# Тени судьбы

Екатерина Куковерова

Одна встреча. Две судьбы. Одна страшная тайна.

История братьев-близнецов, Артема и Андрея, которые внешне – зеркальное отражение друг друга, а внутри – полные противоположности. Судьбоносная встреча Артема с баристой Люсей дарит ему шанс на новое счастье. Но его идеальный мир рушится в одночасье, когда Люсю находят жестоко убитой. Главным подозреваемым становится он сам, а ведет дело его собственный брат – уставший, циничный следователь Андрей. Расследование погружает обоих в пучину взаимных подозрений, старых обид и шокирующих откровений, заставляя задаться вопросом: как далеко может зайти родной человек, чтобы обрести свое счастье?

Среда, 20 августа

– Утречко, Аленка!!! Сделаешь, как обычно – сказал Артем, улыбаясь во все свои белоснежные и ровные 32 зуба.

– А как «обычно»?– ответила стройная шатенка, поворачиваясь к собеседнику, – я не Аленка – и тоже приветливо улыбнулась.

– Ух ты, «обычно» – это двойной эспрессо, 4 сахара.

Артем облокотился на стойку и еще больше расплылся в улыбке.

– Я Артем.

– Людмила, можно просто Люся, – ответила девушка, и скромно, но очень кокетливо потупила глазки. – 4 сахара, да Вы сладкоежка.

– Меня ждет целый трудовой день, и надо зарядиться кофеином и глюкозой.

– Четыре сахара – это преступление против вкуса, – с легким вызовом протянула Люся, перекладывая стаканчик в другую руку. – Особенно в таком эспрессо. Наша новая арабика с нотами карамели… она того не стоит. Попробуете как я предложу? Двойной, но с двумя кубиками тростникового. И взбитое молоко облачком, совсем чуть-чуть.

Артем приподнял бровь, его улыбка стала не такой лучезарной, но более заинтересованной.

· Ведёте себя, как настоящий кофейный диктатор, Люся. А что, если я откажусь от вашего ультиматума?

· Тогда рискуете получить на подносе не только кофе, но и увесистый трактат о гармонии вкусов, – парировала она, уже запуская кофемолку. Гул на секунду заглушил её голос. Когда стихло, она добавила тише, почти конфиденциально: – И лишитесь возможности оценить моё фирменное искусство латте-арта. Сегодня у меня получаются идеальные сердечки.

Артем рассмеялся, сдаваясь.

· Ладно, ладно, сдаюсь на милость победительницы. Я в ваших руках. Вернее, в вашей чашке. Только вот интересно, всем неугодным клиентам вы читаете лекции?

Люся, ловко управляясь с кофе-машиной, бросила на него искоса взгляд.

· О, нет. Это привилегия только для тех, кто с порога ошибается именем. Это, знаете ли, обязывает.

· Обязательство принял, – кивнул Артем, наблюдая, как её тонкие пальцы грациозно двигались среди блестящего металла и фарфора. – Тогда, Людмила, можно просто Люся… а что вас ждет сегодня? Тоже целый трудовой день?

· Меня ждет целая битва, – она поставила перед ним дымящуюся чашку с идеальным коричнево-белым сердечком. – С потоком людей, которые вечно спешат, с вечно капризной техникой и с моей совестью, которая запрещает класть в хороший кофе четыре ложки сахара. А это, поверьте, самая сложная битва.

Она пододвинула к нему сахарницу с тростниковым сахаром – аккурат две порционные палочки рядом.

· Позвольте узнать, в какой же крепости вы служите, что так отчаянно нуждаетесь в глюкозной броне?

· Архитектурное бюро «Вертикаль», – ответил Артем, медленно помешивая кофе. Он сделал глоток и его глаза расширились от искреннего удивления. – Ого. А это… это действительно другое дело. Спасибо, что настояли на своём. Как будто раньше я пил просто коричневую сладкую воду.

Люся удовлетворённо улыбнулась, как садовник, видящий первый росток.

· Видите? А говорите – диктатор. Просто проводник в мир прекрасного. Ну что, Артем из «Вертикали», удачи в строительстве вашего дня. Чтобы он был устойчивым, гармоничным и… не слишком сладким.

· Спасибо, – он приподнял чашку в легком тосте. – А вам – чтобы техника не капризничала, поток был поменьше, а ваша совесть… ну, пусть иногда и отдыхает. До завтра, Люся. Теперь я запомнил.

· До завтра, – кивнула она, уже поворачиваясь к следующему клиенту, но улыбка ещё играла на её губах.

И пока Артем уходил, делая ещё один глоток непривычно вкусного кофе, она поймала себя на мысли, что завтрашнее «утречко» ждёт с немалым любопытством.


***

Рабочий день Артема начался, как обычно, с хаоса. На большом светодиодном экране в его кабинете горели чертежи нового жилого комплекса – изящная «стеклянная бабочка», которую его команда проектировала уже восьмой месяц. Сейчас наступила самая нервная фаза – согласование с заказчиком, вечно всем недовольным мужчиной, с галстуком, дороже, чем офисный ковёр. С девяти до одиннадцати Артем метался между совещанием, где пытался отстоять атриум с живыми деревьями («Невыгодно! Замените на искусственные пальмы!»), и рабочим столом, заваленным альбомами по вентиляции и комментариями от пожарного надзора.

Мысли путались, в висках стучало – остаточный эффект утреннего кофеина, но без привычной сахарной тяжести. Он ловил себя на том, что в паузах пальцы сами тянулись к телефону, будто хотелось проверить… что? Соцсети? Нет. Скорее, найти повод для той лёгкости, с которой началось утро. Он даже сфотографировал остатки сердечка на кофейной пенке перед тем, как допить. На всякий случай.

В час дня, когда голод и усталость начали брать верх, зазвонил личный телефон. На экране заулыбалась милая мордашка – «Света, жена брата».

– Темчик, привет! Ты не забыл, что сегодня два самых главных счастья в твоей жизни отмечают юбилей? Целых пять лет! – голос Светланы был тёплым, но с хорошо знакомой ему ноткой материнской строгости. Она знала, что её деверь, погружённый в работу, мог и забыть.

Артем на секунду замер, мысленно лихорадочно перебирая календарь. День рождения Маши и Даши! Чёрт, он же заказал подарки – эти огромные наборы для творчества с блёстками и самозатвердевающей глиной – но они должны были привезти только завтра! Паника на мгновение сковала грудь. Но в этот момент завибрировал телефон с сообщением о том, что заказ можно забирать.

– Свет, конечно помню! Как можно забыть про наших принцесс, – выпалил он, стараясь, чтобы в голосе не дрогнуло. – Я… у меня сегодня одно важное совещание может затянуться, но я буду, обязательно! К восьми точно буду.

– Ладно, ладно, главное – будь. Девочки уже весь день тебя вспоминают, говорят: «Дядя Тёма обещал приехать на розовой машинке!». Ты им, кстати, что про розовую машинку наобещал? – в голосе Светы послышался смех.

