# Дом на Тихом озере

Себастиан Ленц

Аркадий приезжает в гости к близкому другу, которого никогда прежде не видел. Но вместо ужина ему приходится снова столкнуться с тем, что он привык считать прошлым. Перед Аркадием постепенно встают эпизоды его собственной жизни, поступки и выборы, о которых не принято говорить вслух. Этот рассказ о человеке, который вынужден честно ответить себе на простой и самый трудный вопрос.

Граф Аркадий Николаевич Рощанский был человеком преклонных лет и относился к тем дворянам, что некогда процветали, но ныне находились в упадке и лишениях, никому не нужные, покрытые тенью всеобщего забытия. Положив юность на служение родине и на долгую войну, встретил он старость в одиночестве и бедности. В прошлые времена, во времена своих отрочества и зрелости был он денди, и первым модником. Был завсегдатаем клубов столичной интеллигенции и желанным гостем на званных ужинах. Но безжалостный ветер времени прорезал глубокие морщины на лице того мужчины, при виде которого юные дворянки держали веер в левой руке перед лицом, приглашая к знакомству без единого слова. Затуманил некогда острый взгляд солдата и сорвал модные пальто, надев на плечи невзрачный потертый сюртук мышиного цвета. Раньше граф Аркадий ездил в родовых кибитках с личным кучером, но сейчас, в эту ночь, он трясся по выбоинам размокшей от долгих дождей дороге в карете друга, с его же извозчиком.

Друга своего, Бориса Яковлевича Жданова, он повстречал на войне, лежа раненым в лазарете. Тогда он мог уловить лишь нечеткий образ, силуэт. Но когда наш герой наконец очнулся, и разум прояснился того уже рядом не было. Граф Аркадий, носивший тогда звание поручика, решил было, что его загадочный приятель был лишь мороком, наведенным помутненным сознанием. Так он думал до тех пор, пока к нему не пришло письмо от имени графа Бориса Жданова, с печатью фиолетового сургуча. С тех пор и завязалась между ними дружба, что крепчала с каждым письмом. И хоть Аркадий никогда и не видел лица своего эпистолярного собеседника, со временем тот стал самым близким человеком. А затем и единственным, после смерти последнего друга и жены.

И вот, спустя сорок лет с той войны, Аркадий Николаевич отодвинул шторку кареты, чтобы увидеть ночной, ране-осенний пейзаж соснового леса и серебренный диск луны. Откинувшись на сиденье, обитом красным бархатом, он глубоко вздохнул, и переложив трость из правой руки в левую достал из внутреннего кармана серого сюртука письмо, в котором Борис Якович приглашал к нему в поместье «Тихое озеро» в гости на пару дней. Изнывая от духоты маленькой кабинки, он высунулся в окошко, навстречу студеному воздуху, и спросил извозчика:

– Любезный, когда прибудем?

– Час, пожалуй, еще будет, сударь. А как прибудем в деревню, на лодке до острова. Я вас переправлю.

После этого граф Рощанский вернулся на диван и в скуке повертел в руках трость с набалдашником в виде головы утки из слоновой кости.

Извозчик был человеком пожилым, одетым в коричневый походный плащ, с капюшоном, спасающим от сегодняшней мороси. Глаза у него были добрыми, и немного страдальческими, будто он повидал и пережил многое. Его взгляд навел Аркадия на мысль, что извозчик раньше был военным санитаром. Длинные, сальные черно-седые волосы были небрежно убраны назад, а нестриженая борода развивалась на ветру. Лицо было исхудавшим и обветренным, с рубленным носом. Но несмотря на всю грубость и какую-то неотесанность облика, голос у него был бархатным и размеренным, с внутренней добротой.

– У барина Жданова славный дом, красивый. Вы к нему впервые? Пожалуй, что впервые, я бы вас запомнил. Я всех запоминаю, память у меня такая, – послышался приглушенный стенками кареты голос извозчика.

– Да, я действительно впервые у него в гостях, раньше только по письмам друг друга знали, – ответил Аркадий, высовываясь.

– М-да, я бы вас точно запомнил, уж больно вы колоритный персонаж, правда немного смурной.

– Похоже, что вы, любезный, давно служите у Бориса Яковлевича.

– Все верно, мы с ним одного возраста, правда он лучше меня сохранился. Мы же с ним всегда друзьями были, с самого детства. Деревня наша, знаете ли, очень красивая, прямо как эта ночь.

