# Декогеренция. Когда реальность дала трещину

Элина Кинг

После катастрофы в коллайдере реальность дала трещину. Люди видят призраков умерших, чужие миры и невообразимых существ. Ученый Лео Вернадский, виновник катастрофы, должен найти способ спасти то, что осталось от человечества, столкнувшись с собственной болью и безумием нового мира. Где грань между наукой и кошмаром?

© Элина Кинг, 2026


ISBN 978-5-0069-0518-4

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Декогеренция – это физический процесс, при котором квантовая система теряет свою «квантовую» когерентность (способность к суперпозиции и интерференции) из-за взаимодействия с окружающей средой, «запутываясь» с ней. Это приводит к появлению классических черт у системы и «исчезновению» квантовых эффектов (например, интерференции) по мере передачи информации в окружение, объясняя переход от квантового мира к макроскопическому. Процесс необратим с точки зрения термодинамики и проявляется в виде «коллапса» волновой функции.

Основные моменты:

Что это: Потеря квантовой суперпозиции и когерентности. Причина: Взаимодействие с окружающей средой (атмосфера, измерительные приборы). Механизм: Система и окружение становятся запутанными, информация «утекает» в среду. Результат: Система ведет себя как классическая (появляются четкие состояния), исчезает интерференция. Значение: Объясняет, почему мы не наблюдаем квантовых эффектов в повседневной жизни, и является ключевым в проблеме измерения и разработке квантовых компьютеров.

Пример:

В эксперименте с двумя щелями фотон может пройти через обе щели одновременно (суперпозиция). Если поставить детектор, чтобы узнать, через какую щель он прошел, детектор (часть среды) «запутывается» с фотоном, информация о пути уходит в среду, и интерференционная картина исчезает, как будто фотон прошел только через одну щель (классическое поведение).

## Тихий гул

Лео Вернадский ненавидел тишину в Большом Коллайдере. Особенно эту, предрассветную, за несколько часов до исторического запуска. Она была не мирной, а густой, выжидающей, словно само бетонное кольцо длиной в двадцать семь километров, уходящее в темноту под Альпами, затаило дыхание. Сейчас здесь, в главной контрольной, должно было кипеть напряжение: последние сверки, нервные шутки, звон кофейных чашек. Вместо этого царил почти похоронный порядок. Мерцали мониторы, тихо пели сервера, а дежурная смена говорила шепотом, будто боялась разбудить некоего спящего зверя.

Лео, положив ладони на холодный стол, смотрел на главный экран. На нем pulsровала трехмерная модель ускорительного кольца, залитая зелено-голубыми потоками ожидаемых частиц. Эксперимент «Когерентный резонанс». Сухая вывеска для того, что могло стать либо величайшим прорывом со времен Хиггса, либо самым дорогим фейерверком в истории науки. Цель – не столкнуть частицы с рекордной энергией, а создать на микроскопическую долю секунды стабильное квантовое поле, «пузырь» реальности с иными законами. Теоретический фундамент был шатким, как карточный домик, но финансирование – твердым, как швейцарский франк. Политикам и спонсорам нужна была сенсация.

– Доктор Вернадский?

Лео вздрогнул. К нему подкатила на стуле молодая женщина с острыми чертами лица и внимательными, темными глазами. Анита Чжоу, нейрофизиолог, прикомандированная к проекту для изучения потенциального воздействия поля на сложные системы – включая мозг. Она была здесь инородным телом, биологом в царстве физиков, но ее острый ум и скепсис, зеркальный его собственному, сделали ее редким союзником.

– Вы снова смотрите на сектор D7, – не спрашивая, а констатируя, сказала она, проследив за его взглядом. – Магнитные аномалии?

– Не аномалии, – отозвался Лео, потирая переносицу. Защитные очки оставили на ней красные вмятины. – Призраки. Статистический шум на уровне погрешности. Никто не обратит внимания.

– Но вы обратили, – Анита прищурилась. – Потому что они повторяются. Цикл ровно тринадцать минут. Как сердцебиение.

Лео кивнул, с горьким удовлетворением. Он не выдумал это. Данные показывали крошечные, едва уловимые всплески в калибровке сверхпроводящих магнитов в одном и том же сегменте. Нечто поглощало ничтожную долю энергии, прежде чем система успевала это зафиксировать. Как будто кольцо где-то чуть-чуть «протекало». Технический директор, вечно краснолицый Краусс, отмахнулся: «Калибровочный глюк, Лео. Не ищи чёрную кошку в тёмной комнате, особенно когда тебе завтра включать свет».

– Они проигнорировали мой запрос на дополнительную диагностику, – сказал Лео тихо. – График священен. Сегодня в 05:30 по Гринвичу – запуск. Тысячи глаз смотрят. Президенты, премьеры, инвесторы.

– А вы что хотите сделать? Встать на рельсы? – в голосе Аниты прозвучала не насмешка, а вызов.

Лео взглянул на портрет на столе, в деревянной рамке. Марта, его жена, улыбалась с фотографии трехлетней давности, сделанной в их саду, залитом солнцем. Солнцем, которого он теперь почти не видел, живя в этом подземном царстве. Она бы сказала: «Лео, ты несешь ответственность не только за открытия, но и за последствия». Марта всегда говорила о последствиях. До самого конца.

Он отвернулся от фотографии.

– Я хочу проверить логику, – сказал он, вставая. – Еще раз. В одиночку.

Он прошел мимо рядов пультов, где операторы, избегая его взгляда, делали вид, что погружены в работу. Лео был нелюдимым гением, «странным русским», чья интуиция не раз спасала проект, но чей пессимизм всем давно набил оскомину. Его кабинет, больше похожий на келью, находился в боковом ответвлении. Мониторы здесь показывали сырые, необработанные данные, поток чистых чисел, музыку вселенной до того, как ее облачат в удобные для восприятия графики.

Он сел и погрузился в анализ. Часы показывали 02:17. Сектор D7. Графики магнитного сопротивления. И там, среди миллиардов битов информации, он снова увидел это. Не просто всплеск. Паттерн. Крошечное, но абсолютно регулярное колебание, которое не могло быть объяснено ни известными физическими процессами, ни помехами в оборудовании. Оно выглядело так, словно в этом конкретном месте реальность была чуть тоньше, чуть податливее. Как мембрана, которая тихо вибрирует от звука, идущего из соседней комнаты.

