Четвёртый Рубеж

Глава 1. Страж Тишины

* * *

В ледяной хватке сорокаградусного мороза город замер, как труп в могиле. Воздух был густым, колючим стеклом, каждый вдох резал легкие крошкой льда. Двое присели в подъезде напротив, разминая окоченевшие пальцы под перчатками. Тот, что побольше и лохматее, впрямь смахивал на Лешего. Из-под его свалявшейся ушанки торчали колкие колтуны, а в рыжей бороде, будто в гнезде, застряли веточки и хвоя. Его напарника звали Бес. Худой, с обмороженными до струпьев щеками, он постоянно дергал головой. Глаза его бегали, не находя покоя.

— Видал, Бес? — хрипло процедил Леший, кивком указывая на темные, но целые окна девятиэтажки. — Ни одного открытого окна, решетки и колючая проволока... Тьфу. — Он сплюнул, и слюна замерзла, звякнув о бетон.

— У-у, гнездо теплое... — прошипел Бес, облизнув потрескавшиеся губы сухим, как пергамент, языком. Его взгляд шарил по стенам, жадный, как у голодного пса. — Чай, у них и свет есть, и жратва. Все как когда-то у нас было, пока не этот гребаный "Флюкс". Бабенка там, гляди, молодая есть... Жить будем. По-человечески.

Леший ничего не ответил, только по-волчьи, ноздрями, обнюхал воздух. Он не видел за стенами людей. Он чуял тепло. Тепло — это еда, это сон не под шкурами, а под крышей. Бес же видел обиду. Обиду на тех, кто посмел сохранить то, чего он был лишен. И эта обида жгла его изнутри, как раскаленный уголь в пустом желудке.

Они встали, проверяя стволы и доставая из рюкзака массивную монтажку. Движения Лешего были тяжелы и осторожны, как у медведя. Движения Беса — порывисты, нервически резки. Они не пытались скрыть след, грубо проламываясь через сугробы. Их право — сила. Их право — нужда. Их право — злоба Беса и молчаливая, звериная солидарность Лешего. Право на чужое. Единственное право, которое они еще признавали в этом мире, где "Флюкс" стер границы между человеком и зверем.

***

Наверху, на крыше пятиэтажной "хрущевки" напротив, лежал Максим. Иней, свинцовый, колкий, покрыл маскировочный брезент и намертво сковал металл прицела. Тело онемело от холода, но разум был кристально ясен, как линза в оптике. Выживает не самый сильный, а самый приспособленный. Теперь "приспособленный" — значит "ясный". В оптическом прицеле он увидел их: черные пятна на сизом снегу. Не жалкие "туманы", а "ясноголовые" хищники. Стервятники. Они шли к его дому.

Палец в перчатке лег на спусковой крючок. Не на курок — на границу между мирами. За ней — тишина, нарушаемая лишь скрипом снега. Здесь, на этой границе, время текло иначе. Не секундами, а обрывками мыслей. Двое. Не пьяные мародеры. Идут целенаправленно, проверяют двор. Профессионалы нового мира. Значит, разведка. Значит, за ними будут другие.

Его дыхание было ровным, белыми клубами тая в морозном воздухе. В прицеле перекрестие дрожало едва заметно — билось сердце. Он поймал им затылок в ушанке из собачьего меха. Мех был грязным, свалявшимся. У Бориса была похожая шапка, сшитая Варей из старого тулупа. "Пап, она греет, как печка", — хвастался сын. Мысль о Борисе, о Варе, о Миле и Андрее возникла не как образ, а как физическое ощущение — сжатие под ребрами. Тепло очага, запах хлеба, ровный гул генератора — его генератора. Весь этот хрупкий, выстраданный мирок умещался сейчас в пространстве между его зрачком и линзой прицела.

Нет права на сомнение, — отсек он все лишнее. Сомнение — роскошь прежней жизни. В мире "после" действовала простая арифметика: либо ты, либо тебя. Его дом был маяком в ледяной тьме, и любой, кто приближался с оружием, стремился задуть этот огонь. Не из злобы, может быть. Из голода, из страха, из того же инстинкта выживания. Но это не меняло сути.

Его палец, онемевший от холода, нашел правильное положение. Мир сузился до перекрестия и ритма дыхания. Он больше не стрелял в человека. Он устранял угрозу. Отделял враждебную волю от ее носителя. Это был акт холодной, безжалостной ясности.

Вдох. Пауза. Плавный выдох — и в самой его глубине, почти неосознанное движение пальца... Выстрел был тихим, как плевок. Первый, в ушанке из собачьего меха, сделал шаг, споткнулся о пустоту и рухнул лицом в сугроб. Алое пятно расползлось и мгновенно почернело, схваченное морозом. Другой метнулся к укрытию, беспорядочно паля в сторону темных окон второго этажа. Он не понял, откуда пришла смерть. Максим уже отползал от парапета, движения его были тягучи и точны, как у большого хищника. Работа сделана. Предупреждение отправлено.

Его вселенная имела радиус в пятьдесят метров. Панельная девятиэтажка. Четвертый этаж, превращенный в цитадель: окна первого, второго и третьего, заваренные стальными решетками, "Егоза" на уровне третьего этажа по периметру, буферные квартиры-лабиринты, растяжки во дворе. И семья внутри. Варя. Борис, ее взрослый сын от первого брака. И их общие дети — Мила и Андрей. Все они — его главный проект в мире руин.

***

Он вернулся не через двор, а своим путем: веревка в вентиляционную шахту, подвал, заваленный хламом коридор. Три стука, пауза, два. Последовал скрежет тяжелых засовов.

— Ушли? — Борис встретил его на пороге, с обрезом в руках. Взгляд жесткий, не по годам взрослый. Ему было девятнадцать, но годы после "Флюкса" сделали его матёрей быстрее, чем время. Борис стоял прямо, плечи расправлены, как у солдата, готового к бою. Он не просто пасынок — он был правой рукой Максима в этой крепости.

— Одного отпустил. Пусть донесет весть о "призраке". — Максим отряхнул снег с полушубка, сбил лед с зимнего берца. — Скорее всего, будет штурм. Надо заварить последний проем в пятой квартире.

Борис кивнул, не задавая лишних вопросов. Он знал: в их мире слова тратятся экономно, как патроны. Но в его глазах мелькнула тень беспокойства — не за себя, за семью.

В прихожей пахло едой, дымом и слабым запахом машинного масла — запахом жизни. Из-за стены дальней квартиры доносилось ровное, тихое, басовитое урчание. Его генератор. Сердце крепости. Он восстановил его из металлолома, который долго собирал на вылазках в город: старый, но еще "бодрый" дизель-генератор на 25 кВт, пиролизная печь, пожирающая перемолотый пластик и щепки, система очистки пиролизной жижи и перегонная колонна, высотой в два этажа, для выгонки горючего из этой жижи. Мощности хватало с избытком: на яркий свет светодиодов, на насос, на вентиляцию, даже на работу небольшого токарного станка и другого электроинструмента, которого у них было предостаточно. Это был не просто генератор. Это был символ его веры, что даже из хаоса можно выковать порядок.

— Папа! — Мила, шестнадцатилетняя, с двумя тугими косичками и слишком серьезными глазами, обняла его, не обращая внимания на холод и запах пороха. Ее объятия были теплыми, как лучик света в этой тьме. Мила всегда была душой семьи — той, кто напоминал всем, что жизнь не только выживание, но и любовь. — Папочка, все нормально? Ты не ранен? Я слышала выстрелы...

— Все хорошо, Милая, — ответил Максим, обнимая ее в ответ, чувствуя, как ее тепло растапливает лед в его жилах. — Просто... гости незваные. Как в теплице? Зеленушки подрастают?

Мила улыбнулась, ее глаза загорелись. — Да! Скоро первую партию срезать будем! Огурчики и помидоры через месяц созреют. Я сегодня полила все, как ты учил — не переливать, чтобы корни не гнили. Андрейка с мамой в гостиной накрыли на стол. Мама сказала, что сегодня твои любимые вяленые помидоры "черри" на десерт.

Андрей, тринадцатилетний мальчуган, смотрел на отца с обожанием и суровой готовностью. Он был самым младшим, но уже учился быть мужчиной в этом мире. Строгий, как маленький солдат, но с искрой детской шаловливости в глазах. — Папа, я все аккумы проверил, полный заряд. Рации тоже. И еще... я придумал шутку! Почему стервятники боятся нашего дома? Потому что здесь живет "призрак" с винтовкой! Ха-ха!

Максим потрепал его по стриженой голове, не удержавшись от улыбки. — Молодец, сын. И шутка хорошая. А теперь расскажи, как дела с твоим "проектом"? Ты же мастерил новую ловушку?

Андрей засиял: — Да! Я взял проволоку из подвала и сделал, точно как ты показывал. Если кто полезет в третий этаж, то растяжка сработает — гиря упадет с высоты на пол и шум поднимет, который мы обязательно услышим. Мама сказала, что я уже как инженер, но просила чтобы я был осторожен!

Варя молча протянула кружку. Хвойный отвар с ложкой меда — напиток королей в новом мире. В ее взгляде читались усталость, тревога и безоговорочная поддержка. Она была опорой семьи — той, кто держал дом в тепле, кормил, лечила мелкие раны. Ее руки, чуть огрубевшие от работы, все еще были нежными, а естественная славянская красота и сохранившаяся молодость, не переставала радовать и удивлять Максима — Ты встревожен, ждешь? — кивнула она на компьютерный стол, где кроме трех больших мониторов, на полке стояла японская КВ-станция — одна из полезнейших вещей из прошлой жизни. — В полночь связь?

— Да - любимая... В полночь, жду связи, — отпил Максим, чувствуя, как тепло разливается внутри. Его позывной, R9MAX, был одним из немногих, еще звучавших в "Паутине" — последней сети радиолюбителей, тонких нитях, связывающих уцелевшие островки разума. Эта связь была важнее топлива. — А у тебя, Варя? Как твои запасы солений? Не кончились еще?

Варя улыбнулась устало, но гордо: — Идёт третий год, а солений еще на полгода хватит. Сегодня открыла банку огурцов — хрустят, как свежие. И капуста квашеная — витамины для всех. Без этого мы бы не продержались. Но... Максим, эти стервятники... Они близко подошли?

— Близко, но не ближе, чем надо, — ответил он, сжимая ее руку. — Мы в безопасности. Пока.

***

Обеденный стол был накрыт без излишеств, но аромат вызывал слюноотделение: макароны по-флотски с легкой зажаркой, соленые огурцы, зелень, квашеная капуста, в пиалке — немного вяленых помидоров "черри", особо любимое лакомство Максима. Варвара очень любила готовить, обычно летом делала много заготовок на зиму. За столом семья села вместе, как всегда — это был ритуал, напоминание о нормальности в безумии.

— Папа, можно я послушаю? — Андрей смотрел на отца с надеждой, жуя макароны. — Я почти всю азбуку Морзе выучил! Дот-даш, даш-дот... Я даже потренировался на рации!

— После ужина и только в наушниках, — строго сказал Максим, но в уголках его глаз легли морщинки — след сдержанной улыбки. — И не шуми, сын. Передавать знания, учить вас не просто выживать, а жить с "неугасающим огнем в глазах" — это моя главная миссия. Ты молодец, что учишься. Мила, а ты? Как твои записи в журнале?

Мила кивнула, проглатывая кусок: — Я записала все изменения в теплице. Температура стабильная, влажность 60%. Поставила датчики температуры и влажности и завязала их на ардуинке теперь вся статистика по теплице будет отражаться в головном компьютере. Ещё продумываю как улучшить полив — используя запасы полиэтиленовых труб для капельного полива, чтобы удвоить урожайность.

Борис, молча евший, вдруг добавил: — А я проверил боезапас. Патронов много, но запас ни когда не мешает, нужно ещё. А если штурм... Нам нужно больше растяжек. Я могу сходить в подвал, набрать запчастей для новых. Пустые гильзы 12-го калибра, зарядить нужно, я Андрея научил пусть тренируется.

Варя посмотрела на него с материнской тревогой: — Борис, ты уже взрослый, но... будь осторожен. Я уже знаю что ты — наш основной защитник, но не рискуй зря.

— Ах, мама, я знаю, — отмахнулся Борис. — Мы все в этом вместе основные защитники. Отец учит нас, и мы не подведем.

Максим подошел к зашитому досками, поликарбонатом и жестью окну, открыл небольшую дверцу из стального листа. Снаружи темнота постепенно охватывала город. Это был мертвый город, бродили "спутанные", рыскали "стервятники". А здесь, внутри, ровно гудел его генератор, преобразуя в ток горючее, выработанное из мусора. В подвале, в колодце, была забита на девять метров в землю газопроводная стальная труба — их источник, абиссинский колодец. Электрический насос, периодически щелкая реле, качал из нее чистую, ледяную воду в бак на отапливаемом девятом этаже использующимся также для разведки. Вода была в достатке. Свет был. Тепло от пиролизного котла, согревающего всю квартиру и другие нужные помещения было. Система работала. Она была замкнутой, надежной, его творением.

