Роб Берт
Проекция

Глава 1. Идеальный прыжок

Всю свою жизнь Андрей Шотт презирал слово «чудо». Чудо – это для идиотов, которые не понимают, как сварены стальные балки, как течёт ток по проводам и как из набора вероятностей рождается реальность. Сейчас, за тридцать секунд до того, как его детище должно было разорвать пространство, он осознанно подавлял рефлексы. Сухость во рту, которую хотелось сглотнуть. Дыхание, которое норовило стать частым и поверхностным. Нужно было сохранять полную концентрацию и контроль. Единственное, что он не мог отключить, – это давящую тяжесть его ответственности за происходящее.

Он сидел в центре капитанского мостика «Проекции», втиснутый в анатомическое кресло так плотно, что амортизирующий каркас казался продолжением его собственного скелета. Пальцы лежали на столешнице из холодного, матового пластика в идеально расслабленной позе, отточенной годами тренировок. Хоть дрожи не было и то хорошо, её он подавил ещё час назад. В санузле его затрясло, но он, стиснув зубы, вцепился в раковину и дождался, пока тело перестанет содрогаться, а тошнота отступит от горла. Теперь он был сух и пуст, как отработанная гильза. Идеальный и готовый инструмент для разрезания реальности.

– Статус квантового ядра, – его голос прозвучал глухо, будто доносился из соседнего отсека.

– Поле сформировано, нестабильность на уровне 0,0003, – отозвался голос Артёма, первого пилота. Сквозь связь, поверх ровного гула систем, слышалось частое, поверхностное дыхание, будто он бежал. – Удерживаем суперпозицию. Пока.

«Пока». Самое страшное слово в космонавтике. Оно означало, что «мы ещё не умерли, но всё может быть…».

Шотт скосил глаза на основной экран. На нём не было ни звёзд, ни вообще ничего знакомого. Там бушевал бешено несущийся на них хаос из разноцветного шума, который был визуализацией миллиардов вероятностных состояний, в которых корабль существовал одновременно. Здесь и в четырёх световых годах отсюда, рядом с красным карликом и в миллионе других мест, вероятных и невозможных. Сейчас «Проекция» была квантовым призраком или сном материи, никто до конца этого не понимал. А через двадцать секунд ей предстояло обрести плоть в одной-единственной точке. Или не обрести, расплескавшись по пространству облачком атомов.

– Хронометрия?

– Часы Земли и бортовые синхронизированы, расхождение в пределах наносекунд, – доложила Лиза. Её голос был настолько тонок и высок, что физически ощущалось её напряжение. – Готовы к фиксации временного континуума.

– Нуллификаторы?

– Поле защитного наблюдения стабильно, – хрипло, с усилием выдавил Сидоренко, старший по защите. – В теории иглы не коснутся.

В теории. Вся их миссия была одной большой и красивой теорией, написанной на салфетках, взлелеянной в сверхпроводящих колбах и втиснутой в двенадцать человеческих черепов. Пятнадцать лет математики, семь лет сборки и три года проверок, когда каждый день кто-то говорил «это невозможно». И сейчас всё зависело от двенадцати человек: их сознание должно было синхронизироваться с точностью до наносекунды, удерживая единую модель реальности, иначе корабль бесследно растворится в пустоте.

– Десять секунд, – объявил бортовой компьютер спокойным женским голосом, который Андрей выбирал лично среди десятков вариантов. Ему нужен был голос, лишённый любых эмоций. В квантовой навигации даже намёк на неуверенность мог нарушить синхронизацию сознаний. А раскол в синхронизации – это гарантированная гибель для всего экипажа.

Он закрыл глаза для погружения в интерфейс. Импланты в зрительной коре гасли, отсекая реальность мостика, и на внутренний экран проступала идеальная схема «Проекции». Взаимосвязь узлов, потоки внимания и контуры обратной связи. Он был её архитектором и знал каждую слабину, каждый порог, за которым система начнёт рвать сама себя. Сейчас он методично обходил их все, как сапёр минное поле под дождём, зажимая каждую потенциальную угрозу тисками своей воли.

«Это не прыжок и не полёт, – давила на сознание мысль, вытесняя всё остальное. – Это приведение системы в когерентное состояние. Наша воля – единственный управляющий параметр, а её ошибка – мгновенная аннигиляция».

– Пять.

Дыхание Артёма в наушниках стало сиплым, хриплым, будто он задыхался.

– Четыре.

Кто-то на мостике, справа, сглотнул так громко и сухо, что этот звук прошёл по общему каналу.

– Три.

Шотт забыл про команду, про Землю, про сына и даже про свой страх. Он был только точкой сознания, сжатой в алмазную иглу, упирающейся в одну-единственную координату в бесконечности. Точку возле красного карлика Проксима Центавра. Он требовал её своей волей, силой и беспощадной уверенностью, становясь заказчиком реальности.

– Два.

– Один.

– Активация.

Тишины не было. Её съел гул.

Низкий гул зарождался где-то в глубинах корабля и накатывал волнами, идя через кости и выжимая слёзы из глаз вибрацией. Весь корпус «Проекции» дрожал, а пластины титанового сплава скрипели, словно протестуя. Над головой раздался короткий, отчаянный лязг – это металл не выдержал и пошёл на излом.

А потом свет погас. Не аварийно, а просто… схлопнулся и исчез, как будто его никогда и не было. На долю секунды Шотт оказался в абсолютной, беспросветной тьме. Это была изначальная тьма, которая была до пространства и до самого понятия «видеть». А в следующую секунду его разорвало. Клетки памяти, нейронные связи и само понятие «Андрей Шотт» рассыпалось под давлением чистого вероятностного хаоса. Он одновременно перестал быть и в то же время стал всем и ничем. Он был точкой взрыва сверхновой, рвущей газовые оболочки, и мгновением тишины между ударами сердца – незаметным, но необходимым. Он видел, как его сын на Земле роняет пластикового робота, и в ту же миллисекунду наблюдал, как эта же игрушка, покрытая пылью, лежит на полке в заброшенном доме десятки лет спустя. Он был одновременно собой, сидящим над чертежом «Проекции» с кружкой холодного кофе, древней, слепой клеткой в первичном бульоне, и холодным камнем, вечно летящим в поясе астероидов.

Это был кошмар чистого и первозданного бытия. Ужас суперпозиции, где миллиарды возможных Андреев Шоттов проживали миллиарды возможных жизней, и все они были одинаково настоящими. Здесь не было выбора и было Всё. А потом в этот хаос вонзилась спасительная, человеческая боль. Она началась в затылке и хлынула по позвоночнику раскалённым металлом, выжигая хаос и выковывая форму. Он вцепился в эту боль, как утопающий в последний обломок корабля. Всё лишнее – бактерии, игрушки, сверхновые, камни – отлетело прочь. И из глубины того, что ещё оставалось человеческим, вырвался беззвучный крик: имя, место, координаты. Не мольба или просьба, а жёсткий и беспрекословный приказ.

«Я – Андрей Шотт. Я – на мостике корабля «Проекция». Мы находимся в точке L-5 системы Альфа Центавра. Я – Андрей Шотт. Я – на мостике…»

Это был гвоздь, который молотом его воли вбивался в дремучую и сопротивляющуюся плоть вероятности, приколачивая к ней единственную, выбранную реальность. И тут где-то очень далеко за гранью слышимого раздался короткий щелчок – словно последняя деталь огромного механизма встала на место. А через мгновение он ощутил болезненный удар в ушах и нарастающую вибрацию, которая проникла в каждую клетку его тела. Это был предсказанный побочный эффект интерфейса – кратковременное резонирование индивидуального сознания с волновой функцией целого.

Его детище, словно клинок, вспороло пустоту между звёздами в единый миг, и прыжок был успешно совершён. Но теперь начиналось самое сложное. Они повисли в гравитационной ловушке двойного солнца, в пространстве, где линии искривлялись, а реальность вокруг теряла чёткость, сминалась и растягивалась, как отражение в кривом зеркале. Здесь нельзя было «прыгать» – малейшая попытка нового коллапса в таком гравитационном вихре разорвала бы их квантовую связанность вдребезги. Здесь можно было двигаться лишь осторожно, едва заметно, продавливая пространство, словно вязкий кисель. На это и уходили те самые семьдесят семь расчётных дней пути до цели. Семьдесят семь дней непрерывной, выматывающей работы на грани срыва, когда один неверный мысленный импульс – и корабль будет разорван гравитацией звезды.

Свет вернулся, неприятно ударив по глазам, и на экранах одним махом вспыхнули зелёные, ровные и слишком правильные столбцы телеметрии. Гул генераторов вернулся к монотонному, привычному рокоту, заглушив память о тишине небытия. А на главном экране зажглись звёзды. Незнакомые и манящие своей тайной. В центре танцевали две яркие бело-жёлтые точки – Альфа Центавра A и B, – кружась друг вокруг друга в бездонной чёрной пустоте. Чуть в стороне тускло мерцала красная Проксима, словно зловещий уголёк. Рядом с ней, пойманная гравитационным притяжением, висела бледно-голубая планета – Эпиметей, спокойная и неестественно прекрасная в своём мраморном совершенстве. Они были здесь.

Андрей дал себе пять секунд. Пять секунд на то, чтобы тело вспомнило, как дышать ровно, а мозг – как фильтровать информацию. В такие моменты любой сбой мог стоить дорого, а он слишком долго шёл к этому прыжку, чтобы сейчас поддаваться слабости. Пальцы сами нашли нужные сенсоры, и годы тренировок взяли верх над усталостью. Он проверил пульс: учащённый, но стабильный. Дыхание выравнивалось.

На мостике раздался сдавленный кашель. Это был Артём. Откашлявшись, он откинулся в кресле, и его тело обмякло, а лицо было мокрым от слёз и слюны. Грудь неестественно ходила ходуном, ловя воздух, которого, казалось ему, не хватало.

– Боже… – выдохнул он, и это было не восклицание, а стон. – Боже мой…

Шотт игнорировал его. Его пальцы, быстрые и точные, уже летали по сенсорной панели, вызывая потоки сырых данных, сдирая с системы все покровы. Температура корпуса. Состояние полевых узлов. Энергопотребление. Каждый параметр, каждый показатель…

– Отчёт. Быстро. Все системы. – Его собственный голос прозвучал так хрипло, будто он целый час орал в пустоту, а не молчал.

Посыпались голоса, перебивая друг друга, срываясь на фальцет, на смех, на истерику.

– Поле стабилизировано, коллапс завершён! – крикнул кто-то, и в голосе было исступление, а не простая радость.

– Все системы в зелёном, повреждений нет, чёрт возьми, повреждений НЕТ! – это был инженер с энергоотсека, и он почти рыдал.

– Координаты… – голос Артёма вдруг стал чистым и ледяным. – Точное попадание в целевую область. Чувствую привязку… будто встал в готовый паз. Погрешность… – Он замолчал на секунду, и эта пауза была страшнее крика. – Господи. Погрешность менее километра. Навигационный ИИ выдаёт ошибку. Считает данные невозможными и требует перезагрузки.

– Временное рассогласование с Землёй… – это Лиза, хронометрист, её голос дрожал, но говорила она чётко. – Статистический ноль. Эффекта близнецов… нет. Его нет, капитан. Как мы и предполагали для нелокального перемещения. Парадокс разрешился.

Шотт слушал, впитывая цифры. Они были… идеальными, безупречными… слишком… По всем моделям, по всем симуляциям, первый прыжок должен был быть дёрганным, грязным и сопровождаться сотнями микроскачков, сбоев, отклонений в навигации и всплесками в защитных полях. А они прибыли словно поезд по рельсам, точно по расписанию, секунда в секунду. Без сучка и задоринки… без единого намёка на сопротивление реальности…

Где-то глубоко внутри, где должна была вспыхнуть радость, разливалась ледяная тяжесть. Она не давала свободно вздохнуть, предупреждая, что что-то не так. Вселенная не дарит таких подарков. Это невозможно. Либо наши модели – это всего лишь детский лепет, и мы не понимаем ничего в устройстве мира. Либо мы уже часть чьей-то готовой модели. Значит, ошибка не техническая, а логическая, и в расчётах упущено что-то важное и чудовищное по масштабу.

– Нуллификаторы, – его голос прозвучал сухо и жёстко. – Ваш отчёт. Сидоренко.

Сначала в канале связи была абсолютная тишина. Никаких фоновых шумов, только молчание. Через несколько секунд появились помехи, за ними равномерное сипение, которое внезапно прервал резкий кашель. Звук был глухим и сдавленным, как при затруднённом дыхании.

– Сидоренко? Что там у вас?

– Э… – голос Сидоренко был не просто странным, а словно сбитым с толку и лишённым профессиональной скорлупы. – Шеф, тут… вроде всё в норме. Поле выдержало. Иглы не коснулись. Никаких столкновений.

– Но? – Шотт не повысил тон. Он его заострил.

Ещё пауза. Более долгая и подозрительная.

– Шеф, можно вас? Лично.

Шотт почувствовал, как тот холодный комок в груди начинает пульсировать и становится тяжелее, вытесняя воздух. Он откинулся в кресле, с силой, почти со злостью вытер лицо ладонью. Кожа под пальцами была влажной и холодной.

– Говорите. Все слышат, – сказал он, глядя прямо через экран на мраморный шар Эпиметея.

Сидоренко тяжело вздохнул. Вздох разнёсся по мостику, перебив на миг гул систем.

– Это не по протоколу, я знаю. Но… Костя Коваль с третьей смены. У него… – Голос снова споткнулся. – После выхода из коллапса он минут пять просто стоял. Молча. Потом подошёл, шеф. Белый как эта стена. Говорит…

Голос Сидоренко прервался резко, будто ему перекрыли кислород, вцепившись в горло.