– Государственную тайну, – отшутился Артем, с облегчением вспоминая, что заказанная игрушечная радиоуправляемая машина розового цвета уже лежит у него в багажнике. – Всё будет. И торт со свечками на два отделения я везу.

– Умница. Ну, не задерживайся. И… Артем? – её голос стал чуть мягче. – Ты в порядке? Звучишь как-то… непривычно бодро.

– Да всё отлично. Просто сегодня… хороший кофе с утра попался, – улыбнулся он в трубку, и перед глазами снова возникло изображение аккуратного сердечка на бархатистой пенке и чьи-то кокетливо потупленные глаза.

Повесив трубку, Артем откинулся на спинку кресла. Рабочий хаос вокруг вдруг потерял свою гнетущую остроту. Теперь у дня появилась ясная, светлая цель – вечер, полный детского смеха, объятий племянниц и семейного тепла. И где-то на пути туда – небольшая, но важная остановка. Чтобы поблагодарить строгого «кофейного диктатора» за то, что сегодняшний день, несмотря на все сложности, начался и продолжался как-то по-особенному. Он быстро написал в заметки: «Забрать торт в 18:30. ЦВЕТЫ».


***

Рабочий день Андрея начался не с громкого дела. В восемь утра он уже сидел в своем кабинете и с кислым выражением лица слушал рассказ участкового о старушке Марии Петровне, которая вот уже третью неделю писала заявления о «злонамеренном энергетическом воздействии» со стороны нового соседа-студента.

– Она утверждает, что у нее из-за его «мысленных вибраций» вянут фиалки и скисает молоко, – монотонно докладывал участковый, с трудом скрывая улыбку.

– И что? – устало спросил Андрей, протирая переносицу.

– И требует привлечь его по статье об… экстрасенсорном хулиганстве. Предлагает провести следственный эксперимент с горшками.

Андрей тяжело вздохнул. Горы нераскрытых дел висят, отчетность горит, а он вынужден разбираться с фиалками. Он отправил участкового уговаривать старушку, а сам погрузился в бумаги, от которых стол казался непроходимыми джунглями. Мысль о доме, о дочках не приходила. Она появлялась только как раздражающий фон – в виде двух пропущенных утренних звонков от Светы. Он даже не перезвонил. «Наверное, опять что-то по поводу этого дурацкого дня рождения», – мелькнуло где-то на периферии сознания, прежде чем он снова уткнулся в протокол.

В обед его отвлекли еще более абсурдным случаем: два бизнесмена поссорились из-за парковочного места у офиса и устроили «дуэль» на корпоративных машинах, которые дверьми, нанесли друг другу ущерб на смехотворную сумму. И теперь каждый настаивал на ответственности второго, заваливая отдел встречными жалобами. Андрей, чувствуя, как у него дергается глаз, провел «воспитательную беседу», больше похожую на родительский разнос двум нерадивым подросткам, и выпроводил их, пообещав оштрафовать обоих за мелкое хулиганство. Время текло, а чувство, что день потрачен впустую, лишь усиливалось.

Телефонный звонок раздался, когда он пытался вникнуть в очередную анонимку о нецелевом расходовании канцелярских скрепок в соседнем управлении. На экране горело «Света». Он с раздражением щелкнул «ответить».

– Да, я занят.

– Поздравляю, – холодный, ровный голос жены пронзил насквозь, – ты вообще помнишь какой сегодня день? Твоим дочерям сегодня исполняется 5 лет!!

В голове у Андрея что-то щелкнуло. Календарь. Вечер. Он мысленно ругнулся. Совсем вылетело из головы.

– Свет, я… Дело в том, что тут аврал… – начал он автоматически.

– Не надо, – перебила она. Голос дрогнул, но она взяла себя в руки. – Я уже привыкла. Они – тоже. Мы будем праздновать без тебя. Артем приедет. Он хотя бы позвонил и вспомнил. А ты… Ты просто предупреди, до скольких сегодня твой «аврал». Чтобы мы не ждали.

Она повесила, не дожидаясь ответа. Андрей опустил телефон, глядя на потрескавшийся пластик корпуса. Чувство вины, острое и неприятное, наконец прорвалось сквозь слой усталости и раздражения. Он увидел не отчеты, а две пары одинаковых глаз, которые смотрят на дверь. Услышал не гул голосов в коридоре, а натянуто-веселый голос жены: «Папа очень хочет прийти, но у него важная работа».

Он резко откинулся на спинку кресла. Пять лет. Целых пять. А он… он даже подарок не купил. Сказал жене «сама выбери что-нибудь, я потом деньги дам». Как будто речь шла об оплате коммуналки.

На секунду ему показалось, что весь этот день – старушки-экстрасенсы, бизнесмены-дуэлянты, скрепки – был жалкой, глупой пародией на дело, на важность. Пародией, которой он позволил затмить все по-настоящему важное. Он все еще сидел, уставившись в одну точку, когда в кабинет заглянул коллега: «Андрей Викторович, по тому делу с фиалками…»

– Отстань, – тихо, но так, что коллега сразу отпрянул, произнес Андрей. Он поднялся, взял со стула китель. Впервые за долгое время решение пришло мгновенно, без внутренних споров. – Я ухожу. Все вопросы – завтра.

Он вышел из отдела, не оглядываясь. Не на работу, не на глупости, которые сам же возвел в ранг чрезвычайных событий. Он шел домой. С пустыми руками, но с одной четкой мыслью: успеть. Хотя бы на торт. Хотя бы на «спокойной ночи». Всё остальное, включая увядшие фиалки Марии Петровны, могло подождать.


***

Цветочная лавка «Флер» встретила Артема густым, пьянящим ароматом, в котором смешались запахи роз, лилий, зелени и сырой земли. После стерильного офисного воздуха это было как попасть в другой, более живой и яркий мир. Внутри, за прилавком, заросшим зеленью, копошилась пожилая женщина с добрыми глазами и седыми волосами, убранными в пучок. Увидев его, она улыбнулась, вытирая руки о фартук.

– Молодой человек, вас ждали! Для двух виновниц торжества, верно? – спросила она, и Артем с удивлением вспомнил, что заказывал здесь букеты для девочек еще неделю назад.

– Да, и еще один, для их мамы. И… кое-что на завтра, если можно, – ответил он, оглядываясь вокруг. Его взгляд выхватывал то пушистые шары гортензий, то стрелы ирисов.

Через десять минут на прилавке красовались три букета. Для Светы – элегантная композиция из кремовых роз, белых альстромерий и нежной эвкалиптовой зелени, перехваченная широкой шелковой лентой цвета шампань. Для Маши и Даши – два почти одинаковых, но все же разных букетика в яркой упаковке. В одном преобладали розовые кустовые розочки и маргаритки, в другом – сиреневые фрезии и мелкие желтые ромашки. К каждому были прикреплены маленькие игрушки: к первому – блестящая фея на проволочке, ко второму – смешной дракончик.

– Чтобы не перепутали и не поссорились, – подмигнула флористка, ловко завязывая банты.

