаться нельзя. Жалобы не накормят, не согреют, не вылечат. Нужно просто делать своё дело.

Когда посуда была вымыта и убрана, Маргарет взялась за другую работу. В углу стояла корзина с одеждой, требующей починки: протёртые рукава, разошедшиеся швы, оторванные пуговицы. Она достала иголку, нитки, уселась у очага и принялась зашивать. Пламя играло на её пальцах, отбрасывало причудливые тени на стены, а в воздухе стоял уютный запах горящих дров и сушёных трав, развешанных под потолком. Работа шла медленно – глаза уже слипались от усталости, пальцы ныли от холода и мелких порезов. Но Маргарет не останавливалась. Она шила и думала, думала без конца. О том, как было бы хорошо не считать каждый медяк, не бояться стука в дверь, не видеть, как угасают родители. О том, как хотелось бы взмахнуть рукой – и чтобы одежда сама зашивалась, чтобы еда сама готовилась, чтобы болезнь отступала от одного слова… Наконец последняя вещь была починена. Маргарет отложила иголку, потянулась, разминая затекшую спину. В избе было тепло, но внутри неё всё ещё жил холод – холод безысходности, который не прогонишь ни огнём, ни одеялом.

Она медленно подошла к очагу, опустилась на колени перед пламенем. Огонь мерцал, словно живой, будто слушал её невысказанные мысли. Маргарет сложила ладони, закрыла глаза и начала молиться.

– О, великие боги стихий, – шептала она, и голос её дрожал. – Огонь, что греет меня, вода, что омывает мои руки, земля, что даёт мне пищу, ветер, что несёт мои слова… Услышьте меня. Я не прошу многого. Я лишь хочу, чтобы эта бесконечная тяжесть спала с моих плеч. Хочу, чтобы родители мои были здоровы, чтобы в нашем доме был достаток, чтобы я могла дышать свободно, не боясь завтрашнего дня. Если есть в мире волшебство – подарите мне хоть каплю его. Если есть надежда – покажите мне путь. Я готова на всё, только дайте мне шанс…

Её слова растворились в шуме пламени. Маргарет сидела так долго, пока не почувствовала, как усталость окончательно сковывает её тело. Она поднялась, задула лучину, улеглась на жёсткую лавку и укрылась тонким одеялом. Глаза закрылись сами собой. И тогда ей приснился сон. Она парила над Уэйв‑Холлоу, но не как человек, а как фея – лёгкая, невесомая, с огромными крыльями, переливающимися всеми цветами радуги, словно крылья тропической бабочки. Ветер ласкал её кожу, а внизу расстилался мир, полный красок и чудес. Она взмахнула рукой – и на поле зацвели цветы, которых раньше не было: алые, как пламя, синие, как небо, золотые, как солнце. Ещё взмах – и река Сильверстрим заиграла серебром, а русалки засмеялись, поднимаясь из воды, чтобы поприветствовать её. Маргарет летела над деревней, и каждый её жест творил чудо. Она касалась больных растений – и они оживали. Она шептала слова – и ветер разносил их, принося покой и радость. Она видела, как люди внизу улыбаются, поднимают головы, тянутся к ней руками, словно к спасительнице.

– Это и есть волшебство, – прозвучал в её сознании голос, мягкий, как шёпот листьев. – Это и есть твоя сила.

Она хотела ответить, но сон начал таять. Краски поблекли, крылья растворились, и Маргарет очнулась в своей постели, в тёмной избе, где лишь тлели угли в очаге. Сердце её билось часто, как после долгого бега. Она провела рукой по лицу, будто пытаясь удержать ощущение полёта. Сон был таким ярким, таким настоящим…

– «Может, это знак?» – подумала она, глядя в темноту. – «Может, боги услышали меня?»

Но тут же одернула себя:

– «Глупости. Это просто сон».

Однако, где‑то в глубине души теплилась искра надежды. И, засыпая вновь, Маргарет шепнула в темноту:

– Я найду свой путь. Обязательно найду.

Рассвет едва окрасил небо в бледно‑розовые тона, а Маргарет уже была на ногах. Она быстро переоделась в простое льняное платье, заплела густые русые волосы в тугую косу, чтобы не мешали работе, и взяла плетёную корзину для грязного белья. В воздухе пахло свежестью – ночью прошёл лёгкий дождь, и земля ещё хранила его влагу. Выйдя за порог, Маргарет вдохнула полной грудью. Где‑то вдалеке куковала кукушка, а из‑за холмов доносилось мычание коров. День обещал быть тёплым – редкий подарок в это хмурое время года. Она направилась по извилистой тропинке, ведущей к реке, по пути заглядывая в дворы односельчан: кто‑то уже выносил ей бельё, кто‑то обещал принести позже.

У лавки мясника она заметила Фому. Старик прижался к стене, стараясь остаться незамеченным, а в руках у него был внушительный кусок говядины, явно «заимствованный» без разрешения хозяина. Когда он увидел Маргарет, в его глазах мелькнул испуг, но она лишь молча кивнула и прошла мимо, не проронив ни слова. Фома облегчённо выдохнул и юркнул в переулок.

– Спасибо, девочка, – донеслось из‑за угла, но Маргарет не обернулась.

Она шла к реке, собирая по пути дикие ягоды и спелые яблоки с придорожных деревьев. Красные и жёлтые плоды ложились в карман её платья – небольшой дар русалкам за помощь. В душе она всегда испытывала трепет перед этими созданиями: их голоса, их грация, их таинственная связь с водой казались ей чем‑то волшебным, почти недосягаемым. Когда Маргарет подошла к привычному месту у реки, где камни образовывали естественный помост для стирки, русалки уже ждали её. Лира, старшая из них, вынырнула первой, её волосы струились, как подводные травы, а глаза светились мягким зелёным светом. За ней появились ещё трое – юные и весёлые, с переливающимися чешуйками на хвостах.

– Снова ты, Маргарет! – засмеялась одна из русалок, хлопая ладонями по воде. – Мы принесли тебе удачу!

Они принялись за работу: кто‑то тёр бельё о камни, кто‑то полоскал его в проточной воде, а Лира напевала песню на своём языке – тягучую, мелодичную, полную переливов, словно сама река вторила ей. Маргарет всегда прислушивалась к этим песням, пытаясь уловить смысл. Ей казалось, что в них скрыты древние тайны, истории, которые могли бы многое объяснить.

– Лира, – наконец осмелилась она спросить, – о чём твоя песня? Что ты поёшь?

Русалка на миг замолкла, её глаза вспыхнули.

– Это старая песнь, – ответила она, и голос её зазвучал тише, словно она делилась сокровенным. – О правителе, что мечтал о власти. Он жаждал богатства, славы, господства над всеми. Но боги увидели его сердце – чёрное от алчности – и прокляли его навечно. Теперь он дух, запертый в железе, служащий каждому, кто наденет его оковы. Песнь учит: нельзя идти на поводу диких желаний. Они поглотят тебя, как тьма поглощает свет.

Маргарет слушала, затаив дыхание. В её памяти всплыли слова Фомы о богатстве, о желании изменить свою судьбу. Неужели и её мечты – лишь ловушка?

– Но… как же тогда найти свой путь? – тихо спросила она.

– Путь найдётся, – улыбнулась Лира. – Если сердце твоё не жаждет чужого, а лишь стремится к свету.

Работа шла быстро: к полудню всё бельё было выстирано, отжато и разложено на камнях сушиться. Маргарет достала из кармана ягоды и яблоки, разложила их на плоском камне у воды – скромный дар за помощь.

– Спасибо вам, – сказала она с искренней благодарностью.

Русалки радостно защебетали, подбирая угощение. Но Лира вдруг нырнула глубже и вернулась с чем‑то блестящим в руках. Это были башмаки – небольшие, изящные, выкованные из железа, но удивительно лёгкие. Их поверхность украшали тонкие узоры, а в центре каждого башмака мерцал чёрный камень, похожий на застывшую каплю ночи.

– Возьми, – протянула их Лира. – Они наши. Мы нашли их в глубинах, где река берёт начало. Они красивы, как звёзды.

