# Тени Фустата

Артём Мишуков

Тени Фустата масштабная историко-детективная трилогия о приключениях детектива-любителя и фотографа-исследователя Анри Гарде в Египте 1920-х годов. Охватывая период на фоне поворотных событий в египтологии и политике Ближнего Востока, роман сочетает классическую атмосферу готического детектива, городское нуарное расследование, элементы психологии и триллера в духе лучших романов про сыщиков.

Ярко воссоздавая время, место и погружая читателя в зыбкий мир мистики, магии древности и жестокости современности, трилогия ставит вопросы о цене секрета, цене искупления, смысле жертвы и природе власти над прошлым.

Это захватывающий исторический детектив с элементами мистики и ужаса, где прошлое оживает, а граница между жизнью и небытием стирается.

Книга разделена на три части, каждая из которых углубляет загадку и повышает ставки. Книга понравится всем любителям детективов.

## Книга 1. Тени Фустата

### Глава 1. Возомнивший себя богом

Каир, Египет. Май 1922 года.

Воздух Каира был густым коктейлем запахов. Сладковатый дым кальянов, резкая жареная бамия, вездесущий верблюжий навоз, пыль веков – и сквозь эту вязкую смесь отчаянно пыталась пробиться лёгкая нотка жасмина. Майское солнце, уже набравшее силу, но ещё не достигшее испепеляющей летней ярости, золотило минареты Аль-Азхара и купола коптских церквей. В воздухе висело предчувствие грядущей жары. Горячий утренний ветер, наполненный песком пустыни, устремлялся в город, заставляя жителей кутаться в полы одежды. Где-то вдалеке, над широкой лентой Нила, звучал протяжный, чуть хриплый гудок парохода – голос наступающей современности, настойчиво пробивающейся в древнюю землю фараонов.

Анри Гарде, высокий мужчина сорока четырёх лет с резкими чертами лица, отмеченными усталостью и складками у глаз, стоял на небольшом балкончике своей квартиры в Гарден-Сити. В руках он держал тонкую фарфоровую чашку с остатками крепкого, почти чёрного кофе. Его взгляд, острый и привыкший подмечать мельчайшие детали, медленно скользил по хаотичному морю крыш старого города. Он был одет в просторную белую рубашку с расстёгнутым воротом и льняные брюки – его утренний неформальный наряд перед выходом в город. Рядом, прислонённая к перилам балкона, стояла его изящная трость с набалдашником из тёмного, почти чёрного камня, вырезанного в форме священного скарабея.


Внутри комнаты на небольшом столике из тёмного дерева у окна лежал странный предмет: старинный бронзовый менат – ритуальный жезл богини Хатхор, увенчанный диском солнца, рогами коровы и подвесками в виде перьев. Рядом с ним стояла шахматная доска с фигурами, застывшими в напряжённой недоигранной позиции – пешечная цепь сдерживала атаку чёрного ферзя на прорвавшуюся белую ладью. Незадолго до этого Анри завершил свой утренний ритуал: несколько минут он держал холодный металл жезла в ладонях, ощущая его вес и прохладу, сосредоточившись на плавном дыхании. Этот простой акт медитации – концентрация на тактильных ощущениях и вытеснение посторонних мыслей – помогал ему «очистить канал восприятия» перед началом дня.

Но дар этот был капризным, как нильский ветер: он пробуждался не по его воле, а в моменты, когда прошлое само рвалось наружу – через холод металла артефакта, под гнётом стресса или в тишине руин. Гарде не мог «увидеть» живых, их ауру – только эхо минувшего, отпечатанное в предметах или местах. Иногда, в миг опасности, он ловил вспышки будущего, но они были зыбкими, как мираж в пустыне, истощая его, оставляя мигрень и тошноту. «Не дар, а проклятие», – подумал он, отпуская менат, чувствуя, как лёгкий озноб Пустоты, той самой, что он вдохнул под Ипром, отступает, но не уходит навсегда.

Теперь менат лежал на столе, а в комнате витал лёгкий запах воска и старого дерева, смешанный с ароматом кофе.

– Египет, – произнёс он хрипло, почти про себя, глядя на древний город. – Ты как старый папирусный свиток. На поверхности – яркие краски, могучие боги, великие цари и громкие победы. Но копни глубже, под верхний слой льстивых слов и позолоты веков… и найдёшь грязь, червоточины предательств, кровавые пятна истории, которые не отмыть даже водами вечного Нила. Ты хранишь секреты под песками, а под современным фасадом – лишь руины былого величия и тени древних страхов.

Он подавил лёгкий привычный кашель, щемящий глубоко в груди. Вечное напоминание об отравленных газах, осевших в лёгких во время газовой атаки немцев под Ипром в 1915 году. Иногда ему казалось, что ядовитый туман навсегда исказил его восприятие, сделав границу между прошлым и настоящим такой же зыбкой, как мираж в пустыне.

Его размышления прервал настойчивый стук в дверь. Не торопясь, Анри допил остатки остывшего кофе, застегнул ворот рубашки и направился внутрь. Накинув приготовленный льняной пиджак, он снял с вешалки галстук-бабочку и ловко завязал его у зеркала в прихожей. Затем взял шляпу и трость. Холодный менат остался лежать на столике рядом с немыми шахматными воинами. Француз открыл входную дверь. Его планы по отправлению телеграммы откладывались.

На пороге стоял молодой египтянин в форменном кителе колониальной полиции. Лицо его было нездорово бледным под смуглой кожей, глаза широко раскрыты.

– Месье Гарде? – выдохнул он на ломаном французском. – Капитан Рашид просит вас срочно… На руинах Фустата… нашли тело европейской женщины. И… там что-то не так. Капитан сказал: «Только Гарде поймёт».

Анри приподнял бровь. Капитан Мухаммед Рашид. Имя вызвало мгновенную волну воспоминаний – не каирских, а гораздо более старых, закопчённых порохом и пропитанных пылью иных пустынь. Они пересеклись в конце 1917-го на Ближневосточном театре Первой мировой, куда Гарде, ещё не до конца оправившись от последствий газовой атаки во Фландрии, был переведён как военный фотограф и топограф при штабе экспедиционных сил. Рашид – молодой, но толковый офицер местных формирований, знающий каждую тропу в Синае и Палестине. Именно Рашид, рискуя собой, вытащил контуженого и оглохшего от близкого разрыва снаряда Гарде из-под убийственного артиллерийского обстрела турецких батарей во время рейда близ Акабы. Если Рашид звал его напрямую, минуя формальности, дело пахло не просто скандалом, а чем-то глубоко нездоровым, напоминающим о тех военных днях.

– Рашид всегда умел заинтересовать, – сухо констатировал Анри, уже надевая шляпу. Его движения были экономными, без лишней суеты – привычка, оставшаяся со времён войны, когда каждая секунда могла стоить жизни. – Везите. И по дороге расскажите, что успели увидеть. Важна каждая деталь.

Дорога к Фустату пролегала через хаос города. Молодой полицейский, представившийся Шакиром, нервно рассказывал о найденной француженке-танцовщице, о грубой парусине, странных знаках и отсутствии крови, но чётком следе от плетёного ремешка на шее. Фотограф кивнул, мысленно отмечая детали: европейка, публичная профессия, ритуальный элемент, удушение, отсутствие борьбы. Картина складывалась тревожная.

Руины Фустата предстали перед ними как море красновато-коричневых, выщербленных временем кирпичей, громоздившихся в хаотичные холмы и фрагменты стен под беспощадным майским солнцем. Арки, некогда величественные, зияли пустотой, полуразрушенные стены мечетей и домов напоминали скелеты исполинов. У подножия одного из таких холмов в скудной тени полуразрушенной стены, где когда-то, возможно, стоял дом или лавка, толпились люди: полицейские в хаки, несколько любопытных местных мальчишек, которых отгонял крикливый сержант. Земля здесь была усыпана осколками кирпичей и керамики, редкие пучки выжженной травы торчали между камней. Запах пыли смешивался с едва уловимым, но уже проступающим сладковато-тяжёлым духом тлена. Среди полицейских выделялся капитан Мухаммед Рашид – высокий, плотный, с умными карими глазами и аккуратно подстриженными усами. При виде бывшего топографа его мрачное лицо на мгновение смягчилось знакомым выражением – смесь уважения, облегчения и понимания тяжести ситуации.

– Анри! – Рашид шагнул навстречу, пожимая руку крепче, чем того требовал формальный привет. В его обращении не было ни тени подобострастия, лишь деловое доверие людей, давно знающих цену друг другу. – Спасибо, что приехал. Дело… деликатное. И пахнет большими неприятностями. С ритуальным душком и древними знаками. Мои ребята хорошие, но это не их стихия. А твоя наблюдательность, твоё знание старины… да и просто твой взгляд со стороны, старина, – это то, что сейчас критически нужно. Помнишь дело с амулетом Птаха в прошлом году? Ты тогда нашёл нестыковку, которую мы все проглядели. Ты нужен. Как тогда, под Мединой, когда требовалось разгадать турецкие позиции по сбивчивым донесениям.

– Показывай, Мухаммед, – кивнул француз, опуская формальности. Их общение давно перешло на «ты», что было редкостью для Рашида с европейцами и говорило о глубине их взаимного уважения, зародившегося в окопах. – Шакир намекнул на нечто особенное.

Он мысленно вздохнул. Рашид звал его не первый раз за последние два года в Каире – то пропажа редкой рукописи, то загадочная смерть коллекционера, то воровство в хранилище древностей. Каждый раз капитан ссылался на его «опыт фотографа» перед начальством, каждый раз Анри Гарде находил ответ. Но отказать Рашиду… отказать человеку, который вытащил дезориентированного его из-под артобстрела, было невозможно. Долг.

Рашид махнул рукой, сержант осторожно откинул угол серого брезента, открывая взору то, что было под ним спрятано.

Тело лежало на спине, в застывшей позе, напоминающей спелёнатого младенца. Это была молодая женщина. Она была завёрнута в грубую, пористую парусину цвета неотбелённого холста, напоминающую мешковину, но более плотную – настоящий импровизированный саван. Ткань была натянута нетуго на груди, оставляя обнажённые плечи, неестественно спокойное лицо с тёмными, чуть припухшими веками. Она была красива, даже в смерти – черты правильные, тонкий нос, высокие скулы, губы слегка приоткрыты, обнажая ровные белые зубы. Тёмные волнистые волосы рассыпались по плечам. На её шее, чуть ниже линии челюсти, ясно виднелся тёмно-бордовый, почти чёрный, чёткий горизонтальный след – глубоко вдавленный отпечаток узкого плетёного ремешка или шнура. Никаких следов борьбы вокруг – ни скомканной земли, ни обломков, ни царапин на кирпичах. Никаких брызг или пятен крови, лишь лёгкий запах тлена начинал смешиваться с пылью. На груди поверх парусины прямо над сердцем был нарисован угловатый иероглиф. Он был выполнен грубо, углём или сажей, но его форма была узнаваема: стилизованная фигура человека с поднятыми вверх руками. В древних текстах он мог означать ликование или множество, но здесь, на фоне смерти и савана, в его угловатых линиях читалось нечто иное – отверженность, изгнание из мира живых, клеймо проклятого. Рядом с телом валялась небольшая изящная бисерная сумочка.


– Маргарита Дюбуа, – тихо, но чётко произнёс Рашид, подходя ближе и указывая на сумочку. – Двадцать пять лет, если верить документам. Француженка. Танцовщица из кабаре «Эрмитаж» в Булаке. В сумочке были её удостоверение личности французского образца и визитная карточка кабаре с её именем. Ни денег, ни других ценных вещей мы не нашли. Жила одна, в небольшой, но дорогой квартирке недалеко от Булака. Последний раз её видели живой три дня назад, уходящей после вечернего представления около полуночи. Исчезла. И вот… нашлась.

Гарде медленно присел на корточки, его острый взгляд фотографа и исследователя сканировал сцену с холодной точностью, выработанной годами на фронте и в работе с древностями. Он машинально провёл большим пальцем по набалдашнику трости, ощущая знакомую прохладу скарабея. В голове промелькнуло: «Спокойствие… как у заснувшего ребёнка. Или у того, кто не видел удара. Ни земли под ногтями, ни сбитых каблуков. Значит, не сопротивлялась. Почему? Оглушили? Но на голове нет ран. Снотворное? Яд? Или… доверие? Убийца подошёл так близко, что она не успела среагировать, не почувствовала угрозы до последнего мгновения?»

– Ремешок или шнурок? – спросил он, глядя на след на шее.

– Не нашли. Видимо, сняли и унесли, – Рашид достал блокнот, показал зарисовку – точную и аккуратную – самого следа на шее: чёткую горизонтальную борозду, чуть шире в центре, с характерным отпечатком мелкой текстуры, напоминающей переплетение тонких нитей или кожи. – Похоже на след от тонкого кожаного шнура. Такие использовали для дорогих швейцарских карманных часов – женщины либо носили их как шейный шнурок, либо обматывали несколько раз вокруг запястья, превращая в элегантный браслет. Как думаешь? – Он спросил так, будто они снова обсуждали трофейное оружие или свежие траншеи противника. – Ни борьбы, Анри… Как будто она… позволила это сделать. Или была не в силах сопротивляться.

