Хроники Грейс-Холлидей
Михаил Васильков

© Михаил Васильков, 2026

ISBN 978-5-0069-0400-2

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

1

Утро начиналось ещё до того, как дом окончательно проснулся.

На кухне уже горел мягкий жёлтый свет, включенный еще ранним утром, до рассвета – неяркий, почти заботливый, будто он боялся нарушить идиллию этого дома. Он не резал глаза, не требовал внимания, а просто был – как присутствие старого знакомого. Свет лился из-под матового абажура и ложился на поверхности ровно, без резких теней, словно кто-то заранее отрепетировал эту сцену.

Джессика стояла у плиты в домашнем халате, перехваченном поясом наспех, и помешивала в сковороде яичницу. Движения были точными, выверенными до автоматизма. Она могла бы делать это с закрытыми глазами. Хотя иногда ей казалось, что именно так она и живёт: на ощупь, по памяти, не глядя прямо на вещи, которые предпочитала не видеть.

Масло тихо потрескивало, наполняя кухню запахом тёплого завтрака. Запах был приятный и успокаивающий. Он говорил: «Тут всё идеально». Говорил это настойчиво, почти назойливо. Как человек, который слишком часто повторяет, что у него всё хорошо.

Кухня была просторной, но не огромной – именно такой, какую любят показывать в журналах для семей среднего класса. Светлые стены, шкафы из искусственно состаренного дерева, столешница без единого пятна, потому что Джессика вытирала её каждый вечер, даже если пользовались ею всего пару раз. Холодильник негромко гудел, будто напевал себе под нос, а над раковиной висело окно с тонкими занавесками, через которые уже начинал пробиваться рассвет.

На столе аккуратной линией были расставлены тарелки: хлопья, миска с нарезанными яблоками, стеклянный кувшин с молоком, кофейная кружка Тома – та самая, с едва заметной трещинкой у ручки, которую он упорно не хотел менять.

Джессика ненавидела эту кружку.

Не потому что она была треснутой. А потому что трещина была слишком похожа на символ. Маленькая, почти незаметная, но именно из таких начинаются большие проблемы. Том говорил, что она «придаёт характер». Джессика молчала, потому что понимала: спорить с этим бесполезно. Некоторые люди цепляются за свои трещины так, будто без них они перестанут существовать.

Она машинально поправила салфетку, выровняла ложки, словно этим могла выровнять и весь наступающий день.

Из ванной донёсся шум воды, затем шаги – уверенные, торопливые. Эти шаги Джессика узнала бы из тысячи. Том ходил так, будто каждая секунда стоила денег. Даже дома. Даже утром. Даже босиком.

Он появился на пороге кухни уже одетым, с закатанными рукавами рубашки и влажными после умывания волосами. В зеркале над раковиной он, вероятно, мельком проверил себя – не для красоты, а для контроля. Всё ли на месте. Всё ли подчинено.

Он бегло улыбнулся, будто эта улыбка была частью утреннего ритуала, и сразу потянулся к кофеварке.

– Доброе утро, – сказал он, не глядя, но зная, что Джессика слышит.

Он всегда говорил это именно так: не как приветствие, а как подтверждение факта. Утро. Доброе. Следующий пункт повестки дня.

– Доброе, – ответила Джессика автоматически.

Почти одновременно в кухню вошла Алиса.

Она плелась, волоча за собой школьный рюкзак, словно тот весил больше, чем следовало. Волосы были собраны в небрежный хвост, на лице – выражение тихого, сонного протеста против всего мира. Этот протест был беззвучным, но устойчивым, как хроническая болезнь, к которой со временем привыкаешь.

Алиса остановилась возле стола с завтраком, будто это место на кухне, было границей между двумя мирами: одним – где от неё чего-то ждут, и другим – где она ещё может побыть собой, хотя бы пару секунд.

Джессика поставила перед дочерью миску с хлопьями и налила молоко. Рука дрогнула – едва заметно, но достаточно, чтобы капля пролилась на стол. Джессика тут же вытерла её салфеткой. Следов не осталось.

– Ешь, – мягко сказала она. – Автобус ждать не будет.

Алиса кивнула, но ела нехотя, медленно, делая вид, что каждая ложка требует усилий. Она смотрела в миску так, будто та могла ответить ей взаимностью и предложить альтернативу – исчезнуть, например.