Он обернулся к своей семье. К своему отряду. Они сидели за столом, ели, разговаривали тихо, но с теплотой. Варя разливала таёжный чай, Мила рассказывала Андрею про растения, Борис чистил оружие. Это была не просто семья — это был клан, спаянный общими испытаниями. "Флюкс" забрал у мира разум, но у них он остался. И эту ясность Максим не только охранял, как сокровище, но и старался приумножить.

— Сбор через десять минут после ужина, — твердо сказал Максим. — Варя, принеси, пожалуйста, карту укреплений. Борис, доложи по топливу и подробнее по боезапасу. Мила, Андрей — с вас доклад о запасе медикаментов и провизии. Надо готовиться к серьезному разговору.

Варя кивнула: — Конечно. Мы готовы. Дети, помогите убрать со стола.

Мила и Андрей встали, помогая матери. Борис подошел к Максиму: — Батя, если штурм... Мы выдержим? У нас всё продумано?

— Выдержим, — ответил Максим, кладя руку на плечо пасынку. — Потому что мы не просто выживаем. Мы строим. И вы — часть этого.

Он окинул взглядом их лица, освещенные теплым светом светильников. Они были не просто выжившими. Они были хранителями ясности. Он сберег для них не только жизнь, но и способность мыслить, планировать, помнить, любить. В мире, где "Туман" отнял рассудок у миллионов, это было и благословением, и страшным грузом. Его крепость была не просто укрытием. Это был оплот здравого смысла в океане безумия. И он, Максим, инженер и отец, был ее архитектором и стражем. Генератор урчал, отмеряя ритм их существования. Завтра, возможно, будет бой. Но сегодня они были живы, вместе и готовы ко всему. Семья — это сила, которая выдержит любые невзгоды.

Он закрыл створку окна и проверил замок, как проверяют ремень перед подъёмом. В этом доме всё держалось на простых вещах: порядок, труд, связь и умение заранее видеть угрозу. А ещё на одном человеке, который брал на себя право решать в темноте.

Максим вдохнул, медленно, глубоко, и выдохнул так же. Счёт вдохов возвращался в тело, как инструмент в ладонь. Впереди была ночь, и ночь обещала работу.

Глава 2. Каменный Щит

***

Урчание генератора, обычно звучавшее как симфония порядка, сегодня резало слух. Оно было слишком громким, слишком заметным в этой ледяной ночи, где любой шум мог стать маяком для стервятников или спутанных. Максим отключил его ровно в полночь, и крепость погрузилась в гулкую, напряжённую тишину. Её нарушало лишь потрескивание углей в камине, да тихое сопение Андрея, который с интересом, старательно снаряжал порохом и картечью гильзы патронов 12-го калибра. Мальчик сидел на корточках у стола, его маленькие пальцы аккуратно работали с гильзами, словно это была не подготовка к возможному бою, а какая-то серьёзная, но увлекательная игра. "Пап, а картечь — это как дробь для птиц? Только для больших, плохих птиц?" — спросил он шёпотом, не отрываясь от дела, его глаза блестели от смеси любопытства и лёгкого страха.

Максим улыбнулся уголком рта, но голос его остался твёрдым, как сталь. — Дежурный свет, — тихо скомандовал он, не желая нарушать концентрацию семьи.

Мила щёлкнула выключателем. Комнату осветила лишь одна тусклая лампа Ильича, питаемая от аккумулятора. В её жёлтом свете лица выглядели усталыми и резкими, тени под глазами глубже, чем обычно, подчёркивая следы бессонных ночей и постоянной тревоги. Варя сидела у камина, подбрасывая щепки, её руки дрожали чуть заметно — не от холода, который проникал даже сквозь утепленные стены, а от внутренней тревоги, которая не отпускала ни на минуту. Борис стоял у окна, всматриваясь в темноту за поликарбонатом, его силуэт был неподвижен, как статуя стража, готового к любому движению снаружи. Семья ждала. Они всегда ждали в такие моменты, зная, что связь с внешним миром — это тонкая нить, которая могла оборваться в любой миг, оставив их в полной изоляции.

Максим натянул наушники. Рука, лежавшая на регуляторе частоты, была неподвижной, но Андрей заметил, как напряглись сухожилия на тыльной стороне. Отец был сосредоточен, как снайпер перед выстрелом, его разум уже там, в эфире, где каждый сигнал мог принести надежду или угрозу. "Пап, а дедушка расскажет про старые времена? Про то, как он строил дом в деревне?" — прошептал Андрей, но Максим поднял палец, требуя полной тишины, чтобы не упустить ни звука.

Эфир, очищенный апокалипсисом от грохота цивилизации, дышал и пел. Это не была мёртвая тишина — это был новый, странный хор: ровный шёпот Млечного Пути, похожий на отдалённый прибой океана, редкие щелчки и свисты атмосфериков, плывущие, как призраки, в прозрачной пустоте ночного неба. "Паутина" была теперь не разбитым зеркалом былой сети, а полем угасающих звёзд, рассыпанных по бархатной черноте, где каждый редкий обрывок чужой речи на непонятном языке звучал невероятно громко и одиноко, эхом потерянного мира. Максим почти не вращал ручку настройки — в этой звенящей чистоте нечего было отсекать, лишь иногда он настраивался на шорох далёкой вспышки на Солнце или эхо от метеора, мчащегося через атмосферу. Он ждал не любого сигнала в этом говорящем космосе. Он жаждал услышать один-единственный, человеческий голос среди пения мёртвого мира. Голос отца, который всегда был якорем в хаосе, напоминанием о том, что семья — это не только те, кто рядом, но и те, кого нужно спасти.

И вот он — чёткий, уверенный, с лёгкой хрипотцой, прорезавший шумы, как нож сквозь лёд.

— "Ури", "ури", как меня слышно?… Тьфу ты. "Бастион", "Бастион", я — "Скала". Приём.

Голос отца. Не слабый, не дрожащий. Усталый — да, но твёрдый, как гранит, выстоявший против бурь. У Максима непроизвольно разжались челюсти. Он сделал вдох, чувствуя, как напряжение в комнате нарастает, как семья затаила дыхание. Варя замерла с щепкой в руке, Мила прикусила губу, Андрей отложил гильзу и уставился на отца.

— "Скала", "Скала", вас слышу. Это "Бастион". Сообщите обстановку. Приём.

На другом конце короткая пауза, будто Николай переводил дух, собираясь с мыслями в своей далёкой крепости.

— "Бастион", слушай, соколик. Обстановка… управляемая. Мать простужена, но в норме. Температура есть, но не критично. Запасы: картофель в погребе, вёдер 40. Капуста квашеная — бочка. Мясо — свои кролики. Куры несушки. Дрова — половина дровяника, хватит до весны. Помощь имеется. Двое местных, "немного того" после болезни, но руки золотые. Дядя Витя, бывший механизатор, и Марья. Колют дрова, носят воду, по периметру ходят. Кормлю, грею, они — работают. Понял?

Максим кивнул, будто отец мог его видеть сквозь эфир. "Понял, папа," — прошептал Андрей, повторяя за отцом, его глаза сияли от радости услышать о дедушке.

— Понял, "Скала". Угрозы? Внешние факторы?

Голос Николая стал чуть тише, настороженнее, как будто он оглядывался через плечо.

— Факторы… есть. Со стороны староверческого поселения, что в лесу за озером, народ похаживает. Не бандиты. Вежливые. Но… настойчивые. Предлагают "объединение", "взаимопомощь" в трудные времена. Говорят красиво: мол, вместе переживём, знаний общими силами больше. Но глаза… глаза оценивающие. И не только запасы, сынок. На меня смотрят, как на станок, который можно использовать. На мать — как на обузу. Вчера старший ихний, Степан, так прямо и сказал: "Тяжело вам, Николай Петрович, одним. У нас община, порядок. Перебирайтесь к нам, место найдём". Я ответил, что подумаю. Но думать тут нечего. Мой дом — моя крепость. Только вот… — голос впервые дрогнул, выдав усталость старого воина, — крепость, Макс, старая стала. И гарнизон в ней… не тот уже. Силы не те. Если решат, что мы слабое звено… Не выстоим. Понимаешь? Не из-за голода. Из-за нехватки крепких плеч. Пора, сынок. Пора собираться. Вещей у нас — две сумки. Да старый фотоальбом. Решай.

Молчание в эфире повисло плотной завесой. Максим смотрел на зелёный глазок индикатора уровня сигнала, его разум уже просчитывал маршруты, риски, ресурсы. Решай. Не "спаси", а "решай". Отец не просил о помощи. Он ставил стратегическую задачу. Объединение ресурсов. Укрепление клана. Это был язык, который Максим понимал лучше любого другого, язык инженера и отца. Варя сжала кулаки, её глаза блестели от слёз, Мила обняла Андрея, Борис кивнул сам себе, готовый к действию.

— Понял, "Скала". Задачу принял. Будет проведена операция по эвакуации. Срок подготовки — одна неделя. Держите оборону. Избегайте прямых конфликтов. Ждите условленного сигнала за сутки. Конец связи.

— Ждём, сынок. Конец связи.

Щелчок. Тишина. Максим снял наушники. В комнате все смотрели на него, лица напряжённые, но полные решимости и любви.

— Дедушка? — первым нарушил тишину Андрей, его голос дрожал от волнения. — Он... он в порядке? Расскажи, что он сказал про бабушку! Она поправится? А кролики — они большие?

— Жив. Здоров. Держится, — отчеканил Максим, но в голосе скользнула нотка тепла, редкая в его обычно холодном тоне. — Бабушка простужена, но ничего страшного — температура не критичная. У них запасы на зиму: картошка, капуста, мясо от кроликов, яйца от кур. Дрова хватит. Есть помощники — дядя Витя и Марья, они помогают с работой. Но... одной его твёрдости теперь мало. Нужны штыки. Наши штыки. Мы едем. Борис — со мной. Варя, Мила, Андрей — остаётесь.

Варя ахнула, сжав руки у груди, её глаза наполнились слезами, но она не заплакала — годы выживания научили её держаться. — Максим, двести километров! Зима! Ты видел, что творится за окном! Сугробы по пояс, мороз режет, как нож! А если... если вы не вернётесь? Что с детьми? Как мы без тебя?

— Видел, — холодно ответил он, но подошёл ближе, обнял её за плечи, чувствуя тепло её тела сквозь одежду. — Поэтому и еду. Потому что там, за окном, скоро решат, что два старика и двое "спутанных" — лёгкая добыча. И придут не с пустыми руками. А с идеей. С самой опасной идеей — что они имеют право ими распоряжаться. Этого допустить нельзя. Мы — семья, Варя. Мы спасём их, как они спасли нас когда-то. Я обещаю вернуться.

— Я еду с тобой, — тихо, но чётко сказал Борис, его голос был твёрдым, как у взрослого мужчины, глаза горели решимостью. — Две винтовки — не одна. Я не оставлю тебя одного, пап. Мы вместе.

— Едешь, — подтвердил Максим, хлопнув его по плечу с отцовской гордостью. — Но наша задача — не бой. Наша задача — транспорт и безопасный проход. Боестолкновения — только в случае полной безвыходности. Понятно? Ты — мой напарник, Борис. Ты вырос в этом мире, ты знаешь, как выживать. Ты — сила нашей семьи.

Борис кивнул, в его глазах вспыхнул тот самый огонь, которого так боялась Варя — огонь действия после долгого сидения без вылазок. "Мама, не волнуйся. Мы вернёмся с дедушкой и бабушкой. И тогда семья будет полной, как раньше," — сказал он, пытаясь успокоить мать, обнимая её.

— А мы? — спросила Мила, её голос был тихим, но в нём звенела решимость, глаза смотрели на отца с доверием. — Что мы? Просто ждать? Я могу помочь, пап. Я знаю схемы, я могу следить за всем, за теплицей, за запасами.

— Вы — крепость, — Максим повернулся к дочери, его взгляд смягчился, он присел, чтобы быть на уровне её глаз. — Вы — наш тыл и точка возврата. На следующей неделе я буду учить вас всему, что нужно, чтобы выжить здесь без нас. Вы станете не жильцами, а гарнизоном. Мила, ты — мозг, ты будешь думать за всех. Андрей — глаза, ты увидишь угрозу первым. Варя — сердце, ты держишь нас вместе. Без вас мы не вернёмся. Вы — наша сила.

Андрей подпрыгнул с места: — Я буду на посту! С биноклем! Никто не подойдёт! И если что, я стрельну, как ты учил, пап!

Варя вытерла слёзы, кивнула, обнимая детей. — Хорошо. Мы выдержим. Для вас. Для всей семьи.

***

Подготовка к отъезду стала похожа на странный, интенсивный курс выживания внутри уже существующей системы выживания. И каждый шаг, каждая проверка механизма, каждый упакованный паёк вызывал в памяти Максима отголоски того, как всё это начиналось. Борис помогал с УАЗом, Мила упаковывала медикаменты, Андрей носил инструменты — вся семья была вовлечена, превращая подготовку в урок единства.

Флешбек 1: Первый звонок.