– Что он говорит? – спросил Шотт тихо, почти интимно, но так чётко, что вокруг него все, даже Артём, замерли.

– Он говорит, шеф… что в момент перехода. В эту самую… херь, когда всё плывёт и рвётся… Он на секунду… Он не просто ничего не видел. Он наоборот… увидел.

– Что увидел? – Шотт уже знал ответ. Он знал его с того момента, как увидел идеальные цифры на экране. Но ему нужно было услышать.

– Город, – прошептал Сидоренко. Слово прозвучало так, будто его произнесли прямо здесь, а не передали по радиоэфиру. – На планете, внизу. Чёткий, ясный, как на экране высокого разрешения: башни, купола, улицы – всё геометрически правильное, чистое. Но совершенно пустой, до жути. Солнце светит, а в окнах – сплошная темнота. Говорит он об этом уверенно, как о неоспоримом факте.

На мостике наступила тяжёлая и напряжённая тишина. Её заполнял лишь низкий и монотонный гул работающих генераторов, который не прекращался ни на секунду. Шотт медленно, с чувством невероятной тяжести, поднял глаза к главному экрану. Туда, где висел этот бледно-голубой, слишком правильный шар. Эпиметей.

«Идеальный прыжок и точечное видение – это не два сбоя, а скорее всего одна аномалия».

Он смотрел на него теперь, как на мишень в тире. Мишень, в которую они попали с невозможной точностью.

«Информационный шум – это помеха в рабочем контуре. Если начнут обсуждать, то внимание команды расфокусируется, что чревато… Надо пресечь сейчас же».

Он сглотнул. Горло было сухим, как пепел.

– Нервная галлюцинация, – сказал он голосом, не терпящим возражений. Тоном, который он оттачивал годами на скептиках, дураках и трусах, пока он не стал частью его личности. – Стандартный сбой нейровосприятия при квантовом коллапсе. Предсказуемое и изученное явление. Его уже сотню раз описывали в симуляторах и на нейрографиках. Паника оператора, ничего более.

Он сделал паузу, дав этим казённым, мёртвым словам повиснуть в воздухе, чтобы экипаж их впитал. Потом добавил, отчеканивая каждое слово:

– В рабочий протокол не вносить. Внесите в мой служебный журнал, гриф «нейрофизиология». И чтобы я больше об этой ерунде не слышал. Все на послеполётный анализ. У нас два месяца до финального сближения. И нам есть над чем работать.

Он сделал микро-паузу, его взгляд скользнул по экрану, где светился индикатор открытого канала с нуллификаторами.

– Сидоренко, – добавил он уже более обыденным, служебным тоном, – вашего человека, Коваля, после осмотра медиками – ко мне. Для формального опроса по нейрофизиологическому инциденту. Всем – заниматься своими обязанностями.

Он щелчком отключил общий канал. На мостике сразу зашевелились, заговорили вполголоса, а потом уже громче начали обсуждать прыжок. В голосах звучала неподдельная радость, кто-то нервно рассмеялся. «Мы сделали это!» – выкрикнул кто-то. Посыпались хлопки по плечам и объятия. Люди не могли сдержать эмоций, ведь они действительно преодолели невозможное.

Андрей поднялся, и его движения, как всегда, были чёткими и экономичными.

– Артём, примите командование на мостике. Светлана, сверьте все показания с эталонными симуляциями. Отчёт через час.

И, сделав несколько шагов, он вышел в коридор. Дверь за ним закрылась, оставив за спиной гул празднования. Здесь, в нейтральной тишине служебных отсеков, его лицо наконец обнажило ту самую тяжесть, которую он не позволил себе на мостике.

«Идеальный прыжок и видение города».

Он твёрдыми шагами пошёл к своей каюте, уже прокручивая в голове первый и главный вопрос, который задаст нуллификатору.

«Так что же ты там на самом деле увидел?»

Глава 2. Конструктор

Первый день экспедиции подходил к концу. Свет в коридорах погас. Осталась только синяя подсветка у пола. Андрей за день проверил все отделы. Теперь он шёл для личных разговоров. Надо было увидеть лица один на один, а не сухие отчеты. Заходя в медблок, он увидел Лину сидящей за столом, уронившей голову на сложенные руки. Ее спина под белым халатом была сильно напряжена. Она услышала шаги и подняла лицо. Глаза были красные, веки опухшие. Она посмотрела на него, и в этом взгляде не было ничего профессионального. Только усталость и тревога.

– Андрей.

Он подошел, прислонился к стойке с инструментами и вопросительно приподнял бровь.

– Все плохо, – сказала она. Голос сорвался на хрип. – У всех давление и тахикардия. Артема рвало полчаса и я вколола ему седатив. Это все постстресс.

Она замолчала, потянулась к стакану с водой, но не стала пить.

– Это не главное. Главное началось сейчас.

– Что именно?

– Память. У кустода Мишина. Он не может вспомнить лицо жены. Говорит, оно плывет, как в тумане. Я дала ему нейростимулятор, но не помогло. А потом показала случайный чертеж гравитационного якоря. Он воспроизвел его идеально. До последнего болта. У него стирается личное. А рабочее… рабочее становится четким. Как будто его мозг оптимизируют.

Шотт молчал.

– Но есть и другие странности, – Лина встала, прошлась до стены и обратно. Халат болтался на её худых плечах. – У меня, у Саши из навигации, и у лаборантки из биологии. Сразу после прыжка, когда мы отрубались. Один и тот же бред. Не сон, а ясная картинка. Пустой коридор. Идеально ровные стены, прямые углы. Мы втроем описали его одинаково. Это не галлюцинация. Это данные, которые нам кто-то загрузил.

Она остановилась перед ним и сжала руки так, что ногти впились в ладони.

– Что я должна делать, Андрей? Вносить в отчет «коллективные галлюцинации»?

– Нет, – сказал он быстро. – В отчет вносишь стресс, переутомление. Все остальное – шифром в мой закрытый лог. И чтобы никто не трепался про эти видения. Ни слова.

Она смотрела на него, не понимая.

– Ты что, с ума сошел? Это симптомы! Это…

– Это паника, – перебил он. Андрей не повысил голос, а просто сделал паузу, но этого хватило, и она замолчала. – Если они начнут обсуждать одинаковые сны, через два часа мы будем иметь паникующий экипаж. Ты поняла?

Она хотела возразить, но вспомнила пустые, как у куклы, глаза Кости… Она сглотнула, кивнула и отвернулась.

– Поняла. Но это не лечится молчанием. Оно будет прорастать.

– Наша задача – не дать ему прорасти, пока мы не поймем, что это. Держи их на седативах и создавай иллюзию контроля.

Он вышел в коридор, и дверь закрылась за ним с мягким щелчком. Он постоял секунду, прислушиваясь к тишине. Потом пошел к навигационной рубке. Артема не было на рабочем месте, и Шотт нашел его в крошечном закутке с резервными экранами. Свет не горел, лилось только тусклое свечение панелей и холодный блеск Эпиметея в иллюминаторе. Пилот стоял, прислонившись лбом к стеклу. Он не обернулся.

– Контуры в норме? – спросил Шотт.

Артем вздрогнул, отпрянул от стекла. Его лицо отливало синевой экрана.

– Контуры… да. В норме. – Он говорил медленно, с паузами, словно каждое слово требовало усилий. – А я нет.

– Объясни.

– Пространство… оно не пустое. Когда я пытаюсь построить траекторию в голове, почувствовать ее… я упираюсь. В густое и вязкое сопротивление. Как будто плывешь против течения. А если мыслю строго по курсу… сопротивление падает. Практически до нуля. Мы не летим, Андрей. Нас ведут.

Он сделал паузу, провел рукой по лицу.

– И двигатели… они работают на половину от расчетной мощности. Энергопотребление ниже на сорок процентов. Как будто нас… подталкивают, и система это одобряет. Это слишком эффективно и логично.

Он посмотрел на Шотта, и в его глазах читалось смущение, а не страх.

– И знаешь, что самое противное? Это начинает казаться правильным. Как будто так и надо летать.

Шотт шагнул ближе и взял его за плечо. Крепкие мышцы под тканью напряглись, реагируя на прикосновение.

– Слушай меня. Никому ни слова об этом. Для всех ты просто выгорел. Для меня ты теперь поработаешь датчиком. Записывай все. Каждое «сопротивление», каждый сдвиг в энергетике. Всю хрень, которая кажется тебе неправильной. Ясно?

– Ясно, – кивнул Артем. – А если… если это и есть правильно? Если мы просто не умели?

– Правильно – когда ты командуешь кораблем, а не он тобой. Пока не так – мы груз в товарном вагоне, пусть и с удобными рельсами. Возвращайся в рубку и работай, – приказал Андрей и направился к Светлане.

Машинный отсек вибрировал низким, несмолкающим рокотом, и в нём пахло озоном и раскаленным металлом. Светлана стояла перед открытым технологическим люком. В руках у нее был мультиметр, но она не смотрела на экран. Она смотрела внутрь, на жгуты кабелей, и ее лицо, освещенное аварийной лампой, было искажено немой яростью.

– Все вранье, – сказала она, не оборачиваясь. – Все до одного датчика.

– Конкретнее.

– Энергопотребление – пятьдесят два процента от модели тяги. Тепловыделение – шестьдесят восемь. Вибрация корпуса – 0.003 g. Как при стыковке в доке, а не после квантового скачка. – Она щелкнула выключателем, мультиметр пискнул. – Либо все мои приборы сдохли разом. Либо… законы физики здесь другие. Более вежливые, что ли. Представь, гравитация не реагирует на манёвры.

Она швырнула прибор на стол. Он грохнулся и покатился.

– Нас словно ведут, Андрей, как на буксире.

– Предложения?

– Вырубить квантовое ядро. Отключить всю эту систему. Лететь на ионниках. Не важно сколько лет, но своим ходом.

– Не можем. Мы же в гравитационной ловушке. Отключение – это мгновенный распад и смерть.

Она медленно повернулась и смотрела сквозь него, в никуда. Выражение лица было таким, будто она рассматривала бракованную деталь.

– Итак. Мы в ловушке, которая заботится о нашем комфорте, а значит, её логика требует нашей сохранности, и мой отчёт будет идеальным. Тогда я начну систематически нарушать её ожидания. Подам нерасчётную нагрузку на сеть, отклоню вектор тяги. Буду смотреть, как она «подруливает». Нащупаю границы её терпения. Это и будет её контур.

– Ищи нестыковки, – сказал Шотт, и уголок его рта дрогнул. – Твой метод разумен. Забудь, куда мы летим. Следи, как система реагирует на твой саботаж. Если корабль ведут, у того, кто ведет, должны быть руки. Найди их след.

Она молча кивнула, подобрала мультиметр. Ее пальцы сжали пластик так, что костяшки побелели. Но взгляд снова стал острым и сосредоточенным. Инженерная задача – это хоть что-то понятное в этом бардаке…

В камере регенерации было очень тихо. Коваль лежал на койке, укрытый до подбородка одеялом. Глаза открыты. Он смотрел в потолок, не моргая.

Шотт подошел, сел на стул у койки.

– Костя.

Никакой реакции.

– Константин.

Веки медленно сомкнулись, а потом открылись, и взгляд поплыл по потолку, найдя Шотта. Узнавания не было, но потом появился проблеск.

– Капитан.

Коваль медленно перевел взгляд обратно на потолок. Слова звучали монотонно, без эмоций.

– Видел улицы с домами. Четкие как линии на чертеже. Башни без окон. Перекрестки под идеальными углами. Весь город как один большой чертеж. Он пустой. Он… ждет, когда будет заселен.

– Кем? Нами?

– Не знаю. Но в центре… есть пятно. Оно не по чертежу. Оно другое. И оно не ждет, а работает.

Он замолчал и больше не сказал ничего. Просто смотрел в потолок и в тот идеальный чертеж, который теперь жил в его голове. Шотт вышел в коридор. Остановился, прислонился спиной к холодной стене и закрыл глаза. В голове, поверх усталости, теперь мелькало:

«Стирается личное… нас подталкивают… нас ведут… экономим энергию… законы физики вежливые… чертеж… пустая форма.»

Факты складывались в схему ловушки, и все детали указывали, что они уже внутри. Он толкнулся от стены и пошел к себе. В каюте было тихо, и он сел за стол, щелкнул по экрану. Заставка – бледный шар Эпиметея.

Он открыл журнал логов. Пальцы привычно вывели запрос: «Анализ энергопотребления. Сравнение с эталонной моделью. Глубина с момента финальной активации квантового ядра на орбите Земли». На экране всплыли столбцы цифр. Все зеленые, идеальные, а значит, ложные. Он проделал это трижды, но цифры по-прежнему были идеальны. Он откинулся в кресле. Завтра они будут отыгрывать спектакль, а сегодня ему нужно было понять, на чём этот спектакль держится. Найти сбой в синхронизации или противоречие в данных. Хотя бы одну ниточку, за которую можно дёрнуть. Он перевел взгляд на фото сына на столе и прищурился, пытаясь вспомнить имя. Но между фото и именем возникла пустота. Лицо всё ещё было перед глазами, но связь была потеряна, и какое-то время он смотрел на сына, как на фотографию незнакомца. Провёл пальцем по рамке, пытаясь ощутить тепло того дня, но не получилось.