Том тем временем залпом выпил почти всю чашку кофе, обжигаясь, но не замечая этого. Он взглянул на часы, стоявшие у микроволновки, резко выдохнул и потянулся за пиджаком.

– Я побежал, – сказал он уже на ходу.

Он подошёл к Джессике, легко коснулся её щеки губами – коротко, привычно, как печать, подтверждающая: всё в порядке. Затем, не задерживаясь, вышел, и входная дверь мягко, почти бесшумно закрылась за ним.

Этот звук – щелчок замка – был слишком тихим. Джессика почему-то всегда ожидала, что он будет громче. Что дом хотя бы на мгновение отзовётся эхом, будто признавая: один из его обитателей ушёл. Но дом молчал.

На мгновение в кухне повисла тишина, нарушаемая только звоном ложки о край миски. Солнечный свет пробился сквозь занавески, ложась ровным прямоугольником на столе.

Со стороны это утро выглядело безупречно – словно кадр из рекламы: счастливая мать, заботливый отец, школьница за завтраком.

Идеальная семья.

Без трещин.

Без вопросов.

– Алиса, – сказала Джессика, взглянув на часы, – ты опаздываешь.

Дочь резко вскинула голову, вскочила со стула, расплескав молоко.

– Я же говорила, что успею!

Она схватила рюкзак, натянула куртку, на бегу сунула в рот последний кусок яблока. Уже в дверях остановилась, будто вспомнила что-то важное, но лишь махнула рукой и выбежала из дома.

Джессика подошла к окну.

С улицы донёсся скрип тормозов – школьный автобус тронулся почти сразу, как Алиса запрыгнула внутрь. Джессика выдохнула, медленно, устало, и посмотрела на пустой стол.

Завтрак был окончен.

Именно здесь, если бы это была история из кино, всё должно было бы закончиться. Камера отъехала бы назад, музыка стала бы мягче, и зрителю дали бы понять: дальше – обычный день.

Но жизнь редко уважает монтаж.

Джессика начала убирать со стола. Тарелки звякали чуть громче, чем следовало. Она не спешила, хотя могла бы. Спешить было некуда. Дом принадлежал ей – целиком и полностью – до самого вечера.

И именно в такие часы дом начинал вести себя странно.

Она заметила это не сразу. Сначала – мелочи. Почти смешные, если не задумываться. Скрип ступеньки, на которую никто не наступал. Холодок в коридоре, несмотря на работающий обогреватель. Ощущение, будто кто-то стоит за спиной, хотя зеркало показывало только её отражение.

Джессика включила радио. Ведущий бодрым голосом рассказывал о пробках и скидках в супермаркетах. Голос был слишком радостным. Неприлично радостным для утра понедельника.

Она выключила радио.

Тишина, оставшаяся после, была напряжённой. Не пустой, а именно как воздух перед грозой.

Джессика остановилась посреди кухни и прислушалась. Где-то в глубине, за стенами, что-то щёлкнуло. Может, трубы. Может, старое дерево. А может – что-то ещё.

Она усмехнулась.

«Возьми себя в руки, – сказала она мысленно. – Ты просто устала.»

Но усталость не объясняла, почему ей вдруг показалось, что дом слушает неё.

Дом после ухода Алисы стал другим.

Не пустым – нет. Скорее… освобождённым. Как комната, в которой наконец перестали разговаривать, и теперь можно услышать собственные мысли. Или то, что притворялось мыслями.

Джессика домыла последнюю тарелку, аккуратно поставила её в сушилку, вытерла раковину насухо и задержалась взглядом на металлической поверхности. В отражении она увидела себя – слегка искажённую, вытянутую, словно кто-то осторожно тянул её лицо вниз, проверяя, насколько оно податливо.

Она отвернулась.

Следующим пунктом была гостиная.

Всегда гостиная.

Она прошла туда с тряпкой в руках, будто солдат с оружием, и начала с полки у телевизора. Пыль там появлялась ежедневно, как бы Джессика ни старалась. Это раздражало. Пыль вела себя так, словно имела собственное мнение по поводу порядка.

Фотографии на полке стояли ровно: свадьба – слева, Алиса в детском саду – по центру, семейный снимок у озера – справа. Джессика выровняла рамки, хотя они и так стояли идеально. Провела пальцем по стеклу. Ни следа.

«Вот так и должно быть!» – подумала она.