Три года назад. Офис проектного института "Хакасгражданпроект". Кондиционер гудит монотонно, на экране компьютера — чертёж узла теплового пункта, линии и расчёты, которые казались такими важными в том, старом мире. По телевизору в углу, включённому на новостной канал, миловидная ведущая с профессиональной улыбкой рассказывает о новом штамме гриппа в Юго-Восточной Азии. "Симптомы включают высокую температуру и временные когнитивные нарушения… ВОЗ не рекомендует паниковать…"

Коллега Максима, Саша, скептически фыркает, откидываясь на стуле: "Очередная птичка. Напугают, продадут вакцину, все успокоятся. Не впервой".

А Максим отрывается от чертежа и пристально смотрит на экран, его инженерный ум уже анализирует информацию. "Когнитивные нарушения" — стёртая, медицинская формулировка, но для него это сигнал тревоги. Он, инженер, мыслит системами. Мозг — это система управления всем телом, всей жизнью. Вирус, который нарушает его работу… Это не просто болезнь, это сбой в основе цивилизации. Он открывает браузер, забыв о чертеже на экране. Ищет научные публикации. Находит отрывочные отчёты в узкоспециальных журналах. Вирус из семейства Encephaloviridae. Высокая контагиозность. Нейротропность. Способность сохраняться в нервных тканях… Его разум уже строит сценарии: хаос, потеря контроля, конец нормальности.

Вечером он говорит Варе за ужином, глядя на Милу, делающую уроки за столом, и на Андрея, играющего на полу с машинками: "Надо сделать кое-какие запасы. На всякий случай". Варя смотрит на него с вопросом, её глаза полны доверия, но и лёгкой тревоги. "Какой случай? Грипп?" — "Случай, когда всё, что мы знаем о мире, перестанет работать", — отвечает он, и в его голосе нет ни паники, ни истерики. Есть холодный расчёт, как в проекте, где каждый элемент на своём месте. "Для детей, Варя. Для нас всех. Мы должны быть готовы, как семья".

Флешбек 2: Выбор камня.

Город ещё дышит, но дыхание прерывисто, хриплое. Магазины разграблены или закрыты, очереди за пайковым хлебом тянутся кварталами, люди шепчутся о странной болезни. Максим с Борисом (шестнадцатилетним) объезжает районы на старой машине, изучая здания, как инженер изучает конструкцию.

"Почему не частный дом?" — спрашивает Борис, глядя на руины вокруг, его юное лицо уже отмечено серьёзностью.

"Дом — периметр в десятки метров. Он у всех на виду. Первый на пути мародёров или больных".

"А этажка?"

"Панельная девятиэтажка. 'Космос'. Смотри: Один подъезд, что значит меньше входов для обороны. Но главное — вертикаль. Мы берём не квартиру. Мы берём башню. С четвёртого по девятый этаж — шесть этажей, пятнадцать квартир. Наша территория. Верх — для жизни, где тепло и свет. Низ — для обороны. Четвёртый — сердце, штаб, где мы все собираемся. Пятый и шестой — мастерские, склады для инструментов и запасов. Седьмой и восьмой — теплицы на балконах, резервные жилые помещения для детей. Девятый — технический этаж: насосы, баки с водой, чтобы всегда была вода. А три нижних… станут нашей броней. Ловушкой и фильтром. Окна глушим решётками. Лестничные клетки превратим в лабиринт. Кто захочет добраться, должен будет пройти девять кругов ада, греметь, пока мы готовимся наверху. Рядом промзона — металл, инструменты для ремонта. И главное — канализационный коллектор рядом. Если откачать и утеплить ближайшую КНС, будет работающая канализация на годы. Это не убежище. Это проект. Наша крепость для семьи".

В этот момент из соседнего подъезда выносят на носилках бредящего мужчину. Женщина идёт рядом, плачет беззвучно. Это не грипп — это начало "Флюкса".

Варя сжимает его руку дома. "Макс, я боюсь. За детей страшно".

"Здесь, — он кивает на серую коробку здания, — здесь у нас будут стены. И я сделаю их тёплыми и крепкими. Для тебя, для детей, для нас всех".

Флешбек 3: Великое уплотнение.

Объявлен "режим чрезвычайной ситуации". Город в панике, но Максим действует методично. У соседа-дальнобойщика Геннадия ещё есть горючка в баке. Три рейса на его грузовике. Везут не тушёнку из магазинов. Везут инструменты: сварочный инвертор для ремонта, бензогенератор для света, трубогиб для труб, бочки для воды, цемент для укреплений, ящики с книгами по выживанию и инженерии. Геннадий чешет затылок: "На хрена металлолом, когда жрать нечего? Люди еду хватают".

"Еда кончится. А знание, как добыть новую — нет. Этот металлолом — инструменты для добычи, для жизни семьи".

Последний рейс. Геннадий: "Я завтра — на север, к родне. Держись тут, Макс. И за семью держись".

Работа заняла месяцы. Сначала методично очистили и запечатали этажи с пятого по девятый. Не как мародёры, грабящие всё подряд. Как археологи будущего: всё сортировали, складировали полезное. Сантехнику демонтировали аккуратно, оставив стояки для воды. Варя помогала, сортируя вещи: "Это для Милы — книги по биологии, чтобы учила растения. Для Андрея — инструменты поменьше, чтобы учился мастерить". Борис носил ящики, уже чувствуя себя частью команды.

Главной победой стала канализация. Максим с Борисом (Геннадий к тому времени уехал) вдвоём спустились в затопленную КНС, запах был невыносимым. Он предусмотрел и это: в одном из гаражей промзоны нашёл грязевой насос "Гном-25". Зловонную жижу откачали за двое суток, сбрасывая шланг в овраг. Нашли заклинивший насос станции, расклинили его, запустили от её же, чудом рабочего, дизель-генератора. Сожгли остатки горючего, но откачали всё дерьмо до самотёчного участка. Потом утеплили главный стояк в доме стекловатой и ветошью. Теперь у них был действующий туалет. Роскошь в мире, где многие жили в грязи. "Мама, теперь не надо в ведро! " — радовался Андрей, прыгая от счастья.

Нижние три этажа превратили в территорию контролируемого хаоса. Первый этаж заварили наглухо, как сейф. На втором и третьем создали лабиринт: пробили часть стен, создав причудливые проходы; коридоры завалили мебелью, которая казалась грудой мусора, но образовывала узкие, известные только своим, пути. Эти пути вели в тупики, к люкам в полах, к растяжкам с "сюрпризами" — банками с гвоздями или сигнальными гранатами. Не баррикада. Многослойная ловушка, где каждый шаг мог стать последним для врага. Мила рисовала карты лабиринта: "Пап, вот здесь тупик с гранатой? А здесь — для нас выход?"

В день, когда они заваривали последние швы на главной решётке, отделявшей их этаж от этого искусственного ада, по улице внизу брела толпа с санками и узлами. Беженцы, ищущие укрытие. Среди них — язвительный сосед с пятого. Он поднял голову, увидел дым сварки, Максима в окне. Его лицо исказила злоба и зависть. Он что-то кричал, размахивая руками.

Борис в маске опустил щиток. Голос глухой: "Думает, мы сумасшедшие, пап".

Максим, прижимая монтажкой лист железа: "Нет. Он видит, что мы закрываем дверь. А он — остаётся снаружи. Мы выбрали жизнь для нашей семьи, и это наш выбор".

Флешбек 4: Испытание.

Самое страшное случилось, когда казалось, что худшее позади. Они уже были в квартире, уже установили первую печку для тепла, уже натянули полиэтилен на окна для изоляции. У Милы, тогда тринадцатилетней, к вечеру резко поднялась температура до сорока. Сухой кашель, боль в глазах, светобоязнь. Симптомы "Флюкса", как уже окрестили вирус в народе, который крал разум.

Паника, холодная и липкая, сжала Варе горло. "Нет, только не она…" Максим действовал на автомате, как по плану. В его проекте был этот пункт. "Строгая изоляция". Милу — в дальнюю комнату, чтобы не заразить других. Противовирусные из его аптечки "на всякий случай" (теперь этот "случай" наступил). Варя, в самодельном халате, маске и перчатках, дежурила у постели и постоянно молилась, её голос дрожал: "Мила, держись, доченька. Мама здесь, мы все здесь".

Девять дней ада. Время, когда за тонкой дверью дочь металась в бреду, кричала от жара. Андрей плакал по ночам в своей комнате: "Сестра поправится? Пап, сделай что-нибудь!" Борис стоял на страже у двери, не спал ночами, готовый ко всему.

Их чудо случилось на десятый день. Температура упала резко. Мила открыла глаза — усталые, запавшие, но ясные, полные узнавания. Она узнала их. Она слабо улыбнулась: "Мама... Папа... Я видела сон про наш дом, про всех нас вместе". Варя разрыдалась, уткнувшись в плечо Максима, её слёзы были слезами облегчения. Он обнял её крепко, глядя на дочь с редкой нежностью. Это была не просто победа над болезнью. Это было подтверждение его теории: ранняя изоляция, уход, может быть, генетическая удача или просто обычный грипп — но его семья сохранила разум. Они остались "ясными" в мире, который медленно погружался в "Туман". И эту ясность нужно было защитить теперь с удесятерённой силой. "Мы вместе, — сказал Максим всей семье, собирая их в объятия. — И так будет всегда. Семья — наша крепость".

***

Эти воспоминания витали в воздухе, как дым от камина, пока Максим и Борис готовили к долгой дороге УАЗ-"буханку", стоявшую в замурованном гараже во дворе. Они не просто меняли масло и проверяли свечи — они создавали мобильную крепость: укрепляли радиатор стальными пластинами от ударов, маскировали стёкла съёмными щитами из мешковины и сетки для камуфляжа, оборудовали скрытые отсеки для оружия и самого ценного груза — семян для теплицы. "Борис, добавь ещё патронов в тайник. Для семьи, на всякий случай," — сказал Максим, передавая коробку.

Но главная работа шла внутри квартиры. Максим проводил жёсткие, подробные инструктажи, превращая семью в настоящий гарнизон, где каждый знал свою роль. "Это не просто уроки, — говорил он. — Это передача знаний, чтобы вы выжили, если... если мы задержимся".

День первый. Варя.

Он водил её в подсобку к гудящему генератору и пиролизной печи, где воздух был пропитан запахом масла и дыма. Говорил четко, но без привычной сухости, иногда касаясь её руки, чтобы поправить положение пальцев на вентиле, чувствуя тепло её кожи. "Варя, ты — основа всего. Без тебя дом рухнет, без тебя мы все потеряемся".

— Вот главные клапаны. Вот датчик давления. Если он падает ниже жёлтой черты — значит, в системе очистки гадость, засор или утечка. Алгоритм: переключи подачу на прямой дровяной цикл, вот этим вентилем, чтобы не потерять тепло. Потом чистим вот этот фильтр, шаг за шагом. Запоминай последовательность, как рецепт твоих солений.

Он заставил её проделать всё трижды, до автоматизма, наблюдая, как она справляется. Когда она в третий раз всё сделала без ошибок, он не сказал "молодец", а просто обнял её за плечи на секунду — быстро, почти незаметно, но с теплотой. Потом вложил в её руки короткий, грозный обрез, сделанный из старой двустволки, тяжёлый и холодный. Взял со стола холщовый патронташ на ремне и надел ей через плечо. Внутри туго вставлены два десятка патронов 12-го калибра, каждый — как обещание защиты.

— Это не для атаки. Это для последнего рубежа. Если враг уже здесь, в этой комнате, если они прорвутся. Перезарядка — только вручную, после двух выстрелов. Не торопись, дыши ровно. Сначала стреляешь. Потом вот так, ломаешь стволы, вытряхиваешь гильзы. Достаёшь из ремня две новых — по одному в каждый ствол. Защёлкиваешь. Всё просто. И снова — в цель, в тех, кто угрожает детям.

Он сделал паузу, глядя ей прямо в глаза. Его взгляд смягчился, в нём была любовь.

— Твоя задача — не перезаряжаться быстро. Твоя задача — заставить их бояться зайти сюда эти три минуты. Каждые два выстрела — это пауза. Но пауза — это тоже угроза. Они не знают, перезаряжаешься ты или целишься снова. Дай Миле и Андрею время уйти, спуститься в подвал или на крышу. Два ствола. Потом перезарядка. Ещё два ствола. В суме — десять таких пар. Используй их, чтобы выиграть время, а не чтобы отстреляться до последнего патрона. Ровно три минуты. Потом отходи сама — через люк в кладовой. Догоняй их. Не оглядывайся. Не оставайся. Поняла? Ты — их щит.

Варя кивнула, крепче сжимая приклад. Вес сумы с патронами на её плече ощущался как ясная, тяжёлая реальность, напоминание о цене выживания. Он прикоснулся к её щеке, смахивая несуществующую пыль, его пальцы были нежными.