– И этот символ… – француз указал кончиком трости на иероглиф. – «Проклятый». «Отверженный». Сильный знак. Кто тут, кроме нас с тобой, Мухаммед, да пары десятков старых копателей, может такое знать наверняка? Антиквары? Учёные? – Он задал вопрос, зная, что Рашид понимает глубину подтекста: их общее знание региона и его тайн, добытое и в мирное время, и на войне, было ключом.

– Или кто-то, кто хочет, чтобы мы думали, что знает, – мрачно парировал Рашид, понимая ход мысли Гарде. – Театр. Как те ложные укрепления турок… Но театр этот… он для кого? Для нас? Или для кого-то ещё? И почему так… старательно? – Он посмотрел на друга, ожидая его мнения.

– Возможно, – согласился Анри, но в его голосе звучало сомнение. – Но театр требует знаний. Сторож?

Пока Рашид говорил со сторожем – пожилым арабом в галабее, дрожащим от страха и клянущимся, что ничего не видел и не слышал, кроме шакалов, – Гарде заметил, что уголок той самой грубой парусины-савана, накрывавшей тело, слегка завернулся внутрь, обнажая край одежды под ней – что-то блестящее, возможно бисер или стеклярус.

– Капитан, осмотр? – спросил он, уже зная ответ.

Рашид лишь кивнул, делая знак сержанту – жест, отточенный в совместных операциях.

– Пока только визуальный. Ждали тебя.

Кончиком трости Анри осторожно отогнул край грубой парусины чуть больше, стараясь не сдвинуть тело. Под тканью мелькнуло что-то тёмно-синее, расшитое серебристыми нитями и блёстками – вечернее платье сценического фасона, открывающее плечи. Но его внимание привлекло не оно. Между телом женщины и внутренним слоем парусины, прямо у её правой руки, лежал небольшой, аккуратно сложенный вчетверо листок бумаги. Он был необычного качества – толстый, с явной фактурой, матовый. Мужчина не прикасаясь наклонился ближе, ловя отблеск солнца на поверхности.

– Бумага ручного литья. Дорогая. Видишь водяной знак? – Он указал тростью на едва заметный просвет в бумаге, когда луч света упал под нужным углом: сложный, изящный узор, напоминающий переплетённые стебли лотоса и символ анкх – ключ жизни. – Видел такое… Год, может полтора назад, у антиквара Ибрагима в глубинах Хан эль-Халили. Ибрагим – старый торговец древностями и редкостями, его лавка – кладезь всякой всячины. Он говорил, что это остатки партии с маленькой частной мануфактуры где-то в Александрии. Закрылась ещё до войны. Делали бумагу для особых случаев – любовных посланий богачей, свадебных приглашений или… официальных документов очень высокого уровня. Редкость сейчас. – Его знание материалов, приобретённое за годы исследований после войны, работало на опережение.

Рашид присвистнул, оценив информацию:

– Любовное письмо? Записка? – Его тон был таким же, как при обсуждении перехваченной депеши.

Мужчина достал из внутреннего кармана пиджака небольшой стальной пинцет в кожаном футляре и аккуратно извлёк листок, не касаясь его пальцами. Развернул его с той же осторожностью, положив на раскрытый блокнот, поданный сержантом. На бумаге стояли строчки, написанные от руки чернилами фиолетового оттенка, чётким, почти каллиграфическим, но нарочито безличным почерком, на безупречном французском языке:

> Маргарита, свет «Эрмитажа», чьи ноги знали поцелуи сцены, а глаза – восторг глупцов.

> Анубис, Страж Весов, Пёс Пустыни, не дремлет.

> Тень Его чёрная падёт на твоё сердце,

> когда последний луч заката коснётся рваных кирпичей Фустата.

> Ищи знак отверженных у стены, что помнит времена Амра ибн аль-Аса.

> Там, в пыли предков, обретёшь вечный покой от суеты мира сего.

Гарде перечитал текст вслух, медленно, разделяя строки. Его голос был ровен, но в глазах вспыхнул холодный азарт охотника, заглушая на мгновение привычную усталость. Рашид слушал, хмурясь, его лицо стало сосредоточенным.

– Предсказание? – пробормотал капитан. – До? Или после, для нас?

– «…когда последний луч заката…» – процитировал Анри. – Убийство вчера вечером. – Он понюхал бумагу. – Чернила… запах лазурита? Египетская синь?

– Значит, наш «Анубис» имеет доступ к редкой бумаге, старинным чернилам, знает символы… и поэтичен, – резюмировал Рашид. – Безумие! Или… очень умный театр. Тут без твоих знаний не обойтись, друг.

– Или расчёт, – поправил Гарде, помещая письмо в конверт. – Тщательно поставленный спектакль. Маргарита Дюбуа… лишь первая актриса. Сомневаюсь, что последняя. – Он вспомнил бессмысленную череду смертей в окопах. И подумал, что этот спектакль может оказаться куда длиннее.

Гарде выпрямился, окидывая взглядом руины. Сухой майский ветер, несущий песок из пустыни, пробежал по коже, но детективу-любителю стало не по себе от иного холода – предчувствия, усиленного ледяной поэзией письма.

– Капитан Рашид, – сказал он твёрдо. – Тебе понадобится человек, который разбирается в древностях, бумагах, чернилах… и в театральных постановках. Похоже, в городе завёлся новый, мрачный режиссёр. И я, кажется, только что купил билет в первый ряд. – Он произнёс это с горьковатой усмешкой, осознавая, что билет этот «приобретён» не по доброй воле, а по воле старой дружбы и долга.

Гарде достал свой «Кодак». Щелчок затвора прозвучал резко. Первый кадр нового, мрачного альбома.

– Начнём расследование, Мухаммед? – спросил Анри. – Нужно узнать всё о Маргарите Дюбуа. О круге её общения. И особенно о тех, кто мог прислать письмо на такой бумаге.

Рашид мрачно кивнул.

– Да, Анри. – И, повернувшись к сержанту, добавил. – Заводи протокол. Месье Гарде будет консультировать. Официально.

Он бросил взгляд на сержанта. Формальности были соблюдены. Охота началась.

Несмотря на майское солнце, француз почувствовал ледяную полосу холода вдоль позвоночника. Тень Анубиса, казалось, сгустилась над руинами. Где-то вдали снова завыли шакалы. В висках упрямо стучало.

### Глава 2. Призраки «Эрмитажа»

Ночной Каир был иным городом. Дневная пыль, крики муэдзинов и запах верблюжьего навоза к вечеру уступали место густому мареву дорогих духов, дыму гаванских сигар и липкому ритму джаза, навязчиво выбиваемому усталым саксофонистом. Звук пробивался сквозь гул голосов и хриплый смех. «Эрмитаж» сиял, как наглый бриллиант в потёртом бархате Булака. Неоновая вывеска с полуобнажённой танцовщицей мигала над входом, отражаясь в лужах на мостовой. Свет неона кроваво-розовым отблеском заливал белую рубашку Гарде, делая её призрачным пятном в этом царстве пота и глицериновых улыбок. Отсюда, из этого храма иллюзий, шагнула в вечность Маргарита Дюбуа. Спустя всего несколько часов после того, как её тело нашли в руинах Фустата, тень её смерти уже легла на яркий фасад кабаре.

Анри Гарде стоял под аркой служебного входа, поправляя галстук-бабочку. Он был в тёмно-сером твидовом пиджаке поверх белой рубашки, со шляпой в руке – наряд, более подходящий для вечернего визита в заведение вроде «Эрмитажа», чем его дневной льняной костюм. Пыль на ботинках и лёгкая тень усталости под глазами выдавали нелёгкий прошедший день. Его рубашка казалась ярким пятном в этом липком полумраке, где пахло прокисшим вином, затхлым потом кулис, дешёвым жасминовым одеколоном и чем-то подгоревшим – сладковато-тошнотворной смесью фальшивого праздника.

Гарде закурил папиросу, втягивая едкий дым, который щипал глаза, но хоть как-то перебивал клубнично-гнилостную вонь из открытой двери кухни. Гарде размышлял: «Египет меняет кожу ночью, как змея. Днём – музей под открытым небом. Ночью – бордель под звёздами фальшивых богов. И где же истина? Под песками Фустата или под слоем грима в "Эрмитаже"?»

Капитан Рашид вышел из тени, его лицо под фуражкой было напряжённым, тени под глазами были глубже обычного.

– Владелец, месье Фабрицио, ждёт в кабинете. Согласился на встречу не сразу, брюзжал о репутации и «деликатности момента». Говорит, готов сотрудничать, но от него веяло страхом, как из открытого склепа, и… эта боязнь была прикрыта расчётливостью. Как тухлые устрицы, приправленные дорогим соусом.

– Страх – лучший соус для правды, капитан, – хрипло ответил француз, бросая окурок под ноги. – Подаётся холодным и часто скрывает яд. Пойдёмте, мой друг.

Кабинет Фабрицио был гротеском роскоши: бархатные шторы, хрустальные штофы с коньяком, пошловатая картина с одалисками на стене. Сам хозяин, толстый итальянец с седыми закрученными усами и глазами, как у выдолбленной тыквы – мутными и запавшими, восседал за массивным столом из красного дерева. Пальцы, унизанные перстнями, нервно барабанили по столешнице. На лице – маска гостеприимства, но в уголках рта застыла гримаса раздражения.

– Месье Гарде! Капитан! – голос Фабрицио визгливо заискивал, но глаза оставались холодными. – Ужас, ужас! Маргарита… ангел мой! Кто мог?! Это же удар по заведению!

– Ангелы редко танцуют канкан за пиастры, месье Фабрицио, – парировал Анри, снимая шляпу и кладя её на колени. Его серо-голубые глаза, острые и усталые, скользнули по полкам с бутылками, остановившись на фотографии Маргариты в стразовом наряде. Её улыбка на снимке была ослепительной, но Гарде поймал в ней что-то натянутое, как струна перед разрывом. Или это была проекция, знание финала? – Расскажите о её последних днях. Кто её видел? С кем общалась? Получала ли странные письма или подарки? Особенно в последние дни.

Фабрицио вытер платком лоб, тяжело вздохнул.

– Письмо? Да, одно было… Ровно три дня назад. Вечером, перед выступлением. Принёс мальчишка-посыльный. Марго… она сначала нахмурилась, потом посмеялась, показала девчонкам из кордебалета: «Смотрите, у меня тайный поклонник с воображением! Грозится, что Анубис заберёт меня в Фустате при закате!» – Он залпом выпил рюмку коньяка и поставил её с грохотом на стол. – Мы все, честное слово, думали, что это чей-то злой розыгрыш! Какой-нибудь пьяный офицерик из колониального клуба, решивший напугать. Марго была… легкомысленна порой. Я обратил внимание на бумагу, она была не такой как на которой обычно приходит корреспонденция. Но она демонстративно смяла листок и бросила в корзину для бумаг у рампы. Потом уборщик вынес мусор.

– Но сегодня на теле Маргариты мы нашли другое письмо, – жёстко вступил Рашид, пристально глядя на Фабрицио. – Видимо, на той же редкой бумаге и угрозой в Фустате. Только датированное вчерашним вечером. И куда более… конкретное. Как объясните?

Фабрицио побледнел так, что его щёки стали цвета глины.


– Другое письмо? На её теле? Боже милостивый! Я… я не знаю! – Он схватился за сердце. – Может, тот же маньяк прислал второе? Или она… она не уничтожила первое? Но нет же, я сам видел! Она его порвала!

– Возможно, то, первое, письмо было предупреждением, а второе… констатацией факта, оставленное убийцей как часть его ритуала, – тихо сказал Гарде, наблюдая за паникой Фабрицио. – Кто мог отправить первое? Были у неё враги? Ревнивые поклонники? Долги? Особенно те, кто мог использовать редкую бумагу?

Фабрицио заёрзал, избегая взгляда.

– Враги? Нет, ну что вы! Её любили! Публика обожала! Поклонники… да, были. Офицеры, купцы, дипломаты даже. Доктор Хассан из фонда «Лотос» ей интересовался. Но особенно докучал капитан Блэквилл, англичанин из гарнизона. Он дарил ей дорогие подарки… шёлк, духи. Возможно, он и часы ей дарил. Она их на руке носила. Но Марго держала дистанцию. Умница была. Говорила: «Джентльмены покупают билеты на шоу, Фабрицио, а не меня». Хотя… капитан был настойчив. Очень. Однажды она смеялась: «Он дарит мне время… но время-то идёт!» – про какой-то подарок от другого поклонника. Часы, наверное. Но кто именно… не помню.