Телевизор был выключен. Экран был чёрный, как вулканическое стекло, отполированное до зеркального состояния. Джессика поправила плед на диване, сложив его так, чтобы угол совпадал с подлокотником. Подушки – строго по размеру, большая слева, меньшая справа. Всё симметрично. Всё правильно.

Она прошлась пылесосом по ковру, медленно, не пропуская ни одного участка. Пылесос гудел ровно, успокаивающе. Его звук был одним из немногих, которым она доверяла. Он был предсказуемым. Он делал свою работу.

В отличие от людей.

Когда уборка была закончена, Джессика посмотрела на часы.

10:12.

Пора в магазин.

Она накинула пальто, взяла сумку и список, сложенный вдвое листок бумаги, аккуратно лежащий в боковом кармане. Список был написан ещё вчера вечером. Чётким почерком. Без помарок.

Она никогда не ходила в магазин без списка. Никогда не брала ничего лишнего. Это было правилом. А правила – это основа, на которой держится порядок.

Супермаркет встретил её привычным запахом: смесь хлеба, пластика и чего-то сладковатого. Тележка тихо скрипнула, когда она взяла её. Джессика поморщилась, но ничего не сказала – тележка была старая, как и половина посетителей этого места.

Она двигалась по рядам строго по маршруту.

Молоко – два пакета.

Яйца – десяток.

Хлеб – цельнозерновой, тот же бренд.

Яблоки – зелёные, шесть штук.

Кофе – тот, что пьёт Том, несмотря на то что он «слишком горький».

Она не смотрела по сторонам. Не задерживалась. Не брала акции, новинки, яркие упаковки. Всё это было шумом. Искушением. Лишним.

В отделе сладостей Алиса раньше всегда просила шоколад. Джессика прошла мимо, не замедлив шаг. Рука даже не дёрнулась.

На кассе молодая девушка с усталым лицом пробивала товары, не глядя на покупателей.

– Пакет нужен? – спросила она.

– Нет, – ответила Джессика.

Она никогда не брала пакет. Всё должно было помещаться в сумку. Если не помещалось – значит, взяла лишнее.

На выходе автоматические двери разъехались с тихим вздохом. Джессике показалось, что этот звук был слишком похож на облегчение.

Дома она разложила покупки строго по местам. Молоко – вглубь холодильника. Яйца – в ячейку. Яблоки – в вазу на столе, предварительно вымыв и вытерев каждое.

Когда всё было закончено, она снова посмотрела на часы.

11:47.

Пора готовиться.

Приём у психолога был в 13:00. Джессика начала собираться в 12:00. Всегда. Не раньше и не позже. Это давало ей час на душ, выбор одежды и проверку сумки.

В ванной она включила воду и стояла под душем неподвижно, позволяя струям стекать по телу. Мысли приходили и уходили, не задерживаясь. Она не пыталась их удержать. Мысли – это тоже лишнее.

Одежду она выбрала нейтральную: серый свитер, тёмные брюки. Ничего яркого. Ничего вызывающего. Психолог должен видеть в ней нормального человека. Не слишком счастливого. Не слишком несчастного.

В сумке она проверила всё трижды: документы, телефон, ключи, записка с адресом, хотя она знала его наизусть, но держала на всякий случай.

Перед выходом она задержалась у зеркала в прихожей. Посмотрела на своё отражение внимательно, как будто ожидала, что оно моргнёт первым.

– Всё в порядке, – сказала она вслух.

Зеркало промолчало.

Джессика выключила свет и вышла из дома, аккуратно закрыв дверь. Замок щёлкнул – всё так же тихо.

Слишком тихо.

2

Кабинет психолога был слишком светлым.

Не уютно светлым – не таким, каким бывает утренний свет на кухне или мягкое освещение спальни. Этот свет был стерильным, почти хирургическим. Он заполнял пространство полностью, не оставляя углов, где можно было бы спрятаться не создавая теней, в которых могла бы укрыться ложь.

Белые стены отражали его без сопротивления, как люди, давно привыкшие не задавать вопросов. Они были гладкими, без картин, без фотографий, без попыток притвориться «живыми». Только одна абстрактная гравюра над столиком – несколько серых линий, пересекающихся в хаотичном порядке. Джессика подумала, что если долго на неё смотреть, можно убедить себя, будто в этом есть смысл.