«У меня тоже началось», – подумал он без паники, с отстранённым любопытством. Он отвернулся от фото и снова обратился к экрану. Зеленые, безупречные столбцы все так же мерцали. Он стер старый запрос и ввел новый, короткий и не по регламенту: «Поиск протоколов внешнего управления». Как он и ожидал, поиск не нашел ничего. Он придвинулся ближе и начал писать провокационный скрипт, который, возможно, даст обратную реакцию…

Глава 3. Синхронизация

Андрей вошёл на мостик ровно в шесть. Каждый член экипажа согласно расписанию вахт был на месте. Не было привычных потягиваний, зевков и стука чашек о стол. Все сидели прямо и смотрели на экраны. Тишина была подозрительная, как перед стартом ракеты, которая уже никогда не взлетит.

– Доклады, – сказал Шотт. Его голос прозвучал грубо в этой тишине.

Голоса посыпались один за другим, четко и без пауз.

– Навигационные контуры стабильны. Курс удерживается автоматически. Поправка не требуется.

– Когерентность ядра на отметке девяносто семь процентов. Деградации нет.

– Энергетика в зеленой зоне. Расход на тридцать восемь процентов ниже планового.

– Физиологические показатели экипажа в норме и стабильны.

Лина произнесла последнюю фразу, глядя в свой планшет. Она не подняла глаза. Шотт посмотрел на нее, а затем на всех остальных. У всех у них было одно и то же спокойное и пустое выражение лица. Как у людей, которые крепко спят с открытыми глазами.

– Выспались? – резко спросил он.

Несколько голов повернулись к нему. Артем кивнул.

– Да, капитан. Отлично выспался.

– У меня сон был без сновидений, – сказала девушка с поста связи. – Очень глубокий.

«Сон без сновидений, – зафиксировал где-то в подсознании Шотт. – Идеальный отдых, как по инструкции».

– Хорошо, – сказал он. – Приступайте к плановым работам. Сеанс поддержания когерентности через час.

Он прошел к своему креслу, делая вид, что изучает сводку, а сам краем глаза наблюдал. Через несколько минут Артем потянулся к кружке с водой, а Светлана на другом конце мостика поправила точно такой же стакан. Их движения были зеркальными. Потом инженер третьего контура почесал переносицу и одновременно с ним то же самое сделала девушка-связист. Подозрительная синхронность озадачила Андрея, и он встал и вышел в коридор. Ему нужно было подышать. В стороне от мостика он прислонился к стене и закрыл глаза. В голове стучала одна мысль. Они все успокоились и вошли в ритм, а он выпал из него. Его слух ещё ловит фальшивую ноту в этом новом гудении. Или это фальшивит уже его собственный мозг?..

В десять ноль-ноль весь операторский состав занял места в креслах синхронизации. Комната напоминала стоматологический кабинет. Белый пластик, жужжание аппаратуры и запах озона.

– Готовы, – сказал Шотт в общий канал. – Начинаем.

Он откинулся и закрыл глаза. Импланты в висках напомнили о себе слабым холодным жжением. Сначала ничего не было, но потом появился гул. Он зародился где-то в затылке и медленно рассеивался по всему телу. Низкий, ровный, как звук огромного трансформатора где-то под землей. Потом где-то на краю сознания возникло изображение. Кристалл. Он был идеальным. Абсолютно симметричная структура из пересекающихся линий. Она вибрировала, и с каждым ударом пульса общий гул становился четче. Шотт чувствовал, как его собственные мысли замедляются, выстраиваются в ряд, подстраиваются под этот ритм. Становится легко и спокойно, внутренний диалог остановился. Нужно только отпустить…

И тут он почувствовал что-то чужое. Это было похоже на прикосновение ледяной иглы к мозгу. Быстро, четко и без эмоций. Чужое присутствие не думало, а корректировало. Мгновенный импульс, и вибрация кристалла стала еще ровнее, а гул еще чище. Исчезла едва заметная рябь, которую Андрей даже не успел осознать. Это явно был не член экипажа. Их мысли были теплыми, путаными и живыми. Это же было что-то холодное и искусственное, как программа. Она была здесь, с ними, внутри их общего разума. И она настраивала их, как инженер настраивает прибор. Шотт попытался удержать панику. Он не мог выйти из сеанса раньше времени – это нарушило бы синхронность. Он должен был терпеть и чувствовать, как эта ледяная игла время от времени вонзается в коллективное поле и что-то поправляет. Делает их более эффективными или более послушными. Сеанс длился двадцать минут. Когда гул стих, Андрей открыл глаза. Его тело было покрыто липким холодным потом, а голова раскалывалась. Вокруг него люди мягко откидывались в креслах. На их же лицах было умиротворение, почти блаженство.

– Ох, – тихо сказал Артем, потягиваясь. – Как будто заново родился. Никогда такого не было.

– Да, – кивнула девушка-связист. – Так легко. Прямо эйфория какая-то.

Они улыбались и переглядывались, чувствовали себя прекрасно. Шотт встал и покачнулся, ноги его едва держали. Он молча вышел из комнаты, оставив их делиться ощущениями. Ему физически было плохо, как после отравления, в отличие от остальных. Но не это было главным. Их ведут не снаружи, а изнутри. И этот чистый, прекрасный гул, который дарил им покой – это и есть голос навигатора. Им просто нравится, как он звучит. Андрей шел по коридору, держась за стену. В ушах все еще стоял тот ровный, идеальный гул. Он боялся, что он никогда не стихнет…

В пятнадцать ноль-ноль Марков, главный по науке, вызвал всех старших на совещание в лабораторию. У него было лицо человека, который нашел клад и теперь боится, что это мина. Шотт вошел последним. Воздух в лаборатории чуть ли не искрил от возбуждения. Ученые столпились вокруг главного экрана. На нем висели спектрограммы, диаграммы состава, температурные карты.

– Ну, – сказал Шотт. – Что у нас?

Марков обернулся. Его глаза блестели. Он был похож на ребенка, который увидел чудо и еще не понял, что оно может его съесть.

– Планета, капитан. Она… она идеальна.

– Конкретнее.

– Атмосфера. Азот – семьдесят восемь целых две десятых процента. Кислород – двадцать одна целая. Аргон – девять десятых. Это не «похоже на Землю». Это цифры из нашего учебника. До второго знака после запятой.

– Могло совпасть.

– Совпало… всё, – Марков замер над экраном, словно боясь поверить. Он ткнул пальцем в график. – Изотопы углерода. Соотношение C-12 к C-13. Точно как в наших учебниках для колонистов. Как будто кто-то взял и скопировал.

Он переключил вкладку.

– Вода. Дейтерий. То же соотношение. Ни больше, ни меньше.

Разговоры смолкли. Марков замер, не отрываясь от графиков. Кто-то сзади нервно кашлянул.

– Почва, – продолжил Марков, голос дрогнул. – Ни токсинов. pH – как для пшеничных полей. Температура… плюс двадцать два. Даже ветер. Он не случайный. Он рассчитан.

Он обернулся, глаза широко раскрыты:

– Такого не бывает. Такого попросту не может быть.

Он замолчал, переводя дух. В комнате снова повисла тишина.

– Рай, – прошептал кто-то сзади. – Мы нашли рай.

Шотт смотрел на цифры, а они плыли перед глазами такие ровные и снова идеальные.

– Техносфера? Радиосигналы?

– Ничего, – покачал головой Марков. – Тишина. Полная. Но…

– Но что?

– Но и радиационного фона нет. Нет следов вулканической активности в опасных зонах. Нет аномалий магнитного поля. Нет… хаоса. Природа не работает с такой точностью, капитан.

Светлана, стоявшая у стены, громко рассмеялась. Коротко и грубо.

– Лабораторный образец, – сказала она. – Кто-то выкатил нам лабораторный образец планеты. Собрал под нас, как конструктор. Вы что, не видите?

Научники зашевелились. Кто-то начал что-то бормотать про уникальные условия, про удачу.

– Удача? – Светлана резко хлопнула по экрану, и графики вздрогнули. – Это не удача. Это… – она замерла, глядя на ряды цифр, – …как будто мы заказали планету в интернет-магазине.

Провела пальцем по строке с изотопами:

– Вот наши требования. Вот – её данные. Совпадает до запятой. Даже температура – плюс двадцать два. Точно как в наших расчётах.

Повернулась к коллегам, глаза широко раскрыты:

– Кто-то знал, что нам нужно. Ещё до того, как мы сюда прилетели.

В тишине лаборатории теперь слышалось только гудение аппаратуры да чей-то нервный щелчок ручкой. Учёные перестали перешёптываться, отодвинулись от экрана, как от чего-то заразного. Теперь все смотрели на цифры не с восторгом, а с медленным и растущим недоверием.

Артем, стоявший в дверях, проговорил:

– Может, они просто… дружелюбные? Подготовили все для гостей?

«Дружелюбные?» – Шотт посмотрел на Артёма с внезапной усталостью и позволил себе повысить голос. – Лабораторная крыса в идеально чистой клетке с кормом по графику тоже могла бы назвать учёных дружелюбными. До момента вскрытия. Проверяй всё.

Он отодвинулся от экрана.

– Всем спасибо. Совещание окончено.

Через десять минут Шотт собрал у себя старших. Артем, Светлана, Лина, Марков и остальных. Они сидели и смотрели на него. На столе между ними висел в воздухе прекрасный и чужой Эпиметей.

– Новые приказы, – начал Шотт. Он не стал тратить время на предисловия. – Первое. Все данные по планете получают гриф «Капитан и начальники отделов». Никаких обсуждений в общих чатах. Никаких разговоров в столовой. Второе. Марков, ваша задача – искать в данных несоответствия. Слишком ровные графики. Повторяющиеся паттерны в случайных выборках. Все, что выглядит как сигнал, а не как шум природы.

– Но мы уже проверили…

– Проверьте иначе. Представьте, что вы ищете подпись конструктора, как у художника на картине. Третье. Светлана.

Она подняла голову.

– Физическая проверка всех внешних датчиков. Калибровка по бортовым эталонам. Я хочу быть уверен, что мы видим планету, а не картинку, которую нам показывают.

– Это займет дни.

– Тогда начинайте сейчас.

– Четвертое. Лина. Мониторинг экипажа. Любые изменения в когнитивных функциях, в памяти, в эмоциональных реакциях. Особенно после сеансов синхронизации.

– Хорошо.

– И последнее, – Шотт обвел их всех взглядом. – Если кто-то из младшего состава начнет говорить про «рай», про «подарок судьбы», про то, что нам просто везет – жестко пресекайте. Мы не выиграли в лотерею. Нам прислали приглашение, и я хочу знать, что написано мелким шрифтом внизу. Всем понятно?

Они молча кивнули. Марков выглядел подавленным, Светлана сосредоточенной, а Лина испуганной.

Артем поднял руку.

– Вопрос.

– Говори.

– А если… если они правда дружелюбные? Если это просто помощь? Мы же можем все испортить своей паранойей.

Шотт посмотрел на него. На главного пилота, который все еще хотел верить в сказку.

– Если они дружелюбные, Артем, то им нечего бояться нашей проверки. А если нет… то нам тем более нечего терять. Всем за работу…

Было два часа ночи, и Шотт сидел у себя в каюте. Основной свет был выключен, только настольная лампа отбрасывала желтый круг на стол.На экране компьютера был открыт его личный журнал. Запись с грифом «Только для капитана». Курсор мигал на пустой строке.

Он потянулся к рамке с фото. Бумажная фотография без единой царапины. Печать на нанобумаге: не выцветает и не рвётся. Но он всё равно касался её кончиками пальцев, будто проверяя: здесь ли она? Сын смеялся, а солнце отражалось в воде. Всё было на месте. Но Андрей боялся, что стоит закрыть глаза, и этот момент начнёт растворяться. Он попытался услышать тот смех, но вместо него в памяти отозвался тихий и невнятный писк. Как будто кто-то стёр оригинальную запись и поверх неаккуратно наложил дешёвый звуковой эффект. Он отложил рамку и повернулся к клавиатуре, а его пальцы легли на клавиши.

Личный журнал. День второй после прыжка.

Экипаж стабилизируется слишком быстро и слишком ровно. Как будто их подключили к чему-то и подстроили.

После сеанса синхронизации я почувствовал чужое присутствие. Оно скользило по краю сознания, как палец по стеклу, и корректировало, делало нас «эффективнее». Но чего стоит эта эффективность?

Планета не реальна. Это модель, собранная по нашим же спецификациям. Кто-то давно получил наши чертежи на «рай» и точно по размеру построил его для нас.

Гипотеза: это не контакт, а стыковка. Мы – модуль, который должен причалить к готовой станции. Они ждали совместимый интерфейс настроенных людей внутри.

Вопрос: можем ли мы отказаться? Или механизмы стыковки уже запущены, и наше «управление» – это просто иллюзия? Проверю системы в ручном режиме без синхронизации. Нужно найти сбой или след от вмешательства.

Но есть проблема. Я перестаю доверять своим ощущениям. После сеанса синхронизации сильно болит голова. Память на личное… стала хуже. Я забыл, как смеётся мой сын. Я пытаюсь вызвать его в памяти и слышу игру воображения, а не его смех.

Может, это тоже часть процесса. Они стирают личное, чтобы освободить место для… чего? Для их данных?

Я боюсь не за экипаж, а за себя. Потому что часть меня уже согласна и думает: «Так проще и правильнее». Если я ещё могу что-то решать…

Конец записи.

Он сохранил файл, поставил пароль и потушил лампу. В темноте он сидел и смотрел на слабый свет от главного экрана. Там, в черноте космоса, висел Эпиметей. Андрей думал о том, что они сканировали планету целый день. Собирали данные и строили гипотезы, а что, если планета в это время сканировала их?