— Если цель массивная, можешь стрелять дуплетом, чтоб наверняка. А в основном, два выстрела — перезарядка. Это твой ритм. Твой отсчёт. Двадцать патронов — это десять раз по два. Двадцать возможностей дать детям шанс. — Он задумался и продолжил: — Мы все вернёмся. К друг другу. Это главный приказ. Я люблю тебя, Варя. Ты — моя сила.

Она молча потрогала патроны в патронташе, привыкая к его весу и к новой, страшной арифметике боя: не магазины, а пары. Не очередь, а тяжёлые, громовые выстрелы дуплетом и тихие секунды между ними, когда решается всё. "Для детей, — прошептала она. — Для нашей семьи".

День второй. Мила.

Он разложил перед ней блокноты со схемами: электроснабжения, вентиляции, сигнализации. Листы были испещрены его точными пометками, стрелками и заметками. "Мила, ты — умница. Ты всегда была нашей 'маленькой инженершей', с твоими рисунками и идеями".

— Ты — диспетчер и связь, — начал он, и голос его прозвучал чуть тише, чем во время инструктажа для Вари, с отцовской нежностью. — Работа рации — только ночью, на минимальной мощности, чтобы не демаскировать нас. Только приём. Передавать — только в часы связи или в случае крайней опасности для жизни, короткой кодовой фразой. Вот коды, которые мы придумали вместе.

Он подвинул к ней листок с условными обозначениями. Мила внимательно смотрела на знаки, но губы её были плотно сжаты от концентрации. Максим заметил это, его сердце сжалось.

— "Луна" — всё спокойно. "Гроза" — угроза на подходе. "Молния" — враг внутри. "Тишина" — это если… — он запнулся, видя, как вздрогнули её ресницы от страха. — Этого кода не будет. Мы его не используем. Мы вернёмся раньше.

Он взял карандаш и аккуратно зачеркнул последнюю строчку. Потом ткнул грифелем в самый толстый блокнот.

— Все изменения в системе — малейшие потёки, перепады напряжения, странные звуки в вентиляции — фиксируй здесь. Ты — память этого дома, как твои дневники. Контроль запасов воды — здесь. Каждый литр на счету, чтобы хватило на всех. Если Андрей на посту — ты обеспечиваешь его смену, питание, обогрев. Он может увлечься, забыть поесть. Ты — его тыл. И мамин тоже. Ты — связующая нить семьи.

Мила кивнула, всё так же молча. Максим отодвинул блокноты и присел перед ней на корточки, чтобы оказаться на уровне её глаз. Его взгляд стал мягким, почти усталым от заботы.

— Ты понимаешь, что я тебе доверяю? Я говорю не как отец дочери. Я говорю как… как главный инженер — своему самому ответственному сотруднику. Ты — мозг гарнизона, когда нас нет. Без тебя здесь будет просто тёмная коробка с припасами. Ты — та, кто будет поддерживать в ней жизнь, свет и порядок. Помнишь, как ты спасла теплицу в прошлую зиму, заметив утечку? Ты уже героиня.

Он замолчал, давая словам улечься. Потом, почти нерешительно, положил свою большую, шершавую ладонь поверх её руки, лежавшей на столе.

— Я знаю, что ты боишься. Это правильно. Боится — значит, понимает ответственность. Но я также помню, как ты три года назад, будучи совсем девочкой, вела дневник наблюдений за температурой в теплице. И ни разу не ошиблась. Помню твои схемы расстановки банок в кладовой, как ты оптимизировала пространство. У тебя в голове от природы — тот самый порядок, который сейчас дороже всего. Поэтому я спокоен. Потому что ты здесь. Ты — наша надежда, Мила.

Он замолчал, сжав её пальцы. В его глазах стояла нежность, смешанная с неподдельной, отцовской гордостью.

— Пап… — прошептала она, и голос её сорвался. — А если я ошибусь? Что с Андреем, с мамой? Они полагаются на меня...

— Всё будет хорошо, — так же тихо ответил он. — Ты справишься. Я тебя учил не просто "что делать". Я учил тебя — думать. Как система работает. А если понимаешь, как работает, то сможешь починить, что бы ни случилось. Да? И помни: ты не одна. Андрей и мама — с тобой. Обнимай их, поддерживай, как ты всегда делаешь.

Она снова кивнула, уже увереннее, и слабая улыбка тронула её губы, как лучик в темноте.

— Хорошая девочка, — выдохнул он, поднялся и, словно не удержавшись, провёл рукой по её волосам, смахнув непослушную прядь со лба. — Мозг гарнизона. Самая важная должность. Держи её. И обнимай брата чаще — он смотрит на тебя, как на героя. Ты и есть героиня нашей семьи.

Он развернулся, чтобы уйти, давая ей время прийти в себя, но на пороге обернулся.

— И, Милая… Если станет очень страшно — посмотри на схемы. Это карта нашей крепости. А на любой карте, какой бы сложной она ни была, всегда можно найти путь. И ты её найдёшь. Я уверен. Потому что ты — моя дочь, и в тебе моя сила.

И он вышел, оставив её в тишине с блокнотами, картами и новым, тяжёлым, но твёрдым пониманием: её доля — не просто ждать. Её доля — хранить. Для семьи, для всех.

День третий. Андрей. Самый тяжёлый разговор.

Максим поставил перед сыном не свою винтовку, а старенький, но убийственно точный малокалиберный карабин "Сайга-МК". Оружие было легче, с мягкой отдачей, но в умелых руках — смертельно эффективное, подходящее для мальчика. "Андрей, ты — наш разведчик. Ты вырос в этом мире, сын, и ты готов".

— Узнаёшь? — спросил он, голос спокойный, но серьёзный.

Андрей кивнул сразу, его глаза загорелись.

— Да. Мы стреляли с неё на старом карьере. Ты говорил, что она прощает ошибки, но только один раз. Я помню, пап.

Максим едва заметно усмехнулся, гордясь памятью сына.

— Не прощает. Она учит. Вспоминай. С чего начинаешь?

— Проверяю патронник. Потом предохранитель. Дыхание — на выдохе. Не дёргать спуск, а гладко жать.

— А отдача?

— Мягкая. Но если расслабиться — уводит вправо. Нужно держать крепко.

Максим кивнул одобрительно.

— Значит, помнишь. Хорошо, сын.

Он подвинул карабин ближе.

— Это не игрушка. Это — ответственность. Твоя зона — периметр. Наблюдение. Цель — не убить. Цель — увидеть угрозу заранее и предупредить. Ты — глаза семьи, Андрей. Ты увидишь стервятников первым.

Он говорил спокойно, без нажима — так, как учат вещам, от которых зависит жизнь, но с теплотой отца.

— Для этого у тебя есть бинокль и внутренняя связь. Работаешь тихо, без демаскировки. Любое движение, любой свет — сразу докладываешь. Миле или маме. Они зависят от тебя.

— А если не успею? — тихо спросил Андрей, его глаза были круглыми от страха и возбуждения, но он не отступил.

Максим посмотрел прямо на него, его взгляд был твёрдым, но поддерживающим.

— Тогда стреляешь. Но только с упора. С подоконника. Как я тебя учил. Один выстрел. Без суеты. Ты это умеешь. Помнишь нашу тренировку? Ты попал в банку с первого раза. Ты — меткий, сын.

Он сделал паузу и открыл сейф. Изнутри достал тяжёлый пистолет ПМ в поношенной кобуре и положил его рядом.

— А это — для последнего рубежа. На случай, если враг уже внутри. Пока он в кобуре — ты глаза гарнизона. — Он чуть наклонился вперёд. — Как только он в твоей руке — ты последний защитник. И тогда действуешь без сомнений. Понял? Защищай сестру и маму. Они — твоя семья, как и мы все.

Андрей кивнул. Лицо было бледным, но серьёзным — непривычно взрослым для тринадцати лет.

Он взял карабин первым: вес был знакомым и по силам. Потом — пистолет. Тот оказался тяжёлым и холодным. И этот холод, казалось, проникал глубже металла — прямо в душу, вымораживая последние остатки детства, но закаляя волю. "Пап, я не подведу. Обещаю. Для Милы, для мамы, для всех," — прошептал он, сжимая рукоять.

Накануне отъезда, вечером, Максим вызвал Варю в их маленькую спальню, где воздух был тёплым от их дыхания. Он молча протянул ей толстый, запечатанный сургучом конверт.

— Что это? — спросила она, чувствуя ком в горле.

— Всё, — просто сказал он. — Все планы. Все тайники с едой и оружием. Схемы коммуникаций, чтобы вы могли ремонтировать. Координаты убежищ на случай, если это место будет потеряно. Пароли к рации для связи с другими. И… инструкция, если мы не вернёмся через неделю.

Варя вздрогнула, будто её ударили, но взяла конверт.

— Не надо, Максим… Не говори так.

— Надо, — перебил он мягко, но не допуская возражений. — На войне всегда есть план "Б". Если нас не будет — считайте, что мы погибли. Не ждите месяцами. Действуйте по своему разумению. Ваша задача — выжить. Всей троицей — ты, Мила, Андрей. Любой ценой. Этот конверт — ваш шанс. Не открывай его, пока не наступит крайний срок или крайняя необходимость. Для детей, Варя. Для будущего семьи.

Он обнял её, прижал к себе, вдыхая знакомый запах её волос — дым, хвоя, домашнее мыло. В этом запахе был весь его мир, вся их жизнь.

— Я вернусь, — прошептал он ей в волосы. — Я всегда возвращаюсь. Для тебя, для нас, для детей. Мы — одно целое.

***

Они уезжали на рассвете. Мороз стоял такой, что снег скрипел, как стекло под ногами, воздух резал лёгкие. УАЗ, похожий на забронированного жука, тихо урчал на холостых, его двигатель был готов к пути. Борис был уже за рулём, его профиль в проёме открытой двери казался вырубленным изо льда, глаза смотрели вперёд. "Пап, береги себя. И дедушку привези," — сказал Андрей, обнимая Бориса крепко.

Прощание было коротким, без слов, но полным эмоций. Максим обнял Милу: "Будь сильной, мозг гарнизона. Думай за всех". Потрепал Андрея по стриженой голове: "Глаза семьи, сын. Смотри в оба". Прижал к себе Варю, чувствуя, как мелко дрожит её спина от холода и страха: "Сердце наше. Держись".

— Крепость на вас, — сказал он, отступая на шаг, его голос был твёрдым, но глаза теплели.

— Возвращайтесь в неё, — ответила Варя, и её голос не дрогнул, хотя слёзы стояли в глазах. "С дедушкой и бабушкой," — добавила Мила, сжимая руку матери. "Мы вас ждём," — кивнул Андрей.

Он кивнул, развернулся и шагнул в тёмный салон УАЗа. Дверь захлопнулась с глухим, окончательным звуком, эхом в тишине.

Машина тронулась, медленно, почти неслышно, объехала почерневший, заиндевевший сугроб, в котором лежал "стервятник", напоминание о недавней угрозе, и поползла к проёму в заборе, который Борис разобрал накануне. Через минуту серая "буханка" растворилась в предрассветной мгле, словно её и не было, оставив только следы на снегу.

Варя, Мила и Андрей поднялись в квартиру. Железная, массивная дверь закрылась на все семь засовов с тяжёлым лязгом. Генератор молчал, сохраняя тишину. В квартире царил полумрак, нарушаемый лишь тусклым аварийным светом от аккумулятора. Тишина была абсолютной, давящей, как мороз снаружи.

Они выполнили первый приказ: стали призраками в своей же крепости, не зажигая лишнего света, не издавая звуков.

Андрей занял пост у перископа, его рука легла на холодный металл сайги. "Я вижу дорогу... Они ушли безопасно" — прошептал он, всматриваясь в мглу.

Мила села к столу с блокнотами и картами. "Начнём с проверки систем. Вода, свет, теплица," — сказала она деловито, беря карандаш.

Варя подошла к зашитому окну, прикоснулась ладонью к поликарбонату. За ним лежал мёртвый, белый, бесконечно опасный мир, полный угроз. А здесь, внутри, было тихо, темно и пусто. Пусто так, как не было пусто никогда за все три года, без Максима и Бориса.

Она подумала о Максиме, о Борисе, об их пути в двести километров по аду — снегу, морозу, неизвестности. Она подумала о родителях Максима, которых давно не видела, но которые тоже были частью её семьи, как бабушка и дедушка для детей. Она подумала о детях, обняла Милу и Андрея крепко.

И тихо, про себя, произнесла слова, ставшие новой молитвой их маленького, отчаянного мира:

"Держитесь. Все. Держитесь, пока не вернётесь. А мы… мы будем ждать. Мы — ваша крепость. Мы — ваш каменный щит. Для семьи".

На выезде из города, УАЗ, преодолевая сугробы с тяжёлым рычанием, взял курс на юг, в сторону тёмного силуэта Саянских гор. Впереди лежала дорога — опасная, но необходимая. А за ней — дом, который тоже нужно было спасти. Для всей семьи, чтобы воссоединиться.

Глава 3. Тяжёлый Путь

* * *

Мир за лобовым стеклом «буханки» перестал быть просто пространством. Он превратился в агрессивную, осязаемую субстанцию. Мороз в минус сорок два градуса — это не просто холодно. Это иное состояние материи, когда воздух густеет, превращаясь в колючее стекло, а звуки становятся звонкими, как удар молота по рельсу.