Большое окно занимало почти всю стену. Из него тянуло ровным, безличным дневным светом – тем самым, который не делает различий между радостью и горем. За окном медленно проплывали машины, люди, чьи жизни на мгновение пересекались с этой комнатой и тут же исчезали.

Ни одного лишнего предмета.

Два кресла – одинаковых, нейтральных, словно лишённых характера намеренно. Небольшой столик между ними. Коробка салфеток – аккуратно поставленная, как немой намёк на то, что здесь можно плакать, но не обязательно. И тонкий запах лаванды, будто специально призванный успокаивать. Или, наоборот, напоминать, что тебя хотят успокоить.

Джессика сидела, сжав пальцы на подлокотниках.

Кресло было удобным. Слишком удобным. Оно словно подстраивалось под её тело, принимая его вес, его форму, его напряжение. Это раздражало. Она не хотела, чтобы что-то или кто-то так легко принимал её.

Пальцы побелели, но она сама этого не замечала.

Психолог сидела напротив.

Женщина лет сорока. Ни молода, ни стара – возраст, в котором уже не нужно никому ничего доказывать. Аккуратная стрижка, нейтральная одежда. Никаких ярких украшений. Никакого давления. Только мягкий голос и внимательный взгляд, который не сверлил, а ждал.

Она молчала.

Эта пауза тянулась ровно столько, сколько было нужно. Ни секунды больше, ни секунды меньше. Джессика ощутила, как её начинает раздражать это молчание – будто психолог нарочно проверяла, кто первым не выдержит.

– Давайте начнём с утра, – наконец сказала она. – С самого начала. Как оно прошло?

Джессика усмехнулась. Коротко. Почти зло.

– Идеально, – ответила она. – Слишком идеально.

Слова повисли в воздухе, как стеклянные шарики, готовые разбиться при малейшем движении.

Психолог слегка кивнула, делая пометку в блокноте. Ручка скользнула по бумаге тихо, почти незаметно. Джессика поймала себя на том, что ей неприятен этот звук. Слишком похож на шорох уборки. На звук, которым стирают следы.

– Опишите.

– Я готовила завтрак. Всё как всегда. Хлопья, молоко, кофе. – Джессика замолчала, словно проверяя, не забыла ли чего-то важного. – Я стараюсь, чтобы всё выглядело… правильно. Аккуратно. Чтобы без хаоса.

– Для кого? – уточнила психолог.

– Для всех, – автоматически ответила Джессика.

Слова вырвались быстрее, чем она успела подумать. Она нахмурилась.

– Наверное, – добавила она, – в первую очередь для себя.

Она перевела взгляд на окно. За стеклом женщина с собакой остановилась на светофоре. Собака тянула поводок, не желая ждать. Джессика позавидовала ей – собаке, не женщине.

– Том зашёл на кухню уже собранный. Он всегда такой. Быстрый. Уверенный. – Она усмехнулась. – Как будто живёт по таймеру. Выпил кофе за минуту. Поцеловал меня и ушёл.

– И что вы почувствовали в этот момент? – мягко спросила психолог.

Вопрос был простой. Почти банальный. Но Джессика почувствовала, как внутри что-то напряглось, будто этот вопрос был направлен не в прошлое, а прямо в неё.

– Ничего, – сказала она.

Пауза.

– Или слишком много, чтобы сразу понять.

Психолог не стала торопить. Она отложила ручку и сложила руки на коленях. Этот жест был ненавязчивым, но Джессика почему-то восприняла его как знак: теперь говори.

– Этот поцелуй… – продолжила Джессика. – Он был… правильный. Такой, какой и должен быть. – Она усмехнулась, но в этой улыбке не было радости. – Но я поймала себя на мысли, что могу предсказать его до секунды. Где он остановится. Как наклонит голову. Сколько это будет длиться.

– Вас это настораживает?

– Да. – Джессика выдохнула. – Потому что в нём не было жизни. Только привычка.

Она замолчала, словно сказала что-то слишком личное. Возможно даже лишнее.

Психолог медленно отложила ручку.

– А Алиса?

Имя дочери прозвучало в комнате мягко, почти бережно.

– Алиса… – Джессика невольно улыбнулась.

Улыбка была настоящей. На секунду. Потом погасла, словно кто-то выключил свет.

– Она была раздражённой. Сонной. Ела хлопья так, будто я её заставляла, хотя я не заставляла. Просто напоминала, что автобус ждать не будет.