Дверь кабинета резко распахнулась без стука, словно входящий считал себя вправе не соблюдать формальностей. В проёме возникла фигура в идеально сшитом кителе королевских стрелков. Капитан Артур Блэквилл. Высокий голубоглазый мужчина с выхоленными усами и холодным, как нильская галька, взглядом. На жилете поблёскивала золотая цепочка карманных часов. Его появление было внезапным, но не случайным – как офицер гарнизона и частый, влиятельный посетитель «Эрмитажа», он, несомненно, узнал о визите полиции и поспешил явиться, чтобы лично оценить ситуацию и, возможно, повлиять на ход разговора.

Фабрицио, увидев его, сделал нервный вздох, похожий на всхлип облегчения.

– Капитан! – выдохнул он. – Я… я послал за вами, как только узнал, что полиция здесь. Вы наш… уважаемый клиент, я подумал…

– Фабрицио? – с лёгкой картавостью обратился исключительно к хозяину кабаре Блэквилл. Капитан Рашид, стоявший рядом с Гарде, был проигнорирован как не стоящий внимания элемент интерьера. – Я слышал о… несчастье. Шокирован. Потрясён. – Только теперь его взгляд, скользнув по французу с лёгким, но отчётливым презрением, коснулся на мгновение Рашида – он был холодным, оценивающим, без тени приветствия. – Месье Гарде, верно? Фотограф, коллекционирующий древние камни и помогающий нашей колониальной полиции с… криминальными расследованиями? Ищете колорит и сюжеты для сенсационных репортажей в парижской газете?

– Ищу правду, капитан, – парировал мужчина, не мигая, его хриплый голос звучал резко на фоне бархатного баритона англичанина. – Как раз о подарках. Месье Фабрицио упомянул о вашей… щедрости по отношению к Маргарите. Не дарили ли вы ей карманные часы? На тонком кожаном ремешке? – Анри слегка наклонил голову в сторону Фабрицио, давая понять, что ссылается на его слова. Это был осторожный блеф – проверка реакции.

Блэквилл замер на долю секунды, его пальцы непроизвольно коснулись цепочки своих часов. Затем он медленно, с преувеличенной небрежностью достал их. Золотой корпус Patek Philippe, тонкий чёрный кожаный ремешок с прямоугольной золотой скобой-пряжкой…

Гарде, почти неосознанно, сфокусировался на ремешке. На долю секунды ему показалось, что пряжка отбрасывает слабую раздвоенную тень – как будто на ней была другая застёжка, снятая совсем недавно. Но внезапная резкая вспышка в левом глазу (знакомый предвестник мигрени) и ледяной тон англичанина заставили его моргнуть, и видение исчезло.

– Patek Philippe. Швейцария. Семейная реликвия, – отчеканил он, держа часы так, чтобы их видели все. – Подарок отца на совершеннолетие. Марго восхищалась ими, да. Она ценила прекрасное, но я не дарил ей часов. Мои чувства были… чисто эстетического свойства и в рамках приличий. – Он положил часы обратно в карман движением, полным достоинства.

– Что касается вчерашнего вечера, я играл в крикет с полковником Смитом и майором Ченнингом на плацу гарнизона. С семи вечера до половины двенадцатого. Альбион превыше страстей, месье Гарде. Дисциплина и спорт очищают ум. – Его натянутая улыбка была неискренней, глаза слишком холодны. В них читалось лишь превосходство и вызов. Он кивнул Фабрицио, вновь проигнорировав Рашида:

– Фабрицио. Вы найдёте меня в гарнизоне, в моём кабинете, если потребуется. – Это прозвучало как приказ, а не предложение. Без единого слова прощания или взгляда в сторону следователей он развернулся и вышел с тем же достоинством, с каким вошёл.

Когда Блэквилл удалился, Рашид стоял недвижимо, лишь резкая игра мышц на скулах выдавала бурю под тёмной кожей. Его молчание было гуще и опаснее любой ругани. Открытое пренебрежение англичанина жгло, как пощёчина.

– Алиби у него пока под вопросом, неизвестно, где он был позавчера, – процедил он сквозь зубы, обращаясь к Анри, глядя на захлопнувшуюся дверь. – Полковник Смит – герой Суэца, орденоносец. Майор Ченнинг – его заместитель. Их слову поверят без единого вопроса. А эти часы… пряжка не та. На зарисовке у нас был фигурный зажим, а у него – обычная прямоугольная скоба… Входит, как к себе домой. Считает нас за пыль.

– Железо ржавеет, капитан, – пробормотал Гарде, снова надевая шляпу. Его острый взгляд внезапно устремился на Фабрицио, который казался ещё более подавленным после визита офицера. – А пока… месье Фабрицио, вы упомянули, что видели, как Маргарита смяла и бросила то первое письмо в корзину у рампы. Вы уверены, что уборщик её полностью опустошил в тот вечер? Или… может быть, вы сами проявили благоразумие? Угроза, пусть и в шутку, связанная с Анубисом… в нашем деле это не повод для смеха. Не сохранили ли вы хоть клочок той бумаги? На всякий случай? И ещё кое-что: вы сказали, что доктор Хассан тоже проявлял к Маргарите интерес? Его фонд «Лотос», кажется, помогает девушкам?

Фабрицио заёрзал сильнее.

– Ну да… он иногда заходил. Благотворитель. Спрашивал о девушках, которые могли бы нуждаться в «помощи». Интересовался, не приходила ли к нам танцовщица по имени Амина несколько лет назад… Но это было давно. К Марго он проявлял участие, дарил цветы. Но часы – нет, безделушки и украшения обычно девушкам дарил капитан Блэквилл.

Фабрицио замер. На его глиняного цвета лице мелькнуло что-то вроде вины и смущения. Он крякнул, потянулся к нижнему ящику своего стола. Порылся там секунду, затем вытащил помятые клочки бумаги и положил их на стол с таким видом, будто они были раскалёнными.

– И да, вы правы, я забыл… Я… э-э… просто подобрал из корзины, когда она ушла на сцену, – забормотал он, избегая взгляда. – Подумал, вдруг это не просто розыгрыш? Но потом… ну, вы знаете, дела, шум, Марго смеялась… Засунул в стол и забыл. Пока вы не заговорили про второе письмо. – Он пододвинул обрывки бумаги к Гарде. – Тут… несколько смятых клочков. Она действительно порвала его. Я не склеивал.

Фотограф молча взял обрывки письма, осторожно развернул несколько скомканных кусочков бумаги пинцетом, стараясь не касаться их пальцами. На одном угадывалось слово «Анубис», на другом – «Фустат», на третьем – часть водяного знака с лотосом. Бумага была редкой, толстой, фактурной – точно такой же, как и на найденном письме. Он кивнул Рашиду: «Забираем». Затем его взгляд упал на мельчайшие синие блёстки, прилипшие к сгибам и рваным краям бумаги, видимые даже невооружённым глазом при ярком свете лампы кабинета. Каждая синяя блёстка казалась ему слезинкой Маргариты, застывшей в момент её страха.

«Подаётся холодным», – повторил француз про себя, запечатывая обрывки в подвернувшийся конверт. Теперь они становились уликой.

– Капитан, – обратился Анри к Рашиду, – возьмите и эту фотографию Маргариты. – Он кивнул на снимок девушки в стразовом наряде, стоявший на полке среди бутылок. – У неё в руках были карманные часы на тонком плетёном ремешке. Эти часы – возможно, тот ключ, повёрнутый в замке её судьбы.

Рашид тут же шагнул к полке и взял фотографию в тяжёлой серебряной рамке. Француз подошёл к нему. Рассматривая снимок, что держал египтянин перед собой, он специально сфокусировался на запястье Маргариты. На нём поверх перчатки блестел изящный корпус карманных часов на тонком тёмном кожаном шнурке – таком, какой женщины носили как украшение на шее или обматывали вокруг запястья.

Головная боль сдавила виски, Анри пытался размышлять: «Снял… или она сама поправила незадолго до кадра? Может, она их поправляла, любуясь подарком? Или… убийца снял их с её руки перед тем, как использовать ремешок? Холодный расчёт. Подарил часы и использовал их как орудие убийства. Унизительно. Ритуально. Забрал потом и часы, и ремешок – трофей и уничтожение улики. Но почему она не сопротивлялась в момент снятия? Опять доверие? Он стоял так близко, что его руки коснулись её запястья… и она позволила?»

– Э-э, месье… это же память! – залепетал Фабрицио, протягивая руку, но не решаясь забрать рамку. – Единственное хорошее фото в костюме со стразами…

– Памятью она и останется, месье Фабрицио, – жёстко парировал Рашид, вынимая фото из посеребрённой рамки. Её саму он вернул на полку. – Мы сделаем копию и вернём оригинал. А пока она нам нужна для опознания тех самых часов, о которых вы говорили. Вам же выгодно помочь следствию найти того, кто убил вашего… ангела, не так ли?

Фабрицио опустил руку, его лицо исказила гримаса досады и бессилия. Он кивнул, не глядя на следователей.

– Благодарю, месье Фабрицио, – сказал Гарде. – Мы вас больше не задержим, но будьте на связи.

Фабрицио, всё ещё ёрзая на стуле, как червь на крючке, внезапно замер, его глаза, мутные и хитрые, скользнули по лицу Гарде.

– Подождите, месье… Я не просто подобрал эти обрывки из корзины. Марго… она была, видимо, не первой, кто получал похожие «послания». Одна девушка пропала в прошлом году после получения записки, но я решил, что она сбежала с любовником. Теперь я так не считаю.

Его голос понизился до шёпота, пропитанного запахом коньяка и страха.

– Мне кажется, это ваше последнее письмо… оно не для неё. Оно для вас, детективов. Убийца хочет, чтобы вы увидели его спектакль.

Гарде кивнул, ощущая холодный озноб вдоль позвоночника, несмотря на душный кабинет.

– Значит, Анубис не просто убивает – он манипулирует. Похоже, Фабрицио, вы часть декораций?

Итальянец побледнел, промолчал, но его пальцы нервно барабанили по столу.

Француз поправил шляпу на голове, и они с Рашидом вышли из гротескно-роскошного кабинета в липкую, пропитанную джазом и духами ночь Булака. Рашид аккуратно положил фотографию Маргариты в свой портфель. Капитан шёл молча, его плечи были напряжены, а кулаки сжаты. Молчаливое пренебрежение Блэквилла осело в нём свинцовой тяжестью. Его сдержанность была страшнее любой ругани. На прощание француз и Рашид договорились встретиться утром у Анри.

* * *

Солнечный свет, пробиваясь сквозь жалюзи, выхватывал из полумрака стопки книг, развёрнутые карты и коробки с образцами камней и керамики в кабинете Анри Гарде. На столике у окна по-прежнему стояла шахматная доска с застывшей недоигранной партией. Луч солнца лёг золотой полосой на шахматную доску, подсвечивая замерших в неравной борьбе деревянных воинов. Анри, в просторном домашнем жилете поверх рубашки с расстёгнутым воротом и мягких тапочках, склонился над мощной лупой, прикреплённой к столу. Перед ним под защитным стеклом лежали обрывки первого письма Маргарите, аккуратно разглаженные. Рядом – лист с текстом, восстановленным Рашидом со слов кордебалета, о том, что они слышали, когда Маргарита зачитывала письмо с угрозами. Пинцетом мужчина аккуратно извлёк несколько микрочастиц синего пигмента из глубоких складок и разрывов бумаги и поместил их на стеклянную пластинку. На миг сосредоточившись, он почувствовал знакомое напряжение в глазных яблоках – и пигмент на обрывках первого письма словно замерцал чуть ярче, особенно там, где бумага была скомкана наиболее интенсивно, оставляя в воздухе слабый дрожащий ореол. «Страх? Ярость?» – мелькнула мысль, прежде чем лёгкая волна тошноты заставила его отвести взгляд. Он поместил пластинку под линзу. Под стеклом искрились крошечные синие кристаллы.

– Интересно… очень, – прошептал он, придвигая пластинку к линзе. – Одинаковый пигмент.

Он достал другую пластинку с образцами, взятыми с оригинала второго письма с тела Маргариты. Сравнил.

– Полное совпадение. Но откуда они взялись именно на порванных обрывках? Значит, пигмент был на оригинале первого письма тоже… до того как Маргарита его порвала. Эти частицы – мертвенно-синие, как глубины Нила под луной. Цвет предупреждения и исполненной угрозы – ключ к чернилам? К бумаге? И к тому, кто это написал.

Тихий стук в дверь, а затем её скрип прервали его размышления. На пороге стоял капитан Рашид. Его лицо всё ещё сохраняло суровость после вчерашнего визита Блэквилла, но в руках он держал дымящуюся жестяную кружку с крепким кофе – явно принесённую с собой.

– Утро, Анри, – кивнул Рашид, делая глоток. – Что-то новое нашли?