– Идеально, – восхищенно произнес Артем. – Спасибо. А теперь… насчет заказа на завтра.

Он замолчал на секунду, подбирая слова. Ему вдруг стало немного неловко.

– Мне нужен букет… неформальный. Не для праздника. Скорее… для хорошего начала дня. Яркий, но не вычурный. Живой.

Женщина смотрела на него внимательно, будто читая между строк.

– Для кого-то особенного? – мягко спросила она.

– Для… человека, который делает очень хороший кофе, – с легкой улыбкой признался Артем. – И обладает твердыми принципами насчет сахара.

Флористка засмеялась, поняв шутку.

– А, значит, нужен букет с характером. Без лишней сладости. Подождите секунду.

Она повернулась к холодильникам и через минуту вернулась с охапкой стеблей: насыщенно-синие анемоны с почти черными серединками, несколько веточек альстремерии персикового оттенка, пушистые ветки лимонного цитрона с мелкими листьями, источающими свежий цитрусовый аромат, и немного берграса для воздушности. Все вместе это выглядело поразительно стильно, ярко и… да, именно что с характером. Ни одной розы, ни одного пиона.

– Как кофе без четырех сахаров, – с одобрением кивнул Артем. – Он будет готов к восьми тридцати?

– К открытию. Только для нашего хорошего клиента, – улыбнулась женщина, записывая заказ в толстую книгу. – На карточке пожелание оставить?

Артем задумался, потом покачал головой.

– Нет. Пусть всё скажут сами цветы. И… моя пунктуальность.

Оплатив заказ и аккуратно взяв три готовых букета, которые теперь наполняли машину летним, праздничным ароматом, Артем вышел из лавки. Мысли о сложных чертежах и капризном заказчике окончательно отступили, уступив место предвкушению вечера. И едва уловимому, но очень отчетливому предчувствию, что завтрашнее утро может стать началом чего-то гораздо более интересного, чем просто чашка хорошего кофе. Он посмотрел на часы. Пора за тортом. И затем – к семье, где его ждали пять свечей, два одинаковых смеха и самый важный, пусть и запоздалый, праздничный ужин.


***

Вечер в квартире Андрея выдался шумным и по-домашнему ярким. Воздух был густым от запаха жареной курицы в сливочном соусе, свежего торта и воска от пяти разноцветных свечей. Гирлянды мигали над дверным проемом, а на диване сидели две самые важные личности – Маша и Даша, в одинаковых голубых платьях с пышными юбками, но с разными заколками в волосах. Их восторженные взгляды были прикованы к дяде Артему, который устроил настоящее шоу.

Артем, сбросив строгий пиджак и расстегнув рубашку на две пуговицы, казался полной противоположностью своему рабочему «я». Он был душой праздника: изображал фокусника, «извлекал» из-за уха Маши монетку, а потом «находил» её в кармане у ошарашенной Даши. Его смех, звонкий и заразительный, заполнял всю комнату. Когда он вручал цветы, это превратилось в целый ритуал. Он встал на одно колено, преувеличенно галантно склонил голову:

– Для самой прекрасной хозяйки этого замка, моей невестки Светы, чьё терпение можно сравнить разве что с прочностью титана!

Света, уставшая, но сияющая, приняла букет, покачав головой с улыбкой. Затем он с таинственным видом достал два маленьких букетика.

– А это – для двух принцесс, которые сегодня правят балом. Но будьте осторожны: говорят, в них спрятана волшебная пыльца, которая исполняет желания, если глубоко вдохнуть её аромат!

Девочки, затаив дыхание, принюхались к цветам, а затем залились смехом, обнаружив игрушки. Им не терпелось распаковать и огромные коробки с подарками, и через минуту гостиная превратилась в творческий хаос из блесток, лент и яркого пластилина.

Света смотрела на это веселье с теплой, но грустной улыбкой. Взгляд её то и дело скользил к часам, а потом к закрытой двери. Напряжение витало в воздухе, тонкой, но прочной нитью, несмотря на все старания Артема.

И тут, прямо в тот момент, когда девочки, под одобрительные возгласы Артема и Светы, приготовились задувать свечи на торте, раздался звук ключа в замке. Дверь открылась, и на пороге появился Андрей.

Он был поразительно, до мелочей, похож на Артема – те же темные волосы, тот же разрез глаз, тот же овал лица. Но если Артем казался источником света, то Андрей – его поглотителем. Он стоял в своем служебном кителе, который не успел снять, с лицом, застывшим в маске усталой отрешенности. В его позе, в опущенных плечах, в глубокой складке между бровей читалась тяжесть будней, которую он принес с собой, как запах холода с улицы. Он не улыбался. Он просто вошел, и праздничная атмосфера словно на мгновение съежилась, отступила перед ним.

– Папа! – взвизгнули в унисон близняшки, на миг забыв про торт.

– Я… приехал, – глухо произнес Андрей, снимая китель и вешая его на вешалку с такой автоматической точностью, будто это был служебный шкаф. Его глаза скользнули по нарядным девочкам, по улыбающемуся брату, по жене, в чьем взгляде он прочел сначала облегчение, а потом знакомый укор. Он подошел к столу, неуклюже потрепал каждую дочь по голове. – С днем рождения.

Контраст между братьями-близнецами стал в эту секунду кристально ясен. Артем излучал открытость, его жесты были широкими, лицо – оживленным. Андрей же был словно закован в невидимый панцирь. Его улыбка, когда он попытался ее изобразить, получилась напряженной, больше похожей на гримасу. Он сел за стол, и казалось, он не празднует, а несет какую-то дополнительную, невидимую вахту. Он механически ел торт, отвечал односложно на вопросы дочерей, и его взгляд постоянно уходил куда-то внутрь себя, будто он мысленно все еще допрашивал тех самых бизнесменов-дуэлянтов или составлял рапорт по фиалкам.

– Ну что, брат, попал под раздачу волшебной пыльцы? – попытался разрядить обстановку Артем, подмигивая ему.

– Что? – Андрей взглянул на него, непонимающе.

– Ничего, – вздохнул Артем, обмениваясь со Светой быстрым взглядом.

Праздник продолжался, но его сердцевина, самая светлая часть, слегка померкла. Девочки, чувствуя холодную волну от отца, инстинктивно потянулись к дяде, который смеялся и играл с ними на полу. Андрей сидел за столом, сжимая в руке вилку, и смотрел на эту картину. Он видел, как его дочери обнимают Артема, как их глаза сияют от восторга, и чувствовал себя не отцом, а посторонним наблюдателем. Гостем, которого терпят из вежливости.

И в его угрюмых, усталых глазах мелькнуло что-то острое и болезненное. Но за этой болью тотчас поднялась знакомая, едкая волна самооправдания. «А что я должен был сделать? Не работать? – думал он, глядя на свой нетронутый кусок торта. – Ипотека сама себя не выплатит. Кредит на эту самую квартиру, где они все сейчас так веселятся. Машины, садик, одежда… Всё это с неба не падает. Кто-то должен нести эту ответственность. Не играть в дурацкие игры, а обеспечивать».