УАЗ полз сквозь эту ледяную патоку, похожий на упрямого железного жука. Внутри кабины пахло горячим маслом, старым дерматином и едва уловимым запахом сгоревшего бензина — ароматом жизни. Печка гудела на пределе, выплевывая сухой жар, но левая нога Максима, прижатая к двери, уже начала неметь. Холод прощупывал обшивку, искал щели, давил на стекла, покрывая их узорами, похожими на папоротники мертвого леса.

Максим вел машину не руками, а спинным мозгом. Он чувствовал каждый оборот колес, перемалывающих перемороженный снег. Под колесами был не асфальт, а наст — плотный, спрессованный ветрами до состояния бетона, но коварный: стоило чуть взять в сторону, и машина могла провалиться в рыхлую бездну кювета.

— Температура двигателя восемьдесят, — глухо произнес Борис, глядя на приборы. Он сидел справа, сжимая автомат так, что побелели костяшки пальцев. Парень старался держаться, но Максим видел, как его клонит в сон — не от усталости, а от гипоксии и монотонного укачивания.— Следи за давлением масла, — отозвался Максим. Его голос звучал хрипло, связки пересохли. — На таком морозе сальники дубеют. Если выдавит масло — встанем. А встанем — умрем. Это простая арифметика, Борь.

Он не пугал сына. Он учил его мыслить категориями инженера, а не жертвы. В мире, где цивилизация рухнула, эмоции были роскошью. Остались только физика, химия и сопромат. Выживал не тот, кто сильнее боялся или яростнее молился, а тот, кто знал температуру замерзания дизеля и умел рассчитать теплопотери убежища.

Внезапно фары выхватили из тьмы угловатый силуэт. Заброшенная АЗС возникла словно призрак прошлой эпохи. Покосившийся навес, занесенные снегом колонки, похожие на надгробные памятники погибшему миру потребления. Здание магазина зияло выбитыми глазницами окон, внутри гулял ветер, шелестя остатками пластиковой обшивки.

— Стой, — тихо сказал Борис. — Там… движение.

Максим плавно нажал на тормоз. УАЗ замер, но двигатель он не глушил. В такой холод заглушить мотор — значит начать обратный отсчет.— Где?— У крайней колонки. Справа.

Максим прищурился. Сквозь морозную муть проступил силуэт. Человек. Он не стоял и не шел. Он сидел, прислонившись спиной к бетонному основанию колонки, вытянув ноги. Поза была неестественно расслабленной для этого ада.

— Оружие на готовность. Из машины не выходить без команды. Сектор — сто восемьдесят, — скомандовал Максим. Он взял «Сайгу», проверил патронник и толкнул дверь. Мороз ударил в лицо мгновенно, перехватив дыхание. Снег под сапогами скрипнул так громко, что звук, казалось, разнесся на километры. Максим шел, держа человека на мушке, но с каждым шагом ствол опускался все ниже.

Человек не реагировал. На нем была дорогая когда-то пуховая куртка, разорванная на плече, и лыжные штаны. Шапка съехала набок. Лицо, покрытое инеем, напоминало восковую маску, отлитую неумелым скульптором. Но глаза… Глаза были открыты.— Не стреляй… — шелест, не голос. Губы едва шевелились. Максим подошел вплотную. Опустился на одно колено, закрывая незнакомца от ветра своим телом.— Кто такой?— Илья… — сказал тот. Вместе с паром из рта вылетали капельки жизни. — Мы ехали… Машина встала. Солярка… гель…— Где остальные? Человек моргнул. Ресницы слиплись от инея.— Ушли. Попутка… Грузовик. Мест не было. Взяли женщин… А у меня… Нога…

Максим перевел взгляд ниже. Правая нога незнакомца была вывернута под неестественным углом. Открытый перелом, кровь пропитала штанину и замерзла коркой, черной в свете фар.— Давно?— Час… Может, вечность. Тепло стало, слышишь? — Илья вдруг улыбнулся, и эта улыбка была страшнее оскала черепа. — Мама печку затопила. Пироги с капустой… Пахнет…

Максим знал этот симптом. Терминальная стадия. Организм, исчерпав ресурсы борьбы, выбрасывал в кровь эндорфины, даря умирающему сладкую иллюзию тепла перед финальной тьмой. Подошел Борис. Он увидел ногу, увидел лицо Ильи и отшатнулся.— Пап… Мы должны его забрать. У нас есть место. Аптечка…Максим медленно поднялся. Он смотрел на сына, затем на умирающего. В его голове щелкал калькулятор. Не циничный, а единственно верный в этой ситуации.— У него гангрена начнется через сутки, если он доживет, — тихо, чтобы не слышал Илья, сказал Максим. — Ампутация в полевых условиях без наркоза и стерильности — это шок и смерть от потери крови. До города двести километров. Мы не довезем.— Но мы не можем его оставить! — голос Бориса сорвался на шепот. — Это же человек!

Максим жестко взял сына за плечо, разворачивая к себе.— Смотри на него. Внимательно смотри. Это цена ошибки. Цена слабости. Цена надежды на «авось». Его бросили свои. Те, кого он, возможно, защищал. Мы можем загрузить его в машину. Он умрет через час в агонии, когда начнет оттаивать. Ты готов слушать, как он будет кричать, когда нервы проснутся? Ты готов потом выгружать труп?

Борис молчал. В его глазах стояли слезы, но это были слезы взросления. Ломались детские иллюзии о том, что добро всегда побеждает, а спасение — это красивый жест.Илья вдруг дернулся, его рука, похожая на когтистую лапу в ледяной перчатке, схватила Максима за штанину.— Не уходи… Просто посиди… Страшно одному… Темно…

Максим опустился обратно в снег. Он снял перчатку и накрыл ледяную руку Ильи своей горячей ладонью.— Я здесь. Я не уйду. Спи. Они сидели так десять минут. Вечность. Ветер выл в проводах ЛЭП, исполняя реквием. Максим чувствовал, как жизнь, капля за каплей, покидает чужое тело, уступая место холодному покою вечной мерзлоты. Когда дыхание Ильи прекратилось, Максим закрыл ему глаза.— Всё, — сказал он, вставая и отряхивая колени. Движения были механическими. — Уходим.— Мы его не похороним? — спросил Борис.— Снег похоронит или волки. Поверь это максимум, что мы можем сделать.

Они вернулись в машину. Внутри было тепло, но Бориса била крупная дрожь. Максим молча достал термос, налил крепкого, сладкого чая.— Пей. Это приказ. Пока УАЗ набирал скорость, оставляя позади мертвую заправку, Максим думал о том, что человечность в новом мире измеряется не количеством спасенных любой ценой, а способностью принимать решения, которые позволяют выжить твоей стае. Он не чувствовал вины. Только тяжесть. Тяжесть ответственности, которая давила на плечи сильнее атмосферного столба.

* * *

Степь кончилась к утру. Тайга встала стеной — мрачной, величественной, равнодушной. Огромные ели, укрытые снежными шапками, нависали над дорогой, превращая её в тоннель. Здесь ветра не было, но снег стал глубже. УАЗ, верный боевой товарищ, начал сдавать. Наст здесь не держал. Колеса проваливались, рыча, машина садилась на мосты.

— Приехали, — сказал Максим, когда «буханка» в очередной раз беспомощно взвыла и замерла, накренившись на левый борт. — Доставай лопаты.

Следующие три часа превратились в каторгу. Они копали, подкладывали валежник, толкали, снова копали. Пот заливал глаза, тут же замерзая на ресницах. Мышцы горели огнем.— Давай! Враскачку! — орал Максим, перекрикивая рев мотора. Борис, красный от натуги, толкал в задний борт. УАЗ рычал, плевался сизым дымом, цеплялся шинами за ветки и, наконец, с хрустом вырвался из ледяного плена. Они упали в снег, тяжело дыша. Пар валил от одежды, как от загнанных лошадей.— Пап… я есть хочу, — признался Борис. — Живот к спине прилип. Максим посмотрел на сына. Запасы еды таяли. Консервы берегли на крайний случай. Нужно было мясо. Свежее, богатое энергией мясо.

— Доставай «Тигра», — сказал Максим. — Видел следы на опушке? Марал прошел. Крупный бык.

Охота в мороз — это искусство неподвижности. Они шли на лыжах, стараясь не скрипеть креплениями. Лес был тих, как собор. Только редкий треск лопающейся от мороза коры нарушал тишину. Максим читал следы как открытую книгу.— Глубокий шаг, ногу волочит немного, — шептал он, указывая на лунки в снегу. — Тяжелый. Устал. Далеко не уйдет, будет искать лежку в ельнике.

Они нашли его через полкилометра. Король тайги стоял на небольшой поляне, обдирая кору с молодой осины. Могучие рога, пар из ноздрей, шкура, лоснящаяся даже в сумерках. Он был прекрасен. И он был едой. Максим лег в снег, устраивая винтовку на рюкзаке. Мир сузился до перекрестия прицела. Сердце замедлило бег. Вдох. Пауза между ударами. Он не чувствовал азарта убийцы. Только холодный расчет. Выстрел должен быть один. Под лопатку, чтобы не испортить мясо и не гоняться за подранком. Палец плавно потянул спуск.Выстрел хлестнул по ушам сухим щелчком. Марал дернулся, встал на дыбы и рухнул, взметнув снежную пыль.

Разделка туши на тридцатиградусном морозе — это гонка со временем. Пока туша теплая, шкура снимается легко, как чулок. Стоит замешкаться — и она задубеет, превратившись в броню.Руки Максима были по локоть в крови. Пар от внутренностей поднимался столбом, окутывая их странным, приторным туманом.— Печень бери, — командовал он Борису. — В ней витамины. Сердце — матери, она любит. Остальное рубим на куски, чтобы влезло в мешки.Борис работал ножом молча, сжимая зубы. Вчерашний мальчик, любивший видеоигры, сегодня потрошил зверя, чтобы выжить. Максим видел, как меняется взгляд сына. В нем исчезал детский испуг и появлялась жесткая, мужская сосредоточенность. Кровь на руках стала просто работой. Грязной, но необходимой.

Вечером, устроив ночлег прямо в машине (загнали в густой ельник, замаскировали ветками), они жарили мясо на маленькой газовой плитке. Запах жареной оленины казался божественным.— Знаешь, — сказал Максим, прожевывая жесткий, но невероятно вкусный кусок. — Тот парень, Илья… Он сдался не потому, что замерз. Он сдался, потому что у него не было цели. Он ждал спасения извне. А мы… Мы едем не спасаться. Мы едем строить.— Строить что? — спросил Борис.— Порядок. Хаос разрушает. Снег, мороз, бандиты — это все энтропия. А мы — инженеры. Мы структурируем пространство вокруг себя. Дом — это структура. Семья — это структура. Пока ты держишь структуру в голове, ты не замерзнешь.

Борис кивнул, глядя на огонек горелки.— Как дед?— Как дед, — улыбнулся Максим. — Он старой закалки. Из тех, кто гвозди лбом забивает, если молотка нет. Завтра увидишь.

* * *

Спать легли по очереди. Дежурство в этом мире давно перестало быть паранойей — оно стало такой же базовой гигиенической процедурой, как мытье рук перед едой. Необходимость, записанная кровью тех, кто ею пренебрег.

Максим сидел первым. Он устроился на водительском сиденье, натянув шапку на самые брови. В салоне было темно, лишь тускло светились фосфорные стрелки приборной панели да красный глазок индикатора автономки. Этот маленький красный огонек был сейчас их солнцем. Максим слушал гул «вебасты» — ровный, монотонный шепот сгорающей солярки. Для него, механика, это была не просто работа агрегата, а биение сердца железного организма, внутри которого теплились две человеческие жизни.

Он перевел взгляд на Бориса. Сын спал на заднем сиденье, свернувшись калачиком под спальником и куртками. Дыхание его было ровным, глубоким. Максим смотрел на него и чувствовал странную смесь гордости и вины. Гордости — потому что парень не сломался, выдержал этот ледяной марафон, убил зверя, тащил тяжести, не ныл. Вины — потому что именно он, отец, вложил в эти еще детские руки автомат и нож, отобрав у сына юность. Но выбора не было. В уравнении выживания переменная «детство» была сокращена как несущественная.

За обледенелым стеклом жила своей жизнью Тайга. Огромная, равнодушная вселенная. Где-то далеко, в чернильной тьме, гулко ухнул филин — звук прозвучал как выстрел. Скрипнуло дерево, не выдержав внутреннего напряжения замерзающих соков. В этом мире человеку не было места по праву рождения. Здесь нельзя было просто быть. Здесь пространство нужно было отвоевывать у энтропии ежесекундно — силой, хитростью, теплом, огнем.

Мысли Максима, как намагниченная стрелка, повернулись к дому. К Варе.

«Как она там?» — этот вопрос звучал в голове набатом.