– Как вы это восприняли?

– Как провал. – Джессика сжала губы. – Я смотрела на неё и думала: я делаю всё правильно, почему же она всё равно напряжена?

– Вы спросили её, что с ней?

– Нет.

– Почему?

Вопрос был задан спокойно. Без нажима. И именно поэтому он был опасным.

Джессика молчала долго. Слишком долго для обычного разговора. Она почувствовала, как ладони вспотели, и медленно разжала пальцы, оставив на подлокотниках едва заметные следы.

– Потому что боялась услышать ответ, – наконец сказала она тихо. – Или не услышать ничего.

Психолог кивнула. Не как человек, который понял, а как человек, который это ожидал.

– Когда Алиса уходила… вы почувствовали что-то особенное?

– Спешку, – сказала Джессика. – И вину. Она чуть не опоздала, и я подумала, что это моя вина. Хотя я понимаю, что это глупо.

– А когда дом опустел?

Этот вопрос прозвучал иначе. Тише и глубже.

Джессика закрыла глаза.

– Стало слишком тихо. – Она сглотнула. – И я вдруг поняла, что всё утро я играла роль хорошей жены. Хорошей матери. – Она усмехнулась, но в этот раз без сарказма. – А вот собой… я так и не была.

Психолог подалась чуть вперёд.

– И сейчас, здесь, вы кем себя чувствуете?

Джессика открыла глаза и впервые посмотрела прямо. Не на стену. Не в окно. Не в пол.

– Человеком, который устал притворяться, что у него всё в порядке.

В кабинете повисла пауза.

Она была не той тишиной, что пугает, а той, что требует продолжения.

И именно с такой паузы, Джессика это знала, обычно и начинается настоящая работа.

Не психолога.

А человека с самим собой.

3

Вечер наступил почти незаметно, словно его просто подставили как картинку на хромакее.

Не было того момента, когда можно было бы сказать: вот, день закончился. Никакого заката, достойного внимания. Никакого резкого перехода. Просто свет за окнами стал другим – более плоским, менее живым. Как фотография, у которой выкрутили контраст и забыли вернуть обратно.

На кухне снова горел свет – теперь более резкий, холодный, чем утренний. Он не ласкал поверхности, а подчёркивал их, выставляя напоказ каждую грань, каждую линию. Столешница блестела слишком чисто. Плитка на стенах отражала лампу, создавая ощущение стерильности, будто кухня была не местом для еды, а операционной.

Джессика стояла у плиты, помешивая соус.

Ложка описывала ровные круги – по часовой стрелке. Она никогда не мешала против. Даже не задумывалась почему. Просто так было правильно. Соус густел медленно, лениво, оставляя следы на стенках кастрюли, которые тут же исчезали. Всё исчезало, если дать этому достаточно времени.

День оседал в плечах тяжестью. Не болью – боль была бы честнее. Это была усталость без причины, как пыль, которую невозможно вытереть полностью. Она чувствовала её между лопаток, в шее, в запястьях. В теле, которое весь день делало то, что от него ожидали.

Ужин готовился без вдохновения. По памяти. Как давно выученный текст, который можно произнести даже во сне. Никаких экспериментов. Никаких новых вкусов. Всё проверенное, надёжное, безопасное.

«Без сюрпризов» – подумала Джессика.

И сама не поняла, просила она об этом или предупреждала.

Из гостиной доносился ровный голос диктора новостей. Его интонации были выверены до идеала – достаточно тревожные, чтобы привлечь внимание, но не настолько, чтобы выбить из колеи. Голос человека, который знает: завтра будут новые плохие новости, и к ним тоже придётся привыкать.

Новости были важные. Но какие-то одинаковые. Они сменяли друг друга, как кадры в плохо смонтированном фильме: катастрофа, комментарий эксперта, обещание разобраться, реклама.

Том сидел на диване, откинувшись назад, с банкой пива в руке.

Диван был продавлен именно в том месте, где он всегда сидел. Джессика замечала это, хотя никогда не говорила. Придавленность была его отпечатком. Доказательством того, что он здесь бывает. Что он существует не только в расписании.

Он не смотрел в экран по-настоящему. Скорее позволял словам и картинкам проходить сквозь него, не задерживаясь. Иногда делал глоток – машинально, не отрывая взгляда. Банка тихо щёлкала, когда он сжимал её пальцами. Этот звук повторялся через равные промежутки времени.