Маргарет отпрянула:

– Нет, я не могу. Это слишком ценный подарок.

– Ты заслужила, – настаивала Лира. – Ты добрая. А добро должно возвращаться.

Остальные русалки закивали, подбадривая её. После недолгих уговоров Маргарет всё же приняла дар. Взяв башмаки в руки, она удивилась: несмотря на то, что они были из железа, весили они совсем немного, а на ощупь казались тёплыми, почти живыми. Узоры под пальцами словно пульсировали, но Маргарет решила, что это игра света на металле.

– Спасибо… – прошептала она, прижимая башмаки к груди. – Я буду беречь их.

Русалки засмеялись, их голоса слились в прощальную песнь, а затем они скользнули в воду и исчезли, оставив после себя лишь круги на поверхности. Маргарет ещё немного постояла у реки, глядя, как солнце играет на гранях чёрного камня в башмаках. Что‑то внутри неё шептало: это не просто подарок. Но она не могла понять, что именно. Вздохнув, она собрала корзину с чистым бельём, прижала к себе железные башмаки и направилась домой.

Придя домой, Маргарет осторожно поставила корзину с выстиранным бельём у двери, стараясь не шуметь. В доме царила благословенная тишина – родители ещё спали, утомлённые нелёгкой жизнью. Сквозь узкие оконца пробивались робкие лучи утреннего солнца, выхватывая из полумрака пылинки, кружащиеся в воздухе, и придавая обстановке почти сказочное сияние.

Она подошла к камину, опустилась на низкую скамью и бережно достала из‑за пазухи железные башмаки, подаренные русалкой Лирой. В тепле избы их поверхность казалась ещё более изысканной: тонкие узоры переливались в свете пламени, а чёрный камень в центре каждого башмака таинственно мерцал, словно храня в себе неведомую тайну. Маргарет повертела башмаки в руках, внимательно разглядывая каждую деталь. Пальцы скользили по прохладному металлу, ощущая едва заметные выпуклости орнамента. Она пыталась понять, из какого сплава они сделаны – железо казалось слишком грубым материалом для такой тонкой работы. Возможно, это была особая гномья ковка, о которой ходили легенды. И вдруг камень вспыхнул. Неяркий, но отчётливый свет прорезал полумрак, на миг озарив лицо Маргарет изумлённым сиянием. Она вздрогнула, инстинктивно сжала башмаки в руках.

– Что же ты скрываешь?.. – прошептала она, поднося башмаки ближе к глазам.

Камень снова замерцал, будто отзываясь на её голос, затем погас, оставив лишь тусклый отблеск на полированной поверхности. Маргарет осторожно поставила башмаки на пол, намереваясь примерить их – ей не терпелось почувствовать, каково это, носить столь необычную обувь. Но едва она наклонилась, чтобы надеть первый башмак, снаружи раздался пронзительный крик, разорвавший утреннюю идиллию:

– Платить дань! Открывай двери, пока не вышибли!

Голос был грубым, властным, не терпящим возражений. Маргарет похолодела. Она узнала интонации герцога Ивера Гриди – человека, чьё имя заставляло дрожать всех жителей деревни. Руки задрожали. Она метнулась к очагу, быстро спрятала башмаки среди тёплых углей и поспешно засыпала их слоем седой золы, стараясь сделать так, чтобы ничто не выдавало их присутствия. Металл едва слышно звякнул, скрываясь в недрах камина.

В тот же миг дверь с грохотом распахнулась, ударившись о стену. В избу ворвались рыцари в латах – их тяжёлые сапоги топали по земляному полу, оставляя грязные следы. За ними, неспешно и вальяжно, вошёл герцог Ивер Гриди. Его фигура сразу заполнила собой всё пространство. Широкие плечи, обтянутые бархатным камзолом, массивная золотая цепь на груди, а главное – коллар, сверкавший так, что больно было смотреть: огромный рубин в окружении бриллиантов и сапфиров переливался всеми оттенками красного и синего, словно миниатюрное звёздное небо. Каждый камень был размером с фасолину, а оправа из белого золота казалась тончайшим кружевом, сотканным искуснейшим мастером.

От грохота проснулись родители. Отец, кряхтя, приподнялся на лавке, щурясь от света. Мать, вздрогнув, схватила его за руку, её глаза расширились от страха. Герцог не удостоил их взглядом. Он медленно прошествовал по избе, брезгливо оглядывая скромное убранство: ветхую мебель, домотканые половики с обтрёпанными краями, полки с глиняной посудой, где каждая чашка была с трещиной или сколом. Его ноздри презрительно дрогнули, будто он учуял неприятный запах.

Маргарет стояла у очага, чувствуя, как холодеют ладони. Она невольно шагнула ближе к камину, прикрывая собой угли, в которых прятались башмаки. Пламя чуть дрогнуло, выбросив искру, и ей показалось, что из‑под слоя золы пробился едва заметный отблеск – но герцог, кажется, ничего не заметил. Он приблизился к ней неспешно, словно хищник, оценивающий добычу. Его пальцы, унизанные перстнями, вдруг коснулись её щеки – прикосновение было холодным, неприязненным. Затем рука скользнула ниже, к линии груди, и Маргарет содрогнулась, но не отступила.

– Ну, девочка, – протянул он, растягивая слова, – что сегодня отдашь в казну его величества?

Голос его звучал вкрадчиво, почти ласково, но в глазах сверкала та самая алчная пустота, которую она видела у него всякий раз, когда он приходил за данью. Маргарет сглотнула. Язык прилип к гортани, но она заставила себя произнести:

– Под столом… там ларец. В нём мешочек с медяками.

Один из рыцарей тут же шагнул вперёд, с размаху пнул стол – тот опрокинулся с треском, подняв облако пыли. Другой, не церемонясь, схватил ларец, сорвал крышку и вытряхнул содержимое на ладонь. Медяки зазвенели по полу, рассыпаясь в разные стороны. Герцог даже не взглянул на них. Его взгляд вдруг застыл, устремившись к очагу. Маргарет похолодела: из‑под золы действительно пробивался едва заметный свет – чёрный камень в башмаках словно пульсировал, отзываясь на присутствие чужака.

– Это что там? – он указал пальцем на мерцание. – Достань.

Маргарет замерла. Сердце колотилось так громко, что, казалось, его слышат все в избе. Она знала: ослушаться нельзя. Но и отдать башмаки… Медленно, будто во сне, она опустилась на колени перед очагом, протянула руку и осторожно извлекла башмаки из тёплых углей, стряхнув налипшую золу. Металл не обжёг её – напротив, показался почти тёплым, живым. Герцог взял их, повертел в руках, разглядывая узоры и камень. Его брови приподнялись – на миг в глазах вспыхнул интерес, но тут же погас.

– Железо? – фыркнул он, брезгливо скривив губы. – Нам это даром не нужно.

Он небрежно швырнул башмаки обратно к ногам Маргарет, затем махнул рукой своим людям.

– Всё, здесь больше ничего ценного. Пошли.

Рыцари, гремя доспехами, вышли вслед за ним. Дверь захлопнулась, оставив после себя лишь облако пыли и тяжёлый запах железа. Отец, дрожа, опустился на лавку. Мать, прижав руки к груди, беззвучно плакала. А Маргарет всё ещё держала в руках башмаки. Камень в них больше не светился, но она чувствовала – он ждал. Ждал чего‑то.

## Глава 2

Когда герцог Ивер Гриди вышел из избы Маргарет, его лицо искажала гримаса раздражения. Собранная дань оказалась ничтожно малой – жалкие медяки, несколько кусков холста, пара старых инструментов. Он резко обернулся к своим рыцарям, голос его загремел, перекрывая приглушённые всхлипывания крестьян:

– Этого мало! Нам нужно больше! Забирайте скот – половину поголовья. И… – он замедлил взгляд, скользя по испуганным лицам женщин, – молодых и красивых девиц тоже. Его величеству не помешает пополнение в дворцовых служанках.