Его взгляд упал на смеющегося брата. «Артем может позволить себе быть душой компании. У него проекты, премии, он рисует свои „стеклянные бабочки“ и получает за это бешеные деньги. А я? Я разгребаю чужой мусор. Буквально. Но без меня что было бы? Кто бы разобрался с той старухой и её фиалками? Кто бы остановил идиотов, которые крушат машины? Это же система. Если все будут уходить по первому зову на дни рождения – всё развалится. Моя работа, пусть даже с дурацкими делами, держится на чувстве долга. На том, что я важен там, в своем кресле. Без меня там – бардак».

Он мысленно произнес это слово – «важен». Оно отозвалось в нем горьким, но привычным удовлетворением. Да, даже в этом глупом дне с экстрасенсорным хулиганством была своя, извращенная важность. Он был нужен. Ему звонили, его ждали, от его решения что-то зависело. А здесь… Здесь, глядя на то, как его место у дочек занял улыбчивый брат-близнец, он чувствовал себя ненужным. Заменяемым. Его функцию «добытчика» никто не отменял, но функцию «отца»… Её, казалось, уже безболезненно перераспределили. Он был среди своей семьи, но бесконечно далеко от неё, запертый в своей броне из долга, раздражения и бесконечных, глупых дел, которые он сам же возвел в ранг миссии. И самая горькая мысль, которая внезапно кольнула его: а что, если эта броня нужна не столько для защиты семьи, сколько для того, чтобы оправдать свое собственное, добровольное одиночество в самом ее центре? Он сделал глоток воды, и она показалась ему невероятно горькой.


***

Тишина в квартире после отъезда Артема была гулкой и плотной, словно вата, пропитанная усталостью. Света, уложив наконец перевозбужденных девочек (Маша еще двадцать минут шепталась с феей из букета, а Даша крепко сжимала в кулачке дракончика), почувствовала, как с неё сползает последний слой праздничной мишуры. Осталось только измотанное тело и пустота, которую раньше заполняли смех и суета.

Она зашла в ванную, включила воду погорячее и заперла дверь. Поток почти обжигающих струй обрушился на неё, смывая запах торта, остатки крема с рук, макияж под глазами. И тут, под этот шум, который заглушал всё, её тело вдруг содрогнулось от первой, беззвучной судороги. Потом еще одной. И она уже не могла сдерживаться. Слёзы хлынули потоком, смешиваясь с водой. Она рыдала, закусив кулак, чтобы не закричать. Рыдала от обиды на Андрея, который снова был тенью. От усталости, которая копилась месяцами. От осознания, что её собственные мечты о карьере похоронены под горой детских вещей и быта. От того, что даже в день рождения дочерей она чувствовала себя не счастливой матерью и женой, а уставшим администратором праздника, который вот-вот сорвется. Ей было жалко себя, жалко дочек, и даже жалко этого чёрствого, угрюмого мужчину в соседней комнате, который, казалось, совсем забыл, как быть живым.

Но душ не мог длиться вечно. Вода начала остывать. Света резко вытерла лицо, оставив кожу красной и разгоряченной.

– Соберись, тряпка, – прошипела она себе сквозь зубы, глядя на своё заплаканное отражение в запотевшем зеркале. – Он такой. Тяжелый, застегнутый на все пуговицы. Но он твой. Он работает, тащит всё это. И ты его… любишь. Чёрт побери.

Последние слова она произнесла уже с горькой, но смиренной обреченностью. Любовь – это не только цветы и смех, как у Артема. Это ещё и долгая, упрямая работа по спасению того, кто сам себя заточил в тюрьму.

Она быстро, почти с остервенением, доделала все дела, нанесла на ещё влажную кожу каплю дорогого парфюмированного масла с запахом сандала и ванили – подарок от подруги на прошлый Новый год, который она берегла «для особого случая». Случай, видимо, был не особый, а отчаянный. Накинув на голое, ещё чуть влажное тело короткий шелковый халатик цвета шампань – почти прозрачный, оставляющий больше намеков, чем скрывающий – она не стала смотреть на себя в зеркало ещё раз. Не для того, чтобы оценить, а чтобы не потерять хрупкую решимость.

Приоткрыв дверь спальни, она увидела его. Андрей сидел на краю кровати, уже в пижамных штанах, спиной к ней, уставившись в темный экран телефона. Плечи были ссутулены, будто на них всё ещё давил тот самый служебный китель. Он даже не обернулся на её шаги.

Света сделала глубокий вдох, заставляя губы сложиться в подобие мягкой улыбки, а тело – двигаться плавно, расслабленно. Она подошла к нему сзади, легла на кровать рядом, повернувшись к нему, так, чтобы складки халата распахнулись, открывая линию бедра.

– Андрей, – позвала она тихо, почти шёпотом, касаясь пальцами его напряженной спины. – Девочки спят. Такие счастливые… Спасибо, что приехал. Правда.

Она сказала это не в упрек, а пытаясь найти хоть какую-то точку соприкосновения, хоть крючок, за который можно было бы зацепиться и вытащить его из этой холодной скорлупы. Вся её поза, её голос, её едва уловимый дрожащий выдох – всё было приглашением. Мольбой. Попыткой пробиться к мужу через толстую стену следователя, должника, усталого человека. Она предлагала не просто секс, а забвение, тепло, возможность на миг перестать быть теми, кем они стали. И в глазах её, несмотря на всю её показную соблазнительность, читалась беззащитная, жуткая уязвимость.

Прикосновение её пальцев к спине заставило его вздрогнуть, как от электрического разряда. Он медленно, с трудом, будто преодолевая невидимое сопротивление, обернулся. Его глаза, обычно острые и оценивающие, сейчас были тусклыми, пустыми. Они скользнули по её лицу, по распахнутому халату, и в них мелькнуло не желание, а что-то другого – усталая обязанность, осознание супружеского долга, который числился в негласном регламенте где-то после «заработать» и перед «уснуть». Вздохнув так, словно ему предстояла не интимная близость, а ещё одна рутинная процедура, он кивнул.

– Ладно, – глухо произнес он, откладывая телефон. – Давай.

Не было ни поцелуев, ни ласк. Он просто встал, потушил свет, окутав комнату кромешной тьмой, где они были для друг друга лишь силуэтами.

Тонкий шелк халата соскользнул с её плеча, обнажив кожу, которая в темноте казалась не живой, а мраморной, холодной. Его руки – не ладони, а скорее захваты, – легли ей на бёдра, поправляя положение с бесстрастной точностью, будто поправлял неудобно стоящий стул. Никакого поглаживания, никакого намёка на нежность. Только давление пальцев, вдавливающихся в плоть. Повернув Свету к себе спиной, он вошёл в неё резко, без подготовки, причинив короткую, острую боль. Света ахнула, закусив губу, но звук застрял в горле, потерявшись в тишине комнаты. Его движения были не порывистыми от страсти, а ритмичными, механическими, отмеренными, как удары метронома. Каждый толчок был чётким, глухим, лишённым какого-либо эмоционального оттенка. Он дышал ей в спину, и его дыхание было тяжёлым, сосредоточенным, как у человека, выполняющего сложную физическую работу.