Из комнаты Алисы доносился смех.

Громкий и живой. Такой, какого давно уже не было слышно в этом доме.

Он бился о стены, перекатывался по коридору, добирался до кухни и гостиной, будто проверяя, остались ли здесь ещё люди. На экране её ноутбука мелькали лица подруг – обрезанные, смазанные, слишком близкие. Голоса перекрывали друг друга, смех рвался наружу без разрешения.

– Представляешь?! – возбужденно говорила Алиса, размахивая руками так, что стул под ней скрипел. – А он просто взял и сказал это при всём классе!

Подруги ахали, перебивали, смеялись. Кто-то кричал, кто-то шептал, кто-то падал на кровать, смеясь до слёз. Алиса была здесь другой. Быстрой. Уверенной. Настоящей.

«Не той, – подумала Джессика, – которую я вижу за завтраком.»

Проходя мимо комнаты, она задержалась на секунду у двери, но не вошла. Просто стояла, прислонившись плечом к косяку, и слушала. Её лицо отражалось в тёмном стекле шкафа – слегка искажённое, как будто чужое.

Она могла войти. Могла сказать что-нибудь нейтральное. Могла улыбнуться.

Но она этого не сделала.

– Ужин готов, – сказала она громче, чем нужно.

Голос прозвучал резче, чем она рассчитывала. Смех в комнате Алисы оборвался не сразу, но стал тише, как будто его убавили.

Том выключил звук телевизора, допил пиво и поставил пустую банку на стол. Банка покатилась и остановилась, упершись в пульт. Он поднялся медленно, с лёгким кряхтением, не от боли, а от привычки.

Алиса закатила глаза, быстро попрощалась с подругами и захлопнула ноутбук. Экран погас, оставив на секунду отражение её лица. Серьёзного и сосредоточенного.

Они сели за стол почти одновременно.

Три тарелки.

Три прибора.

Всё расставлено аккуратно.

Джессика разложила еду, проверила, чтобы порции были равными, и села напротив. Стул под ней не скрипнул, поскольку она всегда поправляла его заранее.

– Как прошёл твой день? – спросил Том, беря вилку.

Вопрос был задан правильным тоном. Нейтральным. Без ожиданий.

– Нормально, – ответила Джессика.

– В школе всё ок, – сказала Алиса, не поднимая глаз от тарелки.

– Много работы было, – добавил Том, словно заполняя паузу.

– Да, у меня тоже, – кивнула Джессика.

Фразы ложились одна за другой, гладкие, отработанные, как реплики в плохо поставленном спектакле. Никто не врал. Просто никто не говорил правды до конца.

– Новости опять не радуют, – сказал Том.

– Сейчас всё такое, – отозвалась Джессика.

– Завтра контрольная, – вставила Алиса.

– Главное – не переживай, – ответили родители почти хором.

После чего тишина накрыла стол.

Звякали приборы. Кто-то откашлялся. Кто-то сделал глоток воды. Каждый ел, думая о своём, и каждый чувствовал странное одиночество, сидя за общим столом.

«Идеальная семья» – подумала Джессика.

Три человека, которые знают, как не мешать друг другу.

После ужина все снова разошлось по привычным маршрутам.

Алиса ушла умываться, прихватив телефон. Экран светился в темноте коридора, как маленький маяк. Том вернулся к телевизору, переключая каналы без интереса. Джессика мыла посуду, глядя в одну точку, пока тёплая вода стекала по рукам.

Тарелки были чистыми. Слишком чистыми. Она вытерла их и расставила по местам, проверяя, чтобы каждая стояла правильно.

В ванной зашумела вода.

В коридоре защёлкали выключатели.

Дом готовился ко сну, как хорошо отлаженный механизм.

Позже свет погас почти одновременно во всех комнатах.

Алиса свернулась под одеялом, переписываясь с подругами до последней минуты. Экран телефона освещал её лицо, делая его старше. Том лёг, повернувшись к стене, и закрыл глаза слишком быстро, как человек, который не хочет, чтобы с ним разговаривали.

Джессика лежала, глядя в потолок.

Трещина над люстрой была еле заметной. Она появилась давно. И почему-то напоминала ей ту самую трещинку на кружке Тома.

Она прислушивалась к дыханию дома. К тихому гулу труб. К щелчкам остывающих стен. К звукам, которые говорят: всё на месте.