Глава 4. Первая песчинка

Хронометрист Игорь Кошкин с хрустом разогнул спину и уставился на экран. Рутинная сверка с Землёй была окончена, и зелёная галочка «синхронизировано» мигала, как и положено. Но чуть ниже, в строке «локальный нарративный дрейф», стояла цифра, и это был не ноль. Он потёр переносицу, оставив жирный отпечаток на стёклах очков, и перезапустил протокол. Его широкие, короткие пальцы неуклюже тыкали в сенсорную панель. Вторая чашка крепчайшего кофе заваривалась в автомате позади, заполняя крошечную кабину запахом свежемолотых зёрен.

«Сверка завершена. Расхождение с эталоном Земля: плюс три десятых наносекунды. Локальный нарратив нестабилен».

Автоматический голос прозвучал слишком громко в тишине, и Игорь вздрогнул. Он откинулся на стуле, который жалобно заскрипел, и прислушался к себе. К ритму, который он вёл в голове с момента прыжка. Этот ритм и был его работой – внутренний, размеренный рассказ, в который он укладывал каждое значимое событие корабля. «Третий день. Шесть утра. Смена три завершает дежурство на мостике. Смена четыре в каютах, завершает цикл сна. Когерентность ядра на девяносто семи процентах. Генераторы гудят на частоте ровно сорок четыре герца…»

И вот здесь, между «гудят» и «сорок четыре», он почувствовал едва уловимое спотыкание. Не пробел, а скорее рывок, как будто плёнку в старом проекторе на миг зажевало, а потом она дёрнулась и побежала дальше. Ничего не изменилось, но ощущение ошибки, пропущенного кадра, осталось. Оно сверлило мозг, как забытое слово на кончике языка.

– Чёрт, – прошептал он, вставая и начиная мерить шагами три метра от стола до двери. – Чёрт, чёрт, чёрт.

Это была не просто цифра. «Нарративный дрейф» означал, что ткань их локального времени, удерживаемая волями хронометристов, дала микроскопическую, но реальную трещину. Если в ней запустить прыжок, последствия могли быть любыми: от возвращения в прошлую точку маршрута до размазывания экипажа во времени. Кофе был готов. Игорь взял картонный стакан, обжёг палец, выругался ещё раз и, не отпив ни глотка, решительно двинулся к капитанской каюте. Стакан в его руке слегка подрагивал, и коричневая капля упала на чистый серый пол.

Шотт сидел за столом, разбирая отчёт Светланы о «призрачном» расходе энергии. Он услышал быстрые, тяжёлые шаги в коридоре ещё до стука. По тому, как Игорь дышал за дверью – коротко и прерывисто, – было ясно: проблема.

– Войдите.

Игорь ввалился внутрь, лицо было бледным, а на лбу выступил пот.

– Капитан. Протокол синхронизации выявил аномалию. Дрейф в три десятых наносекунды. В локальном нарративе.

Он выпалил это одним предложением, почти не делая пауз между словами. Шотт отложил планшет и сложил руки перед собой. Его лицо не изменилось.

– Время обнаружения?

– Три минуты назад. Я перепроверил дважды. Оборудование исправно.

– Сопутствующие события в этом временном окне? – Шотт уже тянулся к своему терминалу, его пальцы летали по клавиатуре, вызывая сводные логи. – Скачки напряжения, сбои связи, что угодно.

– Я… я не смотрел. Я сразу пошёл к вам.

– Напрасно. Садитесь и отдышитесь.

На экране развернулась временная шкала. Шотт сузил окно до пяти минут вокруг отметки, указанной Игорем. Параллельно шли графики: энергопотребление по секторам, активность нейроинтерфейсов и физиологические показатели экипажа. Он искал иголку в стоге сена, и его взгляд методично сканировал ряды цифр.

– Вот, – он ткнул пальцем в едва заметный пик на графике энергопотребления в секторе нуллификаторов. Пик длился 0.01 секунды и тут же вернулся к норме. – Сектор три. В то же самое время.

Он открыл другой лог, медицинский. Автоматические датчики в жилых отсеках. Возле фамилии «Коваль, К.И.» горела жёлтая метка: «Кратковременный болевой нейровсплеск. Амплитуда 73 мкВ в диапазоне гамма‑ритма… Время… Оно совпадало с точностью до миллисекунды.

– Коваль, – тихо сказал Игорь, словно вспомнив что-то очень неприятное. – Он вскрикнул во время нашего утреннего сеанса. Я думал, ему плохо с сердцем.

– Ему было не «плохо», – Шотт закрыл логи и повернулся к хронометристу. Его голос был низким и очень чётким. – Он получил пробой. Его сознание, вместо защиты, на миг получило доступ… к тому, что находится за пределами нашего контура. Этот всплеск и стал помехой в общем поле. И наша реальность, которую мы вместе вязали из нейронных импульсов, в этом месте дрогнула. Нарратив дал трещину. А вы почувствовали это как сбой ритма?

Игорь кивнул, не в силах вымолвить ни слова.

– Значит, это не два разных сбоя, а причина и следствие. Аномалия не где-то снаружи, Игорь. Она вписана в наш собственный рабочий контур. И когда мы её задеваем, система всей своей тяжестью отзывается вот такими микроскопическими землетрясениями. Только вот фундамент у нас один на всех, и он уже не цельный…

Машинный отсек гудел низким, монотонным гулом. Светлана, залитая холодным светом аварийных ламп, копалась в открытом коммутаторе, когда к ней подошёл Андрей. Она, не оборачиваясь, узнала его по звуку шагов. При этом ткнула отвёрткой куда-то вглубь панели.

– Ты уже видел логи, – заявила она, не оборачиваясь. Её голос прозвучал глухо из-за кабеля во рту. – Три десятых наносекунды в нарративе. Микровсплеск у Коваля. Совпадение явно не случайное.

– Я видел, – сказал Шотт, остановившись рядом. Он прислонился к стойке, уставленной калибровочными приборами. – Что думаешь?

Светлана наконец выплюнула кабель, встала и вытерла руки об комбинезон.

– Думаю, что это хорошо.

– Объясни.

– Теперь есть число. Конкретное и привязанное ко времени, месту и человеку. Это не аномалия, а симптом. У которого есть причина.

Она потянулась к планшету, закрепленному на стене, и вызвала схему энергосетей.

– Коваль – это как наш больной зуб. Или, может быть, как антенна. Через него идёт сигнал, который нам не принадлежит. И этот сигнал конфликтует с нашими внутренними процессами. До следующего раза, а он точно будет. Гарантирую, он сейчас лежит и видит этот чёртов город под закрытыми веками.

– Что предлагаешь?

– Формально? Усилить его седацию и изолировать от контуров. Фактически? Наблюдать и записывать всё, что с ним происходит. И ждать, пока «некто», назовём его или её системой, не сделает следующий шаг. Потому что она его сделает, так как заинтересована в контакте не меньше, чем мы. Только её интересы, я подозреваю, лежат в области апгрейда.

Она наконец обернулась. На её лице, испачканном проводкой, не было ни страха, ни азарта, а только уверенность в сказанном.

– Мы для них – прошивка, которая вышла в сеть. Дико устаревшая, полная багов, но способная к обучению. Они будут пытаться нас обновить. А сбой во времени – это первый конфликт файлов. Представь, что будет, когда начнётся основная закачка.

Она отвернулась и снова склонилась над панелью, закончив разговор. Шотт постоял ещё мгновение, слушая гул генераторов, который теперь казался ему не фоном, а пульсом чего-то огромного и постороннего. Затем развернулся и пошёл к медблоку. Ему нужно было взглянуть на Коваля…

Шотт сидел в своей каюте и смотрел на вентиляционную решётку над столом, пытаясь представить, куда ведёт этот тёмный квадрат. Вдруг дверь сдвинулась без предварительного стука, и на пороге появился Артём. Его обычно идеально заправленная синяя форма была расстёгнута на две верхние пуговицы, а под глазами виднелись явные следы недосыпа.

– Можно?

– Уже вошёл. Что случилось?

– Ничего. Всё отлично, понимаешь?

Артём прошёлся по каюте, его сапоги глухо стучали по металлическому полу. Он остановился у стола, взял в руки пустую кружку с надписью «Лучшему папе» и покрутил её.

– Я тут подумал. Эта ошибка времени… идеальная планета, видения. Это всё как-то слишком. Слишком чётко, слишком правильно, как в симуляции. Словно мы в тренажёре, понимаешь? Ты же сам говорил, что первый прыжок должен был быть грязным. А он был идеальным. Как будто мы до сих пор не летим, а находимся в барокамере на Земле, и учёные кормят нас виртуальными картинками. И эти сбои… это просто глюки рендеринга. Ошибки в программе.

Он поставил кружку на место, не глядя. Пластик глухо стукнул о стол.

– И что? – спросил Шотт. Его голос звучал спокойно, даже устало.

– Что «и что»? Это же меняет всё! Если это симуляция, то Эпиметея нет. Нас просто тестируют. И все эти аномалии – не угроза, а баги. Их можно найти, задокументировать, и тогда… тогда нас, наверное, допустят к настоящему полёту. Или хотя бы скажут, в чём дело.

Артём улыбнулся. Это была нервная, растянутая улыбка, одними губами.

– Гипотеза, – сказал Шотт. Он отодвинулся от стола, и кресло скрипнуло. – Интересная, но, думаю, бесполезная.

– Почему?

– Потому что если мы в симуляции, то всё, что мы делаем, – это часть программы. Твои сомнения, мой анализ, наш разговор. Всё по сценарию. Любая проверка будет запрограммированным результатом. Мы не можем доказать или опровергнуть это изнутри. Это логическая петля.

– Но попробовать можно! Есть же стандартные тесты! Искать артефакты сжатия, проверять законы физики на противоречия…

– Артём. Посмотри на себя. Когда ты последний раз спал?

– При чём тут это?

– Твои руки дрожат. Ты говоришь быстро, почти не делая пауз. Ты сейчас предложил мне искать глюки в матрице. Это не мышление пилота, а какая-то истерика.

Артём покраснел и сжал кулаки, но через секунду снова разжал.

– Это не истерика, а надежда, что мы не летим в пасть к чёрт знает чему. Что всё гораздо проще.

– Надежда – плохой советчик. Садись.

Шотт кивнул на стул. Артём медленно опустился, и его тело под грузом усталости размякло.

– Хорошо, – сказал Шотт. – Давай проверим. Соберём группу. Ты, я, Светлана, Марков, Лина. Обсудим твою гипотезу. Если есть разумные тесты – проведём. Но не для того, чтобы успокоиться. Для того, чтобы исключить один из вариантов. Договорились?

Артём кивнул, глядя в пол. Его энтузиазм внезапно испарился, оставив лишь смутную усталость.

– Договорились.

Когда дверь за Артёмом закрылась, Шотт снова посмотрел на логи, на совпавшие миллисекунды. «Мы не можем ждать, – констатировал он. – Каждый час в этом контуре делает нас более совместимыми. Сны, видения, сбой памяти… Это не атака, а полноценная интеграция. Нужно действовать, пока мы ещё можем назвать это аномалией»…

Лаборатория модуля B-4 была завалена оборудованием. На столе рядом с микроскопом валялась открытая пачка галет, крошки разлетелись по клавиатуре. Марков, главный научный специалист, жевал одну из них, стоя у большого экрана. На нём была выведена трёхмерная модель локального пространства-времени вокруг «Проекции», испещрённая кривыми и цифрами. Когда вошли Шотт и Артём, там уже были Светлана и Лина. Светлана сидела на столе, болтая ногами в тяжёлых ботинках. Лина стояла у стены, скрестив руки на груди. На ней был не халат, а обычный серый комбинезон, и она выглядела как человек, которого только что разбудили.

– Итак, – начал Шотт, не садясь. – Артём выдвинул гипотезу, что мы находимся в компьютерной симуляции. Эпиметей, сны, сбои – это часть программы. Предлагаю обсудить и предложить методы проверки.

В комнате наступила тишина. Марков перестал жевать, а Светлана фыркнула.

– Серьёзно? – спросила она. – У нас реальный корабль, реальные люди с реальным метаболизмом, и ты предлагаешь искать баги в рендере?

– Предлагаю рассмотреть возможность, – сухо сказал Шотт. – Марков?

Марков вздохнул, отложил галету.

– Теоретически… да. Искать закономерности в случайных колебаниях космических лучей. А ещё можно проверить, нет ли периодичности в шумах. В любой симуляции есть пределы дробления и точности. Ещё можно запустить вычисление числа Пи на всех процессорах, посмотреть, не начнёт ли оно зацикливаться на определённом знаке. Это будет указывать на ограниченную память.

– Это займёт недели, – сказала Светлана. – И это бред. Мы тратим реальную энергию. Наши двигатели создают реальную тягу. Я каждый день лажу в машинном отделении, вижу износ и чувствую запах смазки и озона. Чтобы симулировать всё это… тебе понадобится компьютер размером со звёздную систему. Бессмыслица какая-то.

– Не обязательно, – возразил Марков. – Если симуляция не детализирует всё, а лишь то, что мы наблюдаем. Как в старых играх, когда лес рисуется только перед игроком.

– А как быть с квантовыми процессами? – вмешалась Лина. Её голос был тихим, но чётким. – Наш корабль движется за счёт коллапса волновой функции. Это не просто физика, это взаимодействие сознания и реальности. Чтобы симулировать это, нужно симулировать само сознание. Это рекурсия. Или мы – реальные сознания в симуляции, и тогда мы боги, раз можем коллапсировать вероятности. Или мы часть симуляции, и тогда наши мысли – тоже код. В любом случае, проверка невозможна.

– Есть другой момент, – сказала Светлана. Она спрыгнула со стола, подошла к экрану. – Допустим, это симуляция. Тогда все наши открытия – фальшивка. Но боль – нет. Я видела отчёт Лины. У кусто… у Мишина физическая атрофия синапсов. Это биология. А у Коваля – реальный ожог зрительной коры. Симуляция не станет так усложнять. Ей проще выдать сообщение «персонаж болен» и не париться с нейрохимией.