Она лежала, уткнувшись лицом в подушку, впитывая запах чистого белья, которое сама же постирала и застелила. Её тело было напряжено, не от желания, а от ожидания – ожидания конца. Каждое движение вызывало боль, не только физиологическую, а скорее моральную. Каждый следующий вход был глубже. Каждый мускул скован, позвоночник – прямая, негнущаяся струна. Его руки на её бёдрах не ласкали, а просто удерживали, фиксировали, как тиски. Она видела только полоску света из-под двери и тени мебели. Видела отражение этого акта в большом тёмном зеркале шкафа-купе – два сросшихся силуэта, движущихся в безмолвном, лишённом смысла ритуале. Её собственное отражение было чужим – прямая спина, беспомощно раскинутые руки, вцепившиеся в простыню. В попытках расслабиться Света постаралась возродить в памяти их медовый месяц и мысленно занималась сексом не с теперешним Андреем, а с тем самым Андрюшей, с которым отношения были реальной любовью и страстью.

А он не издавал ни звука, кроме тяжёлого дыхания. Не говорил ей имён, не шептал глупостей. Тишину нарушало только влажное, отчуждённое хлюпанье их тел и скрип кровати – навязчивый, постыдный звук, который, казалось, заполнял всю вселенную. Время растянулось. Эти три минуты превратились в вечность, измеряемую не секундами, а количеством бездушных толчков, каждый из которых отдалял её от него ещё на шаг.

Когда всё закончилось, это было так же внезапно и безлико, как и началось. Он издал короткий, сдавленный звук, скорее похожий на стон усталости, чем на наслаждение, и замер. Затем так же резко, как и вошёл, вышел из неё. Его руки сразу же отпустили её бёдра, оставив на коже лёгкие, побледневшие от давления пятна. Вес его тела исчез с кровати. Он откатился на спину, не касаясь её больше.

Света осталась лежать в той же позе, не двигаясь, чувствуя, как по внутренней стороне её бедра медленно, постыдно стекает тёплая капля. Холодок воздуха обжигал влажную кожу. Она сглотнула комок стыда и пустоты, который подступил к горлу. Акт соития был завершён. Ничего не изменилось. Ничего не случилось. Просто в тишине спальни был поставлен ещё один, невидимый галочный знак.

– Всё, – тихо сказал он. – Спи.

Света лежала неподвижно, чувствуя, как холодок воздуха касается её оголенной кожи. Шелк халата, смятый и холодный, лежал рядом. Она медленно потянула его на себя, закуталась. Слёз больше не было. Было только леденящее, кристально ясное понимание. Она была не женой. Она была функцией. Ещё одной точкой в его ежедневном отчётном листе, которую можно было быстро отметить галочкой, чтобы поставить в конце дня жирную черту и уснуть. Она осторожно повернулась на бок, спиной к нему, в ту же позу, в которой только что была. Два острова в одной холодной кровати, разделенные непроходимым океаном молчания.


***

Четверг, 21 августа.

Утро было прохладным и ясным. Стрелка часов едва перевалила за 8:20, когда Артем уже стоял у затемненной витрины «Флер», нервно переминаясь с ноги на ногу. В руке он сжимал ключи от машины, а в голове мысленно проигрывал возможные варианты разговора. Вчерашний вечер, несмотря на тень от брата, оставил в нем теплое, семейное послевкусие, но сейчас все мысли были заняты другим. Он ловил себя на том, что улыбается сам себе, и старался придать лицу более беззаботное выражение.

Ровно в 8:30 изнутри щелкнул замок, и дверь открыла та же флористка.

– Молодой человек, пунктуальность – ваша сильная сторона, – приветствовала она его, жестом приглашая внутрь. – Ваш заказ в полной боевой готовности.

Букет, который она ему вручила, оказался даже лучше, чем вчерашний эскиз. Синие анемоны с их бархатистыми, почти черными серединками контрастировали с нежным персиком альстромерий, а лимонный цитрон наполнял пространство вокруг свежим, бодрящим ароматом. Он был совершенен.

В 8:37 Артем уже подходил к знакомой кофейне. Сердце почему-то стучало чуть чаще обычного. За стеклом он увидел ее – Люся, в том же аккуратном фартуке, расставляла стулья. Он глубоко вдохнул и вошел.

Звонок колокольчика над дверью заставил ее обернуться. Взгляд скользнул к букету в его руках, и она слегка замедлила движения. В уголках ее губ заплясала тень улыбки.

– Утречко, Артем. Вижу, Вы сегодня без ошибок в именах, – заметила она, подходя к стойке. Ее глаза оценивающе скользнули по цветам. – И, кажется, с серьёзными намерениями.

– Утречко, Люся, – он почувствовал, как возвращается его привычная уверенность. – Это не намерения. Это – благодарность. За вчерашнее спасение от сахарной комы и за отличный старт дня, который закончился… очень хорошо.

Он протянул ей букет. Она не стала кокетничать, а приняла его, внимательно рассмотрела, принюхалась к цитрону.

– Анемоны и альстремерии. С характером. Спасибо, это красиво, – сказала она искренне, и в ее глазах промелькнуло что-то теплое. Она бережно поставила букет в высокую вазу за стойкой, где он сразу стал центром притяжения взгляда. – Ну что, «как обычно»? Но уже по-новому? Двойной эспрессо, два тростниковых?

– Сегодня я рискую еще больше, – сказал Артем, облокачиваясь на стойку так же, как вчера. – Полагаюсь полностью на вкус мастера. Сделайте мне то, что пьете сами, когда хотите себя порадовать.

Люся подняла бровь, явно польщенная.

– Это опасно. Я могу порадовать себя кофе с кардамоном и щепоткой острого перца.

– Я готов на подвиги, – засмеялся он.

Пока она готовила, кофемашина с шипением выпускала пар, наполняя комнату густым ароматом свежемолотого кофе. В этой уютной атмосфере Артем собрался с духом и сделал решительный шаг.

– Кстати, вчера я выяснил один важный момент, – начал он небрежно. – У меня сегодня, слава Богу, не такой адский день, как планировалось. А завтра и вовсе выходной. Неожиданный подарок судьбы. У Вас как с графиком? Тоже есть шанс на передышку от битвы с капризной техникой и совестью?

Люся, взбивая молоко, бросила на него быстрый взгляд.

– Совпадение. Завтра у меня тоже выходной. Начальница меняет график, и я получила лишний день. Правда, битва с совестью продолжается и дома – она не даёт мне спать до полудня.

– Это отлично! – не сдержал он восторженный возглас, чем вызвал её улыбку. – Тогда, может, продолжить перемирие? Я имею в виду… Если вы не против, я мог бы пригласить вас куда-нибудь. Туда, где не будет ни эспрессо, ни четырёх сахаров. Например, в парк на набережной. Говорят, там сейчас от каштанов такая густая, прохладная тень. Или в ту самую галерею, про которую вы упомянули в прошлый раз. Выбор за вами.