Он подошёл к столу, его взгляд скользнул по пластинкам. Рашид держался с привычной сдержанностью, но его взгляд, скользя по древним артефактам в комнате друга, выдавал уважение к этой тихой силе истории – так непохожей на кричащую мишуру «Эрмитажа» и спесь колонизаторов.

– Следы одного и того же редкого пигмента на обоих письмах, – пояснил фотограф, отодвигая лупу. – Это не случайность. Нам нужен эксперт. Не просто по бумаге, а по таким… древностям.

Он откинулся на спинку стула, провёл рукой по лицу, ощущая накопившуюся усталость.

– Музей. Египетский музей в Булаке. Там есть отдел папирусов, реставрационные лаборатории. Если эта бумага с водяным знаком «лотос-анкх» действительно редкая, если этот синий пигмент – что-то особенное, они должны что-то знать. И там работает Лейла Шадид – я читал её работы. Она разбирается в технологиях древних материалов.

Рашид мрачно кивнул.

– Логично. Фабрицио ничего внятного не сообщил, Блэквилл прикрыт сомнительным альбионским алиби и своей спесью. Остаётся идти по следу улик. Поехали. Только вот надежда… тонкая, как папирус.

– Иногда и на папирусе пишут правду, капитан, – хрипло ответил Анри, надевая пиджак и шляпу. – Особенно если он древний и хранит секреты.

* * *

Ближе к полудню этого же дня Гарде и Рашид были в прохладных запасниках Египетского музея в Булаке. После бесплодной ночи в «Эрмитаже» и тупика с Блэквиллом, а затем утреннего анализа в кабинете француза они остро нуждались в экспертизе бумаги и чернил. Встреча с экспертом была назначена в её профессиональной среде. Тишина в запасниках гулко отдавалась, насыщенная шёпотом веков. Тени от стеллажей с папирусными свитками ложились длинными полосами, напоминая Гарде о тенях в руинах Фустата. Они ждали в небольшом кабинете, заваленном папками и коробками с артефактами.

Дверь открылась, и вошла Лейла Шадид. Ей было около двадцати пяти, с выразительными чертами лица: высокими скулами, прямым носом и полными губами, которые сейчас были плотно сжаты. Её фигура, подчёркнутая практичным платьем цвета охры, была стройной и женственной, но без намёка на вульгарность – в ней чувствовалась сила и достоинство. Тёмные, почти чёрные волосы были собраны в строгий узел, но несколько непослушных прядей выбивались на высокий лоб. На груди – единственное украшение: кулон серебряный скарабей на цепочке. В руках – кожаный портфель и несколько папок с надписями на арабском и французском. Её появление словно впустило струю свежего воздуха в пыльный кабинет. Аромат лаванды, который она принесла с собой, мгновенно вытеснил музейную затхлость старых бумаг. Но больше всего поражали её глаза – тёмные, миндалевидные, невероятно внимательные и живые, они сразу же оценили обстановку и присутствующих.

– Капитан Рашид? Месье Гарде? – Её французский был очень хорош, с лёгким, приятным каирским акцентом. – Лейла Шадид, ассистент куратора отдела папирусов. Простите за задержку, разбирали новое поступление из Фив. Вы прислали запрос о бумаге с водяным знаком… лотос и анкх? – Её взгляд скользнул по Анри, задержавшись на его остром, усталом лице и светлом костюме, выделявшемся среди древностей. – Месье Гарде? Я читала вашу статью о технологии изготовления папируса в фиванских мастерских Нового Царства в Bulletin de l’Institut d’Égypte. Очень точные наблюдения о составе грунтовки. Рада наконец встретиться лично.

– Спасибо, мадемуазель Шадид, – бывший топограф слегка наклонил голову, поймав её проницательный взгляд. В нём читался не только острый ум, но и волевой характер, тщательно скрытый под профессиональной сдержанностью.

– Надеюсь, ваша экспертная оценка поможет нам разобраться с бумагой, ставшей частью мрачной загадки. Вот оригинал второго письма, найденного на месте происшествия, – он осторожно извлёк из специального картонного футляра с тем самым зловещим посланием Анубиса, помещённым между листами чистой бумаги, и протянул его Лейле, не выпуская из рук. – И фрагменты первого письма, полученного жертвой тремя днями ранее и порванного ею. На них мы нашли микрочастицы, похожие на те, что были обнаружены на оригинале второго письма.

Он показал второй футляр с обрывками под стеклом и стеклянные пластинки с образцами пигмента с обоих писем.

Пока она надевала тонкие белые хлопковые перчатки и готовила лупу, Анри бегло провёл взглядом по письму. Глубокие синие штрихи текста отозвались лёгким, неровным мерцанием – интенсивность пигмента была разной в разных частях букв, словно чернила наносились с паузами или разным нажимом. «Неуверенность? Или расчёт?» – промелькнула догадка у него в голове, прежде чем он отвел взгляд, сглатывая комок тошноты, вызванной видением.

Лейла взяла футляр с оригиналом второго письма и развернула лист на столе под сильной настольной лампой. Её пальцы в тонких перчатках двигались с уверенностью хирурга, а в тёмных глазах горел холодный огонь исследователя, столкнувшегося с уникальной головоломкой. Когда она наклонялась над письмом, выбившаяся прядь волос касалась щеки, смягчая строгость образа.


– Бумага ручного литья, – констатировала она через несколько минут. – Толщина, фактура, реакция на свет… – Она аккуратно поднесла лист к окну, ловя лучи солнца. Водяной знак проступил чётко: переплетённые стебли лотоса и символ анкх – ключ жизни. – Да, это продукция небольшой частной мануфактуры «Аль-Магриби» в Александрии. Основана в 1905 году Халедом аль-Магриби, потомком андалузских беженцев. Специализировалась на эксклюзивной бумаге для состоятельных клиентов – свадебные приглашения, дипломатическая переписка, любовные послания. Использовали при производстве египетский хлопок высшего сорта с небольшой добавкой льняного волокна для прочности. Закрылась в конце 1915 года. Халед аль-Магриби погиб под Верденом.

Она отложила лупу и открыла одну из принесённых папок, быстро пролистав пожелтевшие страницы с записями и счетами.

– Архивы сохранились плохо, но вот… список крупных закупок за 1913–1914 годы. Колониальная администрация, несколько иностранных консульств, банкирский дом Суэца… и частные лица: коллекционеры, антиквары, художники.

– Частные лица… – француз подошёл ближе, его взгляд пробежал по списку. – Есть знакомые имена?

– Пока нет очевидных, – ответила Лейла, – но это лишь часть списка. Нужно время.

– У нас его нет, – глухо сказал Рашид.

Лейла кивнула и снова, взяв лупу, принялась изучать сам текст письма, особенно сине-фиолетовые чернила, а затем переключила внимание на стеклянные пластинки с образцами пигмента.

– А теперь самое интересное… – Она придвинула мощную лупу на штативе к пластинкам. – Видите эти микроскопические вкрапления в штрихах? Синие, с явным металлическим отливом?

Она перенесла щипцами несколько мельчайших частиц с пластинки на предметное стекло микроскопа.

– Это не просто краситель. Это пигмент. Очень редкий и очень старый. – Она посмотрела сначала на образцы с оригинала второго письма, затем с обрывков первого. – Одинаковый. Лазурит высочайшего качества. Но не просто толчёный камень. Видите этот специфический металлический отлив и текстуру? Это похоже на старинные рецепты «истинной египетской сини» – caeruleum, о которых я читала в манускриптах. Для столь глубокого и стойкого оттенка пигмент могли обрабатывать с добавлением гашёной извести, воска… возможно, меди. Чтобы подтвердить состав наверняка, нужен химический анализ в лаборатории, но я почти уверена. Это не современная имитация.

Говоря об этом, её голос приобрёл почти религиозное благоговение.

– Её использовали для росписи гробниц фараонов в Фивах… и в ранних коптских иконах. Секрет её приготовления считался почти утраченным после упадка римских провинций, но в Египте его хранили в некоторых закрытых мастерских. Рецепт требовал точности и знаний.

Гарде кивнул, не в силах оторвать взгляд от пластинки. Подобранные Лейлой частицы светились ярко и ровно, но те, что остались в глубоких складках бумаги письма, мерцали тревожно, как тлеющие угольки. «Глубже… старше?» – подумал он, чувствуя, как боль сжимает виски.

– Кто сегодня владеет этим секретом? – спросил исследователь, чувствуя, как в висках начинает пульсировать знакомая тяжесть. Слишком много деталей, слишком много слоёв… мозг пытался их сопоставить, вызывая лёгкую тошноту.

– Очень немногие, – Лейла сняла перчатки. – Во-первых, высочайшего класса реставраторы, работающие с подлинниками, например, в нашем музее или в Лувре. Во-вторых, – её голос понизился, – искусные поддельщики антиквариата. Те, кто создаёт «новоделы» под старину, способные обмануть даже экспертов. Они охотятся за старыми рецептами.

Её взгляд на мгновение стал осторожным, скользнув к глухой двери, словно стены музея могли иметь уши, принадлежащие тем, кто охотится за древними секретами.

– И в-третьих… – она сделала паузу, – некоторые хранители древних некрополей в Фивах или Саккаре. Старики, передающие знания изустно. Те, кто до сих пор помнят, как готовили краски их деды.

– Значит, наш «Анубис» – не просто поэт-убийца, – резюмировал Рашид. – Он художник? Реставратор? Или торговец подделками?

– Или человек, имеющий доступ к их мастерским и материалам, – добавил Гарде. Его взгляд снова упал на фотографию Маргариты, которую Рашид достал из портфеля и положил на стол перед Лейлой. На снимке, сделанном на сцене, на её запястье поверх перчатки блестели дешёвые браслеты… и изящный корпус карманных часов на тонком, тёмном кожаном ремешке. – Мадемуазель Шадид, взгляните. Эти часы на руке Маргариты… вы видите? Мы не нашли их ни в её квартире, ни… на месте преступления. Фабрицио упомянул, что это был подарок от неизвестного поклонника.

Лейла внимательно изучила фотографию через лупу.

– Корпус… изящный, вероятно золотой или позолоченный, явно женская модель Patek Philippe начала века – крохотное солнышко роскоши на фоне дешёвых стразов. Или очень хорошая копия. Ремешок тонкий, кожаный, плетёный. С какой-то не очень хорошо видимой пряжкой на снимке. Такие носили как ожерелье или браслет.

– Пряжка плохо различима, – мрачно согласился Рашид. – Часы – ключ? Мотив? Трофей убийцы?

– Возможно, и то, и другое, и третье, – сказал фотограф, подходя к окну. За стеклом кипел дневной Каир – крики торговцев, гудки машин, запах кофе и выхлопов. Где-то там, среди этого хаоса, скрывался убийца с часами Маргариты в кармане и флаконом «истинной египетской сини». Человек, знающий цену древним секретам и не ставящий ни в грош женскую жизнь. Человек, игравший в Анубиса.

Он обернулся.

– Мадемуазель Шадид, – его голос был хрипл, но твёрд. – Сможете ли вы продолжить исследование? Сравнить пигмент с эталонными образцами? Попытаться найти в архивах мануфактуры «Аль-Магриби» не просто списки покупателей, а заказы, где могла быть использована именно такая бумага? Возможно, с указанием желаемого качества или водяного знака? И… узнать больше о тех, кто сегодня может знать рецепт этой сини?

Лейла встретила его взгляд. В её тёмных глазах горел ответный огонь азарта исследователя, столкнувшегося с уникальной загадкой.

– Смогу, Месье Гарде. Это займёт какое-то время, но я постараюсь ускорить процесс. У нас есть лаборатория. И контакты с реставрационными мастерскими. Если этот пигмент уникален, его можно отследить, – она аккуратно упаковала стеклянные пластинки с образцами, письмо и обрывки обратно в футляры. – Я свяжусь с вами, как только что-то обнаружу.

– Благодарю, – кивнул Гарде. – Капитан, нам нужно снова к Фабрицио. Проверить всех, кто покупал эту бумагу в 1910-х, особенно из списка мадемуазель Шадид: антикваров, художников, коллекционеров. Особенно тех, кто интересуется… рецептами фараонов. И… выяснить, наконец, кто подарил Маргарите те часы.

Он бросил последний взгляд на фотографию сияющей Маргариты.

– Ангел «Эрмитажа» получил в подарок время… и убийца забрал его обратно. Нам нужно найти того, кто считает себя богом, раздающим и отбирающим время.

Когда они выходили из прохладного полумрака музея в майскую жару, Гарде на секунду зажмурился, прикрывая глаза ладонью от резкого света. Затылок гудел, а в левом виске пульсировала знакомая тупая боль. «Слишком много… слишком много сегодня», – подумал он с горечью, опуская руку и надевая фетровую шляпу.

Рашид хрипло пробормотал:

– Часы… часы. Ключ ко всему? Или просто ещё один признак того, как здесь все считают себя хозяевами?

– Один из ключей, Мухаммед, – ответил бывший топограф. – Их всегда несколько в хорошем замке. Но этот… блестит. И, возможно, принадлежит человеку, который слишком уверен в своей неуязвимости.