Лео почувствовал холодный пот на спине. Он смоделировал возможное воздействие этого «ослабленного участка» на формируемое «Когерентным резонансом» поле. Компьютер выдал результат, от которого кровь отхлынула от лица. Не катастрофический. Нет. Хуже. Непредсказуемый. Поле могло не стабилизироваться в контролируемом «пузыре», а попытаться… расшириться. Протянуться сквозь эту тонкую точку, как корень сквозь трещину в асфальте. Куда? В какие слои? Теория мультиверса перестала быть абстракцией в его голове, превратившись в пугающую, осязаемую возможность.

Он схватил трубку внутреннего телефона, набрал номер Краусса. Тот ответил хриплым от сна голосом.

– Вернадский? Чёрт возьми, время-то какое…

– Эрих, слушай. Сектор D7. Это не глюк. Там системная слабость в конфигурации поля. Запуск может вызвать неконтролируемую декогеренцию на макроуровне…

– Лео, – голос Краусса стал ледяным. – Ты выспался? Принял что-то? Все твои «фантомы» прошли десятки проверок. Система стабильна. Я не позволю тебе сорвать запуск из-за статистического шума и твоих фобий. Отбой. Приходи к пяти, как все.

Щелчок в трубке.

Лео опустил голову на руки. Он был один. Абсолютно один со своей уверенностью. Он посмотрел на часы. 03:42. До запуска – меньше двух часов.

Внезапно дверь открылась. Вошла Анита, неся два стакана с дымящимся кофе.

– Выгнали? – спросила она просто.

– Проигнорировали, – поправил он. – Это профессиональнее звучит.

Она поставила стакан перед ним.

– Я залезла в ваши модели, – сказала она, и в ее голосе впервые прозвучала тревога. – Я не физик, но понимаю сложные системы. Ваш «призрак»… он ведет себя не как сбой. Он ведет себя как… резонатор. Как будто что-то с другой стороны отвечает на наши подготовительные импульсы.

Их взгляды встретились. В глазах Аниты он увидел не панику, а холодное, ясное осознание опасности, которое совпадало с его собственным.

– Что мы можем сделать? – спросила она.

– Ничего, – прошептал Лео. – Кроме как наблюдать. И надеяться, что я ошибаюсь.

– —

В 05:15 контрольная заполнилась людьми. Прибыло начальство в строгих костюмах, за ними – журналисты с камерами, их пустили на специальный балкон. Воздух гудел от возбужденных голосов, вспышек фотокамер. Краусс, сияющий в отглаженном халате, раздавал интервью. Лео стоял у своего терминала в стороне, как неприкаянный дух. На мониторе перед ним пульсировал тот самый злосчастный сектор D7, выделенный им красным. Все системы показывали «зеленый».

– Всем внимание! – голос Краусса прогремел по динамикам. – Последний обратный отсчет! Десять… девять…

Лео сжал кулаки. Его взгляд был прикован к графику магнитного поля. Восемь… семь… В момент, когда должно было начаться накачивание энергии, красная линия на его экране дрогнула. Не всплеск. Прогиб. Как будто кто-то надавил пальцем на натянутую пленку.

…три… два… один… ЗАПУСК.

Сначала все шло по плану. Мощный, знакомый гул, идущий из глубин тоннеля, заставил задрожать стаканы на столе. На главном экране две частицы, две тончайшие иглы света, помчались навстречу друг другу. Столкновение. На долю секунды экран залила каша из треков, рождение и смерть субатомных миров. Аплодисменты. Краусс обнимал помощников.

И тут Лео увидел это на своем мониторе. «Прогиб» в секторе D7 не исчез. Он начал расти. Как черная дыра на снимке телескопа, область аномалии стала поглощать показания. Зеленые индикаторы один за другим сменялись желтыми, затем красными.

– Эрих… – начал Лео, но его голос потонул в гуле ликования.

– Невероятная энергия! Стабильное поле! – кричал Краусс в микрофон.

Гул коллайдера изменился. Из низкого и ровного он стал пронзительным, визжащим, как перегруженная турбина. Свет в контрольной мигнул. На секунду воцарилась кромешная тьма, и в этой тьме Лео услышал не звук, а его полную противоположность – абсолютную, всепоглощающую тишину, которая была громче любого грома. А потом свет вернулся.

Но это был не свет ламп. Это было мерцание, как от сломанного проектора. Над пультом управления, прямо в воздухе, заплясали тени – не от людей и не от предметов. Абстрактные, геометрические, живые. Кто-то из операторов вскрикнул.

Лео отвернулся от экрана и посмотрел в окно. Не на монитор с картой тоннеля, а на настоящее, тяжелое бронированное окно, выходящее в служебную галерею.

За окном не было бетонной стены.

Там, в неподвижном, беззвучном катаклизме, парили в лиловом небе острова из черного стекла и света. Фантасмагорические, невозможные структуры, горы, повернутые внутрь себя, реки, струящиеся вверх. И среди этого – движение. Неясные, огромные силуэты, скользившие между кристаллических пиков. Это длилось мгновение – три, может быть, четыре удара его бешеного сердца.

Потом окно снова стало просто окном, за которым была серая бетонная стена галереи.

В контрольной воцарилась гробовая тишина. Все смотрели туда, куда смотрел Лео. Или в свои экраны, где данные превратились в безумный калейдоскоп. Краусс стоял с открытым ртом, микрофон беспомощно свисал из его руки.

И тогда Лео понял. Это был не взрыв. Не катастрофа в привычном смысле.

Это было открытие двери.

Двери, которую уже нельзя было закрыть.

Он медленно обернулся и встретился взглядом с Анитой. Она была бледна как полотно, но ее глаза были широко открыты, в них читался не ужас, а шок от перегруза, от невозможности осмыслить увиденное. Она кивнула ему, едва заметно. Ты был прав.

Из динамиков, вместо победных фанфар, донесся нарастающий, нечеловеческий вой сирены аварийного оповещения. Но это был уже просто звук. Фон. Настоящая катастрофа была тихой. Она уже случилась. Она была в их глазах, в их мозгах, в самой ткани реальности, которая только что сделала глубокий, треснувший вдох и выдохнула чуждые миры.