Он сказал это чуть быстрее, чем планировал, но прямо и глядя ей в глаза.

Люся поставила перед ним чашку. В ней был латте-арт невероятной сложности – не просто сердечко, а что-то вроде крылатой птицы.

– Вы заказывали кофе «как у мастера». Это – «Жар-птица». Пробуйте, – сказала она, вытирая руки. Затем, прищурившись, добавила: – Парк на набережной звучит… устойчиво и гармонично. Как хороший проект. Галерея – это уже вызов, там нужно быть готовым к долгим дискуссиям об искусстве.

– Я архитектор, – улыбнулся Артем, делая первый глоток и чувствуя непривычные, но приятные ноты специй. – Дискуссии об искусстве и гармонии – моя вторая натура. Но для первого раза, наверное, лучше начать с чего-то более… фундаментального. С каштанов и реки.

– Согласна, – кивнула Люся, и теперь она улыбалась открыто. – Фундамент должен быть прочным. Во сколько и где встречаемся?

Договорились о двух часах дня у скульптуры «Рыбаки» на набережной. Артем допил свой кофе с ощущением, что выиграл самый важный тендер в своей жизни. Уходя, он обернулся в дверях. Люся переставляла вазу с его букетом на самое видное место, поймала его взгляд и слегка помахала ему рукой. Колокольчик над дверью звенел уже для следующего клиента, но Артем унес с собой тихий, ликующий звон в собственной груди. День, начавшийся с цветов и кофе, обещал стать по-настоящему прекрасным.


***

День Артема был похож на скоростной поезд, несущийся по заранее проложенному, но очень ухабистому рельсу. С девяти утра его кабинет превратился в поле боя, где вместо снарядов летели папки с чертежами и цифры смет.

Первым на разборку явился заказчик по «стеклянной бабочке», тот самый с галстуком. Он тыкал пальцем в витражи атриума, требуя заменить дорогие немецкие стеклопакеты на «что-нибудь отечественное и попроще».

– Это убьёт всю эстетику фасада, светопропускаемость будет другой, – пытался возразить Артем, но его голос звучал как-то отстранённо. В голове же, поверх цифр и технических терминов, всплывало изображение: синие анемоны на фоне серой стены кофейни.

И тут произошло странное. Вместо того, чтобы вступать в привычную жаркую дискуссию, Артем просто откинулся в кресле, развёл руками и с лёгкой, почти беззаботной улыбкой сказал:

– Вы знаете, Дмитрий Викторович, вы правы. Давайте посчитаем оба варианта. Но я должен вас предупредить: «попроще» через пять лет потускнеет и может покрыться сеточкой. Как старая плёнка на окне. Вы готовы к тому, что ваша «бабочка» через полгода после сдачи будет выглядеть… помято?

Заказчик замер, явно представив эту картину. И через полчаса, к изумлению ассистента Артема, согласился на оригинальное решение, лишь слегка скорректировав бюджет по другим статьям.

Второй визитёр был представителем контролирующих органов, придиравшийся к расчётам нагрузок на несущие конструкции.

– Здесь у вас, по нашим нормативам, запас прочности всего 1,3, а должно быть 1,5! – бушевал чиновник, стуча толстой папкой по столу.

Артем, просматривая на телефоне (совершенно случайно) фотографию букета, который он подарил утром, лишь кивнул.

– Абсолютно справедливо, – согласился он так легко, что чиновник потерял дар речи. – Мы всё пересчитаем и усилим. Разумеется, это повлечёт за собой корректировку сроков сдачи объекта. Недельки на три-четыре.

Мысль о срыве сроков, видимо, испугала проверяющего больше, чем гипотетический недостаток прочности. Он засуетился, забормотал что-то о «возможных разночтениях в методиках» и ретировался, пообещав «разобраться».

Казалось, все сложности, все тугие узлы профессиональных проблем сегодня развязывались сами, под лёгким, почти небрежным касанием. Он подписывал бумаги, кивал на совещаниях, выдавал распоряжения, но его сознание было занято другим. Оно было там, на набережной. Он мысленно перебирал варианты: идти левой стороной, где каштаны, или правой, где вид на залив? Говорить ли о работе? Спросить, почему она выбрала профессию баристы? Рассказать про племянниц?

В обеденный перерыв он не пошёл в столовую, а заглянул в магазин мужской одежды и, к своему удивлению, купил не строгую рубашку, а лёгкую футболку-поло из мягкого хлопка цвета хаки и новые кроссовки. «Для прогулки», – объяснил он себе. И для чего-то ещё, менее очевидного.

Даже когда в конце дня пришло тревожное известие о задержке поставки материалов от ключевого подрядчика, Артем не ощутил привычной спазмы тревоги в желудке. Он вызвал логиста, спокойно обсудил альтернативные варианты и отправил его решать вопрос. Сам же встал у окна, смотря на закат, окрашивающий город в розовато-золотые тона, и поймал себя на мысли, что завтрашний день кажется ему важнее любого, даже самого выгодного контракта. В этом была какая-то безрассудная, юношеская легкомысленность, от которой у него самого ёкнуло где-то внутри – не от страха, а от предвкушения. День, начавшийся с цветов и «Жар-птицы» в чашке, нёс свою магию дальше, обволакивая обыденность лёгкой, едва уловимой дымкой чего-то нового и очень многообещающего.

***

Утро Андрея началось с той же привычной горечи, но на этот раз не только эмоциональной. Он зашёл в замызганный магазинчик у метро и купил пластиковый стаканчик с растворимым кофе. Напиток был жидким, пахнущим пылью и химической ванилью, но Андрей выпил его залпом, почти не ощущая вкуса. Горячая жидкость обожгла пищевод, и это было хоть какое-то чёткое, понятное ощущение в начинающемся дне.

В отделе его ждало плановое утреннее совещание. Он отсидел его, уставившись в таблицу с цифрами раскрываемости, кивая в нужных местах. Когда пришла его очередь докладывать о текущих делах, он говорил монотонно, перечисляя: "Заявление о порче имущества (две автомашины) – на стадии разбирательства. Заявление об энергетическом воздействии – на проверке". Слова "энергетическое воздействие" вызвали сдержанный смешок в зале, но Андрей даже не дрогнул. Он чувствовал себя не следователем, а клерком, заполняющим бессмысленные отчеты.

Но потом, как будто в насмешку над его утренним настроением, день стал потихоньку разворачиваться в его пользу. Сначала позвонил один из вчерашних "дуэлянтов". Голос в трубке звучал сконфуженно: "Андрей Викторович, мы тут с коллегой… обсудили. Решили не затягивать. Заявления наши заберите, пожалуйста. Ущерб друг другу покроем, сами разберёмся". Андрей, не выражая ни удивления, ни радости, лишь отрывисто бросил: "Приезжайте, пишите отказные". В душе же копошилось мутное удовлетворение: одна глупая проблема решилась сама собой. Одна галочка, которую можно было бы ставить неделями, исчезла.