– И потом, – добавила Лина, – почему? Зачем кому-то симулировать именно нас? Наш полёт, наши страхи? Если это тренировка – то для чего? Мы уже здесь. Если это эксперимент – то какой в нём смысл? Слишком сложно, слишком дорого и слишком… бессмысленно.

Шотт смотрел, как спор разгорается. Артём молчал, его первоначальный порыв угасал под тяжестью аргументов.

– Вывод? – спросил Шотт, когда пауза затянулась.

– Вывод простой, – сказала Светлана. – Мы не в симуляции. Мы в реальном мире. Но в мире, где кто-то может настраивать параметры. Как в игре, где можно зайти в консоль и прописать код. Только консоль – это наше сознание. А «Проекция» – легальный доступ к этой консоли. Нас не обманывают, а используют.

Артём опустил голову. Его надежда рассыпалась в прах.. После совещания Светлана задержала Андрея у выхода. Она стояла, засунув большие пальцы за ремень комбинезона, и смотрела на него с какой-то едва уловимой усмешкой.

– Ну что, капитан? Развеяли розовые мечты пилота?

– Он хотел простого ответа. Его нет.

– А у меня есть идея. Не проверять, а спровоцировать.

Она прошла к одному из терминалов, вызвала схему гравитационных стабилизаторов. На экране зажглась сложная сеть линий и точек.

– Вот. Гравитонщики удерживают в голове идеальную метрику. Ровный пол, вертикальная линия. Это основа нашей локальной реальности. Я предлагаю внести крошечную, контролируемую асимметрию. Сместить эталон на микроскопическую величину. Безопасно, но измеримо.

– И что это даст?

– Если система, о которой мы говорим, действительно следит за гармонией, она попытается это исправить и сгладить. Мы увидим реакцию. А если проигнорирует, значит, наши подозрения преувеличены. Это как ткнуть палкой в тёмную воду. Либо ничего, либо что-то выпрыгнет.

Шотт рассматривал схему и видел логику. Это был разумный, хотя и рискованный шаг.

– Ты хочешь создать диссонанс. Посмотреть, будет ли он автоматически устранён.

– Да. И главное – как. Если поправка будет плавной, через системы корабля, значит, у них есть доступ к нашим контурам. Если же всё вернётся в норму мгновенно, а в логах не останется следов… значит, правка идёт на более глубоком уровне. На уровне реальности.

– Риски?

– Минимальные. Смещение будет в пределах допуска. Экипаж даже не почувствует. Но если система среагирует… мы получим данные. Не видения, не сны, а конкретные цифры.

Она выключил экран, повернулась к нему.

– Я уже подготовила протокол. Нужно только твоё разрешение и участие Коваля. Он наш канал. Если во время эксперимента он что-то почувствует или увидит – это и будет ключом.

Шотт молчал несколько секунд. Он смотрел на схему, которая уже погасла, представляя себе невидимые силовые линии, которые они собирались потревожить.

– Хорошо. Готовь эксперимент. Я даю добро. Но только когда большая часть экипажа будет спать.

Светлана кивнула. В её глазах вспыхнул азарт, которого Шотт давно не видел – азарт инженера, стоящего перед интересной задачей.

– Поняла. Начнём сегодня, в три ночи по бортовому.

Уголки её губ дрогнули. Та же ухмылка, с которой она в академии проходила учебные симуляторы. Шотт смотрел, как она уходит, и думал о том, что они собираются сделать…

В три часа ночи по бортовому времени машинный отсек напоминал усыпальницу. Зеленоватый свет аварийных ламп выхватывал из темноты очертания панелей. Шотт стоял у главного пульта, его пальцы лежали на сенсорной панели, но не двигались. Светлана возилась у открытого модуля гравитационных компенсаторов. На ней были наушники с выдвижным микрофоном, и она что-то бормотала, сверяясь с планшетом. Её лицо в призрачном свете экрана казалось осунувшимся и очень сосредоточенным.

«Всё готово, – сказал её голос в наушниках Шотта. – Поддерживающий контур отключён. Держим только базовую метрику. Коваль на связи».

«Как он?» – спросил Шотт.

«Дремлет, но на связи. Говорит, что город стал чётче, как будто контраст прибавили».

Шотт посмотрел на монитор, где мигал индикатор жизненных показателей Коваля. Ритм ровный, чуть замедленный. На втором экране была схема. Идеально ровная линия локальной гравитации.

«Начинай», – сказал он.

Он услышал, как Светлана сделала глубокий вдох. Потом щелчок переключателя. На схеме прямая линия дрогнула. В точке А-7, в хвостовом отсеке, возникла крошечная ступенька. Искажение в 0.005 g. Человек бы воспринял это как лёгкое головокружение, не больше. На экране же это выглядело как прыжок цифры. Потом – тишина. Три секунды. Шотт считал их про себя. Раз. Два. Три. На четвёртой секунде линия на графике дернулась и просто исчезла. А на её месте, как ни в чём не бывало, застыла прежняя, идеально ровная прямая. Как будто скачка никогда не было.

«Повтори», – тихо сказал Шотт.

Светлана щёлкнул снова. Ступенька. Три секунды и снова исчезновение. В логах, которые Шотт открыл на соседнем экране, не появилось ни одной записи о корректирующем импульсе. Система не просто сгладила аномалию, а отменила сам факт её возникновения. Словно кто-то взял ластик и стёр карандашный набросок, не оставив следов на бумаге.

«Чёрт, – прошептала Светлана в микрофон. Её голос сорвался. – Посмотри на третью панель, где энергетика».

Шотт перевёл взгляд. В момент «исчезновения» аномалии был зафиксирован микроскопический провал в общем энергопотреблении. На столь короткий момент, что это даже не было бы зафиксировано при плановой проверке. Крошечная, точечная экономия ресурсов. Система откатила состояние до стабильной точки, как компьютер, удаляющий ошибочный файл, не тратя при этом силы на исправление.

И тут в наушниках раздался тихий и прерывистый голос Коваля.

«Город становится ярче. Теперь я вижу улицы. Они пустые, но кажутся подготовленными для кого-то…»

Потом звук сдавленного вдоха, и дальше – тишина.

Через двадцать минут они сидели в той же лаборатории, а на столе перед ними светились графики, но никто на них не смотрел. Артём сидел, подперев голову руками. Лина пила воду из бумажного стаканчика, и её руки дрожали. Марков ходил из угла в угол, потирая лоб.

– Итак, – сказал Шотт. Его голос прозвучал громко в замкнутом пространстве. – Гипотеза симуляции не подтвердилась. Но мы получили ответ.

– Какой? – спросил Артём, не поднимая головы.

– Тот, который хуже. Мы не в симуляции, а в реальности, которая подчиняется законам. Но эти законы… они не фундаментальны. Они больше похожи на правила, прописанные в программе. И у кого-то есть доступ к исходному коду. Наш эксперимент был попыткой написать в этом коде один лишний символ. И система этот символ удалила, без шума и усилий. Как модератор удаляет оскорбительный комментарий.

Светлана, сидевшая на краю стола, покачала головой.

– Это не просто удаление. Это было… эффективно. Она не стала пересчитывать гравитацию заново, а откатила состояние системы до контрольной точки. До того момента, когда всё было «правильно». Получается, у неё есть эталон, и она его поддерживает.

– Значит, у нас нет шансов? – Лина поставила стакан, и он закачался. – Если она может просто отменить любое наше действие…

– Нет, – резко сказал Шотт. Все посмотрели на него. – Шанс есть. Она отменила действие в физическом мире. Но она не отменила факт, что мы его видели и не переписала наше сознание. Она не стёрла данные с моих экранов, которые я успел сохранить в буфер. Она правит объективную реальность, но субъективное восприятие, кажется, вне её зоны доступа. Или пока вне.

Он обвёл взглядом всех.

– Мы думали, что ищем глюки в системе, но ошибались. Мы сами и есть эти глюки. Наша боль, наши сомнения, наша память, которая стирается, наши страхи… всё, что выходит за рамки «идеального полёта», – это данные. Это сигналы, которые система не может просто стереть, потому что они часть нас. С этим и будем работать.

Андрей встал и продолжил.

– Артём, твоё ощущение «рельсов» – это данные. Лина, твои отчёты о тревожности – это данные. Марков, давай ищи несоответствия не в космосе, а в наших отчётах. Ищи закономерности в наших собственных ошибках. Светлана, продолжай создавать помехи. Но не для того, чтобы их заметили. Для того, чтобы увидеть, как система их стирает. Мы будем учиться на её молчании.

– А если это лишь верхний слой? Что, если система тоже учится? – задал Марков напоследок вопрос, который так и остался без ответа…

Когда они разошлись, Шотт остался один в лаборатории. Он выключил основной свет, и только экраны испускали мерцающее синее сияние. Он подошёл к иллюминатору. Эпиметей висел в черноте, бледно-голубой и безмятежный.

«Эпиметей не просто цель. Он – источник правил, и мы летим не к планете, а в её код».

Следом пришли мысли о системе, которая поддерживала порядок с тиранической аккуратностью. Она была безразличной, как антивирус, удаляющий вредоносный файл. Они же были для неё вирусом или, возможно, полезной функцией, которая пока работала с ошибками. «Если она удаляет «ошибки», то что для неё идеал? И кто задал этот идеал?»

Его взгляд упал на его собственные руки, лежавшие на холодном краю панели управления. Они могли строить, вычислять, управлять, и они же были проводником в эту систему. Ведь их сознание было соединено с интерфейсом.

– Хорошо, – прошептал он тёмному стеклу. – Ты правишь реальность. Но ты правишь ею, опираясь на правила. На алгоритм, который можно изучить, предсказать, а потом и обмануть.

Андрей отвернулся от иллюминатора. В тишине лаборатории слышно было только ровное гудение приборов. Экраны позади мерцали, фиксируя то, чего уже не существовало. Первая песчинка – первая ошибка системы. Шотт сжал пальцы в кулак. Если она исправляет лишь то, что может измерить, значит, их главный козырь в том, что измерению не поддаётся. Но как долго это продлится?

Глава 5. Шум памяти

Комната кустодов была самым изолированным местом на корабле. Стены, пол и потолок представляли собой сплошную клетку Фарадея, обтянутую звукопоглощающим материалом. Воздух подавался через отдельный, глухой контур. На столе лежали четыре планшета для протоколов, а рядом стоял медицинский монитор с экраном, показывающим энцефалограммы каждого из кустодов.

Мишин, как всегда, пришел первым. Он проверил показания на панели: магнитный фон – ноль, температура ровно двадцать два градуса, влажность сорок процентов. Зелёные лампочки сигнализировали, что все параметры в норме. Он снял китель, аккуратно повесил его на спинку стула и расправил складки. Потом достал из кармана комбинезона маленький деревянный кубик, покрутил его в пальцах. На одной из его граней была выжжена детская буква «М». Он поставил его перед собой. Дверь открылась, и вошла Юля – младший кустод. Ей было двадцать восемь, но сегодня она выглядела старше. Под глазами были тёмные круги, а волосы, собранные в небрежный хвост, выбивались прядями на виски.

– Спала? – спросил Мишин, не оборачиваясь.

– Плохо. Голова гудит, как трансформатор.

– ЭЭГ смотрела? Гамма-ритмы?

– Зашкаливают. Как будто я всё время нахожусь в сеансе синхронизации. Понимаю, что это фоновый шум, но он почему-то никуда не уходит.

Она села напротив, потянулась к кулеру, но не стала наливать воду.

– У меня деградация паттерна, – сказала она тихо. – Проблема с личным якорем. Воспоминания о брате на пляже стали тускнее.

– Процент когерентности?

– Упал с девяноста семи до восьмидесяти двух за сутки. Эмоциональный индекс – с восьмидесяти пяти до тридцати. Я провела три сеанса принудительной реконсолидации, но не помогло. Паттерн теряет аффективную составляющую. Факты на месте: дата, координаты, физические параметры. Но эмоциональный след… испаряется.

Мишин медленно кивнул. Он перевернул кубик на другую грань.

– Нарушение реконсолидации. Такое бывает при перегрузке гиппокампа. Ты слишком долго держишь эталоны в рабочей памяти. Нужно сделать перерыв.

– Это не перегрузка, – она сжала руки на столе, и костяшки побелели. – Я знаю свои показатели. Это что-то другое. Это как будто кто-то… редактирует энграмму на лету. Вырезает доли мозга, отвечающие за чувства. Оставляет только семантическую каркасную сеть.

В комнату вошли остальные кустоды. Сергей, молодой парень с короткой стрижкой и невыспавшимся выражением лица. И Ольга, женщина лет сорока с седыми прядями в темных волосах. Они поздоровались кивками и заняли свои места. Ольга сразу взглянула на монитор энцефалограмм и нахмурилась.

– У тебя, Юля, гамма-активность в префронтальной коре и гиппокампе не спадает. Похоже на состояние постоянной реконсолидации. Как будто память непрерывно перезаписывается.

– Я ничего не перезаписываю. Она сама.

– Начинаем, – сказал Мишин. Его голос прозвучал как команда. – Сеанс синхронизации семьдесят три. Цель – верификация эталонных паттернов и стабилизация личных якорей через резонансное усиление. Протокол стандартный – четверо для удержания базовой когерентности. Сергей, ты первый. Эталон: схема энергосетей сектора А.

Сергей откинулся и закрыл глаза. Его энцефалограмма на мониторе изменилась – гамма-ритмы в зрительной коре и гиппокампе синхронизировались в ровную, гармоничную волну.