День был прожит правильно.

4

Кабинет психолога в вечернем свете казался другим.

Днём он был слишком честным – резким, разоблачающим, словно лампа над операционным столом. Вечером же пространство смягчилось, но не стало уютным. Просто сменило способ давления. Тени вытянулись, легли вдоль стен, собрались в углах, где раньше их не было. Воздух стал плотнее. Нет не душным, нет, а именно насыщенным, как будто каждое слово оставляло после себя след.

За окном медленно темнело.

Машины проезжали реже. Люди шли быстрее, пригибая плечи, словно вечер требовал от них сдаться. Небо не драматизировало, а просто становилось серым, потом тёмно-синим, потом почти чёрным. Этот постепенный уход света почему-то делал разговор честнее, чем днём. Днём ещё можно было притворяться, что всё под контролем. А вечером уже нет.

Джессика сидела в кресле, поджав ноги, обхватив колени руками.

Она никогда не позволяла себе сидеть так дома. Слишком закрытая поза. Слишком много правды. Но здесь, в этом кабинете, её тело выбрало её само. Пальцы теребили край рукава. Медленно, почти незаметно, как будто проверяли, существует ли ткань на самом деле.

Кресло тихо скрипнуло, когда она чуть сместилась. Звук показался слишком громким. Джессика замерла, словно боялась, что этим скрипом выдала что-то лишнее.

Психолог сидела напротив, почти не изменив позы с дневной сессии. Но теперь она казалась старше. Или, наоборот, моложе – Джессика не могла понять. Вечер стирал детали, оставляя только суть: внимательный взгляд, спокойное дыхание, блокнот на коленях.

– Вечер, – сказала психолог.

Слово прозвучало не как время суток, а как предмет разговора. Как диагноз.

– Расскажите про него.

Джессика не ответила сразу. Она смотрела на свои руки, на тонкую нитку на рукаве, на тень, которая падала от лампы и делала её пальцы длиннее, чем они были на самом деле.

– Он был… правильным, – сказала она наконец.

Слово повисло между ними. Джессика сама услышала, как оно прозвучало – плоско, почти официально.

– Таким, каким и должен быть.

Психолог не перебивала. Только слегка приподняла бровь.

– Вы снова используете это слово.

– Потому что другого не находится, – Джессика подняла глаза. – Я готовила ужин. Том смотрел новости. Алиса болтала с подругами. Всё шло по плану.

– По чьему плану?

Вопрос был задан спокойно, почти между делом. Но Джессика ощутила его, как укол.

Она нахмурилась.

– По нашему. Семейному.

Сказала и тут же почувствовала, что фраза звучит неубедительно. Слишком обобщённо. Слишком безопасно.

– Вы чувствовали себя частью этого плана?

– Да.

Ответ вырвался быстро.

Пауза.

– И нет.

Она выдохнула, словно только сейчас поняла, что задерживала дыхание.

Психолог слегка наклонила голову. Этот жест был почти незаметным, но Джессика уловила в нём приглашение. Не приказ. Не давление.

– Раскройте.

– Я была занята, – сказала Джессика. – Делала. Помешивала. Подавала.

Она говорила, словно читала инструкцию. Короткие фразы. Без эмоций.

– Я знала, когда нужно сказать «ужин готов». Знала, сколько кому положить. Знала, где кто будет сидеть. – Она усмехнулась. – Я была очень полезной.

Сарказм прозвучал мягко, но больно.

– Но я не присутствовала. – Она подняла взгляд. – Понимаю, как это звучит, но… меня как будто не было.

Психолог кивнула, записывая что-то в блокнот. Ручка тихо царапнула бумагу.

– А Том?

Имя прозвучало просто. Без акцента. Но Джессика почувствовала, как внутри что-то сжалось.

– Он был там же, где всегда. – Она усмехнулась, но улыбка не задержалась. – В новостях. В экране. С банкой пива. Мы находились в одном помещении, но не вместе.

Она вспомнила, как свет телевизора отражался в стекле шкафа, как лицо Тома на секунду сливалось с лицами дикторов. Чужие слова, чужие проблемы, аккуратно расставленные между рекламными паузами.

– Вы пытались с ним заговорить?

– Нет.

Слишком быстро. Слишком резко это прозвучало.

– Мы и так знаем, что скажем друг другу, – добавила она тише. – Это как диалог, который давно записан. Можно включать его каждый вечер.