А затем вернулся участковый, отправленный утром для очередной, уже рутинной "профилактической беседы" с Марией Петровной. Молодой сотрудник вошел в кабинет Андрея с необычным выражением лица – смесью облегчения и некоторой озадаченности.

– Андрей Викторович, по тому заявлению… Соседи вызвали "скорую". Старушка, Мария Петровна… умерла. Скорее всего, сегодня ночью.

Андрей поднял на него взгляд. Участковый, ожидая, вероятно, новых распоряжений, продолжил:

– Выглядит как естественная смерть. Престарелая была. Но, конечно, точнее скажет… ну, патологоанатом. Может, заведем дело, если что-то найдут?

И тут в Андрее произошла странная, почти мгновенная реакция. Не было ни сострадания, ни профессионального азарта при возможном намёке на новое дело. Вместо этого по его телу разлилось волна такого интенсивного, почти животного облегчения, что он едва сдержал гримасу. Фиалки Марии Петровны были побеждены. Окончательно и бесповоротно. Дело, которое висело на нём бессмысленным, раздражающим грузом, которое могло тянуться месяцами (новые заявления, экспертизы "энергетического фона", бесконечные объяснения начальству), просто… испарилось.

– Оформите как следует, – сказал он участковому, и его собственный голос прозвучал чуть живее, чем обычно. – Если патологоанатом не найдёт признаков насилия – закроем. Как естественную смерть.

Мысль "а вдруг это убийство?" мелькнула, но даже она не омрачила его настроения. Убийство – это настоящее дело. У него есть структура, логика, улики, подозреваемые. Это можно раскручивать, это имеет вес и смысл. Это не жалкие лепестки на подоконнике и не бредовые обвинения в "мысленных вибрациях". Убийство, в его извращённой логике, было лучше. Лучше, чем эти проклятые фиалки.

Оставшуюся часть дня он провёл с непривычной лёгкостью. Он даже не стал задерживаться на работе сверх меры, отчёт по "фиалкам" теперь можно было закрыть в два счёта. Выходя из отдела, он не чувствовал привычного камня за пазухой. Была лишь пустота, но на этот раз не гнетущая, а почти благоприятная. Как очищенное поле после долгой и нудной прополки сорняков. Он сел в машину и, прежде чем завести мотор, несколько секунд просто сидел в тишине. В голове не было мыслей ни о работе, ни о семье. Только тихое, усталое эхо от мысли: "С фиалками покончено". И в этой маленькой, уродливой победе над абсурдом заключался, пожалуй, весь смысл его сегодняшнего дня.

День, начавшийся с химической ванили растворимого кофе, закончился тусклой неоновой вывеской дешёвого пивбара «У причала». Решение созрело мгновенно, почти как рефлекс. Андрей сел в машину, повернул ключ зажигания, и рука сама потянулась к рычагу коробки передач, чтобы поехать в сторону дома. Но мысль о доме – о тишине, которая будет гуще любого шума, о взгляде жены, в котором он уже прочитал холодную отстранённость ещё до того, как она его бросит, о детских игрушках, разбросанных по полу как немые укоры, – эта мысль сжала ему горло. Он резко вывернул руль, заставив «Ладу» вильнуть на почти пустой улице, и направился в противоположную сторону, к знакомому, не требующему никаких душевных затрат, месту.

Бар встретил его густым запахом прокисшего пива, жареного арахиса и влажных тряпок. За стойкой, вытирая бокал, стоял Вадим – грузный, лысеющий мужчина с усталыми глазами. Он видел Андрея здесь раз в пару месяцев, всегда в одном состоянии – молчаливом, угрюмом, на самой грани.

– Андрей, – кивнул бармен без особой радости. – Обычное? Или… может, безалкогольное? Ты же, вроде, на колёсах.

Вопрос был не заботой, а простой констатацией риска. И, возможно, попыткой избежать возможных проблем.

Андрей, не садясь на табурет, упёрся ладонями в липкую стойку.

– Обычное. Крепкое. От одного бокала ничего не будет.

Он сказал это не бросая вызов, а с каким-то плоским, исчерпанным фатализмом. Это была не бравада, а констатация: ему всё равно. Ему нужно было одно – чтобы внутри стало чуть теплее, чуть туманнее, чтобы притупились острые углы сегодняшнего облегчения от смерти старухи, которое теперь, в тишине бара, начинало казаться ему чем-то мерзким. Чтобы заглушить тот стыд, который он не позволял себе почувствовать утром.

Вадим молча налил ему кружку тёмного, мутного пива. Пена была жидкой и быстро осела. Андрей взял тяжёлый бокал, сделал первый большой глоток. Горьковатая, хлебная жидкость обожгла горло, но желанного тепла не принесла – только тяжесть в желудке. Он пил не для удовольствия, а как лекарство. Как анестетик. Сидя в полумраке у стойки, он уставился в пену, и в голове медленно, как титры, проплывали образы: сморщенное лицо Марии Петровны (он даже не знал, как она выглядела, но представил его), довольная физиономия бизнесмена, забирающего заявление, пустой экран телефона (Света не звонила), и наконец – два маленьких, одинаковых силуэта в голубых платьях, стоящих спиной к нему. Они играли с подарками дяди. Им было весело.

Он допил пиво до дна и жестом подозвал Вадима ко второму. Бармен поднял бровь, но налил, не переспрашивая. Правила тут были простые: платишь – пьёшь. Второй бокал Андрей пил медленнее. Алкоголь начал делать своё дело – мир немного поплыл, края мыслей стали менее острыми. Чувство вины и раздражения не исчезло, но отодвинулось, превратившись в глухой, фоновый гул. Он был здесь, в этом липком баре, и ему больше некуда было идти. Дом был не убежищем, а ещё одним фронтом работы, где он снова был бы плохим, не справляющимся сотрудником. А здесь, на этом шатком табурете, он был просто клиентом. Просто человеком, который пьёт пиво в конце долгого, уродливого дня, который он, по странной искажённой логике, считал удачным.

К полуночи бар «У причала» опустел, оставив после себя лишь запах отчаяния и дезинфектора. Вадим уже вытирал стойку, многозначительно поглядывая на Андрея. Тот сидел, склонившись над третьим, недопитым бокалом. Пиво больше не приносило даже иллюзии тепла, лишь тяжело колобродило в желудке, смешиваясь с утренним кофейным осадком. Сознание плавало в тягучей, мутной пелене, но одно оставалось кристально ясным: за руль в таком состоянии нельзя.

Он тыкал пальцем в телефон, с трудом попадая по иконкам. Нашел нужный номер – «Сергей, опер». Парень был молод, амбициозен и умел держать рот на замке. На звонок ответили после первого гудка.

– Вас слушаю, Андрей Викторович, – голос был собранным, без тени сонливости. Он знал, какие звонки бывают после полуночи.