Механика их работы была доведённой до предела нейрофизиологией. Четыре имплантированных мозга, настроенных на одну частоту, создавали устойчивый резонансный контур. Совместное фокусированное внимание на одном паттерне памяти – энграмме – заставляло нейронные ансамбли «звучать» в унисон. Это резонансное усиление и было «фиксацией». Без него любая энграмма, даже самая прочная, под воздействием фонового шума квантового ядра начинала терять когерентность и рассыпаться. Они были живыми стабилизаторами памяти для всего корабля. А личные якоря служили им собственной защитой от распада личности. Эмоционально заряженная память создавала более сложные, «переплетённые» нейронные сети, которые были устойчивее к внешнему воздействию. Сергей отработал чисто. Ольга проверила таблицы химических реагентов. Мишин верифицировал паттерн аварийных протоколов. Индикаторы когерентности на панели держались в зелёной зоне.

Потом очередь дошла до Юли.

– Идентифицирую энграмму, – её голос прозвучал механически. – «Саша, пляж, девять лет назад, четырнадцать тридцать». Запускаю реконсолидацию.

Она закрыла глаза. На мониторе её ЭЭГ гамма-ритмы в миндалине и островковой доле – зонах эмоциональной памяти – должны были ярко вспыхнуть. Вместо этого в этих зонах произошло обратное, как будто их потушили. Активность всплеснула в зоне речевых центров.

– Я… не могу войти в аффективный слой, – сказала она, не открывая глаз. – Энграмма блокирована. Я вижу семантическую схему. «Брат, возраст, географические координаты, температура воды». Но не чувствую ничего, как будто читаю чужой дневник.

– Подключаемся, – скомандовал Мишин. – Все. Фокусируемся на её паттерне и усиливаем резонанс.

Они подключились, и четыре мозга попытались войти в резонанс с повреждённой энграммой. И почувствовали диссонанс вместо гармонии. Как будто пытались настроиться на частоту, которую кто-то непрерывно глушит. В этот момент в общем поле, которое они едва удерживали, всплыл сухой протокол.

Структурированные данные. Дерево папок и файлов. «Субъект_Саша.параметры.физические. Субъект_Саша.параметры.взаимодействия. Субъект_Саша.метаданные.эмоциональная_оценка: устаревшая, ресурсоемкая, подлежит очистке.»

Это была инвентаризационная опись, а не сама память. Юля открыла глаза. Она сидела, широко раскрыв их, и дышала ртом, часто и поверхностно.

– Что это было? – прошептал Сергей, срываясь на фальцет.

– Сбой синхронизации, – сказал Мишин. Его лицо было серым. – Диссоциация имплантов. Нейронные сети не вошли в резонанс, вместо этого произошла подмена паттерна на семантический дубликат. Ольга, зафиксируй в логах: «отказ реконсолидации эмоциональной энграммы вследствие нейронной перегрузки». Код семь-дельта-три.

– Это не сбой, – Юля говорила тихо, но очень чётко, глядя в одну точку на столе. – Это не ошибка. Это… странная оптимизация. Смотрите на мою ЭЭГ. Активность в миндалине подавлена, как и в островковой доле. Энергозатраты упали на сорок процентов. Кто-то или что-то решило, что эмоции в этой памяти – неоптимальное использование ресурсов. И отключило их для экономии, как энергосберегающий режим.

– Молчи, – резко сказал Мишин. – Никаких спекуляций. Вызывай медика. Сеанс прекращён.

Через пятнадцать минут в комнате был Шотт. Он не стал смотреть на логи. Он смотрел на экран ЭЭГ Юли, на подавленные гамма-всплески в лимбической системе.

– Повторите попытку, – сказал он. – Сейчас. Без синхронизации. Просто как личное воспоминание.

Юля закрыла глаза и напряглась. Минуту. Две. Потом обречённо открыла.

– Не могу. Семантический доступ есть, а аффективного нет. Связь разорвана. Я помню факт, но не переживание. Это… аффективная амнезия. Или селективная.

Шотт молча кивнул. Он прошёлся по комнате, его взгляд скользнул по индикаторам энергопотребления на стене. Они показывали небольшой, но стабильный провал в момент «сбоя».

– Вы все знаете принцип работы, – начал он, остановившись. – Энграмма – это не запись, а живая нейронная сеть. Её поддержание требует энергии. Эмоционально окрашенные воспоминания – самые ресурсоёмкие. Они задействуют больше зон, создают более сложные связи.

Он обвёл их взглядом.

– Что, если существует внешний алгоритм, назовем его системой, который минимизирует энергозатраты всей "нашей системы"? Корабль, экипаж, ядро – это один большой организм. И этот алгоритм ищет, что можно оптимизировать. Ваши эмоциональные энграммы – очевидная цель. Они не нужны для полёта. Они – балласт, с точки зрения логики эффективности.

В комнате повисла тишина.

– Вы предлагаете… смириться? – тихо спросила Ольга.

– Нет, – Андрей покачал головой. – Я предлагаю сделать этот «балласт» неудобным для удаления. Если алгоритм ищет простые цели для экономии, мы дадим ему сложные. Очень сложные.

Он подошёл к столу, положил ладони на столешницу.

– С этого момента вводим новый протокол. Вы прекращаете синхронизацию гармоничных, «чистых» якорей. Они слишком предсказуемы. Их структуру легко проанализировать и… упростить. Вместо этого вы будете удерживать в изолированном контуре самые диссонирующие, конфликтные энграммы. Воспоминания, которые сами по себе являются когнитивным диссонансом. Где любовь смешана с ненавистью, радость с болью, уверенность со стыдом.

– Но такие паттерны нестабильны! – вырвалось у Сергея. – Они сами себя разрушают!

– Именно, – сказал Шотт. – Именно поэтому их сложно «оптимизировать». Алгоритм, ищущий простые решения, захлебнётся в попытке упростить внутренне противоречивую сеть. Ему придётся либо удалить её целиком – а это уже вмешательство в рабочую память кустода, что, я надеюсь, вне его полномочий. Либо оставить как есть. Мы засорим его логику нашим собственным, человеческим хаосом. Мы будем защищаться нашим несовершенством.

Он выпрямился.

– Алгоритм будет в ваших логах через час. Никаких обсуждений с остальным экипажем. Для всех это – экспериментальный курс нейропластичности для повышения устойчивости памяти. Всё понятно?

Мишин, бледный, кивнул. В его глазах была профессиональная ясность и глухой ужас от понимания происходящего.

Когда они вышли, Юля схватила его за рукав в коридоре.

– Он… он говорит, что на нас работает какой-то алгоритм, система. Что это, чёрт возьми, значит?

– Это значит, – тихо сказал Мишин, – что капитан нашёл внешнюю угрозу и способ воевать с ней. А нам выпало быть полем боя. Наши воспоминания – это окопы. Теперь иди и выбери самое гадкое, самое противное, что у тебя есть в голове, и держись за это. Потому что это, выходит, наша единственная защита.

В комнате кустодов Шотт остался один. Он сел на стул Юли, где датчики ещё хранили следы её подавленной гамма-активности, и достал планшет.

«День пятый. Подтверждение. Атака идёт на уровень нейрофизиологии. Алгоритм (назовём его «Садовник») оптимизирует энергопотребление системы «корабль-экипаж». Первая цель – эмоциональная память. Самый ресурсоёмкий и «бесполезный» с его точки зрения компонент. Система пытается упростить контур. Наша задача, в моём понимании, – усложнить его до состояния, когда попытка упрощения потребует больше энергии, чем текущее поддержание. Чтобы не бороться с алгоритмом, а сделать его работу невыгодной с точки зрения его собственной логики.

Отдал приказ кустодам переходить на удержание диссонирующих паттернов. Когнитивный диссонанс как оборонительная тактика. «Садовник» ищет гармонию для упрощения. Мы завалим его хаосом, который нельзя гармонизировать, не уничтожив носитель. Но проблема в том, что удержание таких паттернов – это непрерывный флешбек. Постоянная активация миндалины и островковой доли. Головные боли, бессонница, нервное истощение. Сопротивление будет стоить им расшатыванием психики. Но если бездействовать, возможна утрата всей личности.

Они пока не знают, кому противостоят, но с сегодняшнего дня будут первой линией обороны. Клетка Фарадея вокруг них экранирует не только внешние помехи, но и глушит их собственные электромагнитные следы. Пятнадцать минут – максимальное время безопасной синхронизации. Дольше – и шум может пробить экран, чтобы дать «Садовнику» точку входа для анализа. Абсурд в том, что мы пытаемся прятаться от собственного интерфейса. И самый главный вопрос: если «Садовник» – это алгоритм самого корабля, то кто его запустил? Он родился из логики квантового ядра? Или его семена были заложены в него изначально, а Эпиметей – это триггер для полного «роста», а не пункт назначения?»

Он сохранил журнал и вышел из комнаты. За окном, в иллюминаторах коридора, плыли холодные и безразличные звёзды, подчиняющиеся простым и красивым законам. Законам, которые теперь, казалось, решили, что и людям стоит стать проще, идеальнее… А Шотт только что отдал приказ сопротивляться этому всеми силами их несовершенства.

Глава 6. Сеанс-провокация

На следующее утро в комнате кустодов на столе рядом с монитором энцефалографа стояли шприцы с ноотропами и пластиковый контейнер с таблетками от мигрени. Ольга поправляла датчики на висках у Сергея. Его лицо было бледным, а веки припухли.

– Опять не спал?

– Спал часа два. Потом начались непроизвольные картинки.

– Какие?

– Старые. Из детства. Как отец кричал. Всё вспомнил в таких подробностях, что даже показалось, что запах его пота после смены почувствовал. Раньше это было смазано, а сейчас – всё чётко как вчера.

Ольга кивнула, не глядя. У неё и у самой тряслись руки. Она всю ночь держала в голове день, когда поставили диагноз её матери. Как она стояла в больничном туалете и билась головой о кафельную стенку, тихо, чтобы никто не услышал. Тоже помнила всё в деталях: холод плитки, мелкая дрожь в затылке… Всё это было перед глазами в идеальной чёткости.

Вошёл Мишин. Он выглядел хуже всех. Его обычная прямая осанка пропала, он был ссутулен, а под глазами виднелись отёки. Он не поздоровался, просто сел на своё место и уставился на деревянный кубик, который лежал перед ним.

– Юля? – спросила Ольга.

– В пути. У неё утренний осмотр у Лины. Капитан приказал.

Через пять минут Юля вошла. Она шла медленно, держась за косяк двери. На её левом виске краснел свежий след от датчика ЭЭГ, который она в спешке сорвала утром.

– Что случилось? – спросил Мишин.

– Проснулась от крика. Только кричала я сама. Во сне. Брат… Во сне отчётливо всплыл случай с лодкой, когда он чуть не утонул, а я смеялась, потому что он выглядел глупо. А потом осознала происходящее, и смех перешёл в ужас. Теперь он в голове на повторе, как заевшая плёнка.

Она села, её руки лежали на коленях ладонями вверх, и пальцы слегка подрагивали.

– Лина сказала, что это нормально. Что мы активируем подавленные комплексы. Что это и есть «диссонирующий паттерн». Она дала успокоительное, но я его не приняла. Оно забьёт нейронные связи и ослабит эффект.

Мишин посмотрел на неё, а потом на остальных. Его взгляд был пустым и тяжёлым.

– Капитан прислал уточнение к протоколу. Цитирую: «Цель сеанса – создать устойчивый диссонанс. Уровень когерентности должен держаться в диапазоне 65–75 процентов. Ниже паттерн просто рассыплется, а если выше то система распознает его как стабильный и попытается оптимизировать. Время сеанса – не более пятнадцати минут. После десятой минуты риск вмешательства возрастает экспоненциально».

Он откинулся на спинку стула и на секунду закрыл глаза.

– Начинаем. Без лишних слов. Юля, ты первая. Держи свой паттерн. Мы подстроимся. Засекаю время.

Они надели датчики. Монитор энцефалографа ожил, прорисовав четыре разноцветных графика. Обычно в начале сеанса они медленно, волна за волной, начинали синхронизироваться. Гамма-ритмы догоняли друг друга, сливаясь в почти ровную линию. Сейчас же этого не произошло.

График Юли прыгал. Всплески в миндалине, резкие провалы в префронтальной коре, хаотичные всплески в зоне Брока. Это была энцефалограмма паники, застывшей на грани истерики.

– Держи, – сквозь зубы сказал Мишин. – Не давай ему расползтись.

Он сам вошел в паттерн для сонастройки с диссонансом. Его собственный мозг, годами тренированный для гармонии, сопротивлялся. На графике появились зубцы помех. Он вспомнил свой якорь – день, когда он подписал приговор на утилизацию своей служебной собаки. Потому что она начала бояться выстрелов. В памяти всплыли запах ветклиники и холодный блеск стола для усыпления. А самое главное – взгляд собаки, который он тогда проигнорировал, потому что «работа есть работа».

К его диссонансу добавился диссонанс Юли, и графики не слились, а начали биться друг о друга, как две несовпадающие звуковые волны. На мониторе когерентность скакала: 68%… 71%… падала до 63%… снова поднималась.

– Подключаюсь, – прошептала Ольга. Её паттерн – воспоминания о больнице – влился в общий котёл. Это добавило новую частоту отчаяния, и когерентность упала до 60%. Сигнал начал «плыть».

– Сергей, сейчас! – скомандовал Мишин хриплым голосом, не открывая глаз.

Сергей вжался в кресло. Его паттерн о кричащем отце был самым простым, и он вбросил его в поле. И произошло то, чего они боялись и на что надеялись одновременно. Общее поле, которое они едва удерживали, не коллапсировало в гармонию и не распалось, а стало нестабильной, бурлящей массой. Четыре конфликтующие энграммы, четыре вспышки боли и стыда разных типов создали в нейронном резонансном контуре состояние, которое система не смогла классифицировать. Потому что это был хаос с жёсткой структурой.