Аркадий Рощанский поднял голову. Действительно, ночь была чудесной. Несмотря на сентябрьскую морось, в просвете между тучами светили яркие звезды и луна. Было что-то завораживающее в этих качающихся деревьях и всеобъемлющей тишине леса, в этом дорожном ветерке и лошадином храпе. Хотелось раствориться в этом миге, но также и тянуло вперед, будто бы с каждой минутой пути с Аркадия стирались все невзгоды, печали и долги. Неизвестно сколько прошло времени, прежде чем он смог ответить, пораженный этой красотой, которую ранее никогда не замечал.

– Да-уж… – только смог сказать он.

– Что ж вы, барин, совсем одни? Я сразу понимаю, когда человек одинок.

– Вы опять правы, любезный, – не осталось у меня никого. Настасья, жена моя, померла от пневмонии. Уже как семь лет ее нет. Родителей тоже лишился давно. Друзей скосили старость и болезни, а с теми, кто остался, наши пути разошлись и более не пересекались никогда, но и пусть катятся в преисподнюю; вот так один ваш граф у меня и остался.

– Да… нелегка ваша жизнь, – отозвался сочувственный голос извозчика. – А дети? Они у вас есть?

– Ребенок? – встрепенулся Аркадий, будто его ударили хлыстом. – Нет, у меня нет детей – не люблю их!

– У меня самого нет детей и не мне судить вас, – извозчик дернул вожжами, подгоняя двух серых коней, и повернув голову полюбопытствовал: – А ваша жена… какая она была, коли не секрет?

– Что вы имеете ввиду? – буркнул Аркадий.

– Извините, если задел вас, но мне просто любопытно стало.

– Жена… Ну, не красавица, но и не уродина, так по середине. Вы это хотели спросить?

– Я еще хотел спросить, как вам с ней было?

– Любовь? Нет, скорее взаимное терпение. Не я ее выбирал, а родители. Такова уж цена высокого происхождения. Но сейчас-то мне что от титула, когда все осталось позади, когда нет больше тех богатств и земли? Сейчас-то я кто? Лишь призрак былого величия! – Разгоряченный граф Рощанский даже стукнул тростью об пол кареты, но, отдышавшись, пробормотал: – Но полноте, не будем об этом.

Повисло молчание. Долгое время никто не осмелился проронить ни слова, и воздух заполняли лишь стук копыт, шелест листвы, скрип колес и отдаленный звук реки. Так прошло может и десять, а может и двадцать минут, нельзя было сказать, ведь время будто бы распылилось и помутнело, точно реальность при провале в сон.

– Совсем скоро приедем, сударь, – послышался голос извозчика.

Спустя некоторое время, выглянув в окно, Аркадий Николаевич увидел темные силуэты первых избушек. Дождь перестал, небо расчистилось, и они оказались в деревне. Остановились рядом с конюшней и небольшим, но уютно выглядящим домиком. На крыльце стоял высокий усатый мужчина с лампой в руке. По-видимому, это был конюх. Когда карета затормозила, он подошел к извозчику, перекинулся парой слов, после чего взобрался на козлы и сел рядом с ним. Экипаж снова тронулся по слякотной улице. Мимо окна мелькали одноэтажные деревянные дома, проехали рядом с постоялым двором, где все еще сидело несколько человек, невзирая на позднее время. Обогнули церквушку. И выехав к круглому повороту в обратную сторону, они остановились. Взору Аркадия Николаевича предстала пристань с несколькими лодочками, вытащенными на берег. А дальше раскинулось большое озеро, почти совершено ровное, и если бы не мелкая, едва заметная рябь, оно стало бы похожим на большое зеркало, в котором отражалось ночное небо.

Посередине озера высился остров, совсем небольшой, с холмом, на котором словно исполинская птица угнездилась усадьба. Извозчик и мужчина спрыгнули с козел. Аркадий Николаевич вылез из кареты, увидел, как извозчик, покряхтывая, отстегивает и достает дорожный сундук с личными вещами графа, а мужчина из конюшни возится с одной старой плоскодонкой подготавливая к отплытию. Взяв сундук в обе руки, извозчик поковылял к причалу.  Конюх, после возни с суденышеком, забрался на место кучера, и, дернув поводьями, скрылся за ближайшим домом. На пристани извозчик поставил свою ношу, чтобы перевести дух, и взглянув на Аркадия сказал:

– Ну, сударь, вот и оно, озеро под названием Тихое – прелестное место. Поглядите, какое оно спокойное, умиротворенное, будто бы оно отдельно от всего мира с его суетой. Знаете, порой мне кажется, что только в таких местах человек может по-настоящему заглянуть внутрь себя. Но, – он поднял сундук, – не будем задерживаться, ибо господин Жданов совсем нас заждался, хах! – усмехнулся он своей шутке.