Лейла Шадид, оставшаяся в кабинете, аккуратно закрыла папку с архивом мануфактуры «Аль-Магриби». Её пальцы слегка дрожали – не от страха, а от возбуждения. Она взяла стеклянную пластинку с синими кристаллами и поднесла к свету. Они переливались таинственным глубоким синим, цветом ночного неба над пустыней и… цветом смерти Маргариты Дюбуа.

– Капитан был прав, – тихо сказала она пустому кабинету, вспоминая слова Рашида, брошенные на ходу перед уходом, когда Гарде уже вышел в коридор. – Он видит тени прошлого, этот француз. И тени… иногда кусаются. Но сможет ли он ухватить тень настоящего?

Охота на шакала, возомнившего себя богом, только начиналась.

### Глава 3. Шёлк и песок

Каир пылал. Солнце, достигнув зенита, било свинцовым молотом по крышам, выжигало последние капли влаги из камня и тела. Воздух в узких улочках Булака, где ютились мастерские и лавки ремесленников, стоял густой, как кисель, пропитанный запахами горячего масла, кожи, металла и человеческого пота. Анри Гарде шёл рядом с капитаном Мухаммедом Рашидом, его белый костюм уже утратил свежесть, пропитавшись пылью и городским маревом. Они только что закончили бесплодный допрос владельца часовой мастерской в Булаке – старик клялся, что ремешки Patek Philippe последний раз видел год назад у какого-то греческого коммерсанта. Тупик.

– Проклятая жара, – проворчал Рашид, вытирая платком шею. – И проклятый наш «Анубис». Как призрак растворяется. Ни свидетелей, ни следов. Только эти театральные письма.

Гарде молча кивнул. Его мысли возвращались к Лейле Шадид, с которой они встретились утром в Египетском музее. Молодая женщина подтвердила его догадку: чернила на письме Маргариты действительно были растёртым лазуритом, египетской синью. Редкий пигмент, используемый только реставраторами высочайшего класса… и, как она добавила с ледяной точностью, некоторыми мастерами, расписывавшими частные гробницы в Долине Царей до того, как их национализировали. Круг сужался, но оставался слишком широким.

– Капитан! Месье Гарде! – Запыхавшийся молодой полицейский (тот самый Шакир) буквально врезался в них на углу. Его лицо было искажено ужасом. – Срочно! Гелиополис! Финиковая роща за виллой Бельмондо… ещё одна!

Ледяной ком встал в груди у Гарде. «Ещё одна?! Не прошло и трёх дней».

Гелиополис, Город Солнца, древний культовый центр Ра, ныне – фешенебельный пригород Каира, где богатые европейцы и местная элита строили свои белоснежные виллы в стиле ар-деко, окружённые садами. Финиковая роща за виллой отставного французского дипломата Бельмондо была оазисом тишины и тени. Высокие, стройные пальмы с пышными кронами создавали плотный зелёный шатёр, сквозь который пробивались лишь редкие золотые лучи. Воздух здесь был прохладнее, напоён сладковатым ароматом фиников и влажной земли. Тишина стояла звенящая, неестественная – ни пения птиц, ни стрекота цикад. Как будто сама природа затаила дыхание перед увиденным.

Тело лежало у подножия самой старой, могучей пальмы, чей ствол был испещрён глубокими морщинами времени. Захра эль-Масих, Альмея – не просто танцовщица, а наследница древней традиции музыкантш, поэтесс и хранительниц тайных знаний. Её знали в салонах Каира, её голос сравнивали с журчанием Нила, а танец – с колыханием папируса на ветру. Ей было около тридцати, и сейчас она казалась хрупкой куклой, брошенной среди корней великана. Но куклой в страшном наряде.


Она была одета в роскошное платье из бледно-зелёного шёлка, расшитое серебряными нитями – наряд для выступления. На плечи был накинут тонкий шёлковый шарф. Шею девушки туго обвивал изящный золочёный шнур от карманных часов. Он был надет как ожерелье. Тяжёлый, витиеватый, из жёлтого металла, похожего на золото. Лицо Захры было обращено вверх, к просветам в кронах пальм. Глаза закрыты, выражение странно спокойное, почти умиротворённое, как у Маргариты. На лбу, чуть выше переносицы, красовалось клеймо – аккуратная, почти идеально круглая клякса густой чёрной туши. Она не была случайной. Это был Глаз Гора – Уаджет, символ исцеления, защиты и царской власти. Но здесь, на лбу убитой женщины, он выглядел зловещей пародией, печатью осуждения.

Рашид стоял рядом, сжимая кулаки, его лицо было каменным. Рядом – перепуганный садовник виллы Бельмондо, нашедший тело. Гарде подошёл медленно, его шаги глухо отдавались в гулкой тишине рощи. Он ощущал ту же холодную волну отчуждённости, что и в Фустате. Тот же театр. Та же бессмысленная жестокость, прикрытая древними символами. При осмотре Гарде вновь обнаружил лёгкий след от шнурка на шее жертвы.

– Когда? – тихо спросил Гарде, опускаясь на одно колено рядом с телом, но не касаясь его. Его взгляд сканировал детали: дорогой шёлк без разрывов, аккуратная причёска, не сбитая в борьбе, чистые руки с ухоженными ногтями. Никаких следов сопротивления. Но выражение лица… неестественное спокойствие, как у Маргариты. «Значит, и здесь не сопротивлялась. Почему? Снова доверие? Он подошёл так близко, что она не успела среагировать? Или… он дал ей что-то? Что-то смертельное?»

– Садовник нашёл час назад, – ответил Рашид хрипло. – Врач констатировал смерть. Причина пока неясна. Нет явных ран, кроме следа от шнурка на шее, но врач сомневается, что удушение было причиной – след неглубокий для смертельного исхода, нет признаков асфиксии в глазах. Странная слабость мышц, возможно… но это лишь догадка. А потом уже… это.

Он кивнул на шнурок и Глаз Гора.

– Странно. Очень странно, убита как Маргарита.

Гарде почувствовал, как по спине пробежали мурашки. Его взгляд упал на правую руку Захры, сжатую в кулак. Между пальцами, словно в последнем усилии, торчал уголок плотной, уже знакомой бумаги.

– Письмо, – прошептал Гарде. – Осторожно.

Рашид жестом подозвал сержанта с пинцетом и конвертом. Осторожно, не прикасаясь к телу, извлекли бумагу. Гарде узнал её сразу – тот же плотный лист ручной работы, тот же водяной знак: лотос и анкх. Письмо было написано теми же сине-фиолетовыми чернилами из лазурита.

Рашид развернул его и прочитал вслух, его голос звучал чужим эхом в тишине:

> Захра, Голос Тростника.

> Сердце твоё на Весах Маат.

> Оно тяжело от лжи, что ты носишь как ожерелье.

> Тень Истины падёт на тебя,

> Когда тень Древа Жизни коснётся восточного камня в Роще Солнца Гелиополиса.

> Молчание твоё теперь – песня для Шакалов.

Похоже на отрывок из «Книги мёртвых». Осуждение. Приговор. Гарде почувствовал знакомую волну гнева, смешанного с леденящим интересом. Убийца не просто убивал. Он судил по своему извращённому кодексу. «Ложь, что ты носишь как ожерелье»… Шнурок на шее. Он преподнёс ей его как «ожерелье»! Часть ритуала. Часть приговора.

– «Ложь, что ты носишь как ожерелье», – повторил Гарде, его взгляд скользнул к золочёному шнурку на шее Захры. – Что она могла знать? Или скрывать?

Он встал, оглядывая место. Идиллия рощи теперь казалась ложной сценой. Его взгляд остановился на стволе пальмы, у которой лежала Захра. На коре, на уровне груди, была небольшая, едва заметная царапина. Свежая. И рядом – крошечный смятый листок тёмно-зелёного растения с причудливо изрезанными, почти когтеобразными долями. Растение, которого Гарде не видел ни в этой роще, ни в окрестных садах Гелиополиса.

– Капитан, посмотрите сюда. – Он указал тростью на царапину и листок. – Свежая царапина. И это растение… не отсюда, оно совсем не характерно для этих мест.

Рашид наклонился.

– Царапина… может, веткой? Или убийца задел ствол? А листок… да, странный. Но что он значит? Мусор, занесённый ветром? – Он осторожно пинцетом поднял смятый листок. – Выглядит свежим.

Гарде взял из его рук пинцет с листком. Он внимательно разглядывал его форму – глубокие рассечения, острые кончики. Что-то знакомое… но не из Каира. Из книг? Из далёких горных экспедиций? Запах был слабым, горьковато-травянистым, неуловимо знакомым, но название его не приходило. Связь с телом? С убийцей? Или случайность? Его пальцы невольно сжали набалдашник трости-скарабея. Внезапно, почти против воли, его взгляд скользнул с листка на золочёный шнурок на шее Захры. Два предмета. Разные. Но между ними возникла невидимая нить напряжения, словно магнитное поле.

– И шнурок… – Гарде резко обернулся к Рашиду и сержанту, его голос стал жёстким, предостерегающим. – Никто к нему не прикасался? Руками?

– Нет, месье, – сержант покачал головой. – Только врач осматривал, но в перчатках.

– Хорошо. Пусть так и остаётся, – Гарде кивнул, но его взгляд уже не отрывался от шнурка.

Сомнения насчёт листка сменились интуитивной уверенностью: он и эта цепочка от часов – части одной страшной мозаики. Знакомое напряжение, ледяное и неумолимое, сжало затылок. Призрачная рябь заколебалась на краю зрения, маня к шнурку. Он знал цену такого «вглядывания». Риск был огромен. Но игнорировать зов улик, связанных в его восприятии, он не мог. Золочёный шнурок был ключом. Он чувствовал это кожей. «Нужно сконцентрироваться».

Гарде закрыл глаза на мгновение, мысленно отсекая хаотичный поток ощущений – шелест листьев, запах влажной земли и тлена, нервный шёпот полицейских. Он сосредоточился на холодном блеске шнурка, на текстуре металла под невидимым микроскопом его сознания. Он сузил фокус, отсекая все посторонние шумы. Его дар не был ни ясновидением, ни магией. Это было обострённое, почти болезненное восприятие следов – энергетических отпечатков, оставленных сильными эмоциями и событиями на предметах. Чем свежее и интенсивнее след, тем ярче он «видел» его и тем болезненнее была расплата. Это было похоже на настройку сложнейшего объектива в кромешной темноте, где вместо света были вибрации времени.

Сначала – ничего, кроме пульсирующей темноты и нарастающей боли в висках. Затем – слабая рябь, как маслянистая плёнка на воде. Она концентрировалась вокруг звеньев шнурка, особенно там, где металл плотнее всего прилегал к коже Захры. Рябь сгущалась, приобретая ядовито-жёлтый оттенок с мерзкими зеленоватыми прожилками. И запах! Тот же горьковато-травянистый, что и от листка, но теперь он обжигал ноздри не физически, а в самом центре его сознания, как едкий дым от сгоревшей древней рукописи. Он видел не вещество, а его фантомный, смертоносный отпечаток, висящий на металле. И этот отпечаток… он вибрировал в унисон с энергетическим следом того самого листка в пинцете!

Картина сложилась с пугающей ясностью: «Яд. Сильный. Быстродействующий. Нанесён на шнурок. Контактный паралитик. Источник – растение. Аконит. Волчий корень. "Капюшон монаха". Убийца не стал бороться. Он преподнёс ей этот шнурок как «ожерелье». Она сама надела его на шею, доверяя ему… И яд сработал мгновенно. Паралич… быстрая, тихая смерть. А потом – лишь оформление «сцены»: Глаз Гора на лбу, шнурок затянут для видимости удушения. Театр. И снова… доверие как оружие».

Гарде резко открыл глаза и отшатнулся, как от удара. Волна тошноты захлестнула горло, а острая сверлящая боль, подобная раскалённой игле, пронзила правый висок насквозь. Он схватился за голову, мир запрыгал перед глазами в кроваво-чёрных вспышках. Анри едва не уронил трость. Звон в ушах заглушил все остальные звуки.

– Гарде! – Рашид схватил его за локоть. – Что с вами? Что вы увидели?

– Яд… – прошипел Анри, с трудом вылавливая слова из тумана боли, с трудом фокусируя взгляд на лице капитана. Его голос звучал чужим, надтреснутым. – На шнурке… Сильнейший яд. Контактный. Парализует мгновенно. Аконит. Волчий корень. Источник…

Он судорожно сглотнул, указав дрожащей рукой на листок в пинцете:

– Этот листок… он оттуда… от растения. Убийца принёс его… обронил. Отравил шнурок… прикосновение… смерть.

И подумал: «Она сама надела его! Доверилась! Он дал ей смерть под видом подарка!»

Рашид побледнел, его взгляд метнулся от бледного, измученного Гарде к листку, а затем к зловещему шнурку на шее Захры.