Лео Вернадский поднял дрожащую руку и выключил свой монитор. Красная точка сектора D7 погасла. Теперь она была везде.

## Белый шум

Вой сирены в контрольной комнате БАК был механическим, отчаянным сердцем, пытавшимся запустить в шоковом состоянии. Он выл о физических неполадках: утечке гелия, сбое питания, разгерметизации. Он ничего не знал о трещинах в реальности. Его металлический голос был жалкой пародией на ту тишину, что последовала за видением.

Лео стоял, ухватившись за край стола, чтобы не упасть. Ладони были влажными, в висках стучало. Он видел, как его коллеги застыли в немых криках, указывая пальцами на окно, на стены, друг на друга. На их лицах застыло нечто среднее между религиозным экстазом и предсмертным ужасом. Краусс медленно опустился на стул, его пухлое лицо стало землистым, безжизненным. Он смотрел в пустоту, его рот беззвучно шевелился, повторяя одно и то же слово: «Невозможно… невозможно…»

– Это не было галлюцинацией, – проговорила сквозь вой сирены Анита. Ее голос был хриплым, но четким, как хирургический скальпель. Она уже была у своего терминала, пальцы летали по клавиатуре. – Массовая синхронная галлюцинация требует общего триггера, нейротоксина или электромагнитного импульса конкретной частоты. Мои датчики не зафиксировали ничего, кроме кратковременного скачка гамма-излучения. Недостаточного для этого.

– Для чего «этого»? – с трудом выдавил из себя Лео.

– Для того, что мы видели, – она обернулась к нему. В ее глазах горел холодный, яростный интерес, заглушавший страх. – Данные… они не повреждены. Они бессмысленны. Датчики в секторе D7 и на протяжении трех соседних километров зафиксировали… отсутствие. Вакуум, но не физический. Информационный. Как будто на долю секунды эти датчики смотрели не в наш тоннель, а в другое место. И их показания – это шум из того места.

Внезапно свет снова мигнул. И снова – но теперь уже не на мгновение, а на три долгих секунды – контрольную комнату наполнили тени. Они были повсюду: на стенах, на потолке, скользили сквозь пульты и тела людей. Неясные силуэты, отдаленно напоминающие человеческие, но движущиеся с нечеловеческой, дерганой плавностью, как в старом, испорченном фильме. Один такой контур, похожий на фигуру в длинном плаще, прошел прямо сквозь Краусса. Технический директор вскрикнул, схватился за грудь, его глаза выкатились от ужаса, но когда тень рассеялась, с ним физически ничего не произошло. Только его дыхание стало хриплым и прерывистым.

– Фазовые тени, – прошептал Лео, и в его голове, сквозь панику, заработал кристаллический логический аппарат. – Не материальные объекты. Отпечатки. Проекции из того, что прорвалось. Они не взаимодействуют с нашей материей. Они просто… проецируются на нее.

– Как кинопроектор на дым, – кивнула Анита. – Но дым – это наша реальность. И она стала непрочной.

Тревогу перекрыл новый звук – грохот распахиваемых бронированных дверей. В комнату ворвались люди в форме службы безопасности ЦЕРНа и несколько военных в камуфляже, чье присутствие здесь до сих пор было скрытым. Их лица были напряжены, но в глазах не было и тени удивления. Только действие.

– Всем оставаться на местах! – скомандовал один из военных, мужчина с короткой седой щеткой волос и жестким, как гранит, лицом. – Это приказ по протоколу «Глухая стена». Никаких внешних коммуникаций. Системный сбой. Вы ничего не видели. Повторяю, вы ничего не видели.

«Глухая стена». Протокол на случай катастрофического провала эксперимента, который нельзя предавать огласке. Лео почувствовал прилив гнева, горячего и ясного.

– Сбой? – его голос прозвучал резко, заставив военного обернуться. – Вы сами это видели! Это не сбой, это…

– Доктор Вернадский, – перебил его военный, подходя ближе. На груди у него была едва заметная нашивка без опознавательных знаков. – Ваша миссия завершена. Ваша экспертиза более не требуется. Садитесь и не мешайте работе по сдерживанию.

«Сдерживанию». Значит, они знали. Или, по крайней мере, готовились к чему-то выходящему за рамки обычной аварии.

В этот момент у одного из молодых операторов, сидевшего у радара мониторинга поверхности, вырвался сдавленный стон. Все, включая военных, обернулись. На его экране была не техническая схема, а мозаика из live-трансляций мировых новостных каналов, которые он в панике вывел в обход блокировки.

Картинка была хаотичной, разбитой на десятки окон. Но в каждом творился один и тот же кошмар, под разными углами и в разном качестве.

На одной, снятой с мобильного телефора в Токио, небоскребы Синдзюку терялись в гигантских, переливающихся всеми цветами радуги облаках, которых не могло быть по всем законам физики. Сквозь эти облака проступали очертания чего-то огромного и медленного.

На другой, с камеры наблюдения в Нью-Йорке, на Таймс-сквер, среди бегущей в панике толпы, стояла абсолютно неподвижная, прозрачная фигура женщины в викторианском платье. Люди пробегали сквозь нее, не замечая, и только дети, которых тащили за руки, поворачивали головы и указывали пальцами.

Третий ролик, телекомпании из Рио, показывал пляж Копакабана. Над океаном, параллельно горизонту, висела еще одна полоса океана, перевернутая вверх дном, с отраженными и искаженными лодками и птицами. Между двумя слоями воды зияла черная, звездная пустота.

И повсюду – лица. Лица умерших. Они мелькали в окнах домов, в толпе, в отражениях. Они были безмолвны и смотрели пустыми глазами, словно не понимая, где оказались.

– Господи… – прошептал кто-то. – Это везде.

Военный с седыми волосами резко кивнул одному из подчиненных. Тот выхватил пистолет и выстрелил в монитор. Экран взорвался дождем искр и стекла. Оператор вскрикнул, отпрянув.

– Никакой внешней информации! – рявкнул командир. – Это приказ! Это массовая кибератака, хакерская атака на медиапространство! Вы все поняли?