Перед глазами встала картина: Варя в их спальне на четвертом этаже. Она наверняка сейчас не спит. Ходит от кровати к кровати, поправляет одеяла Андрею и Миле. Он почти физически ощущал тепло ее рук. Варя была не просто женой. В его инженерной схеме мира она была несущей конструкцией. Стержнем. Если он был стенами, броней и расчетом, то она была тем, ради чего эти стены возводились. Смыслом.

Максим прикрыл глаза, погружаясь в безмолвный монолог, который вел с ней каждую ночь этой дороги:

«Ты думаешь, я уехал за родителями, потому что так положено? Нет, Варя. Я поехал за будущим. Наша крепость сейчас — это замкнутый контур. Идеальный, но тупиковый. Мы съедим запасы, сожжем топливо, и что потом? Энтропия нас сожрет. Чтобы система жила, она должна усложняться. Ей нужна новая кровь, новые руки, старая мудрость отца. Я везу тебе не просто двух стариков. Я везу клан. Я везу силу, которая превратит наше убежище из норы выживальщиков в настоящий дом. Я знаю, тебе страшно одной. Ты слушаешь тишину и боишься, что я не вернусь. Но я — константа, Варя. Я вернусь. Я прогрызу этот лед, я переверну этот лес, но я вернусь. Потому что без меня ваша защита рухнет, а без тебя моя война потеряет смысл».

Эта мысль грела лучше любого обогревателя. Она давала ту самую злую, упрямую энергию, которая заставляет переставлять ноги, когда тело кричит «хватит».

В 4 утра, точно по графику, зашевелилась куча одежды на заднем сиденье. Борис вынырнул из сна, потер лицо ладонями, прогоняя морок, и сел.— Батя? — голос хриплый спросонья. — Моя смена. Максим посмотрел на часы.— Всё тихо. Ветер поменялся, температура упала еще градуса на три. Следи за «вебастой», если начнет чихать — буди сразу.— Понял. Спи, батя. Я смотрю.

Борис перебрался вперед, занимая место стрелка и наблюдателя. В его движениях появилась скупость и точность взрослого мужчины. Максим отметил это с удовлетворением. Парень учился быстро.

Он перебрался назад, в еще теплое, нагретое сыном гнездо из курток. Закрыл глаза — и провалился в темноту мгновенно, словно кто-то дернул рубильник.

Ему не снились кошмары. Ни мертвый Илья на заправке, ни кровь марала на снегу, ни пустые глазницы окон разрушенных городов. Его мозгу, перегруженному ответственностью, нужен был порядок. Ему снились чертежи. Бесконечные листы ватмана, разворачивающиеся в пустоте. Белые линии на синем фоне. Схемы укреплений: расчет углов обстрела для пулеметных гнезд, эпюры напряжений для балок перекрытия, гидравлическая схема новой системы отопления. Во сне он строил Идеальную Крепость. Там, в мире грез, трубы не лопались, генераторы не глохли, а периметр был абсолютно непроницаем. Его мозг даже во сне продолжал свою главную работу: структурировать хаос, превращая его в безопасность. Он перебирал варианты защиты, тестировал узлы на прочность, искал слабые места, чтобы устранить их до того, как они станут фатальными.

Пробуждение было резким, как удар ледяной водой.— Подъем. Рассвело, — голос Бориса звучал бодро.

Максим открыл глаза. Утро встретило их ослепительным, режущим сетчатку солнцем. Небо было высоким, пронзительно-голубым, без единого облачка — верный признак лютого мороза. Воздух за окном звенел от напряжения, алмазная пыль искрилась в лучах света, создавая обманчивое ощущение праздника. Красивая, безжалостная смерть. Максим сел, разминая затекшую шею. Тело ныло, требуя тепла и движения.— Сколько? — спросил он, не уточняя, о чем речь.— Сорок километров, — отозвался Борис, прогревая трансмиссию перегазовкой. — Навигатор поймал пару спутников. Час, если не застрянем.

Сорок километров. Всего сорок километров отделяли их от прошлого. От дома, где Максим вырос, от верстака, за которым он впервые взял в руки паяльник, от людей, которые дали ему жизнь. Но теперь это прошлое должно было стать фундаментом для будущего. Там, впереди, их ждали не воспоминания. Их ждали родные люди, опыт, железо. И Максим был готов забрать это всё, чтобы построить новый мир для своей семьи.

— Поехали, — сказал он, и УАЗ, взревев мотором, тронулся, разрывая колесами девственный снег.

Глава 4. Исход из ледяной колыбели

* * *

Тайга расступилась внезапно, словно занавес, открывая вид на долину, укрытую саваном абсолютной белизны. Деревня, где вырос Максим, когда-то была процветающим совхозом-миллионером, жирным пятном на карте района. Теперь это было скопище сугробов, геометрически неправильных холмов, из которых торчали трубы, изрыгающие дым в низкое, свинцовое небо.

Но дым этот был разным, и инженерный глаз Максима, привыкший анализировать теплопотери и КПД, сразу заметил разницу. Над одними крышами он вился тонкой, жалкой, сизой струйкой — там дожигали последние заборы, старую мебель, а, возможно, и книги. Это был дым отчаяния. Над другими трубами дым валил густо, уверенно, почти нагло — черный, жирный, пахнущий углем или хорошо просушенной березой. Там были запасы. Там была власть.

Максим остановил «буханку» за три километра до околицы, на гребне господствующей высоты, скрытой подлеском.

— Глуши мотор, — коротко бросил он сыну. — Дальше только глазами.

Двигатель чихнул и замолк. Тишина навалилась мгновенно, звонкая, как натянутая струна. Мороз за бортом давил под минус сорок, и металл остывающего кузова начал потрескивать, сжимаясь.

— Бинокль, — Максим протянул руку, не отрывая взгляда от лобового стекла.

Борис передал ему тяжелый, прорезиненный армейский бинокль с дальномерной сеткой.

— Лежа. На гребне. Силуэт машины скроем в ельнике.

Они выбрались наружу. Холод ударил в лицо не ветром, а плотной стеной застывшего воздуха. Снег под ногами скрипел так громко, что казалось, этот хруст слышен в самой деревне.

Максим лег на жесткий наст, вдавливая локти в снег для упора. Оптика приблизила родину, сжимая километры до метров. Картина ему не нравилась. Совсем.

В центре, у кирпичного здания бывшей школы, было слишком много движения для вымирающего поселения. Плац, где он когда-то стоял на линейках в пионерском галстуке, был вычищен до асфальта. Там стояла техника: три снегохода «Буран» и один импортный, хищный «Yamaha», выглядевший здесь как космический корабль пришельцев. Вокруг сновали люди в одинаковых черных бушлатах — не ватниках, а казенных, возможно, охранных куртках.

— Не местные, — пробормотал Максим, подкручивая фокус. — Или местные, но сбившиеся в очень плотную стаю с жесткой иерархией.

— Видишь? — спросил он Бориса, лежащего рядом с охотничьим карабином.

— Ага. Флаг какой-то висит над крыльцом. Тряпка цветная.

— Не флаг. Это символ власти. Видишь человека на крыльце? В дубленке?

Максим поймал в перекрестие фигуру. Степан. Местный авторитет, пережиток девяностых. Когда-то он «держал» трассу, потом, легализовавшись, пошел в депутаты сельсовета. Теперь, когда закон рухнул, он, видно, стряхнул пыль со старых понятий.

— Это Степан. В девяностые рэкетиром был, потом меценатом притворялся. Теперь снова вспомнил молодость. Власть держит. Смотри, как двигаются остальные. Они не ходят, они бегают. А он стоит. Это классическая структура банды: вожак и шестерки.

Максим перевел оптику на окраину, к реке, туда, где русло Иркута делало плавный изгиб. Там, на отшибе, стоял родительский дом. Крепкий пятистенок из лиственницы, обшитый тесом, который отец красил каждое лето.

Сердце Максима, привыкшее работать как насос, сбилось с ритма.

Во дворе был порядок. Идеальный, геометрический порядок, который так любил Николай. Дорожки расчищены широко, под лопату, снег откинут ровными брустверами. Поленница у сарая уложена по ниточке — торцы поленьев создавали единую плоскость.

На крыльце появилась фигура. Николай. Отец. Даже с расстояния трех километров, через мутную линзу морозного воздуха, он выглядел монументально. В старом советском ватнике, перехваченном офицерским ремнем, и в ушанке, он казался частью этого пейзажа, вросшим в землю, как вековой кедр.

Отец вышел с колуном. Поставил на колоду суковатый чурбак. Замах. Удар. Чурбак разлетелся надвое. Движения были не старческими, а экономными, мощными. Размах — удар. Размах — удар. Ритм жизни.

— Жив, курилка, — сказал Максим, и в груди разжалась ледяная пружина, сидевшая там всю дорогу, все двести километров ледяного ада. — И не сдался. Печь топит. Значит, тепло есть.

— Поехали? — спросил Борис, лязгнув затвором карабина, проверяя патрон.

— Поедем. Но не как просители. И не как беженцы. Мы поедем как хозяева, возвращающиеся в свое имение. Лица не прятать. Пусть видят: вернулся сын Николая. И вернулся не пешком.

Они въехали в деревню нагло, по центральной улице, не сбавляя хода. УАЗ басовито рычал чуть пробитым глушителем, поднимая за собой шлейф снежной пыли. Люди, попадавшиеся навстречу — сгорбленные, тащившие санки с водой или дровами, — провожали их взглядами. В этих взглядах не было любопытства, только настороженность и страх. Максим смотрел на них через лобовое стекло и понимал: здесь правит не закон, здесь правит сила. И сейчас он должен стать этой силой.

* * *

Отец не бросил топор, когда незнакомая, обледенелая, похожая на броневик машина затормозила у ворот. Он вогнал лезвие в колоду с таким гулким, влажным звуком, будто ставил жирную точку в споре с судьбой. Медленно выпрямился, оглядел машину, задержал взгляд на пулевых отметинах на левом борту (память о прорыве через блокпост мародеров под Ангарском), на решетках на окнах. Его лицо оставалось непроницаемым.

— Долго ехал, — сказал он, открывая тяжелые ворота. Голос спокойный, басовитый, идущий из самой глубины грудной клетки, как гул земли. Ни удивления, ни суеты.

Максим загнал УАЗ во двор, заглушил двигатель. Вышел, шагнул навстречу. Снег скрипел под их сапогами.

Отец шагнул к нему. Объятия были короткими, жесткими, мужскими. Пахло от отца дымом, морозом и старым железом. Но в том, как тяжелая отцовская ладонь хлопнула его по спине, выбив облачко пыли из куртки, было больше любви, чем в тысяче сентиментальных слов.

— Дорога, батя. Дорога нынче тяжелая. Энтропия растет, асфальт кончился.

— Асфальт в голове должен быть, — сказал Николай, отстраняясь и глядя на внука. — Борис? Вымахал. Плечи шире стали. Оружие держишь правильно, стволом вниз, палец вдоль скобы. Молодец.

Мать, Екатерина, выбежала на крыльцо в одной вязаной кофте. Маленькая, сухонькая, но жилистая, как вереск. Она увидела их и замерла на секунду, прижав ладони ко рту, а потом сорвалась с места, почти скатилась по ступенькам. Она повисла на шее Максима, плача без звука, только плечи вздрагивали.

— Живой… Максимка… А мы уж думали… Связи нет, радио молчит…

— Ну всё, всё, мать. Заморозишь парней, и сама простынешь, — Николай говорил строго, но Максим заметил, как он украдкой, быстрым движением смахнул слезу рукавицей. — В дом давайте. Там щи стынут.

Внутри пахло детством. Этот запах невозможно было синтезировать или забыть. Пахло пирогами с капустой, сушеными травами (мятой и зверобоем), печной золой и старыми книгами. Но поверх этого, тонким, едва уловимым слоем, наслаивался запах тревоги. Занавески были задернуты слишком плотно, в несколько слоев. На столе лежала не праздничная скатерть, а практичная клеенка, которую легко мыть. В углу, у икон, где раньше стояла лампада, теперь стояло старое охотничье ружье ТОЗ-34, переломленное, но с патронами рядом.

Максим отметил это сразу. Дом перешел на осадное положение.

За ужином (картошка в мундире, дымящаяся, рассыпчатая, соленые огурцы, хрустящие на зубах, и сало с прожилками мяса — царский стол по нынешним временам) говорили мало. Больше слушали. Жевали медленно, ценя каждый калорий.

— Обложили нас, сынок, — рассказывал Николай, наливая в граненые стопки мутноватый, но крепкий самогон. — Степан себя князем объявил. «Община», говорит. «Новый Порядок». Сначала просил по-хорошему: делитесь излишками, мол, время тяжелое, надо помогать слабым. А какие излишки? Самим бы до весны дотянуть, семенной фонд сохранить. Потом начал давить. У Петровых корову увел — «на нужды дружины». У тетки Маши дрова вывез, оставил старуху с хворостом.

— А к вам лез? — спросил Максим, катая хлебный мякиш по столу. Его взгляд стал тяжелым.