Рыцари, не мешкая, бросились исполнять приказ. В поселении поднялся невообразимый гвалт: мычание коров, крики детей, женские рыдания. Маргарет, едва успев спрятать башмаки обратно в угли очага и присыпать их золой, замерла у двери. Она видела, как рыцари выволакивают из соседских домов кур, овец, как хватают девушек за руки, тащат к повозкам. Один из рыцарей, здоровенный детина в помятых латах, шагнул прямо к ней.

– Ты! – рявкнул он, хватая её за локоть. – Пойдёшь с нами.

Маргарет рванулась, пытаясь вырваться, но хватка была железной.

– Нет! Отпустите! – закричала она, извиваясь в его руках.

Её родители, до того молча наблюдавшие за происходящим, бросились на помощь. Отец, несмотря на слабость, навалился на руку рыцаря, пытаясь разжать пальцы.

– Отпусти её! Она единственная кто у нас есть! – хрипло выкрикнул он.

Но рыцарь лишь усмехнулся, резким движением сбросил старика с себя и толкнул его так, что тот отлетел к стене. Голова отца с глухим стуком ударилась о камень, валявшийся у порога.

– Папа! – взвизгнула Маргарет, вырываясь с новой силой.

Мать, рыдая, бросилась к мужу, но было ясно – он не шевелится. Маргарет почувствовала, как внутри всё оборвалось, но страх за родителей лишь удвоил её сопротивление. Она кусалась, пинала рыцаря ногами, царапалась, но он лишь крепче сжал её запястья.

В этот момент в толпу ворвался проповедник Иероним Мудрый. Его седые волосы растрепались, ряса была в пыли, но глаза горели несокрушимой решимостью. Он шагнул прямо к рыцарю, державшему Маргарет, и ударил его посохом по предплечью.

– Что это за грязное насилие над людьми?! – его голос, обычно спокойный и размеренный, теперь звенел от гнева. – Разве можно так глумиться над простыми людьми? Вы – амбалы без стыда и сожаления!

Рыцарь, ошеломлённый внезапной атакой, ослабил хватку. Маргарет вырвалась и бросилась к отцу, упав на колени рядом с его безжизненным телом. Она прижала ладони к его груди, всхлипывая:

– Папа, очнись… пожалуйста…

Герцог, наблюдавший за этим со стороны, шагнул вперёд, лицо его побагровело от ярости.

– Ты кто такой, чтобы перечить мне?! – рявкнул он на проповедника. – Это мои земли, мои люди, и я решаю, что с ними делать!

Иероним не дрогнул. Он выпрямился во весь рост, глядя на герцога с нескрываемым презрением.

– Если власть идёт против веры, то люди сами возвысятся против власти, – произнёс он твёрдо. – Ты забираешь у них последнее, лишаешь их надежды на завтрашний день. Как они будут платить дань в следующий раз, если ты отнимешь у них всё?

– Молчи, старик! – герцог шагнул ближе, сжимая кулаки. – Ты не имеешь права учить меня!

– Имею! – голос проповедника прогремел, заставляя даже рыцарей на миг застыть. – Потому что я говорю от имени богов стихий. Ты – тщеславный идиот, ослеплённый жадностью. Ты думаешь, что власть даёт тебе право на всё, но ты ошибаешься. Боги видят, и они не простят.

Герцог замер, его лицо перекосилось от гнева и растерянности. Он не привык, чтобы кто‑то говорил с ним так открыто и бесстрашно. Несколько мгновений он сверлил проповедника взглядом, затем резко махнул рукой.

– Забирайте половину скота и уходим! – приказал он рыцарям. – А ты… – он ткнул пальцем в сторону Иеронима, – если в следующий раз назовёшь меня балваном, ни один бог тебе не поможет.

Рыцари, бросив последний взгляд на плачущую Маргарет и её мать, склонившуюся над телом мужа, поспешно собрали добычу и направились к повозкам. Герцог, ещё раз окинув взглядом разорённое поселение, последовал за ними. Когда их шаги стихли вдали, Маргарет всё ещё сидела на коленях, прижимая к себе отца. Её плечи содрогались от беззвучных рыданий. Мать, опустившись рядом, гладила её по волосам, шептала что‑то утешительное, но слова не доходили до сознания девушки. Проповедник подошёл к ним, опустился на землю рядом. Он не говорил ничего, просто сидел рядом, его присутствие было тихой опорой в этом хаосе. Наконец, когда первые слёзы иссякли, Маргарет подняла на него глаза, полные боли и отчаяния.

– Он… он мёртв? – прошептала она.

Иероним медленно кивнул, его взгляд был полон сострадания.

– Да, дитя моё. Но ты должна быть сильной. Для матери. Для себя.

Маргарет сглотнула, пытаясь собраться с мыслями. Она знала: впереди ещё много испытаний. Но сейчас ей нужно было просто дышать. Просто пережить этот день. Иероним, не теряя ни мгновения, подошёл к Маргарет и её матери, склонившимся над безжизненным телом отца. Его движения были размеренными, но в них чувствовалась твёрдая решимость помочь.

– Давайте перенесём его внутрь, – тихо, но уверенно произнёс он. – Здесь ему не место.

Маргарет, едва слыша его сквозь пелену отчаяния, кивнула. Вместе с матерью и проповедником они осторожно подняли тело и внесли его в избу. Иероним бережно уложил старика на единственную кровать, прикрыл его лицо чистым полотном и перекрестил. Пока мать Маргарет, всхлипывая, устраивалась рядом с мужем, проповедник огляделся. Его взгляд невольно упал на очаг – в углях и золе что‑то поблёскивало. Он шагнул ближе, присмотрелся и замер: из‑под слоя пепла виднелись изящные узоры железных башмаков. Иероним медленно обернулся к Маргарет, которая стояла у стены, сжимая кулаки так, что ногти впивались в ладони. Его глаза встретились с её заплаканными глазами.

– Девочка моя, – негромко, чтобы не услышала мать, позвал он. – Подойди сюда.

Маргарет нерешительно шагнула вперёд.

– То, что ты спрятала в очаге… – он указал на башмаки. – Дай их мне.

Она замерла, внутри всё сжалось. Отказать? Но он только что помог ей… И всё же – эти башмаки, подаренные русалками, казались ей последней ниточкой надежды.

– Это… это просто башмаки, – прошептала она, опуская взгляд. – Мне их подарили.

– Я вижу, что они не простые, – мягко, но настойчиво повторил Иероним. – Доверься мне.

С трудом сглотнув, Маргарет подошла к очагу, осторожно извлекла башмаки из углей и протянула их проповеднику. Он взял их, повертел в руках, внимательно разглядывая узоры. Его пальцы скользили по металлическим завиткам, словно пытаясь прочесть скрытый смысл.

– Откуда они у тебя? – спросил он, не отрывая взгляда от орнамента.

– Русалки… Лира, старшая из них, подарила, – тихо ответила Маргарет. – Сказала, что нашли их в глубинах реки.

Иероним кивнул, будто ожидал такого ответа.

– Давно я не видел таких узоров, – произнёс он задумчиво. – Они очень древние. Когда‑то эти линии были языком – языком, который уже никто не помнит. Но… – он поднял глаза на Маргарет, – это не просто башмаки. Они… особенные.

Её сердце дрогнуло.

– Что вы имеете в виду?

– Не могу сказать точно, – признался он. – Но чувствую: в них есть сила. Не злая, нет. Скорее… охранительная. Держи их при себе, Маргарет. На всякий случай.

Он протянул башмаки обратно. Она взяла их, ощущая непривычную тяжесть в руках.

– А если герцог вернётся? – прошептала она. – Если увидит их снова?

– Тогда скажи, что это просто старая обувь, – спокойно ответил Иероним. – Он не поймёт. Большинство людей уже не видит того, что скрыто за обыденностью.

Он положил руку на её плечо, слегка сжал.

– Ты сильная, Маргарет. Ты справишься. Помни: даже в самые тёмные времена свет не покидает нас – он лишь прячется, ожидая, когда мы найдём его снова.

Затем, не дожидаясь ответа, он подвёл её к двери.