Но было уже поздно. Все увидели. Приказ повис в воздухе, беспомощный и смехотворный. Нельзя было объявить кибератакой то, что люди видели собственными глазами, выходя на улицу, глядя в окна. Авария в ЦЕРНе, даже самая страшная, не могла заставить видеть призраков в Сиднее и перевернутые океаны в Бразилии.

Лео отвернулся от разбитого экрана. Его взгляд упал на маленькое окно, ведущее не наружу, а в коридор. И там, в конце длинного бетонного туннеля, под мерцающими люминесцентными лампами, он увидел ее.

Марту.

Она стояла, прислонившись к стене, в том самом синем платье с мелкими цветами, в котором была на фото в его кабинете. Она смотрела куда-то в пространство перед собой, слегка улыбаясь, будто слушала чью-то шутку. Поза была такой живой, такой знакомой – она всегда так стояла, ждала его, когда он задерживался в лаборатории.

Сердце Лео упало, а потом забилось с такой силой, что потемнело в глазах. Он забыл про военных, про Краусса, про разбитый монитор. Он сделал шаг, потом другой, движимый слепым, животным порывом.

– Доктор! Стой! – крикнул сзади военный, но Лео уже выскочил в коридор.

Воздух здесь был холодным и пахлом озоном. Гул сирены доносился приглушенно. Лео бежал по длинному, пустому коридору, его шаги гулко отдавались от бетонных стен. Марта не двигалась. Она просто стояла, залитая мертвенным светом ламп дневного света.

За десять шагов до нее Лео замедлил бег. Что-то было не так. Улыбка была точной, платье – тем самым. Но в глазах не было света. Не было осознанности. Это был взгляд куклы, прекрасно сделанной, но пустой внутри.

– Марта? – выдохнул он, останавливаясь в двух метрах.

Она не ответила. Не повернула голову. Ее губы шевельнулись, и Лео услышал голос. Ее голос, но плоский, лишенный тембра и эмоций, как запись с дешевого диктофона.

– Лео, не забудь купить хлеба. И молока. Сегодня к ужину придет твоя сестра.

Это были слова, сказанные ею три с половиной года назад, в тот самый день, когда у нее диагностировали болезнь. Он помнил этот разговор до мельчайших деталей. Помнил, как она пыталась говорить о бытовых мелочах, чтобы не говорить о самом страшном.

– Это не ты, – прошептал он, и в горле встал ком.

«Эхо» Марты повторило фразу снова, слово в слово, с той же неестественной паузой между «хлеба» и «И молока». И затем начало сначала. Зацикленная запись. Отпечаток мгновения из прошлого, проявленный на пленке реальности, которая стала светочувствительной ко всему подряд.

Лео поднял дрожащую руку, протянул ее, чтобы дотронуться. Его пальцы прошли сквозь плечо фигуры. Он не почувствовал ничего. Ни холода, ни тепла. Только легкое покалывание, как от статического электричества. Но внутри него все оборвалось. Это было хуже, чем просто видеть призрак. Это было видеть пародию, манекен, собранный из обрывков его самой острой боли.

Сзади раздались шаги. Подбежали двое военных и Анита.

– Лео, что ты… – начала она и замолчала, увидев фигуру у стены. Ее лицо исказилось не ужасом, а профессиональным интересом, мгновенно сменившимся на сочувствие, когда она взглянула на Лео.

– Это «эхо», – сказала она тихо. – Стабильный фантом. Скорее всего, образовался в месте сильного эмоционального резонанса… или там, где «пленка» реальности особенно тонка. Она не опасна.

– Отойдите от… этого, доктор, – приказал один из военных, но в его голосе сквозь официальный тон пробивалась неуверенность. Он тоже видел.

Внезапно свет в коридоре снова начал мерцать. Фигура Марты дрогнула, стала полупрозрачной. И на ее фоне, сквозь нее, проступило другое изображение. На секунду Лео увидел не коридор, а фрагмент какого-то бурого, пустынного ландшафта под кроваво-красным солнцем. И движение – что-то многоногое и быстрое промелькнуло в поле зрения и исчезло.

«Эхо» Марты окончательно рассыпалось, как дым от сигареты. На ее месте осталась лишь голая бетонная стена.

Лео стоял, не в силах пошевелиться. В ушах гудело. Мир потерял всякую опору. Военные о чем-то спорили шепотом, один из них говорил в рацию: «…подтверждаю, фантомы неконтактны, возможно, безвредны… требуется оценка угрозы от подвижных аномалий…»

Анита осторожно взяла Лео за локоть.

– Нам нужно вернуться. Здесь небезопасно. Эти «наложения»… они нестабильны. Сквозь них может просочиться что угодно.

Он позволил ей повернуть себя и повести обратно. Его разум, цепляясь за привычные действия, пытался анализировать. Эмоциональный резонанс. Стабильный фантом. Фазовые тени. Слова Аниты укладывались в его собственную теорию. Декогеренция. Реальность перестала быть частицей, выбравшей одно состояние. Она стала волной, проявляющей все возможные состояния сразу. Миры, времена, вероятности. И «эхо» умерших были лишь самым понятным, самым болезненным для человеческой психики аспектом этого коллапса.

Когда они вошли обратно в контрольную, там царила уже иная атмосфера. Паника сменилась оцепенением, сломленностью. Краусса куда-то увели. Военные установили свой командный пункт. На главном экране, куда они вывели внутренние камеры, показывали тоннель коллайдера. В нескольких местах над кольцом висели те самые стабильные, геометрически-чуждые структуры, похожие на кристаллы или застывшие молнии. Они не исчезали.

– Доктор Вернадский, – к ним подошел седой командир. Теперь он смотрел на Лео не как на помеху, а как на ресурс. – Меня зовут полковник Видаль. Ваши первоначальные опасения… были обоснованы. Нам нужна ваша оценка. Что произошло? И можно ли это обратить?

Лео взглянул на Аниту, потом на экран с висящими в их тоннеле осколками другого мира.

– Произошла декогеренция макромира, – сказал он глухо. – Мы сорвали покров. Теперь все, что могло случиться, все, что где-то случилось, и все, что никогда не должно было случиться, – здесь. Смешано с нашей реальностью. Можно ли это обратить? – Он горько усмехнулся. – Мы только что попытались «обратить» квантовое состояние, полагая, что контролируем его. Посмотрите вокруг.