— Подкатывал. — Николай выпил, крякнул, занюхал рукавом. — Дом ему наш нравится. Место стратегическое, у реки, переправу контролировать можно, обзор хороший на три стороны. Гараж большой, мастерская. Говорит: «Переезжайте, старики, в школу, в "пансионат". Там тепло, там врач». Знаем мы этого врача… Ветеринар спившийся, коновал. А дом под казарму хочет забрать. Для своих «бойцов».

— Срок дал?

— Вчера был. Сказал: до завтрашнего утра. Если не уедете добром — поможем. С вещами на выход.

Максим переглянулся с Борисом. В глазах сына читалась та же мысль: мы приехали на войну.

— Значит, вовремя мы. Синхронизация полная.

— Увозить вас надо, — твердо сказал Максим, отодвигая тарелку. — У нас в городе крепость. Девятый этаж, лифт заварен, лестницы заминированы. Стены бетонные, запасы на год, вода своя, скважина в подвале. Там выживем. Мы клан собираем.

Мать всплеснула руками, и в этом жесте было столько горя, сколько может вместить только женское сердце, привязанное к очагу:

— Как же увозить? Хозяйство, куры, кролики… Дом родной… Всю жизнь тут… Каждая половица знакома.

— Жизнь важнее дома, Катя, — ответил Николай, ударив ладонью по столу. — Я не для того этот дом строил, не для того бревна эти тесал, чтобы в нем рабами у Степана жить. Или, того хуже, чтобы нас в нем и сожгли. Уедем. Но пустыми не уйдем. Все, что гвоздями не прибито — заберем. А что прибито — отдерем и заберем.

* * *

После ужина, не давая себе времени на отдых, пошли в гараж. Там, под брезентом, стояла «Нива». Старая, советская, цвета «белая ночь».

— Аккумулятор сдох, осыпался совсем. Карбюратор перебрать надо, жиклеры закисли, — деловито сказал Николай, проходя вдоль борта машины и гладя металл, как круп любимой лошади. — Но движок живой. Компрессия как у молодой. Резина зимняя, шипованная, «снежинка».

— За ночь сделаем? — спросил Максим, уже скидывая куртку и закатывая рукава свитера. Его руки, стосковавшиеся по настоящей механике, зудели.

— Сделаем. Куда денемся. Смерть за порогом стоит, она — лучший мотиватор.

Они работали в три руки — Максим, Борис и Николай. Это была симфония механики, танец металла и человеческой воли. Гараж освещался одной тусклой переноской и налобными фонарями. Тени метались по стенам, увешанным инструментом.

Разбирали карбюратор «Солекс». Максим продувал каналы, чистил иглу, выставлял уровень в поплавковой камере. Пахло бензином и ацетоном. Борис менял свечи, крутил гайки колес, проверяя тормозные колодки. Николай занимался электрикой — зачищал контакты трамблера, менял высоковольтные провода.

Параллельно Максим готовил «буханку» к тяжелому рейсу.

— Задние сиденья — долой, — скомандовал он. — Нам объем нужен, а не комфорт. И развесовка. Грузить будем внутрь. Тяжелый прицеп на льду — это смерть, хвост, который виляет собакой. Все тяжелое — на пол, между осями, чтобы центр тяжести понизить.

К трем часам ночи гараж наполнился сизым дымом. «Нива» чихнула, кашлянула, выплюнула облако сажи и зарычала. Мотор работал ровно, уверенно. А из салона УАЗа уже вынесли все лишнее, превратив его в чистый грузовой отсек.

— Поет, — сказал Николай, вытирая руки промасленной ветошью. На его лице, перемазанном мазутом, сияла улыбка творца. — А теперь, сынок, самое главное. Пойдем. Есть у меня схрон. Дедов еще.

— Какой схрон? — удивился Максим. — Ты же говорил, что всё сдали в двухтысячных.

— То, что для участкового — сдали. А то, что для души и для черного дня — осталось...

Дед Игнат, помнишь, рассказывал? Как Колчак отступал? Как эшелоны шли на восток, а офицеры прятали оружие в тайге, надеясь вернуться весной? Так вот, не всё сказки были.

Они вышли в ночь. Мороз окреп, звезды висели над головой огромными, колючими кристаллами. Луна заливала двор мертвенным, синеватым светом. Они шли огородами, проваливаясь в снег по колено, к старому оврагу за баней, где когда-то стояла ветряная мельница. Там, под корнями огромной вывороченной ели, создавшей естественный навес, Николай начал разгребать снег и прелую листву лопатой.

— Здесь.

Под слоем земли оказался деревянный щит, обитый проржавевшим кровельным железом.

— Помогайте. Тяжелый, зараза. Лиственница мореная.

Щит сдвинули с натугой, жилы на шее вздулись. Из черного провала пахнуло сыростью, плесенью и густым, тяжелым запахом солидола — запахом законсервированной войны. Максим посветил фонариком вглубь.

Сердце пропустило удар, а потом забилось где-то в горле.

В ящиках, проложенные промасленной бумагой, лежали не просто ружья. Там лежала история.

Три пулемета «Максим» на станках Соколова. Кожухи водяного охлаждения тускло блестели заводской смазкой 1916 года. Бронзовые детали механизмов, колеса станков — все было в идеальном состоянии. Рядом — длинные ящики с винтовками Мосина, «драгунки», штыки к ним. Цинки с патронами 7.62x54R, деревянные ящики с гранатами «Миллса», F1 и «ручками» Рдултовского, ящики с тротилом и запалами.

— Офицерская рота здесь прятала, — тихо, почти шепотом сказал Николай, словно боялся разбудить призраков. — Каппелевцы. Отходили к Байкалу. Тяжелое вооружение бросить не могли, но и тащить по сугробам сил не было. Спрятали. Надеялись вернуться. Не вернулись. Сгинули во льдах. А дед нашел в двадцатом году. И сохранил. Перепрятал. Сказал мне перед смертью: «Николка, в России смута всегда возвращается. Это колесо сансары, только кровавое. Пусть лежит. Внукам пригодится». Вот и пригодилось.

Максим спустился в яму, провел рукой по холодному, ребристому кожуху пулемета. Пальцы ощутили тяжесть и мощь. Это было не просто оружие. Это был аргумент. Весомый, 60-килограммовый аргумент.

— Забираем всё, — сказал он, поднимая глаза на отца. — Это наш билет в жизнь.

Перетаскивали до рассвета. Это была тяжелая логистическая операция. Максим укладывал груз в салон УАЗа по всем правилам инженерной науки.

На самый пол, ровным слоем, легли цинки с патронами, ящики с гранатами и тротилом — самый тяжелый и опасный груз, создающий базу. Сверху — тела пулеметов, укутанные в промасленную ветошь. Станки Соколова пришлось снять с колес и уложить плашмя, переложив старыми ватными одеялами, чтобы не гремели на ухабах.

— Теперь маскировка, — скомандовал Максим.

Поверх арсенала набросали сиденья, старые половики, а уже на них начали громоздить мешки с картошкой, сетки с капустой, какие-то узлы с одеждой. Вдоль бортов расставили несколько клеток с крольчихами и оплодом. Остальные клетки с кроликами утеплили по бокам сеном, комбикормом и зерном.

— С виду — цыганский табор или беженцы-барахольщики, — удовлетворенно кивнул Николай, закрывая задние двери, которые теперь закрывались с трудом из-за распиравшего салон добра.

УАЗ заметно просел. Рессоры выгнулись в обратную сторону, но держали.

— Ничего, дотянет, — оценил Максим, пиная колесо. — Зато по гололеду пойдет как утюг, прижатый к земле.

Когда последний мешок лег поверх смертоносного железа, небо на востоке начало сереть.

* * *

Утром, ровно в девять, пришел Степан. Он явился не один — с десятком бойцов. Они окружили двор полукольцом, демонстративно поигрывая оружием. У кого-то были «калаши» (явно ментовские, укороченные), у кого-то дорогие охотничьи карабины с оптикой, у пары шестерок — помповые дробовики. Пестрая банда, но опасная своей численностью.

Степан вошел в распахнутые ворота, улыбаясь. Он был в хорошей дубленке, в меховой шапке, сытый, румяный. Хозяин жизни. Улыбка у него была широкая, белозубая, но глаза оставались холодными и неподвижными, как рыбьи льдинки на дне проруби.

Максим стоял на крыльце, курил дешевую сигарету. Руки в карманах штанов. Вид расслабленный, даже чуть испуганный, плечи опущены. Актерская игра — тоже часть тактики.

— Ну что, гости дорогие, — пробасил Степан, останавливаясь в центре двора. — Надумали? Время вышло. Часики протикали.

Николай вышел следом, держа в руках старую курковую двустволку, переломил ее, показывая пустые патронники. Жест покорности.

— Надумали, Степа. Уезжаем мы. Сын вот… забирает. Не хотим мешать вашему… порядку.

Степан довольно хмыкнул, качнувшись с пятки на носок.

— Правильное решение. Мудрое... Что вывозите?

Он подошел к УАЗу, заглянул в боковое окно салона, прижавшись лицом к стеклу. Потом дернул ручку сдвижной двери.

Максим напрягся. Рука в кармане сжала рукоять ножа. Если он сейчас полезет рыться вглубь...

Но Степан лишь брезгливо сморщился. В нос ему ударил густой запах крольчатника и прелой картошки. Прямо перед входом стояли клетки с перепуганными животными, а за ними высилась стена из грязных мешков и старых матрасов.

— Да барахло, — пожал плечами Максим, подходя ближе. — Одежду, картошку на еду, кроликов вот. Жрать-то что-то надо в дороге. Инструмент отцовский в глубине лежит.

— Инструмент — это хорошо. Инструмент оставьте. Нам нужнее. У нас мастерские стоят.

— Степан, — Максим сделал голос просящим. — Ну имей совесть. Там старье, дедовские рубанки да стамески. Отец без них зачахнет. Дай старику радость оставить. А тяжелое мы не брали, станки-то не вывезешь.

Степан еще раз окинул взглядом просевший почти до брызговиков УАЗ.

— Вижу, нагрузили вы его знатно. Рессоры-то не лопнут?

— Картошка тяжелая, — развел руками Максим. — Да и соленья мать взяла. Банки.

— Ладно. Хрен с вами. Забирайте свои банки и кроликов. Но стволы — сдать. Все. Это закон. Гражданским оружие не положено. Только дружине.

Николай с тяжелым, театральным вздохом протянул двустволку.

— Забирай. Отслужила свое. И я отслужил.

Максим достал из-за двери старую «мелкашку» ТОЗ-8, потертую, без магазина.

— И это бери. Больше нет ничего.

Степан принял оружие, передал его одному из своих подручных. Осмотрел с презрением.

— Музей… Рухлядь. Ну ладно. Валите. Даю час на сборы. Чтобы через час духу вашего тут не было.

Он развернулся по-хозяйски и пошел к выходу, бросив через плечо:

— И помните мою доброту. Другие бы вас просто в расход пустили, а дом забрали с потрохами. А я отпускаю. Цените.

Когда ворота закрылись за спинами бандитов и шум их шагов стих, Максим сплюнул окурок в снег и растер его подошвой. Лицо его мгновенно изменилось. Исчезла просительная гримаса, появился волчий оскал. Глаза стали жесткими, расчетливыми.

— Поверил, — сказал он. — Купился на спектакль. Думает, мы сломлены. Думает, мы — овцы.

— Час у нас есть, — Николай посмотрел на командирские часы на запястье. — Успеем?

— Должны. Степан сейчас пить пойдет за победу. Охрану ослабит. Борис, готовь «коктейль». Мы устроим им прощальный салют.

* * *

Уходить просто так, по-тихому, было нельзя. Стратегически неверно. Степан поймет обман, как только его люди сунутся в дом и увидят, что самое ценное вывезено, а подполы пусты. Или решит догнать их просто ради забавы, по пьяной лавочке, чтобы отобрать и то «барахло», что разрешил вывезти. На трассе они легкая добыча. Нужно было отвлечь его. Сильно отвлечь. Создать хаос, в котором про беглецов просто забудут.

Борис, бледный от напряжения, но решительный, взял канистру и пробрался задами, через проломы в заборах, к хозяйственному двору Степана. Там, рядом с его особняком, стоял огромный деревянный сеновал, полный сухого сена, и склад ГСМ — цистерны с соляркой и бензином, реквизированные у колхоза. Охрана была, двое часовых, но они уже праздновали победу шефа — пили самогон в тепле караулки, смеясь и обсуждая, как будут делить дом Николая.

Борис не стал мудрить с электроникой. Пропитанная бензином ветошь, обмотанная вокруг канистры, простейший таймер из сигареты, примотанной к десятку сухих спичек. Старый партизанский способ, надежный как лом. Он заложил заряд под настил склада ГСМ, где пролитое топливо пропитало землю на метр вглубь.

Он вернулся к машинам за десять минут до дедлайна, запыхавшийся, с горящими глазами.

— Готово? — спросил Максим, уже сидя за рулем УАЗа.

— Думаю через пару минут рванет.