– Аконит? – переспросил он, потрясённый. – Это же смертельный яд! Но как? Откуда вы знаете? Это растение… я не… И врач ничего не сказал про яд! Только про странную слабость!

– Знаю… – простонал Гарде, опираясь на трость, всё ещё борясь с тошнотой и болью. – Доверьтесь. Сержант!

Его голос окреп, приобретя металлические нотки, несмотря на слабость. – Шнурок – только пинцетом! В герметичный контейнер! Яд! Контактный! Смертельный! И этот листок – тоже. Аккуратно!

Рашид, всё ещё под впечатлением от мучительного приступа Гарде и его абсолютной уверенности, кивнул сержанту, подтверждая приказ. Его собственное лицо отражало смесь шока, доверия к партнёру и осознания чудовищности находки. Рашид был поражён: «Как Гарде мог это знать? Как он опознал яд и растение, которое он сам не мог назвать с ходу?» Загадка способностей Гарде стала ещё глубже, но его выводы теперь были единственной путеводной нитью в кромешной тьме.

– Аконит… – повторил Рашид уже тише, глядя на листок, который сержант осторожно упаковывал. – Используют врачи… в крошечных дозах. Травники. Аптекари. Кто же стоит за этим?..

Он стал размышлять: «И она знала его… Должна была знать! Кто ещё мог подойти так близко, сунуть ей в руки какую-то цепь и убедить надеть? Или… он действовал под видом поклонника, мецената? "Вот подарок для твоего нового образа, Захра, символ освобождения от прошлого…" А это оказался символ смерти».

Пока полицейские начали исполнять свои служебные обязанности, Гарде, превозмогая слабость, снова подошёл к телу Захры. Его внимание привлекло что-то в складках её роскошного зелёного шёлкового платья, у пояса. Небольшое прямоугольное пятнышко, чуть более светлое. Карман? Он осторожно концом трости отодвинул ткань. Да, там был внутренний кармашек. И в нём…

Гарде осторожно пинцетом извлёк билет: не театральный и не на поезд – это был входной билет. На нём чётко было напечатано: «Египетский музей античности. Гиза. Действителен: 7 мая 1922. Для: Ф. Хассан».

– Капитан, – голос Гарде был хриплым от недавней боли, но твёрдым. – Посмотрите.

Рашид взял билет. Его глаза расширились.

– Ф. Хассан? Доктор Фарид Хассан? Известный филантроп? Попечитель музея? Его фонд носит название «Лотос»… – он замолчал, посмотрев на шнурок на шее Захры, затем на билет из кармана убитой женщины, потом на Гарде, – помогает женщинам, попавшим в трудные обстоятельства. Танцовщицам, проституткам… тем, кто хочет начать новую жизнь. Предоставляет кров, помощь… Захра могла быть связана с фондом. Или просто знать доктора. Билет выписан на его имя… значит, он имеет особый доступ, возможно, как консультант или хранитель коллекции.

Лейла Шадид подошла к ним как раз в этот момент, её вызвал кто-то из полиции. Она была бледна, её тёмные глаза были огромными, полными ужаса и… понимания? Она посмотрела на тело Захры, на Глаз Гора, потом на Гарде.

Рашид сунул билет в прозрачный конверт, его лицо было мрачно решительным.

Гарде размышлял: «Музей… и доктор. Бумага письма – музейного уровня? Чернила – лазурит, которым он мог располагать? Яд – врач? Связь с жертвой через фонд? Всё слишком сходится… Но почему он? Благотворитель, интеллигент. Что движет человеком, который спасает одних и убивает других?»

Всё ещё бледный, но уже владевший собой, Гарде медленно покачал головой, опираясь на трость чуть сильнее обычного, он сказал:

– Слишком… гладко, Мухаммед. Слишком явно. Билет в кармане? Как будто оставлен для нас специально. Свежий лист аконита, брошенный у пальмы – слишком небрежно для такого расчётливого убийцы. Настоящий убийца, способный на такой… театр, – он кивнул в сторону тела Захры, – вряд ли будет столь небрежен. Если это Хассан… то либо он сошёл с ума, либо это ловушка для нас. А если не он…

Гарде посмотрел на стоящую рядом Лейлу.

– Мадемуазель Шадид, кто ещё, кроме доктора Хассана и реставраторов, мог иметь доступ к лазуриту незаметно? Или… знать рецепт сини? Возможно, кто-то, кому доктор… доверял? Или кто мог достать аконит?

– Именно! – добавил Рашид, неохотно признавая логику Гарде, но не выпуская билет из рук. – «Лотос»… фонд… возможность пообщаться с женщинами полусвета. Удобное прикрытие? Или просто совпадение?

Лейла замерла, её взгляд скользнул по ещё влажным от дождя плитам рощи.

– Доступ к пигментам… строго учётный. Но… знания… Они могут передаваться тайно. Старые мастера в Фивах… их ученики. Или… – она запнулась, – или тот, кто умеет подделывать не только краски, но и доверие. Что касается аконита… это редкий яд, но его могут выращивать или хранить знающие травники, аптекари… или врачи с доступом к лабораториям. Клиника Доктора Хассана хорошо оснащена.

Она посмотрела на билет.

– Но билет подлинный. Серия для почётных гостей. Доктор Хассан… он действительно частый посетитель музея. Имеет права хранителя.

– Значит, нам всё равно нужна встреча с доктором, – твёрдо сказал Рашид, пытаясь подавить первую волну подозрения. – Вежливо. Очень вежливо. И посмотреть его перчатки, его лабораторию, его связи… и фонд «Лотос». Может, найдём зацепку…

Первые тяжёлые капли дождя, редкие и крупные, как слёзы, упали на пыльные листья финиковых пальм, застучали по шёлковому платью Захры эль-Масих. Глаз Гора на её лбу начал расплываться, чёрная тушь смешивалась с дождевой водой, стекая по бледной коже, как слеза самой богини Маат, увидевшей, как безнадёжно перевесила чаша Весов. Охота на шакала, принявшего лик благодетеля, только что получила имя. И это имя звучало как гром среди ясного неба Гелиополиса: Фарид Хассан.

Но вопрос «Кто?» теперь звучал громче, чем когда-либо: сам доктор, его ученик, подельщик, кто-то из его фонда «Лотос»… или мастер лжи, искусно направивший подозрения на уважаемого человека? Билет, листок аконита, шнурок с ядом – улики или ложный след? Гарде и Рашид обменялись долгими взглядами. Сомнения были сильнее уверенности.

### Глава 4. Каменные стражи

Египетский музей античности в Гизе был городом мёртвых под каменными сводами. Гигантские статуи богов, фараонов из песчаника и гранита взирали на посетителей пустыми глазами; их безмолвие нарушалось лишь шарканьем подошв, сдержанными возгласами туристов и эхом шагов по мраморным плитам. Воздух был прохладен и пропитан запахом старой пыли, камня и консервантов – острый контраст с удушливым зноем и пылью улиц. Казалось, само время замедлило здесь ход, застыв в бесчисленных витринах с амулетами, папирусами и саркофагами. Анри Гарде чувствовал себя здесь одновременно дома и чужим. Эти камни, эти символы были языком, который он годами пытался расшифровать. Но сегодня музей был не храмом знания, а гигантской шахматной доской, где каждая фигура – статуя, витрина, сотрудник – могла скрывать угрозу. Он шёл рядом с Лейлой Шадид по залу Позднего Царства. Её шаги были бесшумны, поза – собранная, по-профессиональному сдержанная, но Гарде уловил лёгкое напряжение в линии её плеч. Капитан Рашид шёл чуть позади; его взгляд методично сканировал залы, сотрудников, посетителей – ища несоответствие, тень лжи.

– Мадемуазель Шадид, – Гарде прервал тишину, его голос, приглушённый музейной акустикой, звучал особенно отчётливо. – Ваш вывод был категоричен: рецепт «истинной египетской сини» – утраченное знание, доступное лишь избранным. Кто, помимо реставраторов высочайшего уровня или поддельщиков антиквариата, мог обладать им? И, конкретнее, кто в этом музее мог получить крошечную порцию лазурита высшего качества, не вызвав подозрений? Учитывая статус доктора Хассана как попечителя и хранителя, его доступ к закрытым коллекциям?

Лейла не замедлила шаг, её взгляд скользнул по витрине с амулетами в форме скарабеев.

– Моё мнение неизменно, месье Гарде, – ответила она уверенно, но в её голосе прозвучала тень напряжения. – Тот конкретный оттенок и текстура лазурита в чернилах писем требуют точного знания рецепта времён Нового Царства. Совершенство исполнения исключает случайность или грубую подделку. Что касается доступа здесь… – Она слегка покачала головой. – Теоретически… хранитель пигментов, Абдельрахман. Но он пока вне подозрений. Его помощник, Махмуд, слишком неопытен. Или… – Она чуть помедлила, бросив быстрый взгляд на Рашида. – Или кто-то с высоким статусом и неограниченным доступом, вроде доктора Хассана. Кто знает расписание Абдельрахмана, места хранения ключей. Музей ночью… не так пуст, как кажется. Смотрители, уборщики. И не все двери закрываются насовсем. Незаметно изъять граммы пигмента сложно, но для знающего человека возможно.

Их разговор прервал спокойный бархатистый голос:

– Мадемуазель Шадид? Капитан Рашид? Какая неожиданная честь встретить вас среди свидетелей тысячелетий.

Доктор Фарид Хассан стоял у соседней витрины с погребальными амулетами. Он был одет по последней моде: кремовый твидовый костюм, галстук-бабочка, трость с серебряным набалдашником в виде змеи Уаджит. Его лицо с благородными чертами и аккуратной седой бородкой дышало интеллигентностью и спокойной силой. Ни тени волнения. Гарде отметил его руки – ухоженные, сильные руки хирурга.


Фарид протянул руку для пожатия, и Гарде увидел на правой руке тонкий шрам поперёк тыльной стороны ладони. Старый.

– Доктор Хассан, – Рашид сделал шаг вперёд, его лицо было вежливой маской. – Мы как раз хотели с вами поговорить. По печальному поводу. О Захре эль-Масих.

– Ужасная трагедия, – глаза Хассана наполнились искренней скорбью. Он перекрестился по-коптски. – Я узнал утром. Благородная душа, великий талант. Мой фонд… мы пытались помочь ей вырваться из круга ночных клубов. Образование, работа…

Он вздохнул.

– Увы, цепи привычки и нужды сильнее добрых намерений. Вы нашли того негодяя?

– Работаем над этим, доктор, – вмешался Гарде, изучая Хассана так же пристально, как экспонаты в витрине. – Вы знали её лично, часто встречались?

– Конечно. Она периодически приходила в мой офис в фонде. Талантливая, но… мятежная душа. Не всегда готова была принять предлагаемую помощь полностью. – Его взгляд был открытым.

– Мы также хотели бы уточнить, доктор, учитывая ваш статус хранителя музея и интерес к древностям, – Гарде продолжил, – работаете ли вы непосредственно с реставрационными материалами? Пигментами, например? Имеете доступ к их хранению?

Хассан слегка улыбнулся, как бы снисходя к любопытству дилетанта.

– Моя специализация, месье Гарде, скорее в области истории медицины и изучения древних инструментов, – он кивнул в сторону своих витрин. – Прямо с пигментами? Нет, это прерогатива реставраторов, таких как мадемуазель Шадид. Доступ к хранилищу пигментов? Формально – да, у меня есть, как у хранителя. Но практической необходимости спускаться в их святая святых и копаться в баночках у меня не возникало. Смотритель, старик Абдельрахман ревностно охраняет своё царство.

Рашид показал Хассану фотографию шнурка в виде цепочки, снятой с шеи Захры.

– Вы не узнаёте эту цепь, доктор? Возможно, подарок от кого-то из окружения фонда? Или что-то, что вы могли видеть?

Хассан внимательно посмотрел, затем мягко улыбнулся:

– Увы, капитан. Это современное изделие. Дорогое, но… не в моём вкусе и не в сфере моих интересов. Я коллекционирую древние медицинские инструменты. Бронзу. Железо. А это… позолота. Безвкусица, на мой взгляд.

Гарде достал пинцетом из конверта крошечный засушенный листок аконита.

– Доктор, как врач, вы, конечно, узнаёте это растение?

Хассан взглянул, и его брови чуть приподнялись.

– Аконит? Борец? – произнёс он со спокойной уверенностью специалиста. – Крайне ядовит. Алкалоид аконитин – один из сильнейших нейротоксинов. Использовался в древности для отравленных стрел. В микроскопических, тщательно выверенных дозах – в медицине прошлого как сильнейшее болеутоляющее и для замедления пульса, но риск фатальной ошибки колоссален. Сейчас в цивилизованной медицине практически не применяется из-за непредсказуемости и наличия безопасных аналогов. Где вы его нашли?

– Рядом с телом Захры, – чётко сказал Мухаммед Рашид, наблюдая за реакцией.