Полковник Видаль сжал челюсти.

– Тогда следующий вопрос. Что это за «подвижные аномалии»? Наши наблюдатели на поверхности сообщают о… существах. Не похожих ни на что известное. Они нападают?

– Я не знаю, – честно ответил Лео. – Мы имеем дело не с биологией, а с физикой. Это могут быть обитатели соседних реальностей, для которых мы теперь – аномалия в их мире. Или просто автономные фрагменты чужих законов физики. Они могут быть опасны. Они могут быть безразличны. Мы – муравьи, пытающиеся понять намерения лавины.

Внезапно один из мониторов, показывавший данные с датчиков на поверхности, замигал красным. Оператор, бледный, обернулся к Видалю.

– Сэр, поступили сообщения из близлежащих деревень. Не просто видения. Нападения. Есть жертвы. Существа… они материальны. Их можно убить, но они… они не из нашей вселенной. И их становится больше.

В воздухе повисло молчание, которое было красноречивее любого воя сирены. Фаза шока закончилась. Начиналась фаза борьбы за выживание.

Лео посмотрел на свои руки. Они все еще дрожали. Где-то здесь, в этом лабиринте, бродило «эхо» его мертвой жены, повторяя закольцованную фразу о хлебе и молоке. А на поверхности люди умирали от когтей и зубов того, чего не должно существовать.

Он поднял голову. В его глазах, на смену отчаянию, пришло другое чувство – тяжелая, каменная решимость.

– Полковник, мне нужен доступ ко всем данным «Когерентного резонанса». К черновым записям, к сырым показаниям с каждого датчика. И к трупу одного из этих существ, если вам удастся его добыть. – Он перевел взгляд на Аниту. – И тебе нужны сканы мозга людей, которые видели… и которые не видели. Мы должны понять правила нового мира. Прежде чем он нас окончательно уничтожит.

Он говорил уже не как сломленный ученый, а как человек, понявший, что его худшие кошмары – всего лишь прелюдия. Настоящий кошмар только начинался. И он, Лео Вернадский, возможно, был одним из немногих, кто хотя бы отдаленно понимал его природу. Это не избавляло от страха. Но это давало цель. В мире, где рухнули все законы, оставался только один: выяснить новые. Или погибнуть.

## Призраки в аппаратной

Три дня. Семьдесят два часа, которые перевернули мир с ног на голову, но для Лео Вернадского они слились в один долгий, нескончаемый кошмар наяву, мерцающий, как плохая лампа дневного света.

Он находился в импровизированной лаборатории, развернутой в одном из сервисных ангаров ЦЕРНа. Сюда, под предлогом карантина и «технического расследования», свели тех, кто видел слишком много: его, Аниту, пару других физиков и инженеров, чьи глаза все еще хранили отпечаток чуждых небес. Ангар стал островком, окруженным сначала колючей проволокой, а потом и бетонными блоками, которые солдаты полковника Видаля возводили с лихорадочной скоростью. Они строили не просто баррикаду. Они строили саркофаг.

На столе перед Лео, под ярким светом прожекторов, лежало оно. Образец. Существо.

Его доставили на рассвете второго дня, завернутым в брезент, пропитанный запахом озона, серы и чего-то медного, органического. Его добыли в деревне в пятнадцати километрах отсюда, где оно убило двух человек и ранило троих, прежде чем его изрешетили автоматными очередями. Солдаты называли их «Ползунами». Или «Скрежещущими».

Оно было размером с крупную собаку, но на этом сходство с земной фауной заканчивалось. Тело состояло из сегментов, покрытых не хитином, а чем-то похожим на черный обсидиан, отсвечивающий маслянистыми разводами. Конечности – шесть штук – были слишком длинными и суставчатыми, заканчивались не когтями, а скорее острыми, изогнутыми клинками из того же материала. Головы в привычном понимании не было. Был передний сегмент с множеством впадин, похожих на глазницы, и вертикальной щелью «рта», усеянной кристаллическими иглами. Даже мертвое, оно выглядело абсолютно чуждым, изделием инопланетного геометра, помешанного на острых углах.

Анита, в защитном костюме и маске, склонилась над другим столом, где под стеклянным колпаком мерцал странный артефакт – кусок той самой «кристаллической» структуры, нависшей в тоннеле. Ее сканировали со всех сторон, но она не поддавалась рентгену, не реагировала на спектрометр. Она просто была, нарушая местные законы сохранения энергии, слегка подрагивая в такт невидимому ритму.

– Его биологии нет, – сказала Анита, не отрываясь от экрана. Ее голос звучал глухо через маску. – Нет клеток, нет ДНК, нет recognizable органики. Это… сгусток материи, но материи с иной конфигурацией фундаментальных взаимодействий. Сильные ядерные силы здесь работают иначе. Оно плотное, невероятно прочное, но… оно постепенно «тает» в нашей атмосфере. Распадается на элементарные частицы, которые не могут существовать стабильно в нашем вакууме. Это все равно что лед из тяжелой воды в обычной воде. Он растает.

– Значит, они не могут долго находиться здесь, – заключил Лео, записывая наблюдения в блокнот. Бумага и карандаш казались теперь анахронизмом, но компьютеры были ненадежны – в сети плавали «фантомные» данные.

– Этот – не может, – поправила Анита. – Но кто сказал, что все они одинаковы? Те, что видели в Токио, были больше похожи на медуз из света. Они, возможно, питаются электромагнитным полем. А эти… – она кивнула на труп, – хищники. Адаптированные к более жесткому миру. Их распад медленнее. И они видят нас. Охотятся на нас.

Лео отложил карандаш. Его преследовал вопрос, более мучительный, чем природа существ.

– Почему одни видят, а другие – нет? Данные с поверхности…

– …показывают, что около 17% населения видят наложения стабильно, как мы. Их назвали «Смотрителями». Еще 40% – видят эпизодически, периферическим зрением, в состоянии стресса или усталости. «Миражи». Остальные… «Слепые». Они лишь чувствуют тревогу, головную боль, но их мозг отфильтровывает аномалию, как шум. – Анита сняла маску, ее лицо было усталым, но сосредоточенным. – Я изучаю сканы. У «Смотрителей» наблюдается гиперактивность шишковидной железы и определенных зон височной доли. Тех самых, что отвечают за обработку абстрактной информации и… духовный опыт, если верить старым исследованиям. Коллайдер не создал эти миры, Лео. Он дал нам орган восприятия. Открыл третий глаз на уровне физики. Кому-то шире, кому-то уже.