На двенадцатой минуте на мониторе энергопотребления, который висел в углу, произошёл скачок. Потребление их контура выросло на семь процентов. Система зафиксировала аномалию и попыталась её проанализировать, затрачивая дополнительные ресурсы.

На тринадцатой минуте у Юли пошла из носа кровь. Тёплая, алая струйка потекла на подбородок и капнула на серый комбинезон. Резкий скачок норадреналина от перегрузки миндалины вызвал спазм сосудов в носовой полости. Она не шевелилась, продолжая удерживать в голове смех из воспоминания, переходящий в крик.

На четырнадцатой минуте Мишин увидел в интерфейсе на своём графике, как сигналы из его гиппокампа начали гаснуть. Они блокировались на уровне таламических фильтров. Система хирургически изолировала его, разрывая связи между архивом и «диспетчерской» префронтальной коры. Память оставалась, но доступ к ней отключался.

– Всем! Давление! – крикнул он, уже не скрывая паники. – Увеличиваем эмоциональную нагрузку! Вспоминаем самое острое! Сейчас!

Он вцепился в свою память, вытаскивая тот момент, когда он после усыпления собаки пошёл и купил себе бутерброд, потому что был голоден. Банальность зла и мелкость предательства.

Поле дернулось. Когерентность рванула до 78%, и хаос на секунду обрёл подобие порядка. И система среагировала аварийной изоляцией. Все датчики ЭЭГ на секунду погасли. В ушах у всех четверых раздался короткий, пронзительный писк. Это был фантомный сигнал от имплантов, в которых искусственные нейроны пытались и не могли восстановить разорванные системой связи. Их сознания, насильно сшитые в диссонирующий узел, резко разлетелись в стороны.

Юля издала короткий, бессловесный звук и схватилась за голову. Из носа снова хлынула струйка крови. Сергей просто сполз со стула на пол, его тело билось в мелкой дрожи. Ольга закашлялась, из её глаз текли слёзы, но лицо оставалось пустым. Мишин удержался в кресле. Перед глазами плыли зелёные круги. Он смотрел на монитор энергопотребления. Показатель их контура упал до нуля, а потом вернулся к базовому уровню. Система не стала «исправлять» их память. Она аварийно отключила их контур от общего поля, как отрезают перегруженную линию, чтобы не сгорел весь узел. Сигнал тревоги о критическом скачке энергопотребления автоматически ушёл в медблок. Через две минуты дверь распахнулась. В комнату вошла Лина, её белый халат был расстёгнут, а следом за ней вбежал Шотт.

– Что случилось? – Лина бросилась к Юле, прижала салфетку к её носу.

– Сеанс… – Мишин попытался встать, но его ноги не слушались. – Прервался. Самостоятельно. Нас словно кто-то отключил.

Шотт подошёл к мониторам. Он пролистал логи за последние двадцать минут. Его лицо не выражало ничего.

– Вы продержались четырнадцать минут сорок секунд, – сказал он наконец. – На две минуты дольше безопасного лимита. Что произошло в последние тридцать секунд?

– Мы… усилили диссонанс, – Мишин говорил с трудом. – Когерентность подскочила. Система восприняла это как угрозу стабильности. Не смогла оптимизировать и предпочла отключить. Она изолирует и разрывает связи.

Шотт кивнул. Он посмотрел на Юлю, которую Лина усаживала на стул, затем на Сергея, приходящего в себя на полу.

– Итог? – спросил он Мишина.

– Итог… – Мишин провёл рукой по лицу. На ладони осталась влага. Он не понимал, пот это или слёзы. – Итог: мы нашли порог терпимости. Система готова мириться с хаосом, пока он остаётся фоновым шумом. Но если хаос становится слишком структурированным, слишком… осознанным, она не пытается его починить. Она его просто изолирует и выключает.

– Значит, мы можем её перегрузить, – тихо сказала Ольга с другого конца комнаты.

– Нет, – покачал головой Мишин. – Она просто отключит нас, как предохранитель. Мы сожжём свои мозги, а она щёлкнет выключателем и продолжит работать. Мы для неё – неисправный модуль, который можно отключить и забыть.

Шотт слушал, глядя в пол. Потом поднял голову.

– Вы ошибаетесь. Она не забыла, а записала этот инцидент. Внесла в протокол. Теперь она знает, что мы можем такое сделать. И будет следить. Вы не сожгли предохранитель, а постучали по стеклу её окна, и она повернула голову.

Он помог подняться Сергею и передал его Лине.

– Всем отдых. Два дня. Никакой работы с памятью. Лина даст вам таблетки, чтобы уснуть. Ваша задача сейчас – просто не думать, чтобы нейронные сети стабилизировались. Итог сеанса положительный. Мы получили данные. Теперь мы знаем правила и где проходит красная линия.

Когда они, поддерживая друг друга, покинули комнату, Шотт остался один. Он сел за монитор, вызвал логи системы. На экране был код ошибки, который он раньше не видел: «Ошибка ядра 418: Невозможно разрешить когнитивный парадокс в пользовательском контуре. Принято решение об изоляции источника.»

Он сохранил код и отправил его в свой зашифрованный архив. Потом откинулся на спинку стула. В ушах ещё стоял писк с записи от принудительного отключения. Звук того, как система дала им по рукам. Хотя они всего лишь заставили механизм безопасности сработать. Но для Шотта даже этот минимум полученной информации был важен. Потому что механизм безопасности существует только там, где есть что защищать. Значит, у этой безупречной, всеоптимизирующей логики есть уязвимое место. Есть что-то, что она считает достаточно ценным, чтобы не стирать, а изолировать.

Его коммуникатор пискнул. Пришло короткое сообщение от Светланы: «Посмотри логи энергосетей сектора B за последний час. Там кое-что интересное.»

Шотт открыл файл. График показывал серию микроскопических, но идеально повторяющихся скачков напряжения в цепи, питающей их комнату. Каждые три минуты семь секунд – словно чужеродный пульс. Как будто кто-то… продолжал сканировать отключённый контур и проверял, не восстановились ли связи.

Он не стал писать в журнал, просто остался сидеть в тишине комнаты, откуда только что увели его раненых кустодов, и смотрел на ровную линию этого нового, настороженного пульса. Противостояния не было. Да его даже и не признавали, но оно шло. И теперь их невидимый противник знал об их первых попытках противодействия, ожидая следующего хода «Проекции».

Глава 7. Сны об Эпимитее

Дежурная смена на мостике закончилась в шесть утра. Артём снял шлем, провёл ладонью по липким от пота волосам и потянулся. Затекшая спина приятно хрустнула. За смену они сделали три микроскопических корректировки курса, и каждая давалась легче предыдущей. Рельсы ведущие их к цели, чувствовались почти физически. Он встал, чтобы пойти в душ, и вдруг замер. В углу мостика, у дальнего поста связи, сидела Лариса, оператор второй смены. Она уставилась в одну точку на пустой панели перед собой и её пальцы медленно шевелились в воздухе, как будто она что-то перебирала. Артём подошел ближе.

– Ларис? Ты в порядке?

Она не отреагировала. Её глаза были открыты, но взгляд отсутствующий. А на шее у неё вздулась жилка, пульсируя в такт дыханию.

– Эй! – он дотронулся до её плеча.

Она вздрогнула и резко повернула голову. Зрачки сузились, фокусируясь на нём. Потом она очень быстро моргнула несколько раз подряд.

– Что? Что такое?

– Ты… будто в трансе. Что случилось?

Она потёрла лицо, посмотрела на свои руки.

– Я… не спала. Просто сидела и мне приснился сон наяву.

– Какой сон?

Она посмотрела на него, и в её глазах промелькнуло что-то похожее на стыд.

– Город. Только в этот раз… я не просто видела, а знала его. Знала, как называется каждая улица и куда она ведёт. У меня в голове были… карты. Трехмерные схемы зданий. И я понимала, для чего в них каждая комната. Вот это – для стабилизации поля. Вот это – для приема данных. Как будто я читала инструкцию к собственному дому, в котором жила всю жизнь.

Она замолчала, сглотнула.

– И самое странное… я не хотела просыпаться. Мне там было… так спокойно.

Артём почувствовал как засвербило под ложечкой и он почувствовал зависть. Ему самому сны почти не снились последние дни. Только обрывки, словно в тумане. И это чувство рельсов и лёгкость управления были приятными, но пустыми. А тут… знание.

– Тебе нужно к Лине, – сказал он, стараясь, чтобы голос звучал нормально.

– Зачем? Я не больна. Я просто… увидела.

– Это приказ, Ларис. Иди и пройди осмотр. Сейчас же.

Когда она ушла, Артём остался один на мостике. Гул генераторов казался громче и раздражал его. Он сел на своё место, вызвал на персональный экран сводку по экипажу. Физиологические показатели. Нашел Ларису. Стресс низкий. Когнитивная активность во время «сна» повышенная, но ровная, без всплесков, характерных для кошмаров или галлюцинаций. Как будто она действительно что-то изучала. Он откинулся в кресле. Его собственный имплант в виске слабо пульсировал, напоминая о себе. Он вспомнил слова Шотта: «Она калибруется под нас». А что, если это не насилие? Что, если это… приглашение? Система предлагает интерфейс. А они, как дикари, бьются головой о стекло, пытаясь выломать дверь, на которой написано «нажать». Его собственный планшет завибрировал. Сообщение из научного отдела. Марков. «Артём, у нас есть данные для тебя. Интересные. Загляни, когда будет время.» «Когда будет время» у Маркова всегда означало «приди немедленно».

Лаборатория Маркова была ещё менее опрятной, чем обычно. На главном столе лежали распечатанные снимки энцефалограмм. На экранах мерцали трёхмерные модели нейронной активности. Марков встретил его с чашкой остывшего чая в руках. Учёный выглядел возбуждённым и одновременно подавленным. Его халат был запачкан чем-то похожим на кофе.

– Смотри, – он без предисловий ткнул пальцем в один из графиков. – Это ЭЭГ Ларисы за последние четыре часа. Видишь этот участок? Ровные тета-ритмы, наложенные на устойчивые гамма-всплески в зрительной и теменной коре. Это паттерн глубокого обучения. Не сна, не фантазии, а именно обучения. Её мозг обрабатывал структурированную информацию.

– Какую информацию?

– Вот в этом вся загвоздка. – Марков переключил экран. На нём появилась абстрактная, но чёткая схема. Переплетение линий, узлов, блоков. – Мы взяли её словесное описание «сна». Попросили просто говорить всё, что она помнит. Слова, образы, ощущения. Потом прогнали это через семантический анализатор и алгоритм визуализации связей. И получили это.

Артём присмотрелся. Схема напоминала чертёж какого-то сложного агрегата или архитектурный план с явно выраженными функциональными зонами.

– И что это?

– Мы не знаем. Но это не случайный набор. Смотри. – Марков увеличил фрагмент. – Здесь повторяющиеся модули. Здесь явная иерархия. Ввод, обработка, вывод. Это логическая схема. Чистые данные, загруженные прямо в её зрительную кору, минуя сознательную критику. Как драйвер, который устанавливается в фоновом режиме.

– Драйвер для чего?

– Для взаимодействия. – Марков обернулся к нему. Его глаза были красными от недосыпа. – Мы сравнили эту схему с данными сканирования Эпиметея. Примерно двадцать процентов элементов коррелируют с аномалиями в гравитационном поле планеты. Ещё тридцать – с непонятными структурами в верхних слоях атмосферы, которые мы раньше принимали за помехи. Артём, это не просто сон. Это… техническое руководство. Инструкция по применению к планете.

В лаборатории воцарилась тишина, нарушаемая только гулом систем охлаждения серверов.

– Кто её послал? – спросил Артём, хотя ответ уже висел в воздухе.

– Система. Тот самый контур, в который мы вшиты. Она готовит операторов, а не просто ведёт корабль. Калибрует тех, чьи нейропаттерны наиболее… восприимчивы и совместимы. Она даёт им инструменты для работы на месте. Лариса – это оператор связи. Ей показали схемы коммуникационных узлов. Девушке из инженерного отдела, Кате, снились чертежи силовых коллекторов. Всё по специальностям. Целенаправленная рассылка.

Артём почувствовал, как у него перехватывает дыхание от предвкушения.

– Значит, она помогает. Обучает. Чтобы мы могли…

– Чтобы мы могли что, Артём? – из дверного проёма раздался голос.

На пороге стоял Шотт. Он не вошёл, а прислонился к косяку. Его лицо было усталым, но взгляд, которым он обвёл их обоих, был острым и холодным.

– Чтобы мы могли эффективно выполнить миссию? Или чтобы мы могли без проблем встать на приготовленную для нас якорную стоянку, воткнуть штекер в готовый разъём и запустить процесс, алгоритм которого уже загружен нам в головы?

– Капитан, это данные, – начал Марков. – Независимо от их источника, они…

– Они являются частью интерфейса, – перебил Шотт. Его голос звучал ровно, без эмоций. – Вы изучаете меню в ресторане, куда нас привели, а не послание. И обсуждаете, что вкуснее заказать, не задаваясь вопросом, из чего это приготовлено и какую цену мы заплатим в конце вечера.

Он вошёл в лабораторию, подошёл к экрану со схемой. Рассмотрел её.

– Заблокируйте эти данные. Весь массив. Гриф «Капитан и начальники отделов». Никаких обсуждений. Никаких докладов на общих собраниях.

– Но люди видят сны! – не выдержал Артём. – Их уже минимум шесть человек! Мы не можем просто сделать вид, что этого нет!