– Выйдем на улицу. Нужно поговорить наедине.

Они вышли под открытое небо. Солнце уже клонилось к закату, окрашивая поля в золотисто‑багровые тона. Ветер шелестел в траве, принося прохладу и едва уловимый запах цветов. Иероним остановился, посмотрел на Маргарет долгим, внимательным взглядом.

– Храни их, – повторил он. – И храни себя. Ты ещё не знаешь, какая судьба ждёт тебя впереди, но я чувствую: эти башмаки станут частью твоего пути.

Он наклонился и, к удивлению Маргарет, поцеловал её в лоб – нежно, как отец или старший брат.

– Иди. И не забывай: даже в самой глубокой тьме есть звёзды.

Не дожидаясь её ответа, он развернулся и медленно пошёл прочь, растворяясь в вечерних тенях. Маргарет стояла, прижимая к груди железные башмаки, и чувствовала, как внутри неё зарождается что‑то новое – не надежда, нет, а скорее… предчувствие. Она вернулась в избу, бережно неся в руках железные башмаки. Положив их на грубо сколоченный стол, она на миг замерла, глядя на мерцающие узоры. В доме царила тягостная тишина, нарушаемая лишь приглушёнными всхлипами матери, сидевшей у кровати с телом отца.

– Мама… – тихо позвала Маргарет, подходя ближе.

Мать подняла заплаканное лицо, глаза её были красными от слёз. Она протянула руку, и дочь тут же сжала её в своих ладонях.

– Надо подготовить его, – прошептала мать. – Как положено.

Вместе они принялись за скорбную работу. Достали из сундука плотную льняную ткань, вытканную ещё бабушкой Маргарет. Осторожно, с бесконечной нежностью, завернули тело отца, укладывая складки так, чтобы ему было удобно в последнем пути. Маргарет поправила полотно у его лица, провела пальцами по седым волосам, заправила выбившуюся прядь.

– Прости меня, папа, – шепнула она, сдерживая новый поток слёз. – Я должна была защитить тебя…

Мать молча обняла её, и они простояли так несколько минут, делясь теплом и болью.

Когда подготовка была завершена, Маргарет и её мать вынесли тело к реке. Солнце уже клонилось к закату, окрашивая воды Сильверстрима в золотисто‑багровые тона. На берегу их ждал проповедник Иероним в окружении своих служителей. Они стояли в безмолвном почтении, держа в руках зажжённые свечи, пламя которых дрожало на ветру.

У кромки воды уже собрались те, кто знал и любил отца Маргарет. Среди них выделялась старейшина русалок – древняя Лира, чьи волосы струились, как подводные травы, а глаза светились мягким зелёным светом. Рядом с ней стояли несколько русалок, их хвосты переливались в закатных лучах, а голоса сливались в тихую, печальную песнь. Неподалёку порхали феи, их крылья сверкали, как капли росы на солнце. Старейшина фей, крошечная женщина с прозрачными крыльями, сложила руки в жесте соболезнования. А из‑за деревьев вышел гном – невысокий, коренастый, в кожаном фартуке, испачканном горной пылью. Он молча кивнул Маргарет, его глаза, глубокие и мудрые, выражали искреннюю скорбь. Иероним шагнул вперёд, поднял руку, призывая к тишине. Его голос, обычно спокойный и размеренный, теперь звучал особенно торжественно:

– Сегодня мы провожаем в последний путь доброго человека, чья душа была чиста, а сердце – полно любви. Он был ребёнком воды, и потому река станет его последним пристанищем.

Он повернулся к остальным:

– Давайте вместе вознесём молитву богам стихий, дабы они приняли его дух и даровали ему покой.

Лира, старейшина русалок, первой начала песнопение. Её голос, низкий и мелодичный, разлился над водой, словно шелест волн:

«О, великая вода, прими его в свои объятия,

Пусть течение унесёт его к вечному свету,

Да будет путь его лёгким, а сон – безмятежным…»

Фея‑старейшина подхватила молитву, её голос звенел, как хрустальный колокольчик:

«О, воздух, что несёт наши мечты,

Проводи его душу к звёздам,

Пусть ветер шепнет ему слова утешения,

А облака станут его постелью…»

Гном, до этого молчавший, произнёс низким, гулким голосом:

«О, земля, что даёт нам жизнь,

Прими его в свои недра,

Пусть камни хранят его память,

А корни деревьев станут его опорой…»

Иероним завершил молитву, подняв свечу к небу:

«О, огонь, что согревает наши сердца,

Сожги все печали и страхи,

Даруй ему свет в пути,

И пусть боги стихий хранят его дух навеки…»

Когда молитвы стихли, Маргарет подошла к телу отца. Она наклонилась, поцеловала его в лоб и прошептала:

– Прощай, папа. Я буду помнить тебя всегда.

Вместе с матерью они осторожно положили завернутое в ткань тело на плот, сплетённый из ивовых ветвей. Иероним благословил его, а затем они медленно оттолкнули плот от берега. Река приняла его, мягко покачивая на волнах, и медленно унесла вдаль, туда, где закат сливался с горизонтом. Маргарет стояла, глядя вслед плоту, пока он не скрылся из виду. Её мать, не выдержав, опустилась на колени у воды, беззвучно рыдая. Феи закружились над рекой, осыпая воду блестящей пыльцой, русалки запели тихую прощальную песнь, а гном молча положил на берег небольшой камень, выточенный в форме сердца. Иероним подошёл к Маргарет, положил руку на её плечо.

– Он ушёл в мир, где нет боли, – тихо сказал он. – Теперь твоя задача – жить. Жить так, чтобы его душа могла гордиться тобой.

Маргарет кивнула, сжимая в руках башмаки, которые словно согревали её ладони. Она смотрела на реку, где последние лучи солнца играли на поверхности воды, и чувствовала: где‑то там, среди этих волн, её отец нашёл покой.

Она ещё раз внимательно оглядела башмаки, лежавшие на траве перед ней. В закатных лучах их металлические узоры отливали таинственным блеском, а чёрный камень в центре каждого башмака словно пульсировал, впитывая последние отблески солнца. Она присела на корточки, провела пальцами по гравировке – линии были удивительно чёткими, будто выведены рукой искуснейшего мастера.

– «Может, в них всё‑таки есть что‑то особенное?» – подумала она, хотя разум твердил обратное.

Оглядевшись, Маргарет выбрала ровную каменную поляну неподалёку от реки. Здесь, вдали от деревни, среди вековых валунов и шелестящих трав, ей казалось, что сама природа прислушивается к её шагам. Она осторожно положила башмаки на прохладную землю, выпрямилась и глубоко вздохнула, собираясь с духом.

– Ну что ж, – произнесла она почти шёпотом, – попробуем.

Она опустилась на колени, взяла первый башмак, примерила его к ноге. Металл оказался неожиданно мягким, словно обволакивал стопу. Второй башмак лёг так же легко. Маргарет поднялась, переступила с ноги на ногу, прислушиваясь к ощущениям. Ничего не произошло. Ни вспышки света, ни внезапного порыва ветра, ни голоса, шепчущего тайны.

– Просто башмаки… – разочарованно выдохнула она. – Обычные башмаки из лёгкого железа.

Но что‑то внутри неё не желало сдаваться. Может, нужно было произнести заклинание? Или совершить особый ритуал? Она закрыла глаза, вспоминая слова Лиры о песне русалок, о проклятом правителе, о жадности, пожирающей душу. И тогда Маргарет начала танцевать. Сначала медленно, неуверенно, она сделала несколько шагов по поляне, чувствуя, как подошвы башмаков мягко касаются травы. Затем движения стали смелее, плавнее. Она кружилась, раскинув руки, позволяя ветру играть с её волосами, а закатному свету – окутывать её золотым сиянием.

В какой‑то момент она стукнула каблуком о землю – и раздался чистый, звонкий стук. Звук разнёсся по поляне, будто удар маленького молоточка по металлу. Маргарет замерла, затем повторила движение – второй башмак отозвался таким же звонким ударом. Она засмеялась, чувствуя странное возбуждение, и продолжила танец. Стук каблуков становился ритмичнее, сливаясь в мелодию: тук‑тук, тук‑тук. Она кружилась всё быстрее, пока не почувствовала, что земля будто отзывается на её движения, а воздух наполняется едва уловимой вибрацией.