На лице Хассана отразилось искреннее потрясение, смешанное с профессиональным осознанием.

– Яд? – Он резко выдохнул. – Это меняет картину. Изощрённо и смертельно опасно. Почему именно аконит? Его сложно достать в чистом виде, чрезвычайно сложно правильно дозировать для гарантированного эффекта без немедленных конвульсий… если только убийца не обладает глубокими познаниями в токсикологии или… – он запнулся, как бы осознав возможный подтекст, – или не имеет доступа к редким гербариям или старинным аптечным коллекциям. Как, например, некоторые фонды нашего музея. Но доступ к таким коллекциям строго регламентируется и протоколируется.

– Доктор Хассан, вы не заметили ничего необычного в последнее время в музее? – спросила Лейла неожиданно тихо. – Пропажи? Подозрительных посетителей? Кто-то проявлял особый интерес к пигментам или… токсичным веществам из коллекций?

Фарид Хассан задумался.

– Пропаж… вроде нет. По крайней мере, о серьёзных мне не докладывали. А интерес… – Он кивнул в сторону Лейлы. – Помимо вас, мадемуазель Шадид, чей профессиональный интерес к технологиям очевиден, я не припоминаю чего-то выдающегося. Хотя… – Он махнул рукой, как бы отмахиваясь от пустяка. – Старик Абдельрахман недели две назад ворчал, что кто-то, по его мнению, рылся в его старых журналах регистрации выдачи пигментов, но ничего не пропало. Скорее всего, его склероз или излишняя подозрительность.

Лейла встретилась взглядом с Гарде. В её глазах мелькнуло понимание. «Журналы регистрации. Возможно, тут есть подсказка».

– Доктор, вы не против, если мы осмотрим ваш кабинет? – спросил Рашид с вежливой настойчивостью. – Протокол. Формальность.

Хассан улыбнулся с лёгкой снисходительностью.

– Конечно, капитан. Я человек закона и порядка. Мой офис в западном крыле. Прошу. – Он сделал широкий жест. – Лейла, дорогая, ты ведь знаешь дорогу? Проводи наших гостей. Мне нужно на полчаса задержаться в библиотеке. Архивы ждут. – Он кивнул и удалился лёгкой, упругой походкой, его трость едва касалась пола.

Кабинет Фарида Хассана был образцом сдержанной роскоши и педантичного порядка: дубовый стол, стеллажи с книгами по медицине и египтологии, несколько стеклянных витрин с древними бронзовыми скальпелями, ланцетами и странными инструментами неясного назначения. Ни пылинки. Ни намёка на хаос или скрываемые тайны. Гарде чувствовал раздражение. «Слишком чисто. Слишком правильно». Пока Рашид формально осматривал шкафы и ящики стола – пустые, ничего примечательного, кроме бумаг, связанных с фондом и музеем, Гарде подошёл к книжному шкафу. Среди фолиантов по медицине и истории он заметил небольшую фотографию в серебряной рамке. На ней была запечатлена молодая женщина с большими тёмными глазами и грустной улыбкой. Её черты были удивительно похожи на… Лейлу? Нет, но что-то общее определённо было.

В эту минуту в кабинет неожиданно заглянул доктор, заметив интерес Гарде к фото, он резко подошёл к полкам и взял рамку, сказав:

– Это моя сестра, Амина, – его бархатистый голос на мгновение стал жёстким. – Она умерла молодой.

Он взял фотографию, сумку с инструментами и уже собрался уходить.

– Я заглянул лишь на минутку, меня вызвали в клинику. Надеюсь, вы разберётесь здесь без меня.

Эта маленькая сцена запала Гарде в память. Грусть в глазах женщины и резкая, почти болезненная реакция доктора… Что-то здесь было не так.

Гарде подошёл к одной из витрин с инструментами. Его взгляд упал на маленький бронзовый сосуд с узким горлышком – что-то вроде древнего флакона для благовоний или… яда? Он машинально сжал набалдашник своей трости-скарабея. Голова всё ещё ныла от вчерашнего напряжения в роще, виски пульсировали. «Рисковать снова?» Но флакон манил возможной подсказкой. «Сконцентрироваться». Он посмотрел на Лейлу. Она стояла у окна, наблюдая за ним, её лицо было непроницаемым. Рашид был поглощён осмотром книг. Гарде сосредоточился на флаконе. Металл, холодный и гладкий под стеклом. Он попытался «настроить» зрение, игнорируя назойливую боль. Картинка поплыла, в глазах зарябило. С трудом он различил слабое, едва уловимое мерцание вокруг сосуда – не яркий след, как на цепи с ядом, а тусклое, размытое пятно, больше похожее на отголосок древнего использования, чем на недавнее прикосновение. «Ничего определённого про лазурит или яд». Резкий спазм пронзил правый висок, заставив его втянуть воздух и резко отвести взгляд. «Бесполезно. И опасно». Последствия предыдущего «вглядывания» давали о себе знать, мешая сфокусироваться. Разочарование.

– Ничего криминального, капитан, – развёл руками Рашид, закрывая последний ящик. – Ни цепей, ни баночек с надписью «яд». Идеальный порядок. Слишком чистый кабинет, чтобы что-то найти, если не знать, где искать.

– Возможно, мы ищем не там, – тихо сказала Лейла.

Она подошла к Гарде и протянула ему маленький, аккуратно свёрнутый в трубочку папирус.

– Это… передали мне полицейские позже для вас, при детальном осмотре места преступления его нашли рядом с телом Захры в траве и передали мне для экспертизы как музейному сотруднику. Я изучила его… но сейчас поняла, вам стоит взглянуть лично.

Папирус был небольшим, древним, но хорошо сохранившимся. На нём были изображены ритуальные сцены взвешивания сердца перед Осирисом. Не уникальный артефакт, но ценный. Гарде взял его осторожно, чувствуя шероховатость волокон под подушечками пальцев. Сначала он не почувствовал ничего необычного – лишь древнюю энергетику материала.

– Она могла украсть его? – тихо спросил Рашид, нахмурившись, когда девушка отошла в другой конец комнаты.

– Или ей его дали, – возразил Гарде. Его инстинкты кричали. «Этот папирус очень важен. Но?..» Отбросив усталость, он снова сосредоточился, сузив фокус. Несмотря на общий фон веков, он искал чёткий, свежий след.

И увидел. Чёткий, яркий «отпечаток» на краю папируса. Не всей руки, а только кончиков пальцев в перчатке. И не правой руки – левой. Отпечаток был сильным, свежим – несколько часов, не более. И в его видении он ощутил не кожу, а текстуру перчатки – мелкую зернистость. И… микроскопический изъян на указательном пальце левой перчатки! Не шрам на коже, а что-то на самом материале – крошечный разрез или грубый шов, оставивший характерную Тень в виде тонкой, чуть изогнутой линии.

Гарде резко опустил папирус, схватившись за голову. Боль ударила с новой силой, как молот по наковальне. Его затошнило, мир поплыл и потемнел на мгновение. Он прислонился к витрине, с трудом переводя дыхание, лицо покрылось испариной.

– Гарде! – Рашид бросился к нему, поддержал под локоть.

– Перчатка… – прошептал Анри, стиснув зубы, его голос был хриплым от боли. – Левша. Касался папируса недавно. В перчатке. На указательном пальце… левой руки… дефект на перчатке – шов или разрез. Видел… Тень.

– Левша? – Рашид выругался. – Хассан – правша! Я видел, как он подписывал бумаги, держа трость! Его шрам на правой руке!

Лейла подбежала к мужчинам, подняла папирус, её лицо было бледным, глаза расширились.

– Этот папирус… он из запасников. Из ящика, к которому имеют доступ только хранители, реставраторы старшего звена и… – Она замолчала, словно боясь сказать, взгляд её метнулся к двери.

В дверях кабинета возникла тень. Старый смотритель музея, Абдельрахман, сгорбленный, с лицом, изборождённым морщинами, как высохшая река. Он нёс метлу и тряпку, но остановился, увидев их. В его левой руке был совок.

– Эфенди? – проскрипел он, кланяясь. – Извините, не знал, что здесь гости…

– Всё в порядке, Абдельрахман, – сказал Рашид, но его взгляд пристально изучал старика. – Мы уходим.

Гарде, едва оправившись, но с ледяной ясностью в глазах, подошёл к старику. Боль притупилась, оставив холодную решимость.

– Абдельрахман, ты видел доктора Хассана здесь ночью? Недавно? Например, три ночи назад?

Старик замотал головой, но глаза его забегали, он нервно переложил совок в правую руку, левой поправил тряпку.

– Нет, эфенди! Доктор – дневной гость. Человек света! Он ночью не ходит! – Он поклонился снова и засеменил прочь, его плечи были напряжены, шаги торопливы.

Когда они вышли в коридор, Лейла вдруг схватила Гарде за рукав, заставляя его остановиться. Она оглянулась, убедившись, что Абдельрахман скрылся за поворотом, и прошептала так тихо, что услышали только он и Рашид:

– Да, три ночи назад… я задерживалась, работала в лаборатории. Я видела свет в запасниках западного крыла. И слышала… голоса. Доктора Хассана? Не уверена, но очень похоже. И он говорил с кем-то… с Ахмедом. Я видела его силуэт. И Абдельрахман что-то передал ему… похожее на флакон. Не знаю. Я испугалась и ушла, не стала смотреть.

Рашид замер. Гарде почувствовал, как холодная волна пробежала по спине. «Идеальный доктор Хассан. Его алиби. Его благотворительность. Его безупречный кабинет. И вдруг – ночные тайные встречи в музее. Смотритель, который лжёт. Флакон и папирус, которого касался левша с изъяном на перчатке. Хассан был правшой. Но смотритель Ахмед?» Гарде припомнил: старик подавал тряпку и поправлял совок – левой рукой.

– Капитан, – голос Гарде был стальным, – нам нужно поговорить со стариком Абдельрахманом ещё раз. Завтра утром обязательно. И проверить его перчатки. Все, что у него есть.

– И его руки, – добавил Рашид мрачно. – Особенно левую. И указательный палец. Но сейчас пусть работает – если он замешан в этом деле, его нельзя вспугнуть. Я прикажу установить слежку за ним.

Тени в зале удлинялись. Каменные стражи музея – боги и фараоны – казалось, смотрели на них с немым укором или… предупреждением. Идеальная картина начала трещать по швам, открывая тёмные проходы в лабиринте лжи. Доктор Хассан всё ещё мог быть невиновным. Или расчётливым режиссёром, использующим мелкие фигуры. Охота усложнилась, но запах шакала стал отчётливее. Он исходил теперь из тёмного закоулка, где скрывался старый смотритель с метлой, страхом и, возможно, левой рукой в перчатке с дефектом.

### Глава 5. Старая пряжка

Вечер опустился на порт, и Булак встретил их враждебным гулом и навязчивыми запахами. После прохладной, стерильной тишины музея хаос доков, мастерских и лавчонок обрушился на органы чувств. Воздух гудел от ударов молотов по металлу, шипел пламенем паяльных ламп, пропитался кисловатым духом машинного масла, дёгтя и гниющей древесины. Тени от высоких покосившихся зданий смыкались над головой, сгущаясь в непроглядную темень в глубине узких проходов. Где-то вскрикивали чайки, спорили грузчики, скрипели невидимые в темноте блоки. Узкие улочки, едва освещённые керосиновыми лампами над дверями, петляли, как кишечник старого города, уводя вглубь района, где время измерялось не часами фараонов, а звоном монет и скрипом изношенных шестерёнок.

Мастерская Мустафы аль-Хадиди ютилась в арке полуразрушенного караван-сарая. Вывеска, изображавшая карманные часы с треснувшим стеклом, едва висела на одной петле. Анри Гарде, капитан Мухаммед Рашид и сержант Шакир (молодой полицейский, чьи наивные амбиции стать «восточным Пуаро» сочетались с неопытностью, отчего он то и дело порывался делать «гениальные» выводы из очевидных улик) остановились у тяжёлой, обитой железом двери. Сквозь закопчённое окно виднелся тусклый свет и мелькающая тень.

– Помните, капитан, – шепнул Гарде, прижимаясь к сырой стене, – сегодня утром смотритель Абдельрахман исчез. Как сквозь землю провалился. Его каморка в подвале музея оказалась пуста. Перчаток нет. И его роль в этой истории до сих пор не ясна. Был ли он просто подручным, который тайком выносил пигменты из запасников, или кем-то бо́льшим? А мы с Лейлой… – он поморщился, вспоминая мучительный сеанс «хронооптики» на перчатках из запасников музея. Ничего… Слишком много рук, слишком много времени. Отпечаток левши с дефектом на перчатке на указательном пальце оставался призраком, не обретшим плоти, – мы нашли только пыль и разочарование. Теперь наш путь лежит сюда. К часам. И к тем, кто их ремонтирует. Хассан или убийца мог купить здесь ремешок. Маргарита получила часы с плетёным кожаным ремешком в подарок от неизвестного. И Хассан, по словам Фабрицио, возможно, дарил ей подарки. Мустафа известен как мастер, который не задаёт лишних вопросов – идеальный для тех, кто хочет остаться незамеченным. Думаю, логично поискать связь здесь.