Они вывели караван за околицу. УАЗ натужно ревел, двигатель работал внатяг. В салоне было тесно — Борис сидел на переднем сиденье рядом с отцом, потому что сзади места для людей просто не осталось. Все пространство до самого потолка было забито "слоеным пирогом": снизу война, сверху быт.

Следом шла «Нива» под управлением отца, мать сидела рядом, прижимая к груди икону и кота.

И тут небо за спиной разорвалось.

Сначала была беззвучная, ослепительно-белая вспышка... Сначала была беззвучная, ослепительно-белая вспышка, осветившая снег в радиусе километра призрачным светом. Потом пришел звук — глухой, утробный удар, от которого дрогнула мерзлая земля и посыпался иней с деревьев. Бочки с топливом рванули детонацией паров, воспламенив сеновал мгновенно.

Огненный шар вспух над центром деревни, поднимаясь в черное небо, как маленькое злое солнце.

В деревне начался ад. Крики людей, истеричный вой собак, беспорядочная стрельба в воздух, набат церковного колокола, в который кто-то начал бить с перепугу. Люди Степана, забыв про беглецов, метались по двору, пытаясь спасти свое добро, выкатывали снегоходы, выводили лошадей. Пожар — страшный враг в деревянной деревне зимой. Им теперь было не до погони.

— Пошла жара, — зло усмехнулся Николай в рацию.

— Газу! — скомандовал Максим. — Уходим на лед!

Машины рванули вперед. УАЗ шел тяжело, но мягко. Перегруженная подвеска глотала неровности, огромная инерционная масса не давала машине скакать на кочках, буквально впечатывая колеса в наст. Груженая под завязку "Нива" с прицепом шла позади.

Максим чувствовал машину спиной. Три «Максима» и ящики с боекомплектом, лежащие прямо за его спиной, на полу, давили на оси, создавая идеальное сцепление.

— Хорошо идет, тяжело, как танк, — прокричал он Борису сквозь рев мотора. — Центр тяжести низкий, не опрокинемся!

Они везли с собой свою крепость. Внутри, под слоем картофеля, капусты и заготовок, дремала стальная мощь, готовая проснуться по первому щелчку затвора.

Максим взял тангенту рации.

— «Крепость», я «Странник»... Всё по плану. Возвращаемся . Встречайте.

Сквозь треск помех пробился родной голос Вари:

— «Странник», слышу тебя! Ждем!

Впереди была долгая дорога домой. И Максим знал: они дойдут. Обязательно дойдут. Тяжесть машины придавала уверенности — это была не тяжесть ноши, а тяжесть силы.

Глава 5. Тени на дороге и последний рубеж перед домом

* * *

Караван полз по ночной дороге, как раненый зверь — медленно, настороженно, но упорно. УАЗ впереди рычал глухо, прокладывая колею в снегу, "Нива" на сцепке следовала послушно, а прицеп позади скрипел , словно жалуясь на каждый ухаб. Николай вел головную машину уверенно, без лишней спешки, зная эти места как свои пять пальцев. Максим сидел рядом, автомат на изготовке, взгляд цепко обшаривал тьму по сторонам. Борис и Екатерина в "Ниве" молчали — она дремала положив руку и поглаживая свернувшегося в клубочек на её коленях Барсика. Борис держал руль, готовый в любой момент рвануть в сторону.

Зарево пожара позади угасало, растворяясь в ночной мгле. Степан наверняка уже понял, что произошло, а его люди метались в дыму, спасая, что осталось. Но это давало им фору — час, может, два. Достаточно, чтобы уйти за перелесок и раствориться в тайге.

— Он пойдёт за нами, — тихо сказал Николай, не отрываясь от дороги. — Степан не из тех, кто забывает обиды. А мы от него не просто удрали — мы его унизили.

Максим кивнул, не отвечая. Он думал о том же. Деревня была для Степана не просто поселением — это был его проект, его порядок. А они вырвали из него кусок: людей, машины, ресурсы. И оставили след в виде пепла. Преследование было неизбежно. Вопрос только в том, когда и как.

Морозный ветер всё-таки находил дорогу внутрь, пробираясь через щели в кузове, и Екатерина плотнее закуталась в тулуп. Мысли снова уносили её домой — к избе, к внукам, которых она не видела уже три года.

«Скоро, — шептала она про себя. — Скоро, мои родные, будем вместе».

Но тревога не отпускала. Дорога была опасной, враги — близко. Перед глазами вставали привычные движения: как она упаковывала клетки с кроликами, как с жалостью рубила и ощипывала кур перед отъездом оставив живой только наседку на яйцах (другие не смогли бы выдержать переезд в мороз, а наседку на дюжине яиц везли в уютном коробе в Ниве) . Всё это было не просто хозяйством — их жизнью, их будущим.

— У него лошади, снегоходы… если решится — догонит, — продолжал отец. — Но в такой мороз далеко не сунутся. А мы — на колёсах. Если выдержим темп…

УАЗ дёрнулся внезапно, будто споткнулся. Мотор закашлялся и замолк. Свет фар потух. Николай выругался, повернул ключ ещё раз: стартер завыл, но двигатель не схватил.

— Бать, Топливо? — коротко спросил Максим, уже вскидывая автомат и оглядывая тёмную дорогу.

— Нет… электрика, — ответил отец. — Чую, контакт хреновый!

Борис выскочил сзади, высвечивая фонариком колею и снежные бугры. Николай распахнул водительскую дверь и резко откинул сиденье. Под ним, в металлическом ящике, стоял аккумулятор.

Максим склонился рядом, снял перчатки. В кабине хоть и с открытой дверью, было терпимо — дыхание не превращалось в иней, пальцы не немели сразу. Луч фонаря выхватил причину: клемма ослабла, на меди — серый налёт, следы влаги. Контакт «дышал» — то есть, то нет.

— Пару минут, — сказал он спокойно.

Голые пальцы чувствовали металл, резьбу, каждый щелчок ключа. Максим зачистил контакт, подтянул клемму, проверил — крепко. За спиной Николай уже стоял с автоматом, всматриваясь в ночь. Борис замер у кормы, не гася фонарь. Екатерина вышла из «Нивы», прижимая к груди ружьё. Сердце колотилось, но руки были удивительно спокойны.

«Только бы не сейчас… Господи, сохрани».

Две минуты растянулись в пять, но наконец Максим захлопнул ящик, вернул сиденье на место и быстро натянул перчатки.

— Пробуй.

Николай повернул ключ. Мотор хрипло дернулся — и ожил, заурчал ровно, уверенно. Звук показался слишком громким для этой ночи, но он означал жизнь. Все разом выдохнули.

Максим сел на место, хлопнул дверью.

— Движемся. Без остановок до рассвета.

Но внутри него росло ощущение: они оставляют след. Не только колею в снегу, но и что-то большее — вызов, который эхом разнесётся по этой земле. Тайга вокруг казалась живой: деревья скрипели от мороза, снег искрился в лунном свете, а где-то вдали выл ветер, словно предупреждая о грядущих бедах. Максим подумал о Варе, о детях — они ждут, верят в него. "Мы обязательно вернёмся", — пообещал он мысленно.

* * *

Расцветало. Они прошли уже километров тридцать, по верхней объездной чтобы запутать преследователей. Тайга здесь была гуще, стволы смыкались плотнее, и дорога сужалась до тропы. Снег хрустел под колёсами, но был достаточно податлив и рыхл, и сильно не затруднял проезд. Тайга молчала, только редкий треск веток нарушал тишину.

Впереди показался старый мост через замёрзшую речку — узкий, деревянный, с недостающими балками, покрытый толстым слоем инея и снега. Николай притормозил, оценивая риск.

— Не выдержит весь караван сразу, — сказал он. — Сначала УАЗ, потом "Нива" с прицепом по отдельности.

Максим вышел, осмотрел конструкцию. Мост скрипел под ногами, но держал. Он кивнул отцу, и УАЗ медленно, пополз вперёд. Доски стонали, как живые, но не ломались. Когда машина оказалась на той стороне, Максим махнул Борису.

"Нива" тронулась, прицеп заскрипел. Всё шло гладко — до середины. Вдруг слева, из-за елей, раздался треск ломающихся веток и рëв моторов. Максим вскинул автомат, но было поздно: из кустов вылетел снегоход, за ним второй. На них сидели люди Степана — бородатые, в ватниках, с ружьями наперевес. Их лица были красными от мороза, глаза горели злобой и отчаянием.

— Засада! — заорал Николай, хватаясь за винтовку.

Выстрелы загремели одновременно. Пули засвистели, одна ударила в борт УАЗа, пробив его, другая — в снег у ног Максима, взметнув ледяную пыль. Он упал за сугроб, открыл ответный огонь — короткими очередями, целясь в снегоходы. Один из них вильнул, водитель свалился в снег, машина врезалась в дерево с громким треском, снежная пыль взвилась столбом.

Борис в "Ниве" дал газу, но прицеп зацепился за балку. Машина встала, мотор ревел, колёса буксовали в снегу. Екатерина высунулась из окна, выстрелила из ружья — картечь разнесла фару приближающегося снегохода. "Вот вам, гады!" — кричала она, перезаряжая.

Максим перекатился, прицелился в второго преследователя. Выстрел — и тот осел, хватаясь за плечо, кровь окрасила снег алым. С того же направления где ранее выскочили снегоходы, крича и нокая показались ещё трое — на лошадях. Они скакали к мосту, стреляя на ходу, пули рвали в щепки деревья на линии огня, одна задела ветку над головой Максима.

— Отцепляй прицеп! — крикнул Максим Борису. — Мать, отходи!

Николай уже стрелял с той стороны, прикрывая. Одна пуля срикошетила от металла, ударила в плечо Максима — боль обожгла, как раскалённый прут. Кровь потекла по рукаву, но рана была поверхностной — не критичной. Он стиснул зубы и продолжил стрелять, отступая шаг за шагом. "Не сейчас, — подумал он. — Не здесь".

Екатерина, увидев кровь сына, замерла на миг, ужас сжал сердце: "Максим!" Но потом выстрелила снова, отгоняя нападавших. — Господи Боже, помоги нам, —а она, перезаряжая ружьё дрожащими руками. В её голове мелькали образы: дети, дом, мирная жизнь — всё, за что она борется.

Максим подбежал к "Ниве", помог отцепить сцепку. Прицеп остался на мосту, "Нива" рванула вперёд, переползая на ту сторону с визгом шин.

Преследователи притормозили лошадей, так как их было меньше , и лошади совсем потеряли темп, спотыкаясь в сугробах. Последний выстрел Максима уложил ближайшего пешего. Остальные спешились и залегли, не решаясь лезть под огонь.

— Уходим! — заорал Николай.

Они запрыгнули в машины и рванули вперёд, оставляя мост и прицеп позади. В прицепе остались клетки с кроликами, мешки с кормами и часть запасов, но пулемёты и основное оружие были в машинах. Главное — люди были целы. Дорога уходила в лес, и ветер заметал следы, но Максим знал: это не конец погони. Рана ныла, кровь сочилась, но он игнорировал боль, фокусируясь на дороге.

* * *

Пока машины неслись по лесу, Максим перевязывал рану на ходу. Боль пульсировала, как живое существо, отдаваясь в виске, но он заставил себя отвлечься, вспомнив, как три года назад, в первые дни "Флюкса", он учил Бориса стрелять. Тогда мальчишка был напуган, руки тряслись, глаза полны ужаса от хаоса вокруг. Но Максим говорил спокойно: "Научишься обращаться с оружием и метко стрелять, это тебе придаст уверенности и огородит от беды. ". А сегодня он спас бабушку, не дрогнув.

Город в хаосе. Они с Борисом на крыше, с той же "Сайгой". Вокруг — крики, дым от пожаров, а в воздухе витал запах страха и гари. Улицы были заполнены "туманами" — людьми, потерявшими разум. "Смотри на мишень, дыши ровно. Выстрел — как точка в конце предложения. Чёткая, неизбежная". Борис попал в консервную банку с третьего раза, и его глаза загорелись триумфом. "Хорошо. Теперь представь, что это не банка. Это тот, кто хочет отобрать у нас дом". Следующий выстрел был идеальным, эхом разнёсся по пустым улицам. — Ну вот видишь, сын, могëшь. , — тогда Максим, и Борис кивнул, крепче сжимая оружие.

Максим улыбнулся сквозь боль. Уроки не пропали даром. Но рана напоминала: цена выживания растёт с каждым днём. Екатерина, сидящая сзади, помогала ему перевязыватся. Её лицо было бледным, глаза — полны тревоги. — Сынок, держись, —а она, помогая затянуть повязку.

Через час они остановились в глубокой лощине, скрытой от глаз густым ельником. Осмотрели машины — УАЗ был помят, с пробоинами в борту, но шёл. "Нива" — целая, только стекло треснуло от рикошетной пули. Но прицепа не было, и это било по планам: потеряны крупные кролы, все корма, и кое какие заморозки которые Екатерина так тщательно заготавливала на зиму. Она смотрела на пустое место за "Нивой" с грустью: "Мои ушастики, как жалко то... Эх!"

— Вернёмся? — спросил Борис, сжимая кулаки, его дыхание вырывалось белыми облачками.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.