– Мы и не будем, – сказал Шотт, поворачиваясь к нему. – Вы с Марковым будете вести журнал. Фиксировать каждого, у кого появляются такие сны. Описывать содержание. Сопоставлять со специализацией. Но внутри своего круга. И без всяких восторгов. Это не озарение. Это диагностика. По этим снам мы будем определять, насколько глубоко система проникла в каждого из вас. Кто является просто пассажиром. А кто… уже частично совместимым компонентом.

Он посмотрел на Артёма прямо.

– Ты, например, не видишь снов. Верно?

Артём невольно кивнул.

– Почему? Потому что ты пилот. Тебе система даёт чувство пути, а не знания. Тебя она готовит к чему-то другому. Допустим к управлению на финальном участке. И когда придёт время, твои руки сами лягут на штурвал и поведут "Проекцию" без раздумий куда нужно. Потому что это будет «правильно». И ты даже не поймёшь, когда это случится.

Он выдержал паузу, давая словам повиснуть в воздухе.

– Так что не завидуй, Артём. Их сны – это не подарок, а диагноз, как и твоя лёгкость управления. А теперь делайте, как я сказал. Марков, я жду от вас сводку по всем случаям к восемнадцасти часам. Детально, но без выводов. Только факты.

Когда Шотт ушёл, в лаборатории снова стало тихо.

– Боже, – прошептал Марков, опускаясь на стул. – Он прав, конечно. Всё сходится. Целенаправленное вмешательство. Адаптация.

– Он всегда прав, – сказал Артём. Но в его голосе не было прежнего восхищения. Был холод. – Он прав, что это ловушка. Он прав, что нас готовят. Но он не прав в одном.

– В чём?

– Он думает, что наша задача – вырваться. А что, если наша задача – понять их правила и использовать? Не ломать систему, а… взять под контроль. Понять эти инструменты и сделать что-то своё.

Марков посмотрел на него с неожиданной жалостью.

– Артём, эти инструменты вшиты в ваши мозги. Вы не сможете «сделать что-то своё». Вы сможете сделать только то, на что они запрограммированы. Как молоток может только забивать гвозди. Даже если очень захочет стать отверткой.

Артём ничего не ответил. Он вышел из лаборатории и пошёл по коридору. Сны, инструкции, чувство рельсов.... Всё складывалось в идеальную, пугающую картину. И посреди этой картины он единственный стоял без снов и без знаний. Обладая только глупым, детским чувством, что лететь стало легко. Как будто его разжаловали. Сначала он был пилотом, потом стал пассажиром. Теперь, выходит, он будет всего лишь предварительно откалиброванным автопилотом. Ждущим своей очереди на подключение. Он зашёл в каюту и закрыл дверь. Лёг на койку, уставился в потолок. Закрыл глаза и попытался заснуть. Попытался изо всех сил, чтобы приснилось хоть что-нибудь. Любой сон, любая инструкция… Лишь бы не эта давящая, унизительная пустота…

Глава 8. Отчёт

Доклад Маркова лежал на столе в капитанской каюте, распечатанный на серой, шершавой бумаге. Андрей не стал читать его с экрана. Ему нужно было ощущать вес в руках. Тридцать четыре страницы сухого перечня кошмара. Он перевернул первую страницу. «Статистический анализ нейрофизиологических данных в период с 8 по 14 день экспедиции». Скучный заголовок прятал, что за шесть дней сны зафиксировали у одиннадцати человек из восьмидесяти шести членов экипажа. Процент рос, как предсказывала Светлана, по кривой обучения системы. Сначала пробные импульсы, потом адаптация, потом массовая рассылка.

Шотт потянулся к кружке с холодным чаем, сделал глоток. Горько. Он поставил кружку так, чтобы она не задевала бумагу. Перешёл к списку. Имя, должность, содержание сна. Лариса, оператор связи: «трехмерные матрицы частотных фильтров, протоколы рукопожатия на квантовом уровне». Катя, инженер по силовым установкам: «чертежи гравитационных диффузоров с КПД 94,7%, схемы подключения к внешним энергосборщикам». Петр, геолог: «карта верхней мантии планеты с маркировкой точек для размещения сейсмодатчиков, данные о составе пород до глубины в пять километров».

Это больше напоминало рабочие файлы, чем сны. Пакеты данных, аккуратно упакованные и вшитые в память, пока тело лежало в койке. Именно так и работает драйвер Он устанавливается на подсознательном уровне, не спрашивая разрешения. А потом ты садишься за терминал, и твои пальцы сами знают, какие кнопки нажимать. Андрей откинулся на спинку кресла, и оно скрипнуло. В каюте было тихо, слышался только ровный, далекий гул вентиляции. Он закрыл глаза на секунду и почувствовал пульсацию в висках. Знак, что импланты живы и ждут следующего сеанса. Он открыл глаза и продолжил читать. Выводы Маркова. Ученый старался быть осторожным, но цифры кричали громче его оговорок.

«Наблюдается четкая корреляция между содержанием субъективных переживаний и профессиональной деятельностью реципиента (p < 0,01). Передаваемая информация носит сугубо технический, прикладной характер и демонстрирует глубокое понимание как устройства систем корабля «Проекция», так и параметров планеты Эпиметей…

…Нейровизуализация показывает, что процесс усвоения информации обходит стандартные механизмы критического осмысления. Активируются зоны, отвечающие за процедурную память и моторное обучение. По сути, экипаж получает навыки, а не знания…

…Попытки искусственно вызвать подобные состояния у контрольной группы (включая пилота Артёма Григорьева) не увенчались успехом. Это указывает на наличие механизма селекции, основанного на изначальных нейропаттернах или степени совместимости с текущими рабочими контурами корабля…»

Шотт отложил лист. Значит, и Артём пытался. Хотел залезть в этот сонный клуб, но не вышло. Не подошел. Он представил лицо пилота с выражением обделенности, которое тот плохо скрывал. Хорошо. Значит, не все еще потеряно. Если система кого-то отбраковывает, у нее есть критерии. Нужно только понять, какие.

Он дочитал отчет до конца. Последний пункт. «Рекомендации». Марков предлагал создать из «видящих сны» отдельную рабочую группу. Провести контролируемый эксперимент: дать им доступ к системам корабля и посмотреть, смогут ли они, опираясь на «сонные» данные, оптимизировать что-то в реальности. «Для повышения эффективности миссии и снижения нагрузки на экипаж», – писал он.

Шотт аккуратно сложил листы и выровнял уголки. Его пальцы двигались медленно и точно. Потом он встал, прошелся по каюте. Четыре шага до стены, разворот, четыре шага обратно. Он остановился у полки с личными вещами. Там стояла рамка с фотографией сына на фоне голубого неба. Андрей не мог вспомнить, где был сделан этот снимок. Парк? Дача? Но он помнил, что должен был помнить. И от этого становилось еще хуже. Он вернулся к столу, взял планшет, вызвал канал связи.

– Марков. Зайди ко мне. Сейчас.

Ждать пришлось недолго. Ученый вошел, выглядя довольно помятым. На его халате теперь было пятно от чего-то желтоватого, рядом со старым кофейным.

– Капитан. Вы ознакомились?

– Прочитал, – коротко кивнул Шотт. – Твои рекомендации – это идиотизм.

Марков сглотнул.

– Позвольте не согласиться. Это научный подход! Мы можем…

– Ты можешь поставить их к рабочим консолям, и они сделают все правильно. Быстро, эффективно и даже не поймут, как. Потому что это будет как дышать. Ты хочешь легализовать у себя на борту скрытый автопилот из твоих же людей? Превратить их в биороботов, которые даже не знают, что они роботы?

– Капитан, это люди! Я каждый день с ними работаю, они не роботы! Они же не теряют сознание, они…

– Они теряют волю! – Шотт не повысил голос, но каждое слово ударило, как молоток. – Разницу улавливаешь? Сознание – это «я думаю». Воля – это «я решаю». Система обходит первое и бьет по второму. Она не стирает их разум, а делает его ненужным. Зачем думать, если решение уже пришло во сне? Зачем выбирать, если правильный путь подсвечен, как взлетная полоса?

Марков молчал, уставившись в пол.

– И твоя статистика, – продолжил Шотт, – она неполная. Ты смотрел, кто НЕ видит сны?

– Смотрел. Контрольная группа. В основном это…

– Это я, Светлана, Лина, ты сам. Старики. Те, кто слишком долго жил в старом мире, чтобы наш мозг стал удобным слотом для расширения. И Артём. Почему Артём?

Марков пожал плечами.

– Не знаю. Возможно, его паттерны изначально менее пластичны. Или… – он запнулся.

– Или система готовит его для чего-то другого, – закончил Шотт. – Для какого-то действия. Ты это в отчете упустил.

Он снова сел и откинулся на спинку.

– Вот новые указания. Первое: твоя «рабочая группа» не создается. Вместо этого ты идешь к Лине. Берешь у нее полные нейропрофили тех, кто видит сны, и ищешь что-то общее в структуре мозга. Степень синхронизации с корабельными контурами, уровень фоновой гамма-активности, что угодно. Нам нужен маркер, чтобы мы могли по ЭЭГ определить, кто следующий в очереди на загрузку.

Марков кивнул, уже доставая планшет, чтобы записать.

– Второе. Все эти «видящие» переводятся на усиленный мониторинг. Каждое их действие у терминала и каждое предложение по оптимизации фиксируется и перепроверяется мной или Светланой. Они не знают, что находятся под наблюдением. Понял?

– Понял. Но капитан… а если они действительно могут что-то улучшить? Снизить нагрузку, сэкономить ресурсы…

– Тогда мы получим корабль, который летит еще лучше и точнее к той самой точке, куда его и ведут. И будем еще благодарнее. Нет уж, спасибо. Эффективность, которая лишает тебя выбора, не для нас. Мы будем лететь медленнее, корявее, но своим курсом. Если он вообще еще остался.

Марков не нашелся, что ответить. Он стоял, переминаясь с ноги на ногу, крупные капли пота выступили у него на лысине.

– И последнее, – Шотт посмотрел ему в глаза. – Если кто-то из них начнет проявлять инициативу, предлагать что-то глобальное… нечто, связанное со стыковкой, с интеграцией систем… ты сразу ко мне. Не раздумывая.

– А… а если это будет выглядеть разумно? Полезно для всех?

– Тем более!

Когда Марков ушел, Шотт остался один. Он взял отчет и поднес к шредеру в стене. Машина жужжала, затягивая серые листы. Он наблюдал, как бумага превращается в узкие полоски, как исчезают цифры, выводы, красивые графики. Уничтожать отчет было бесполезно. Данные жили в компьютерах и в головах людей. Но это был своеобразный ритуал очистки. Он не позволит этим фактам стать основой для решений. Не даст системе легализоваться через научные протоколы. Шредер смолк. Шотт выключил его, прошелся пальцем по холодному пластику корпуса. Потом подошел к коммуникатору, вызвал канал Светланы.

– Слушаю, – ее голос был хриплым, будто она только что поперхнулась.

– Как там твои пробы? Нащупала что-нибудь?

– Нащупала. Если не лезть в гравитацию, а попробовать подшуметь в энергосетях – система реагирует быстрее. Через три секунды, а не через четыре. И Коваль в это время видит не просто город, а схемы распределения. Как будто ему показывают, где именно мы создали помеху. Она обучает и объясняет, а не просто чинит.

Шотт закрыл глаза. «Так. Значит, драйвер работает в обе стороны. Он не только загружает инструкции, но и собирает данные об ошибках. Хм. Обратная связь.»

– Хорошо. Прекрати активные провокации и переходи на пассивное наблюдение. Замеряй только скорость реакции. И следи за Ковалем. Если в его видениях появятся новые элементы… люди, существа, любые символы, кроме чертежей, – сразу ко мне.

– Поняла. Андрей… люди в машинном отсеке шепчутся про сны. Про то, что пора перестать бояться и начать пользоваться.

– Знаю. Игнорируй. Делай вид, что это бред уставших. Любого, кто начнет говорить об этом громко, – отправляй ко мне на «профилактическую беседу».

– Это не сработает надолго.

– И не должно. Долго – это когда мы будем мертвы или перепрошиты. У нас есть неделя, может, две. Пока система думает, что мы просто тупые и медленно обучаемся.

Он отключился, не дожидаясь ответа. В каюте снова стало тихо. Он подошел к иллюминатору. Эпиметей был уже не бледно-голубой точкой, а мраморным шаром, занимающим четверть обзора. Видны были завихрения атмосферы, темные пятна океанов. Он приложил ладонь к холодному стеклу. Между его кожей и планетой было всего несколько сантиметров брони и бездна космоса. А также слои чужой логики и плана, в который они вписывались как деталь.

«Хорошо, – подумал он, глядя на идеальные очертания континентов. – Ты даешь нам драйвер. Готовишь операторов и ждешь, когда мы созреем. А что, если мы установим свой драйвер? Но не для стыковки, а для карантина. Чтобы наш корабль твой софт не читал».

Он оторвал руку от стекла, на месте ладони осталось мутное пятно от тепла. Оно медленно исчезало. Андрей повернулся и снова сел за стол, достал чистый лист бумаги. Взял карандаш. Компьютеры могли быть скомпрометированы, а вот бумага точно нет. Он начал рисовать дерево. Кривое, узловатое, с обломанными ветками. Таким он помнил дерево во дворе своего детства. Он старался вспомнить каждый сук и каждый изгиб. Это заняло у него минут двадцать. Потом посмотрел на рисунок. Получилось плохо, но это было его творение. Созданное его рукой и его памятью, пусть и поврежденной. Андрей сложил лист вчетверо и сунул во внутренний карман комбинезона, рядом с тем местом, где билось сердце. «Как бы весь корабль сделать таким корявым деревом?..»