Лео встал и подошел к небольшому монитору, показывавшему сводки из внешнего мира. Картина была мозаичной и ужасающей. Государства пытались сохранить контроль, объявляя режим ЧП, вводя комендантский час, говоря о «нейротоксической атаке неизвестного происхождения». Но правду уже нельзя было скрыть. Появились видео, фотографии. Сообщества в соцсетях, где люди обменивались координатами «стабильных призраков» или предупреждениями о зонах, где появлялись «Ползуны». Возникли первые панические культы, провозглашавшие Концец Света или, наоборот, Эру Просветления. Мир качался на грани между тоталитарным подавлением и полным хаосом.

И сквозь эту трещину в порядке пробивалось нечто древнее и иррациональное.

– Культ «Прозревших», – пробормотал Лео, читая сводку. – Они объявили себя «новыми людьми». Считают «Слепых» балластом, от которого нужно очистить землю для слияния с «многомерной благодатью». Вчера они сожгли пункт временного размещения под Лионом. Погибли люди.

– Страх ищет выход, – холодно заметила Анита. – Для кого-то проще поверить, что это божественная воля, а не чудовищная научная ошибка. Это дает ощущение контроля. Или миссии.

Дверь в ангар открылась, впустив полковника Видаля. Он выглядел постаревшим на десять лет. Его форма была в пыли, под глазами – черные мешки.

– Вернадский, Чжоу. Есть прогресс?

– Мы выясняем, как они умирают, – сказал Лео. – Но не как их эффективно убивать. Пули пробивают их, но нужно много пуль. Они живучие. Электричество действует слабо. Пламя… возможно. Но самое интересное… – он обменялся взглядом с Анитой.

– Звук, – сказала она. – Конкретные частоты. Ультразвук определенного диапазона вызывает у них судороги. А когерентный, гармоничный звук – классическая музыка, пение – заставляет их отступать. Как будто наша упорядоченная вибрация для них – болезненный диссонанс.

Видаль кивнул, делая пометку в планшете.

– Пригодится. Но у меня другой вопрос. Можно ли закрыть… эту дыру? Ту самую, в тоннеле?

Лео вздохнул. Они возвращались к этому раз в несколько часов.

– «Дыра» – это не отверстие в стене, полковник. Это постоянный фазовый сдвиг. «Шов». Мы не можем его «залатать». Мы можем попытаться создать контр-резонанс, «перезапустить» декогеренцию в обратную сторону. Теоретически. Для этого нужны расчеты, энергия, сравнимая с энергией взрыва небольшой звезды, и… точка приложения. Якорь. Которого у нас нет.

– Найдите его, – бросил Видаль без особой надежды. – Пока мы пытаемся удержать периметр. И еще кое-что. – Он посмотрел на Лео пристально. – Ваш «персональный фантом». Женщина в синем платье. Она стала… достопримечательностью.

Лео похолодел.

– Что вы имеете в виду?

– Ее видели в трех разных местах комплекса. Всегда одна и та же, всегда повторяет одну фразу. Мои люди… некоторые из них «Смотрители». Они ее видят. И она их притягивает. Как магнит. Создает зону аномальной стабильности вокруг себя, но также привлекает и другие… явления. Мы не можем ее изолировать. Она проходит сквозь стены. Я приказал не стрелять. Пока.

Лео почувствовал, как сжимаются его кулаки. Марта. Вернее, ее эхо. Оно стало элементом этой новой экосистемы, как Ползун или кристаллический рост.

– Я хочу ее увидеть, – сказал он тихо.

– Доктор…

– Это не просьба, полковник. Если она – феномен, я должен его изучить. Как и все остальное. Возможно, она – ключ к пониманию того, как работают стабильные фантомы. Кто знает, может, они не просто записи? Может, в них есть… остаточная связь?

Видаль смерил его долгим взглядом, оценивая риски.

– Хорошо. Но с охраной. И в защитном снаряжении. Она в секторе 4-Б, возле старой библиотеки. Ее там видели двадцать минут назад.

– —

Сектор 4-Б был одним из самых старых, с низкими потолками и грубо оштукатуренными стенами. Освещение здесь мигало чаще, и воздух был холоднее, пахнул сыростью и озоном. Лео, в легком защитном жилете и с фонарем, шел в сопровождении двух солдат. Анита шла рядом, неся портативный сканер. Солдаты нервно поглядывали по сторонам, стволы автоматов направлены в пол, но пальцы лежали на спусковых крючках.

Они нашли ее в конце коридора, у глухой стены, где когда-то висела пожарная инструкция. Она стояла там, в своем синем платье, абсолютно такая же, как три дня назад. Та же поза, та же отстраненная полуулыбка. Губы шевелились беззвучно, потом издавали ту же фразу, с теми же паузами: «Лео, не забудь купить хлеба. И молока. Сегодня к ужину придет твоя сестра».

Лео остановился в пяти метрах, сердце сжалось. Боль была острой и свежей, как в первый день. Но теперь к ней примешивалось что-то еще – научный интерес, жгучий и почти кощунственный.

– Сканируй все, – тихо сказал он Аните.

Та включила прибор. Экран засветился, показывая не температуру или электромагнитное поле, а нечто, что они начали называть «фазовым градиентом». Фигура Марты светилась на экране ярким, стабильным пятном, окруженным рябью искажений, как камень в воде. Но эти искажения были не хаотичны. Они тянулись лучами от нее, как паутина, уходя в стены, в потолок, в пол.

– Она… не просто здесь, – прошептала Анита. – Она вплетена в это место. В его историю, в его… эмоциональный отпечаток. Смотри. – Она показала на график. – Пики активности совпадают с местами, где в этом коридоре много лет были фотографии сотрудников, где были доски почета. Места высокой концентрации человеческого внимания, памяти.

– Значит, фантомы привязываются к местам силы? Не географическим, а психологическим? – размышлял вслух Лео.

Внезапно один из солдат напрягся.