И вдруг – она остановилась. На большом валуне, возвышавшемся в центре поляны, сидел незнакомец. Он играл на чёрной дудочке, и его мелодия, тихая, но завораживающая, сплеталась со стуком башмаков, создавая странный, древний ритм. Маргарет замерла, пытаясь разглядеть его. Он был облачён во всё чёрное: фрак, рубашка, штаны, широкий ремень, шейный платок, перчатки, сапоги. Его кожа казалась белой, как фарфор, но на ней лежали глубокие чёрные тени, придавая лицу почти призрачный вид. Губы были тёмными, словно окрашены чернилами, а глаза… его глаза напоминали кипящую смолу, в которой тлели оранжевые угли – то ли отблески заката, то ли нечто иное, гораздо более древнее. Незнакомец не смотрел на неё. Он продолжал играть, пальцы его скользили по отверстиям дудочки с невероятной ловкостью, а мелодия становилась всё насыщеннее, будто рассказывала историю, которую Маргарет не могла понять, но чувствовала всем существом.

Ветер стих. Даже птицы замолчали, словно прислушиваясь. Только стук башмаков Маргарет и звуки дудочки заполняли пространство. Она хотела шагнуть вперёд, спросить, кто он, но слова застряли в горле. Что‑то в его облике внушало одновременно страх и странное притяжение, будто она стояла на пороге тайны, которую не должна была раскрывать. А он всё играл, и тень его, растянувшаяся по траве, казалась живой, извиваясь, как змея.

Незнакомец доиграл мелодию – последний звук дудочки растаял в воздухе, словно дымок над угасающим костром. Он опустил инструмент, медленно поднял взгляд на Маргарет и улыбнулся. В его улыбке не было ни насмешки, ни угрозы – лишь любопытство, почти детское, будто он разглядывал диковинную бабочку, случайно залетевшую в его мир.

– На‑а‑а‑де‑е‑е… Что за новое у нас тут? – протянул он низким, бархатистым голосом, в котором звенели едва уловимые переливы, как в хорошо настроенной лютне.

Он легко спрыгнул с валуна, приземлившись без звука, несмотря на тяжёлые сапоги с массивными пряжками. Стук его шагов по каменистой земле был гулким, размеренным – будто отсчитывал неведомый ритм, известный лишь ему. Незнакомец начал кружить вокруг Маргарет, не спеша, с грацией хищника, изучающего добычу. Его чёрный фрак струился за ним, словно тень, а белые перчатки выделялись на фоне сумеречного неба.

– Обычно меня вызывают всякие там короли, дворяне, и прочие элиты этого мира, – продолжил он, слегка наклонив голову. – Но чтоб крестьянка… Весьма ново. Весьма… занимательно.

Маргарет невольно отступила на шаг, но он тут же оказался перед ней, преграждая путь. Его глаза – чёрные, как кипящая смола, с тлеющими угольями радужек – впились в её лицо.

– Так чего вы желаете, госпожа? – спросил он, растягивая слова, будто пробуя их на вкус.

Маргарет нахмурилась. Вопрос прозвучал странно, почти издевательски.

– Что? – переспросила она, не скрывая раздражения. – Я ничего не желаю. Я вообще не понимаю, кто вы и зачем здесь.

Незнакомец громко, раскатисто рассмеялся. Звук его смеха эхом отразился от скал, спугнув стайку птиц с ближайших деревьев.

– Ты серьёзно? – он сделал паузу, словно не веря своим ушам. – Не знаешь, кто я? И зачем здесь?

Он остановился перед ней лицом к лицу, так близко, что она могла разглядеть мельчайшие блики в его глазах. На миг его ухмылка стала почти пугающей – в ней промелькнуло что‑то древнее, нечеловеческое. Но тут же выражение его лица смягчилось, и он отступил на шаг, слегка склонив голову в шутливом поклоне.

– Разрешите представиться, – произнёс он с изысканной вежливостью, но в голосе всё ещё звенела скрытая насмешка. – Лорд Дэмион. Ваш покорный слуга и исполнитель ваших желаний.

Маргарет почувствовала, как по спине пробежал холодок. «Исполнитель желаний?» – мысленно повторила она. В голове вихрем пронеслись обрывки сказок и легенд, которые рассказывала ей мать в детстве: о таинственных покровителях, дарующих силу, о цене, которую приходится платить за их помощь. Она хотела что‑то сказать, спросить, но слова застряли в горле. Лорд Дэмион стоял перед ней, улыбаясь, и в его взгляде читалось: «Я знаю, что ты думаешь. И знаю, чего хочешь». Ветер усилился, шелестя травой и поднимая пыль с камней. Где‑то вдали раздался крик ночной птицы – резкий, тревожный. Маргарет сжала кулаки, пытаясь собраться с мыслями.

– Если вы исполнитель желаний, – наконец произнесла она, стараясь говорить твёрдо, – то почему я вас не вызывала?

Дэмион снова рассмеялся, но на этот раз смех был тише, почти шёпотом.

– О, дорогая, – протянул он, – иногда желания находят нас сами. Даже если мы их не зовём.

Лорд Дэмион мягко указал пальцем на железные башмаки, всё ещё сверкавшие в отблесках закатного солнца.

– Видишь ли, дорогая, – его голос звучал почти ласково, но в нём таилась едва уловимая насмешка, – постучав башмаками трижды, ты призвала меня. Я – джинн, пленник этих железных башмаков. Колдун безграничной мощи и… исполнитель самых заветных желаний.

Маргарет невольно отступила на шаг, сжимая кулаки. Теперь узоры на башмаках казались ей не просто орнаментом – они словно оживали, перетекали, складываясь в неведомые письмена. Она вспомнила, как стукнула каблуком о каблук, как раздался тот странный, гулкий звук…

– Но… – она запнулась, пытаясь осмыслить услышанное. – Если ты джинн, то… могу ли я пожелать… – голос её дрогнул. – Могу ли я оживить своего отца?

Дэмион на миг замер, затем разразился громким, раскатистым смехом. Он запрокинул голову, и его чёрные губы растянулись в широкой, почти пугающей улыбке.

– О, конечно, могу! – воскликнул он, вытирая несуществующие слёзы. – Но предупреждаю: он будет просто… ходячим трупом. – Он пародировал шаркающую походку, сгибаясь и волоча ноги, издавая глухое «у‑у‑у». – Вот так. Устраивает?

Маргарет побледнела. Она открыла рот, чтобы ответить, но слова застряли в горле. Джинн тут же перестал кривляться, выпрямился и мягко произнёс:

– В общем, ты можешь пожелать всё, что угодно. Абсолютно всё. Лишь скажи – и это станет твоим.

Она задумалась. В голове вихрем крутились мысли: золото, чтобы заплатить дань и спасти деревню; сила, чтобы противостоять герцогу; знание, чтобы разгадать тайны башмаков…

– Я хочу… – она сделала паузу, собираясь с духом. – Я хочу золото. Много золота. Столько, чтобы хватило на всё поселение.

Дэмион щёлкнул пальцами – резко, звонко, будто разбивая невидимое стекло. В тот же миг перед Маргарет возник огромный валун, сияющий ослепительным жёлтым светом. Он был сплошь покрыт золотыми самородками, сверкающими в последних лучах солнца.

– Вот твоё золото, – с лёгкой усмешкой произнёс джинн.

Маргарет уставилась на валун, затем резко повернулась к нему, глаза её пылали гневом.

– Это не то, что я просила! – выкрикнула она. – Я хотела монеты, слитки… что‑то, что можно раздать людям! А это… это просто глыба!

Дэмион медленно подошёл к ней, наклонился так близко, что она почувствовала холод его дыхания. Его голос опустился до шёпота, от которого по спине пробежали мурашки:

– Нужно быть конкретнее в своих желаниях, дорогая. Очень конкретнее. Иначе… – он сделал паузу, и в его глазах вспыхнули оранжевые угольки, – иначе я могу исполнить их не так, как ты ожидала.