Дверь открылась с противным скрипом. В проёме стоял невысокий, сухонький человек в промасленном фартуке, с увеличительным стеклом на лбу, как третий глаз. Его лицо, изрезанное глубокими морщинами, напоминало старый, потрескавшийся циферблат. Глаза, маленькие и невероятно живые, мгновенно оценили гостей.

– Салям алейкум, эфенди, – голос Мустафы был тонким, как часовой механизм. – Чем обязан? Ремонт? Покупка? Или… – его взгляд задержался на форме Рашида, – проблемы?

– Ва-алейкум ас-салям, устаз Мустафа, – вежливо ответил Рашид, шагнув внутрь. – Проблемы, но не ваши. Пока. Ищем информацию. Возможно, к вам недавно приходил клиент с дорогим ремешком от Patek Philippe? Просил что-то с ним сделать. Мужчина лет пятидесяти, хорошо одет, с седой бородкой, говорил по-французски или по-арабски с каирским акцентом. Сам ремешок из тонкой чёрной кожи с серебряной пряжкой.

Он показал рисунки кожаного ремешка от часов Маргариты Дюбуа и цепи в виде ремешка Захры эль-Масих.

– Видели такие? Эти ремешки Patek Philippe? Тонкие, дорогие. Особенно интересует, не продавали ли вы их доктору Фариду Хассану?

Мастерская встретила их густым воздухом, насыщенным запахом машинного масла и металла. Она была настоящей пещерой времени: повсюду громоздились ящики с шестерёнками, пружинками, циферблатами; на стенах висели десятки старых часов – карманных, настенных, башенных. Тусклый свет керосиновой лампы отбрасывал на стеллажи гигантские колеблющиеся тени, превращая механизмы в подобия спящих чудовищ. Мустафа поднёс увеличительное стекло к рисункам, его пальцы были удивительно ловкими.

– Patek… редкость… – пробормотал он. – Седой, борода… хорошо одет…

Он вдруг оживился.

– Да! Был такой! Приходил несколько раз. Важный, а глаза бегают, как у шакала у мясной лавки.

– Что он покупал? – спросил Рашид, стараясь, чтобы голос, несмотря на волнение, звучал ровно.

– Ремешки, эфенди. Именно такие. – Мустафа подошёл к массивному сейфу в углу, покрутил комбинацию. Дверца открылась с глухим щелчком. Внутри на бархатных ложементах лежали десятки ремешков – кожаных, шёлковых, с металлическими вставками. Он достал коробку. – Он покупал их… множество. Говорил, для подарков сотрудницам фонда, которые добиваются успеха. Однажды даже обмолвился о сестре – мол, «ей бы понравилась такая тонкая работа», и взгляд у него стал странным, пустым. Я не спрашивал. Последний раз был два дня назад… Или три? Не помню точно. Приносил старый ремешок. Именно Patek, чёрный, кожаный, плетёный. Пряжка серебряная – ай, красивая! Говорит: «Сними, устаз, эту блестящую дрянь, прицепи простую!» Дёшевую.

Рашид и Гарде переглянулись. «Два дня назад! За день до убийства Захры!» Хассан действовал быстро. Но покупка была до преступления.

– Вы помните, как он представился? – спросил Гарде.

– Нет, эфенди. Имя не назвал. Но видный эфенди с хорошими манерами и полным кошельком… Нервничал, торопился в тот день. Посмотрел я – пряжечка-то фирменная! Штучка! Говорю: «Эфенди, такую сразу не сыщешь… у меня и нет такой». А он аж вспотел весь, бедный. Платочком лицо вытирал – вот, забыл…

Старик вздохнул, доставая из ящика стола простой, без меток, льняной платок, слегка помятый, с жёлтыми пятнами по краям.

– Вот, забыл его тут на столе, рядом с тем ремешком. Я хотел вернуть, да не знал кому.

Рашид осторожно взял пинцетом платок из рук удивлённого старика. Гарде почувствовал, как сердце забилось чаще. «Этот платок лежал рядом с ремешком Маргариты». Мысль о том, что такой расчётливый человек оставил такую улику, казалась нелепой. Разве что… если он считал себя совершенно неуязвимым и бросал следствию вызов, насмехался над ними. Или это была часть его ритуала, его больной логики «очищения», которую Гарде пока не мог постичь.

Рашид достал из кармана бумагу с печатью. Старик, увидев ордер, заёрзал, как пойманный воробей, – видимо, не первый раз к нему заходила каирская полиция и он сам был не столь безгрешным, как могло показаться на первый взгляд.

– Эфенди, дом мой – дыра! Жена больная, внучка малая… Не тревожьте их, ради Пророка!

– Придётся, устаз, – твёрдо сказал Рашид.

Дом часовщика, примыкавший к мастерской, был таким же тесным и заставленным, но чистым. Пока сержант и Рашид обыскивали закопчённую комнату за занавеской, Гарде взял конверт с платком. Неожиданный возглас капитана разорвал тишину комнаты.

– Нашёл! – Глаза Мухаммеда горели. В ящике старого бюро в папке с накладными он нашёл то, что искал: квитанцию от доктора Хассана за покупку ремешков. Записанную на клочке бумаги вчерашнюю просьбу о замене фурнитуры на старом ремешке. В графе «Описание оригинала» стояло: «Серебро, гравировка "Фарид"» (арабской вязью). – Анри! Наш доктор был тут и хотел избавиться от опознаваемой пряжки!

Гарде не разделял его энтузиазма. «Слишком просто. Слишком… похоже на подставу?» Но улика была осязаемой. Пальцы невольно сжали набалдашник трости-скарабея. Голова всё ещё ныла от вчерашних усилий в музее, но это был шанс. Сконцентрироваться. На этот раз – на платке. Он мысленно настроился, пытаясь понять механизм своего дара. Фокусировался ли он на эмоциональном заряде, оставленном на предмете? Или его сознание скользило по временному слою, как игла по граммофонной пластинке, выискивая нужную бороздку? Сегодня он искал страх – тот самый липкий, животный ужас, что исходил от человека, державшего платок.

Боль ударила в виски раньше видения. Острая, как раскалённая спица, она пронзила череп, и за ней хлынула волна стужи. Сознание сопротивлялось, но дар уже тянул его в воронку. Он почувствовал, как пол уходит из-под ног, а голос Рашида превращается в отдалённый гул. Он стиснул зубы, отсекая мастерскую, гул улицы, дыхание Рашида, запах масла и вздохи Мустафы. Он сузил фокус до микроскопического: на грубых льняных волокнах, на молекулах пота, на страхе, въевшемся в нити. «Покажи мне, что было здесь до, покажи, что было рядом с платком…»

Сначала – вспышка серебра. Пряжка, лежащая рядом с платком на столе. И самое главное – в этом тёмном отпечатке, в том месте, где должна была быть центральная часть старой пряжки, светились, как раскалённая проволока, тонкие, изящные линии! Арабская вязь! Буквы! Огненные нити гравировки, сплетающиеся в арабские буквы «Фарид». И волны… волны холодного ужаса, исходившие от невидимых рук, сжимавших платок.

Он не мог прочесть их – это был лишь энергетический след, оттиск, но конфигурация… конфигурация безошибочно совпадала с именем Фарид! Боль. Она прорвала плотину. Не волна – цунами огня и льда, сокрушающая череп изнутри. Он услышал хруст – то ли в висках, то ли в собственных зубах. Голова откинулась назад, тело обмякло. Трость со скарабеем выпала из ослабевшей руки с глухим стуком. Пол мастерской, усыпанный металлической стружкой, неумолимо приближался. Темнота накрыла с головой, холодная и беззвучная.

Он услышал, как трость грохнула о каменный пол, раздался крик Мустафы:

– Ятырман! Помогите!

И рухнул в темноту.

Он очнулся от резкого запаха нашатыря, лёжа на потёртом диване в комнате Мустафы. Над ним склонились Рашид и сержант Шакир. Часовщик суетился с водой. В глазах стояли кровавые мушки, в ушах – пронзительный звон. Каждый вдох давался с трудом.

– Гарде! Чёрт возьми! Ещё раз так – и я привяжу тебя к кровати! – Голос Рашида звучал приглушённо, сквозь звон. – Что ты увидел?!

– Пряжку… – прошептал Анри, с трудом поднимая тяжёлую, будто чугунную голову. Боль отступала медленно, оставляя тошноту и слабость во всём теле, ощущение полного опустошения. Казалось, его мозг превратился в рыхлый песок. – …«Фарид». Буквы горели. И страх… Его страх. Он знал, что плетёный ремешок – с мёртвой…

Рашид метнул взгляд на платок. Сомнение боролось с яростью:

– Имя совпадает. Но Хассан? Убийца? Почему бы его не подставить?..

– Или он уверен, что мы не дойдём до пряжки… – прошептал Гарде.

Рашид замер. Его глаза сузились до щёлочек. Он резко развернулся к Мустафе, который побледнел как полотно, прижимая к груди старые карманные часы, бормоча: «Аллах акбар… Я думал, ангел Азраил пришёл…»

– Кто менял пряжку, устаз? Ты сказал – не было подходящей! Кто сделал эту работу?! Кому Хассан отдал старый плетёный ремешок?!

Мустафа замотал головой, его руки дрожали.

– Не я, эфенди! Клянусь Пророком! Я сказал доктору – нет детали! Он разозлился и ушёл, забыв про свой платок! Но… – он замялся, испуганно глядя на грозного капитана, – но он мог пойти к Карапету, армянину. Его мастерская в двух переулках отсюда. Он… берётся за срочные заказы. И не спрашивает лишнего. И у него… – Мустафа понизил голос, – у него бывают вещи… не совсем легального происхождения. Мог найти подходящую пряжку или снять с какого-нибудь «трофея».

– Адрес. Сейчас же! – приказал Рашид, уже поднимаясь.

Мустафа замахал дрожащими руками в сторону темноты:

– Лавчонка его почти в конце тупика. Вывеска кривая…

Они вышли в липкую, пропитанную гарью ночь Булака. Гарде опирался на трость сильнее обычного. Шакир шёл впереди, освещая путь фонарём. Через несколько минут они свернули в узкий тупиковый переулок. Воздух здесь был ещё тяжелее, пах стоячей водой и разлагающейся органикой.

Мастерская Карапета была крошечной лачугой с покосившейся деревянной дверью и той самой кривой вывеской, о которой упомянул Мустафа, – с силуэтом карманных часов. Дверь была приоткрыта. Рашид толкнул её плечом. Запах машинного масла, металла и… чего-то резкого, медного – крови – ударил в нос.

Внутри царил хаос. Верстак опрокинут. Ящики выворочены, содержимое: шестерёнки, пружины, инструменты – всё валялось на грязном полу. Осколки стекла хрустели под ногами. На полу у стены темнело липкое пятно – уже подсохшая кровь. Никаких признаков Карапета.

– Чёрт! – выругался Рашид, осматривая разгром. – Опоздали. Искали что-то конкретно.

Гарде, превозмогая слабость, подошёл к опрокинутому верстаку. Его острый взгляд заметил свежие глубокие царапины на деревянном полу рядом со стеной, будто что-то тяжёлое отодвигали и сдвигали обратно. Он ткнул тростью в щель между нижней доской верстака и стеной.


– Здесь, капитан. Посмотри.

Рашид и Шакир осторожно приподняли тяжёлый верстак, отодвинув его от стены. В узкой щели, присыпанная стружкой и обрывками ветоши, лежала она – серебряная пряжка. Изящная, с чёткой арабской гравировкой «Фарид».

– Аллах акбар… – прошептал Шакир.

Рашид осторожно пинцетом извлёк пряжку. Она была чистой, без следов крови или борьбы. Он поднёс её к свету фонаря.

– Та самая. Та, что, возможно, была на ремешке Маргариты. – Он посмотрел на Гарде.

– Он пытал старика, искал её. Но Карапет спрятал. Умно. Прямо под носом у убийцы. Судя по крови, Карапет либо тяжело ранен, либо… мертв, а тело убрали. По-видимому, Хассан или человек от него пришёл прошлой ночью за готовым заказом, – добавил Рашид, собираясь уходить. – Карапет заменил пряжку, но старую не отдал. Спрятал. Начался спор. Убийца пытал его, искал, не нашёл… и убрал свидетеля. Тело, скорее всего, уже в Ниле. Всплывёт в своё время.

– Почему не отдал? – хрипло спросил Гарде, глядя на пряжку. – Почему он рискнул? Страх? Она же не его. Хассан заплатил бы. Или… он понял, что эта гравировка – смертельный компромат? Решил придержать для шантажа? Или просто испугался последствий, если её найдут у него? Нам нужно найти этого часовщика.