– Слышите?

Тишину коридора нарушил звук. Не голос Марты. А скрежет. Металла о бетон. Медленный, размеренный, приближающийся из бокового ответвления, того, что вело в заброшенную вентиляционную шахту.

Солдаты мгновенно подняли автоматы, включили тактические фонари. Два луча света врезались в черноту прохода.

Из темноты, двигаясь рывками, как паук, выступил Ползун.

Но не такой, как в ангаре. Этот был крупнее. И его обсидиановый панцирь был покрыт бледными, фосфоресцирующими прожилками, которые пульсировали слабым светом. Его «головной» сегмент повернулся к ним, множество ямок-глаз, казалось, впитывали свет. Оно остановилось в десяти метрах, склонив передний сегмент, будто принюхиваясь. Скрежет издавали его конечности-клинки, когда оно медленно перебирало ими по полу.

– Черт… – прошептал один из солдат, переводя оружие на цель. – Он не должен быть здесь! Периметр чист!

– Он пришел за ней, – внезапно осенило Лео. Он посмотрел на Марту. Фантом не реагировал, продолжая свой цикл. Но лучи фазовых искажений от нее теперь явственно тянулись и к существу. – Он чувствует ее. Как источник… чего? Энергии? Стабильности?

Ползун сделал шаг вперед. Затем еще один. Он двигался не прямо на них, а как бы по дуге, словно его притягивало именно эхо Марты.

– Стрелять? – спросил второй солдат, голос напряженный.

– Нет! – резко сказала Анита. – Выстрелы в замкнутом пространстве… мы не знаем, как это повлияет на фантом или на саму структуру сектора!

– Но мы не можем дать ему…

Ползун ускорился. Рывком, невероятно быстрым для своей массы, он метнулся вперед, проскочив мимо солдат, которые не успели среагировать. Он направился прямо к неподвижной фигуре Марты.

Лео действовал не думая. Он бросился вперед, встав между существом и фантомом. У него не было оружия, только фонарь. Он направил яркий луч света прямо в «лицо» твари.

Существо зашипело – звук, похожий на шипение раскаленного металла в воде. Оно отпрянуло, закрывая глазницы передним сегментом. Свет причинял ему боль, но не останавливал. Оно снова двинулось вперед, отбрасывая тень, которая легла на Лео и на синее платье позади него.

И тут случилось нечто.

Эхо Марты дрогнуло. Его безмятежное, зацикленное выражение исказилось. Пустые глаза, казалось, на миг сфокусировались на существе. И оно издало звук. Не записанную фразу. Длинный, протяжный, леденящий душу звук, похожий на крик, но лишенный всякой человеческой интонации. Чистый ужас, переведенный в вибрацию.

Это подействовало.

Ползун замер, будто оглушенный. Его фосфоресцирующие прожилки погасли, затем вспыхнули ярче, хаотично. Оно отступило на шаг, затем на другой, развернулось и скрылось в темноте вентиляционной шахты, скрежет его конечностей затих в отдалении.

В коридоре воцарилась тишина, нарушаемая только прерывистым дыханием людей. Фантом Марты снова стал прежним. Улыбка вернулась на его лицо, и оно снова, мирно, заговорило о хлебе и молоке.

Лео, обернувшись, смотрел на него, потрясенный.

– Она… она отогнала его. Она защитила себя.

Анита, бледная, подошла ближе, глядя на показания сканера.

– Не она. Эмоциональный отпечаток. Тот самый ужас, боль, возможно, испытанные здесь кем-то когда-то… или самой Мартой в момент смерти. Он запечатлен в этом месте. И это существо, питающееся, возможно, хаосом или слабостью реальности, наткнулось на концентрированную, упорядоченную эмоциональную энергию. На память, которая стала оружием.

Один из солдат опустил автомат.

– Значит, призраки… они могут быть полезны?

Лео посмотрел на безмятежное лицо эхо. На то, что когда-то было его женой. Теперь это был и памятник, и ловушка, и сторожевой пес в одном лице.

– Ничего нельзя быть уверенным, – сказал он устало. – Но они – часть ландшафта. Как скалы или реки. И некоторые скалы – ядовиты. А некоторые реки могут унести тебя в другое место. Мы должны выучить карту, по которой теперь живем.

Он повернулся и пошел обратно, оставив фантом в его вечном, одиноком ожидании. Но в голове у него засела новая мысль, тревожная и неотвязная. Если эхо могут реагировать на угрозы из других слоев… то что они еще могут? И кто или что в конце концов откроет их истинный потенциал?

А где-то далеко, в мире, полном криков и огня, последователи Культа Прозревших слышали свои собственные голоса – голоса, которые, как они верили, говорили им из новых миров. И эти голоса шептали не о спасении, а о очищении. Первая искра будущего пожара уже была зажжена.

## Зов из Шва

Неделя после События перечеркнула календари. Время теперь измерялось не днями, а циклами: циклы питания генераторов, циклы отчетов перед Видалем, циклы появления и исчезновения фантомов в секторе 4-Б. Мир за стенами ЦЕРНа медленно погружался в новую, жестокую нормальность, эхо которой доносилось сквозь бетон и завалы в виде отрывочных радиоперехватов и сводок с дронов.

Лео и Анита жили в своем ангаре-лаборатории, превратив его в крепость разума посреди безумия. Труп «Ползуна» окончательно распался, оставив после себя лишь кучку инертной, радиоактивной пыли и несколько обсидиановых фрагментов, которые изучали как артефакты. Кристаллическая структура из тоннеля, напротив, оставалась стабильной и даже немного «подросла».

Именно ее анализ привел их к прорыву, который заставил Лео забыть о сне на двое суток.

– Это не просто объект, – он стоял перед монитором, на котором висела сложная трехмерная модель кристалла, испещренная цветными маркерами. – Это интерфейс. Антенна.

Анита, пившая свой третий кофе за ночь, приподняла бровь.

– Антенна для чего?

– Для связи между слоями. Смотри. – Лео щелкнул клавишами, и на модели выделились участки с едва уловимым, повторяющимся рисунком пульсаций. – Его внутренняя структура вибрирует с частотой, которая не принадлежит ни одному известному спектру энергий в нашей реальности. Но эта частота математически соотносится с частотой… фантомов. В частности, с фазовым градиентом эхо Марты.