Извозчик поставил сундук на дно лодки, между двух скамеечек. После, он сам перегнулся и полез вслед за грузом. Аркадий Николаевич увидел, как сверкнули при лунном свете глаза извозчика, и невольно вспомнил вновь тот знакомый образ.

– Извините, – вдруг обронил Аркадий Николаевич, сам того будто не желая, – а вы не были военным санитаром?

– Нет, – помотал головой извозчик, усаживаясь в лодке и беря в руки весла, – с медициной я мало знаком, да и не воевал никогда. Так что санитаром, а уж тем более военным меня не назовешь, я – извозчик, слуга графа Жданова, везу того, кого прикажет хозяин.

Аркадий сел. Раздалось шлепанье весел по воде, и плоскодонка поплыла по зеркальному озеру, рассекая его. Никто не говорил, были слышны лишь звуки воды: спокойная рябь, разбивающая отражение диска луны, всплески, капли с весел, все это создавало чарующую мелодию, которую нигде больше нельзя было услышать, кроме как на этом озере, с именем Тихое.

– Слышите? – вдруг спросил Аркадий Николаевич.

– Что? – поднял глаза на него извозчик, замерев с веслами над водой.

– Вода… будто бы мелодию какую-то играет. В ре мажоре, если быть точным.

– Увы, ничего такого не слышу, – отозвался извозчик, вновь ударив по глади озера. А потом, слегка улыбнувшись, учтиво полюбопытствовал: – Вы любите музыку?

– При моем-то происхождении я обязан разбираться в музыке. Но и сам люблю. Еще с детства люблю. С ранних лет я познавал таких мастаков, как Моцарт, Бах, Бетховен, и многих других. Так уж положено, – граф Рощанский устремил взгляд на приближающийся силуэт усадьбы, и смотрел, не моргая и не сводя глаз, вспоминая что-то далекое. – И хоть мне и по рождению полагается быть знатоком в искусствах, но матушка рассказывала, что еще совсем в младенчестве мне нравилась музыка, особенно одна шкатулка. Она рассказывала, что как ключик повернет и раздастся мелодия из хитрого механизма, то я сразу успокаивался, переставал бояться и плакать. Она в шутку как-то сказала, что кошмары бегут из моей комнаты прочь, когда играет эта мелодия, но знала бы она, что демоны внутренние страшнее демонов внешних. Но, что делать-то… c’est la vie.

Извозчик понимающе закивал.

И вот наконец лодка стукнулась носом о причал острова и они вылезли. Пока извозчик привязывал плоскодонку, Аркадий осмотрелся. «Чтобы не унесло», – услышал он где-то позади. Причал был деревянный и небольшой, и их лодочка была единственной здесь, от того она смотрелась еще более сиротливо и убого на этой зеркальной глади, чем на том берегу, среди сестёр. В воздухе витал петрикор, и время от времени перед лицом пролетал какой-нибудь мотылек. Справа и слева от дорожки ведущей к причалу росли пышные кусты, здесь же громоздились несколько валунов. В паре десятков метров стояла небольшая избушка и от нее поднимался высокий холм, покрытый травой и кустарниками. Сама усадьба находилась на холме и к ней вели каменные ступени. Дом Бориса Жданова был отсюда хорошо виден: был он двух этажный, на фасаде имел четыре окна на нижнем, и пять на верхнем этажах; парадная дверь была двустворчатой, высотой метра три. Стены окрашены в цвет, который Аркадий не мог разобрать, так как даже полная луна, что находилась за домом, недостаточно освещала его, и от того он казался темно-серым или даже угольным.

Аркадий Николаевич и извозчик начали подниматься по ступеням. Трость графа Рощанского мерно постукивала по камню, что придавало и без того долгому восхождению по лестнице некое ощущение вечности, казалось будто дом никак не приближается. Но, вот его нога оказалась на последней ступени и в окне возле двери показался неясный силуэт. Он мелькнул только на мгновение и завидев идущих тут же исчез. Когда Аркадию Николаевичу оставалось пройти пару метров до порога, одна створка распахнулась, и из светлого холла на встречу двинулась фигура.

– Аркадий! Mon cher ami, как я рад тебя видеть! – воскликнул человек и шагнул вперед, крепко обняв графа Рощанского.