Маргарет зажмурилась, пытаясь собраться с мыслями. Перед ней всё ещё возвышался нелепый золотой валун, безжалостно напоминавший о её неудачном желании. Она глубоко вздохнула, выпрямилась и твёрдо произнесла:

– Хорошо. Теперь я формулирую точнее. Я хочу десять мешков, наполненных золотыми монетами, и пять слитков чистого золота. Монеты должны быть такого размера и веса, чтобы их легко можно было раздавать людям. Слитки – удобные для хранения и обмена. И… – она на миг запнулась, – пусть всё это появится прямо здесь, на траве, но без лишнего блеска, чтобы не привлекать ненужного внимания.

Дэмион приподнял бровь, словно оценивая чёткость формулировки, затем щёлкнул пальцами. Воздух дрогнул, и на поляне один за другим возникли десять плотных холщовых мешков, туго перетянутых верёвками, а рядом – пять массивных золотых слитков, тускло поблескивающих в сумеречном свете. Маргарет обошла сокровища, потрогала мешки, приподняла один слиток – всё было настоящим, тяжёлым, осязаемым. Она невольно улыбнулась, но тут же её лицо омрачилось.

– Как же я всё это донесу до поселения?.. – пробормотала она, оглядывая груз.

Дэмион, наблюдавший за ней с лёгкой усмешкой, развёл руками:

– Извини, дорогуша, я не смогу всё это принести. Но тебе бы не помешал помощник! Могу наколдовать кого‑нибудь – сильного, выносливого, молчаливого… или, наоборот, весёлого болтуна, если тебе скучно идти одной.

Маргарет покачала головой. Она никогда не привыкла полагаться на чужую помощь – с детства всё делала сама: стирала, шила, собирала хворост, ухаживала за родителями. Даже сейчас, несмотря на невероятность происходящего, она твёрдо решила:

– Я справлюсь сама. Сначала отнесу пять мешков, потом вернусь за остальными.

Она наклонилась, с усилием взвалила на плечо один из мешков и медленно двинулась в сторону деревни. Вес был немалым, но она шла, упрямо сжимая зубы, глядя только вперёд. Дэмион не отставал. Он шагал рядом, время от времени отпуская шуточки:

– О, ты сильна, как горный тролль! Или как разъярённая медведица, защищающая детёнышей… А может, ты тайно тренировалась поднимать валуны?

Его голос звучал легко, почти весело, но Маргарет не находила в этом утешения. Она остановилась, тяжело дыша, и резко бросила:

– Пожалуйста, оставь свои шуточки. Мне и так нелегко.

Джинн притворно вздохнул:

– Ну вот, а я старался поднять тебе настроение! Без юмора жизнь – как суп без соли.

Маргарет повернулась к нему, глаза её сверкнули:

– Если ты такой мастер шуток, то понятно, почему ты пленник этих башмаков. Наверное, надоел своим остроумием даже богам.

Дэмион замер. Его улыбка медленно погасла, смех стих, словно задутый порывом ветра. Он посмотрел на неё – впервые серьёзно, без тени насмешки. В его чёрных глазах мелькнуло что‑то неуловимое – то ли тень обиды, то ли воспоминание, слишком тяжёлое, чтобы его легко отпустить.

Маргарет, едва переводя дыхание, опустила последний мешок у порога своей избы. Деревня казалась вымершей – ни голосов, ни движения. Лишь далёкие отголоски погребальной церемонии доносились с берега реки, где продолжали отпевать её отца. Солнце уже склонилось к закату, окрашивая крыши домов в багряные тона, а воздух наполнился прохладой и запахом увядающих трав.

Она выпрямилась, вытерла пот со лба и обернулась. Дэмион стоял неподалёку – не спеша, с той же странной грацией, что и раньше, но теперь его лицо было непривычно серьёзным. Он подошёл к ней лёгкими, почти бесшумными шагами, остановился в паре шагов и молча посмотрел ей в глаза.

– Что это вдруг с тобой? – спросила Маргарет, невольно насторожившись. – Ты же только что шутил без умолку.

Дэмион медленно прислонился к дубу напротив неё, скрестил руки на груди. Его чёрные глаза, обычно сверкающие насмешкой, теперь смотрели куда‑то вдаль, будто он видел то, что скрыто от других.

– Ты первая, кто заткнул меня так сразу.

В его голосе звучала лёгкая ирония, но за ней скрывалась нескрываемая правда. Маргарет нахмурилась:

– Заткнула? Я просто сказала, что твои шутки неуместны.

– Именно, – кивнул он. – И это сработало. Обычно меня затыкают только после третьего желания.

Маргарет почувствовала, как внутри что‑то сжалось. Она скрестила руки на груди, пытаясь осмыслить его слова.

– Почему после третьего? Что в этом такого?

Дэмион медленно прислонился к дубу напротив неё, скрестил руки на груди. Его чёрные глаза, обычно сверкающие насмешкой, теперь смотрели куда‑то вдаль, будто он видел то, что скрыто от других.

– Есть закономерность, которую называют «Правило трёх желаний». Первое желание – это интерес. Человек проверяет, реально ли всё это. Он хочет убедиться, что я не сон, не иллюзия. Второе – соблазн. Он начинает желать большего, пробовать границы дозволенного. А третье… – он замолчал, и на миг его глаза вспыхнули красным, – третье желание рождает одержимость. Жажда становится бесконечной. И тогда либо сам повелитель погибает, поглощённый алчностью, либо мир вокруг него рушится.

Маргарет слушала, затаив дыхание. В его словах звучала такая древняя, почти забытая истина, что ей стало не по себе.

– Но почему так? – прошептала она. – Почему люди не могут просто… желать?

– Потому что желания – как огонь, – ответил Дэмион, глядя куда‑то сквозь неё. – В малых количествах они согревают, дают свет. Но если дать им волю, они сжигают всё дотла. Чем больше человек желает, тем сильнее его поглощает алчность. Она становится его тенью, его отражением, его судьбой.

Он снова посмотрел на неё, и в его взгляде мелькнуло что‑то похожее на уважение:

– А ты… ты пока на первой стадии, дорогуша. Ты ещё не поддалась соблазну.

Маргарет резко вскинула голову, в её глазах вспыхнул огонь.

– Я никогда не дам своим желаниям править мной! – твёрдо произнесла она. – Я знаю, чего хочу, но это не значит, что я потеряю себя.

Дэмион улыбнулся – впервые за долгое время, но улыбка была не насмешливой, а какой‑то… тёплой.

– Посмотрим, – тихо сказал он. – Но знай: даже самые сильные рано или поздно поддаются.

Дэмион медленно провёл ладонью по воздуху, словно стирает невидимую грань между реальностью и чем‑то иным. В его взгляде, обращённом к Маргарет, читалась странная смесь сомнения и… осторожного уважения.

– И каково будет твоё следующее желание, госпожа?

Маргарет устало опустилась на старую деревянную скамью у дуба. Спину ломило от тяжести мешков, в висках стучало, а мысли путались.

– Даже не знаю, – выдохнула она, проводя рукой по лицу. – У меня и так теперь есть золото, чтобы помочь деревне. А большего…

Она попыталась встать, но нога вдруг подвернулась на неровной земле. Лёгкий взмах руки, попытка удержать равновесие – и один из железных башмаков соскользнул с её ступни, глухо стукнув о землю. В тот же миг Дэмион замер. Его фигура дрогнула, словно отражение в потревоженной воде, а глаза широко раскрылись – в них промелькнуло что‑то похожее на досаду.

– Вот же милая неряха‑захухря, – пробормотал он с кривой усмешкой, и в следующее мгновение исчез, оставив после себя лишь лёгкий вихрь пыли.

Маргарет застыла, глядя на свою босую ногу. Сердце бешено колотилось, мысли метались. Она медленно подняла упавший башмак, повертела его в руках, разглядывая узоры, ещё хранившие тепло металла.