Он посмотрел на Аниту, в глазах его горела усталая, но торжествующая искра.

– Мы думали, что наложения случайны. Что это хаос. Но это не так. Есть паттерны. И эти кристаллы – их узлы. Они стабилизируют связь, как сваи, вбитые в болото между мирами. «Шов» в тоннеле – самый крупный такой узел.

Дверь ангара открылась, впустив полковника Видаля и струю холодного воздуха. За ним плелся молодой солдат с перевязанной рукой и пустыми глазами.

– Прерву ваши изыскания, – голос Видаля был хриплым от усталости. – У нас проблема. Вернее, у него. Рядовой Келлер. Расскажи.

Солдат, не поднимая глаз, заговорил монотонно, словно заученный текст:

– Мы патрулировали периметр в секторе 7-Г, возле старых водоочистных. Там всегда было тихо. Но сегодня… появился Голос.

– Какой голос? – уточнила Анита мягко.

– Из стены. Мужской. Спокойный. Он называл меня по имени. Говорил, что знает, где моя девушка. Что Лена жива. – Солдат дрогнул. – Лена… она была в Цюрихе в день События. Связь прервалась. Я… я подошел ближе. Голос стал настойчивее. Предлагал показать. Потом в стене… появилось пятно. Как будто масло на воде. И в нем… я увидел улицу. Не нашу. С двумя лунами. И там шла Лена. Она обернулась и улыбнулась. – Он замолчал, сглотнув. – Я шагнул вперед. Сержант оттащил меня. Пятно исчезло. А Голос… рассердился.

– Что значит «рассердился»? – спросил Лео.

– Он закричал. Но не по-человечьи. И из пятна вырвалось… что-то. Как клубок черных нитей. Оно обожгло мне руку. – Солдат показал на повязку, на которой проступало бурое пятно, похожее не на ожог, а на странную, ветвистую гангрену. – Потом все исчезло. Осталась только стена.

Видаль мрачно смотрел на ученых.

– Это новый тип явления. Активное соблазнение. Приманка. Келлер – «Смотритель», слабый, но он видит. Это существо, или явление, или черт знает что, использовало его память и желание как ключ. Оно не просто проявляется. Оно охотится. Зачем?

Лео и Анита переглянулись. В голове у Лео щелкнуло.

– За энергией. За вниманием. За… психическим сырьем. Если кристаллы – антенны, то они должны что-то транслировать. Или принимать. Что, если некоторые слои реальности, или их обитатели, питаются нашим сознанием? Нашими эмоциями? Страх «Ползуна» – это одно. Но тоска, любовь, надежда… Это более сложный, более богатый материал.

– Значит, аномалии бывают разного… вкуса? – скептически хмыкнул Видаль.

– Разного типа взаимодействия, – поправила Анита. – «Ползуны» – хищники, питающиеся биомассой и, возможно, простым страхом. Это… другое. Интеллектуальный паразит. Он предлагает сделки.

– Мы должны исследовать это место, – заявил Лео. – Сейчас. Пока следы свежи. Если там есть остаточный фазовый след, мы сможем понять механизм.

Видаль колебался недолго. Ситуация выходила из-под контроля, и классические военные методы были бесполезны против голосов в стенах.

– Хорошо. Я даю вам группу. Но с двумя условиями: полная защита и постоянная аудиосвязь. И если что-то пойдет не так – мы отступаем. Не геройствуйте.

– —

Сектор 7-Г был заброшенной, сырой частью комплекса. Воздух здесь пах ржавчиной и стоячей водой. Стены покрывал мох, проросший сквозь бетон с невероятной, подозрительной скоростью – возможно, тоже влияние наложений. Патруль из пяти солдат во главе с суровым сержантом Бойко вел Лео и Аниту по узким коридорам. На сей раз они были экипированы не только сканерами, но и экспериментальным «сонаром» – устройством, генерирующим сложные звуковые волны, основанными на записи того самого «крика» эхо Марты.

Место, указанное рядовым Келлером, ничем не отличалось от остального коридора: серая стена, потеки, трещина. Но сканеры Аниты сразу же запищали.

– Фоновый фазовый градиент зашкаливает, – прошептала она. – Здесь тонко. Очень тонко. Как мыльный пузырь.

Лео включил портативный спектрометр. На экране прыгали странные линии, не соответствовавшие ни одному известному элементу.

– Остаточная энергия. Она… структурирована. Не рассеивается.

Внезапно в наушниках у всех, подключенных к общему каналу, раздался легкий шум. Как радиопомехи. Потом из них просочился голос. Тихий, бархатный, убедительный.

– …так близко. Почему вы боитесь? Я не причиню вреда. Я хочу помочь.

Солдаты напряглись, озираясь. Голос звучал не снаружи, а прямо в их головах, через наушники, но при этом казалось, что он исходит со всех сторон.

– Закройте канал! – приказал Бойко.

Но голос продолжал, теперь уже обращаясь к каждому индивидуально:

– Сержант Бойко… ты все еще видишь лицо того мальчика в Кабуле? Я могу стереть эту боль.

– Доктор Чжоу… твои родители в Шанхае. Они в безопасности. Хочешь увидеть?

– Доктор Вернадский… она не совсем ушла. Ты чувствовал это. Ее можно вернуть. Не эхо. Саму. Здесь есть место, где смерти нет. Только переход.

Лео сжал зубы. Голос говорил то, что он боялся признать даже самому себе в самые темные ночи. Что смерть Марты была ошибкой, дыркой в реальности, которую можно зашить. Искушение было сладким и ядовитым, как морфин.

– Не слушайте! – крикнул он, но его собственный голос прозвучал хрипло. – Это ловушка! Оно выуживает ваши мысли!

На стене, прямо перед ним, бетон начал течь. Темнеть. Превращаться в то самое маслянистое пятно. В его глубине замерцали огни незнакомого города, силуэты, похожие на человеческие, но слишком уж плавные в движениях. И среди них…

Его дыхание перехватило. На миг ему показалось, что он видит профиль с короткими каштановыми волосами, знакомый поворот головы.

– Видишь? – прошептал Голос уже без всякой техники, прямо в его сознании. – Просто шагни. Она ждала.