Аркадий Николаевич ответил на объятие. Затем отступил на шаг и всмотрелся в лицо. Он сразу понял, что перед ним граф Борис Яковлевич Жданов – его друг, с которым он переписывался много лет, но ни разу не виделся. Обычно угрюмое лицо Аркадия Николаевича озарила улыбка. Он отошел на пару шагов, чтобы впервые в жизни воочию лучше разглядеть своего друга. Борис Жданов был в том же возрасте, как и сам Аркадий. Его рыжая с серебром шевелюра была зачесана назад и блестела от помады. На шее красовался, заправленный в черный жилет галстук странного темно-зеленого цвета. Он был слишком туго затянут, а почти болотный его оттенок сразу вызвал у Аркадия неприязнь. Небесно-голубой платок паше у самого сердца – в нагрудном кармане черного пиджака, показался слишком ярким и несколько неуместным на фоне сдержанной палитры костюма. Но, несмотря на всю его нелепость, Аркадий почувствовал некое умиротворение. Возможно, после долгого и утомительного пути по ночному лесу его просто напросто порадовало хоть что-то яркое – не темно-серое, как весь пейзаж, и не темно-бордовое, как обивка в карете.

Борис Яковлевич пригласил гостя в дом, а извозчику приказал нести сундук в комнату, которую он отвел для своего друга. Спальня Аркадия Николаевича, по словам хозяина дома, находилась на втором этаже, по коридору на право, последняя дверь.

Аркадий проводил взглядом извозчика, уходящего на второй этаж по большой, деревянной лестнице, идущей из центра парадной залы и наверху расходящейся в два коридора. Из холла вели четыре двери: по две с каждой стороны от лестницы. Пол слепил бликами на своих глянцевых, почти зеркальных плитах белого мрамора с втиснутыми черными квадратиками. Обширное пространство парадной залы заливала светом люстра из хрусталя, высоко под потолком украшенным лепниной. Преломленный бесчисленными хрустальными каплями на тонких цепочка, свет делал помещение более таинственным, и, казалось, отчасти сверхъестественным и неуловимом, будто такое место не могло существовать в привычном мире. На старого графа Рощанского нахлынули воспоминания о том, что когда-то и у него был такой дом, в котором он вырос, а семья его тогда ещё была богата и уважаема. От этих воспоминаний он не мог вымолвить ни слова, так и остался у самой двери. Борис Жданов стоял рядом не перебивая благоговейного созидательного момента, и лишь приглушено усмехнулся, глядя на завороженного друга. Из пучины воспоминаний Аркадий Николаевич вынырнул лишь тогда, когда извозчик спускался по лестнице, устремившись к выходу.

Борис Жданов поблагодарил извозчика, открыл ему дверь, как вдруг Аркадий Николаевич схватил того за рукав.

– Вот, держите, за ваши старания, – граф Рощанский достал из кармана сюртука пару монет и дал их извозчику. Тот принял их, поклонился поблагодарив, и вышел за дверь.

Борис Жданов достал ключ, блеск и удивительная красота которого сразу приковали к себе внимание гостя. Заперев дверь, хозяин дома спрятал ключ обратно к себе в карман. Ключ, а даже скорее ключик, как решил для себя Аркадий Николаевич, ведь обычное слово казалось ему слишком грубым для такого изящного предмета. Он сверкал золотом, ушко имело ромбовидную форму и украшено было барочными листьями дерева, стержень заключал в себе орнамент с какой-то сценкой, которую он не смог разглядеть, а зубчики замысловатым рядком стояли, повествуя о сложности замочного механизма, которому они предназначались.

После Борис Жданов пригласил Аркадия Николаевича дальнюю дверь, возле лестницы. Перед ними предстала небольшая, но приятная гостиная, со стенами оббитыми орехом. Напротив высокого окна во всю стену тянулись книжные полки – от потолка и до пола, от одного края стены до другого. В центре гостиной кофейный столик соседствовал с диваном и креслом. У камина пригрелись два его бархатных собрата с высокими спинками.

Аркадий Николаевич и Борис Яковлевич с облегчением опустились в уютные кресла напротив камина, с беззаботно пляшущими язычками огня, и продолжили свою неторопливую беседу, которая длилась все сорок лет, и будто бы и никогда не собиралась кончаться. Обсудили и последние новости, и работы литераторов. Вспомнили радости охоты и решили, что они уже слишком стары для нее. Упрекнули ленивых чиновников, безобразие бюрократии и современные нравы. Они много смеялись, вспоминали, восхищались красотой природы, спорили, а потом опять смеялись. И когда часы в очередной раз начали бить, извещая, что друзья провели в беседе очередной час, Борис Яковлевич сказал:

– Какая однако бывает удивительная жизнь в своей случайности: не будь тебя именно в тот день, на том самом штурме крепости, ты не оказался бы в лазарете и мы бы не встретились, и может не завязали бы такую долгую дружбу. Заставляет задуматься, не правда ли?