– «Трезвый водитель». «У причала». Жду, – выдохнул Андрей в трубку и бросил её на стойку.

Сергей ничего не спросил. Через двадцать минут у входа пискнула невзрачная иномарка. Андрей, шатаясь, вышел из бара, кивнул на прощание Вадиму и грузно опустился на пассажирское сиденье. В салоне пахло дешёвым освежителем и новым пластиком.

– Домой, Андрей Викторович? – уточнил Сергей, трогаясь с места.

– А куда ещё, – буркнул Андрей, откидывая голову на подголовник и закрывая глаза. Город за окном проплывал размытыми пятнами света.

Сергей ехал молча, лишь изредка бросая быстрые взгляды на начальника. Он не был святым и понимал, что такая «услуга» – часть негласного служебного кодекса, плата за лояльность и возможные поблажки в будущем. Но в его молчании была не только расчётливость, но и что-то вроде брезгливого любопытства. Видеть своего всегда железного, непробиваемого руководителя в таком жалком, размякшем виде было странно и немного поучительно.

Машина остановилась у знакомого подъезда. Андрей с трудом отстегнул ремень.

– Спасибо, – пробормотал он, не глядя на Сергея, и полез в карман за деньгами.

– Не стоит, Андрей Викторович, – поспешно сказал Сергей, делая вид, что это в порядке вещей. – Всего доброго.

Андрей не стал настаивать. Он вывалился из машины и, цепляясь за стену, направился к подъезду. Дверь автомобиля тихо захлопнулась, и «трезвый водитель» уехал в ночь, увозя с собой ещё одну крохотную порцию компромата, который, возможно, никогда не пригодится, а возможно, станет козырем в нужный момент.

В лифте Андрея качнуло. Он уперся лбом в холодное зеркало, глядя на своё отражение: помятое лицо, тени под глазами, пустой взгляд. Он почти не пах алкоголем – выпито было не так много, но достаточно, чтобы всё внутри было отравлено. Ключ долго не попадал в замочную скважину. Когда он наконец открыл дверь, в квартире царила гробовая тишина, нарушаемая только тиканьем часов в прихожей. Он снял обувь, не зажигая свет, и, как тень, проскользнул в спальню. Света лежала, отвернувшись к стене, ровно дыша, но он знал – она не спит. Её спина, очерченная в темноте, была непроницаемой стеной. Он молча разделся, повалился на свою половину кровати и уставился в потолок. Хмель отступал, оставляя после себя лишь усилившуюся тяжесть в висках и гнетущее, всепоглощающее одиночество, которое даже алкоголем было не заглушить. Он был дома. Но это не имело никакого значения.


***

Пятница, 22 августа.

День свидания начался для Артема еще до рассвета. Внутренние часы, настроенные на рабочие будни, вырвали его из сна в шесть утра, несмотря на то, что впереди был законный выходной и возможность досмотреть хоть десять снов. Но сон не шёл. Под рёбрами порхали настойчивые, трепетные бабочки – чувство, которое он, знатный ловелас и мастер необязательных флиртов, не мог сразу опознать. Это была не просто симпатия и не привычное предвкушение лёгкой победы. Люся вызывала чувства, которых Артем ещё никогда не испытывал. Она была загадкой, брошенной ему в виде кофейного сердечка и взгляда из-под опущенных ресниц, и эта загадка целиком заполонила его разум, вытеснив чертежи, сметы и даже образы смеющихся племянниц.

Он валялся в постели, прокручивая в голове бесчисленные сценарии. Что, если она окажется скучной? Нет, не может, с её-то характером. Что, если он скажет что-то не то? Что, если он покажется ей слишком самоуверенным или, наоборот, нерешительным? Он боялся быть слишком напористым – грубым охотником, пугающим свою дичь. Но ещё больше он боялся вести себя как мямля – скучный, предсказуемый кавалер, от которого зевают. Этот внутренний диалог был для него в новинку. Обычно всё было просто: улыбка, комплимент, лёгкое, ни к чему не обязывающее приглашение. А сейчас каждое слово в будущем диалоге казалось ему гирькой, которая могла перевесить чашу весов в ту или иную сторону.

Чтобы хоть как-то израсходовать бурлящую энергию, он устроил в своей холостяцкой квартире генеральную уборку. Вытер пыль с техники, которой почти не пользовался, пропылесосил ковёр, вымыл полы. Потом, задумавшись, снял постельное бельё – тот самый серый комплект из дорогого сатина, который он менял раз в месяц по привычке, – и застелил новый, свежий, цвета тёмного индиго. Сделав это, он замер посреди спальни и сгоряча выдавил из себя смешок. Боялся звать её домой после свидания, чтобы не торопить события. Эта мысль показалась ему одновременно смешной и трогательной. Он, который обычно не задумывался о таких «мелочах», теперь боялся смутить её даже намёком на интимность. Ему хотелось не просто пригласить её в свою «берлогу», а… построить что-то. Мост. И шагать по нему не прыжками, а осторожно, след в след.

К десяти утра квартира сияла стерильностью, а сам Артем перепробовал три варианта одежды, прежде чем остановился на чём-то среднем: тёмные джинсы, новая футболка цвета хаки и лёгкая ветровка. Не слишком формально, не слишком расслабленно. «Устойчиво и гармонично», как она сказала про парк.

Он вышел из дома за час до встречи. Решил пройтись пешком, чтобы привести в порядок нервы. Солнце пригревало, воздух был свеж. И пока он шёл, в голове наконец воцарилась не суматоха, а тихая, твёрдая решимость. Он отбросил все заготовленные сценарии. Сегодня он будет просто собой.

Люся ждала его у «Рыбаков» ровно в два. На ней были светлые, почти льняного оттенка джинсы и простой белый топ. Поверх был наброшен лёгкий джинсовый жакет, а непокорную чёлку без устали трепал свежий ветерок с реки. Увидев его, она улыбнулась не широко, а как-то по-своему, уголками губ и глаз.

– Не опоздал, – констатировала она. – Уже хорошо.

– С таким проводником в мир прекрасного опаздывать – преступление, – парировал Артем, и они пошли вдоль воды.

Разговор не клеился сразу, но и не рвался. Они говорили о каштанах, о том, как странно пахнет река в конце лета, о том, что утка с утятами – это уже классика жанра. И постепенно, шаг за шагом, скованность стала уходить. Артем рассказывал о провале с четырьмя сахарами и о том, как потом весь день чувствовал необычную лёгкость. Люся смеялась, рассказывала о капризной кофемашине и о клиентах, которые пытаются заказать «капучино, но без этого молочного облака».

Потом они наткнулись на неё. На одном из причалов, в переоборудованном под выставочное пространство старом речном складе, висел скромный баннер: «Японская гравюра укиё-э. Грани мгновения». Окна были затемнены, из открытой двери лился мягкий искусственный свет.

– О, – остановилась Люся, заинтересованно глядя на афишу с изображением волны Хокусая. – Я читала про эту выставку. Открылась пару дней назад. Не думала, что она здесь.