– «Так вот в чём дело…» – пронеслось у неё в голове.

Теперь всё становилось на свои места: пока она носит башмаки – Дэмион может являться ей, говорить с ней, исполнять желания. Но стоит снять – и он исчезает, словно дым на ветру. Она сжала башмак в руках, ощущая под пальцами знакомые гравировки. В груди шевельнулось странное чувство – не страх, нет, скорее… осознание ответственности. Эти башмаки, подаренные русалками, оказались не просто магическим артефактом. Они были ключом – к силе, к опасности, к выбору, который ей предстояло сделать. Вдалеке послышались голоса – крестьяне возвращались с похорон. Маргарет вздрогнула, быстро натянула башмак обратно на ногу, подхватила мешки с золотом и поспешила к дому. Дверь скрипнула, пропуская её внутрь, и она тут же бросилась к старому ларцу, спрятанному под кроватью. Осторожно уложила оба башмака внутрь, накрыла куском ткани, словно пытаясь скрыть их присутствие от мира. Затем, едва успев прикрыть ларец, она бросилась на кровать, намереваясь сделать вид, что спит. Но усталость, накопившаяся за этот безумный день – похороны отца, встреча с джинном, перенос тяжестей – взяла своё. Глаза закрылись сами собой, дыхание выровнялось, и уже через несколько мгновений Маргарет погрузилась в глубокий, беспробудный сон.

## Глава 3

Маргарет проснулась от приглушённого солнечного света, пробивавшегося сквозь щели в ставнях. В доме было тихо – ни шороха, ни дыхания. Она приподнялась на локте, огляделась. Матери нигде не было. Сердце сжалось: неужели она ушла так рано, не дождавшись пробуждения дочери? Но тут до неё донеслись отдалённые голоса – не тихие, скорбные, как вчера у реки, а громкие, возбуждённые, с нотками недоверия и восторга. Она быстро поднялась, накинула поверх ночной сорочки старый шерстяной плащ и вышла на крыльцо.

Утро выдалось ясным, почти неправдоподобно ярким после вчерашней сумрачной церемонии. Воздух пах свежестью, травой и дымом из печных труб. Но главное – посреди деревенской площади, прямо на грубо сколоченном столе, лежали те самые мешки с золотом, которые она накануне с таким трудом дотащила до деревни. Селяне толпились вокруг, делили золото, передавали друг другу монеты, взвешивали в руках слитки, перешёптывались, спорили. Кто‑то смеялся, кто‑то крестился, кто‑то осторожно пробовал золото на зуб, будто проверяя, не подделка ли.

– Откуда это?! – выкрикнул кузнец Борг, поднимая над головой тяжёлый слиток. – Боги нас одарили? Или это знак свыше?

– Может, проповедник Иероним вымолил у церкви такое богатство? – предположила старая ткачиха Лина, прижимая к груди горсть монет. – Он ведь вчера так смело с герцогом говорил…

– А может, это сам покойный отец Маргарет послал нам дар с того света? – тихо произнёс фермер Эйнар, крестясь. – Он всегда был добрым человеком…

Голоса сливались в единый гул, в котором смешивались радость, недоверие и страх. Кто‑то уже прятал золото за пазуху, кто‑то спешил домой, чтобы спрятать его в амбаре или под полом, кто‑то всё ещё не решался взять – будто боялся, что богатство исчезнет, как утренний туман.

Маргарет стояла в тени дома, наблюдая за этой суетой. Её глаза невольно наполнились слезами – не от горя, а от странного, смешанного чувства: облегчения, гордости и лёгкой горечи. Она сделала это. Золото, которое она принесла, теперь поможет деревне заплатить дань, спасти скот, накормить детей. Никто не будет голодать этой зимой. Никто не потеряет дом из‑за жадности герцога. Но вместе с тем в душе шевельнулось тревожное ощущение: а что дальше? Что, если герцог, увидев такое богатство, потребует ещё больше? Что, если селяне, почувствовав вкус золота, начнут ссориться из‑за него? Она глубоко вдохнула, пытаясь успокоить мысли, и шагнула назад, закрыв за собой дверь. В доме всё ещё пахло травами и свечным воском, а на столе стоял кувшин с холодной водой и краюха хлеба – видимо, мать оставила ей завтрак перед уходом. Маргарет опустилась на лавку, обхватила руками колени. Она была рада. Рада за деревню, за людей, которые сегодня смогут спать спокойно, не думая о завтрашнем дне. Но в глубине души она знала: это только начало. Начало чего‑то большого, странного и, возможно, опасного.

И где‑то там, в ларце под кроватью, тихо мерцали железные башмаки, ожидая своего часа.

В просторной трапезной королевского замка, где высокие сводчатые окна едва пропускали рассветный свет сквозь толстое стекло, разворачивалась неприглядная картина утреннего застолья. Стол, накрытый белоснежной скатертью, ломился от яств: жареные фазаны, копчёные окорока, горы свежих фруктов, кувшины с пряным вином и мёдом. Но вся эта роскошь лишь подчёркивала убогость происходящего.

Тем временем Король Арчибальд Дирти Либертине восседал во главе стола, его грузная фигура едва умещалась в резном кресле с высокой спинкой. Он ел с жадностью, не заботясь о манерах: отрывал куски мяса руками, чавкал, разбрызгивал жир по скатерти. Время от времени он бросал остатки своей трапезы на пол – не псам, а своей супруге, королеве Сесилии Дарк Хос, сидевшей рядом с потухшим взглядом.

Сесилия сидела прямо, словно натянутая струна, её бледное лицо было лишено всякого выражения, но в глубине глаз тлели угли невысказанной ярости. Она сжимала вилку и нож так, что костяшки пальцев побелели, но не позволяла себе ни единого жеста, ни единого взгляда, который мог бы выдать её истинные чувства.

По правую руку от короля расположился герцог Ивер Гриди. В отличие от монарха, он ел с изысканной аккуратностью: нарезал мясо тонкими ломтиками, тщательно пережёвывал каждый кусочек, время от времени пригубливал вино из хрустального бокала. Его движения были размеренными, почти ритуальными, а лицо сохраняло бесстрастное выражение.

– Почему вчера пришла такая малая дань? – прорычал Арчибальд, вытирая жирные губы рукавом камзола. – Эти крестьяне совсем обнаглели!

Ивер слегка склонил голову, не торопясь с ответом. Он дождался, пока прожуёт очередной кусочек, аккуратно положил нож и вилку параллельно друг другу и лишь тогда произнёс:

– Ваше величество, в поселениях почти всё в дефиците. Урожай был скудным, скот болеет, люди едва сводят концы с концами. Они отдают последнее.

Король ударил кулаком по столу так, что задребезжала посуда.

– Последнее?! – его багровое лицо исказилось от гнева. – Пусть тогда отдают своё мясо! Молодых девок, например. Наверняка там полно красивых девиц. Мне бы на забаву, – он расхохотался, повернувшись к королеве. – А то моя королева меня уже не возбуждает!

С этими словами он швырнул в Сесилию откушенный окорок. Кусок мяса упал на её платье, оставив жирный след. Королева даже не вздрогнула. Её взгляд остался холодным, но внутри всё кипело.

«Пусть подавится этой едой, – думала она, сжимая вилку так, что острые зубцы впивались в ладонь. – Пусть его же шлюхи задушат его в постели. Пусть его тщеславие станет его могилой».

Её рука непроизвольно потянулась к ножу. Всего одно движение – и эта жирная свинья захлебнётся собственной кровью. Но она тут же одёрнула себя. Нет. Не здесь. Не сейчас. Месть требует терпения.

Ивер, будто не замечая напряжения между супругами, кивнул в ответ на слова короля:

– Будет исполнено, ваше величество. Я прослежу, чтобы в следующий раз дань была достойной.

Он поднялся из‑за стола с изяществом, которого трудно было ожидать от столь внушительной фигуры. Его чёрный камзол, расшитый серебряной нитью, струился, как вода, а на шее сверкнул массивный коллар с рубином – тот самый, что так презрительно разглядывал Маргарет в её избе.

– Мне пора, – произнёс он, слегка склонив голову. – Есть дела, требующие моего внимания.

Арчибальд усмехнулся, обводя взглядом остатки пиршества.

– Жалко, что от тебя пользы не так уж много, – бросил он вслед герцогу. – Но хоть что‑то.

Ивер не ответил. Он вышел из трапезной с той же невозмутимой грацией, оставив за собой тяжёлый запах вина, жира и невысказанных угроз. Дойдя до своих покой, Гриди переступил порог апартаментов – просторных, но лишённых уюта покоев, где всё было подчинено строгому порядку. Тяжёлые бархатные портьеры приглушали свет, а воздух пропитался запахом воска, кожи и старых бумаг. Не снимая камзола, он направился к массивному дубовому шкафу с резными створками. С лёгким щелчком отпер замок, извлёк толстую книгу в переплёте из тёмной кожи, украшенном серебряными уголками. Это был его журнал сборов – хроника богатства королевства, куда он скрупулёзно заносил каждую монету, каждый мешок зерна, каждую голову скота. Разложив книгу на столе, Ивер достал перо, чернильницу и начал сверять цифры. Сначала – поступления из северных земель, затем – с западных, потом – из приграничных деревень. Его брови медленно сдвигались к переносице. Результаты не просто разочаровывали – они пугали.

– «В этом месяце на треть меньше, чем в прошлом… – мысленно отмечал он, водя пальцем по колонкам. – Западные фермы отчитались о падеже овец. Южные – о неурожае ячменя. А северные… северные вообще прислали лишь половину ожидаемого».

Он хлопнул ладонью по странице, заставив чернильницу подпрыгнуть.

– Проклятые крестьяне! – прошипел он. – То ли воруют, то ли вправду нищают… Но если нищают – почему не отдают последнее?!

Его взгляд упал на запись о недавнем визите в поселение, где жила Маргарет. Там он почти ничего не собрал – лишь жалкие медяки и половину скота. Всё из‑за того старика‑проповедника, который осмелился перечить ему перед лицом селян.

– «„Если власть идёт против веры, то люди сами возвысятся против власти“… – мысленно повторил он слова Иеронима, и его пальцы сжались в кулак. – Дерзкий глупец. Но, может, он и прав? Может, нужно не уговаривать, а брать силой?»

Ивер откинулся в кресле, уставившись в потолок, украшенный фресками с изображением битв и триумфов. В голове роились мысли, одна за другой.

– «Король требует больше. Казна пустеет. Герцоги‑соперники только и ждут, чтобы уличить меня в слабости. А я… я должен доказать, что стою своего титула».

Он представил себя – не просто герцогом, а самым богатым человеком во всём Элдрингтоне. Представил дворцы, полные золота, караваны, гружённые драгоценностями, армии, готовые по его слову двинуться в бой. Но мечта тут же разбилась о реальность: ни один купец, ни один банкир, ни даже самый могущественный маг не мог дать ему столько, сколько он желал.

– «Только страх, – понял он вдруг. – Только страх заставит их отдать всё».

Резко поднявшись, он подошёл к звонку и ударил в него трижды. Через минуту в дверях возник один из его рыцарей – высокий, суровый, в начищенных доспехах.

– Собирай отряд, – приказал Ивер, не глядя на него. – Десять человек. И вели привести великана.

Рыцарь слегка нахмурился:

– Великана, ваша светлость?

– Да. Ты слышал. Пусть возьмёт дубину. Пусть будет страшен. Пусть крестьяне увидят его – и поймут, что шутки кончились.

– Но… что мы ищем? – осторожно спросил рыцарь. – В том поселении и так ничего не осталось.

Герцог медленно повернулся к нему, и в его глазах вспыхнул холодный огонь.

– Мы ищем всё, что они прячут. Всё, что считают своим. Всё, что не пожелали отдать добровольно. И если они будут упорствовать… – он сделал паузу, и голос его стал тише, но от этого ещё страшнее, – …великан покажет им, что бывает с теми, кто забывает о своём месте.

Рыцарь молча склонил голову и вышел. Ивер остался один, глядя в окно на багровые облака, плывущие над замком. Он знал: это будет не просто сбор дани. Это будет урок. Урок для всех, кто посмеет встать у него на пути.

Рыцарь, получивший приказ от герцога, действовал быстро и без лишних вопросов. В считанные минуты он собрал отряд из десяти вооружённых до зубов солдат. Затем направился к каменному сараю на окраине замкового двора – месту, которое все в округе старались обходить стороной. Тяжёлая дверь со скрипом отворилась, и изнутри донёсся низкий, утробный рык.

– Выходи, – скомандовал рыцарь, держа руку на рукояти меча. – Герцог требует.

Из полумрака показался великан – фигура, от одного взгляда на которую кровь стыла в жилах. Его плечи едва не задевали балки потолка, а мускулистые руки, покрытые шрамами, казались способными разорвать человека пополам. Он молча кивнул, взял тяжёлую дубину, лежавшую у входа, и последовал за отрядом.

Тем временем герцог Ивер уже сидел верхом на своём вороном жеребце, нетерпеливо постукивая хлыстом по сапогу. Увидев приближающийся отряд, он коротко бросил:

– В путь. Направляемся в Уэйв‑Холлоу.

Копыта застучали по булыжной мостовой, отряд выехал за ворота замка. Великан шёл позади, его тяжёлые шаги эхом отдавались в тишине утреннего воздуха.

В Уэйв‑Холлоу тем временем царила странная, почти нереальная атмосфера. Мать Маргарет, сидя у окна, перебирала золотые монеты, которые накануне появились словно из ниоткуда. Она смотрела на них, и в её глазах стояли слёзы.

– Это знак, – шептала она, прижимая монету к груди. – Твой отец… он попросил богов одарить нас. Он не оставил нас, даже там, за гранью.

Она не замечала, как Маргарет, сидевшая в углу за шитьём, украдкой наблюдала за ней с лёгкой улыбкой. Девушка зашивала подол старой рубахи, но мысли её были далеко. Она вспоминала тот миг, когда башмаки впервые привели её к Дэмиону, и странное чувство, охватившее её тогда – смесь страха и восторга.

Пока мать продолжала перебирать золото, Маргарет тихо встала, подошла к ларцу под кроватью и осторожно достала башмаки. Металл был холодным на ощупь, но в нём таилась скрытая энергия, словно он ждал момента, когда его снова наденут. Не говоря ни слова, она вышла из дома и направилась к той самой каменной поляне, где всё началось. Трава под ногами была ещё влажной от утренней росы, а воздух наполнялся пением птиц. Но Маргарет не замечала красоты вокруг – она думала лишь о том, что хочет снова увидеть Дэмиона, задать ему вопросы, которые не давали ей покоя. Добравшись до поляны, она поставила башмаки на землю, надела их, ощутив привычное тепло металла, облегающего её ступни. Глубоко вдохнув, она трижды ударила каблуками о камень.

В тот же миг воздух дрогнул, словно от лёгкого порыва ветра, и перед ней возник Дэмион. Он стоял, закрыв глаза, с раскинутыми в стороны руками, словно впитывал каждый луч солнца. Его лицо было безмятежным, почти блаженным.

– Давно я ощущал тепло солнечного света, – произнёс он, медленно открывая глаза и глядя на Маргарет с лёгкой улыбкой. – Ты снова призвала меня, госпожа. Что на этот раз?

Маргарет, стоя на каменной поляне в окружении шелестящей травы и первых лучей полуденного солнца, глубоко вдохнула и наконец произнесла то, что давно вертелось на языке:

– Я хотела сказать… спасибо.

Дэмион резко повернул голову. Его чёрные глаза, обычно искрящиеся насмешкой, на миг потеряли привычную игривость. Он прищурился, словно пытался разглядеть в её словах подвох.

– Ты сейчас серьёзно, захухря? – произнёс он, и в его голосе смешались удивление и недоверие.

Маргарет слегка смутилась, опустив взгляд на свои башмаки. Металл под её ступнями едва уловимо пульсировал, будто отзываясь на её волнение.