– И что вы сказали за ужином?

– Ничего важного.

Джессика на секунду закрыла глаза.

– «Как день», «нормально», «много работы», «главное – не переживай». Фразы-заглушки.

– Зачем они нужны?

– Чтобы не было тишины, – сказала Джессика быстро. – Потому что тишина её пугала.

Она сама удивилась, как легко это сказала. Как будто давно ждала, чтобы кто-то задал именно этот вопрос.

Психолог снова что-то записала.

– А Алиса?

Имя дочери прозвучало иначе. Теплее. И от этого – болезненнее.

– Она была рядом телом, но не сознанием с нами. – Джессика сжала руки. – Весь её день был где-то вне дома. За столом она просто… присутствовала.

Она вспомнила, как Алиса смотрела в тарелку. Как отвечала, не поднимая глаз. Как её смех остался в комнате, а за стол вышла другая версия – тихая, отстранённая.

– Это вас задело?

– Да.

Ответ был честным. Без попытки смягчить.

– Потому что я вдруг поняла: она оживает не с нами.

Слова дались тяжело. Они осели где-то в груди, как камни.

– Что вы почувствовали, когда все разошлись по комнатам?

– Пустоту.

Ответ прозвучал почти шёпотом. Но в этой тишине он стал особенно отчётливым.

– Как будто спектакль закончился, а аплодисментов нет.

Она усмехнулась. Криво. Почти зло.

– Всё было сыграно правильно. Но никто не аплодировал. Даже мысленно.

– А ночью?

Психолог задала этот вопрос мягко, но Джессика почувствовала, что он ведёт куда-то дальше. Глубже.

– Том уснул сразу. – Она пожала плечами. – Слишком быстро, как человек, который не хочет продолжения разговора. Алиса переписывалась с кем-то до последнего. Свет от её телефона пробивался из-под двери, как сигнал, что она всё ещё где-то не здесь.

Джессика сделала паузу.

– А я лежала и думала, что мы живём рядом, но каждый – отдельно.

Психолог отложила ручку. Это движение было медленным, осознанным, как точка в конце абзаца.

– Джессика, – сказала она мягко, – если бы вы могли изменить один момент этого вечера, какой бы это был?

Вопрос повис в воздухе.

Джессика задумалась.

Долго.

Она смотрела в окно, где теперь отражалась комната. Два кресла. Две фигуры. Свет, который не греет. Она видела себя – свернувшуюся, напряжённую, и вдруг поняла, что впервые за долгое время не пытается выглядеть правильно.

– Я бы задала вопрос, – сказала она наконец.

Голос прозвучал твёрже, чем она ожидала.

– Настоящий. Не «как дела», а тот, на который нельзя ответить «нормально».

– Кому? – спросила психолог.

– Любому из них.

Она подняла взгляд.

– Или себе.

Психолог кивнула.

– Это важное осознание.

– Но страшное, – добавила Джессика. – Потому что я не знаю, что услышу.

– А если ничего не услышите?

Этот вопрос прозвучал тихо. Почти ласково.

Джессика медленно выпрямилась в кресле. Она впервые за весь вечер распрямила спину, как будто приняла решение, даже если ещё не знала какое.

– Тогда это будет честно, – сказала она. – И, возможно, именно с этого всё и начнётся.

За окном окончательно стемнело.

Фонари зажглись один за другим, освещая пустые участки улицы. В кабинете стало темнее, но никто не включал свет. Он больше не был нужен.

Разговор не дал ответов.

Но впервые за долгое время он задал правильные вопросы.

И это было куда страшнее.

5

Утро снова пришло по расписанию.

Не потому что хотело. Потому что так было заведено.

Будильник прозвонил в 6:30 – ровно так же, как звонил последние восемь лет, три месяца и четыре дня. Джессика знала это не потому, что считала, а потому что организм запомнил. Она выключила его ещё до второго сигнала, словно между ними шло негласное соревнование: кто быстрее – машина или человек, давно живущий как механизм.

Экран телефона мигнул и погас. Комната осталась в сером предрассветном свете, который нельзя было назвать ни утром, ни ночью. Именно в это время всё выглядело честнее: облупившиеся местами стены, потолок был чуть ниже, чем хотелось бы, а собственная жизнь, была не такой аккуратной, как в дневное время.

Джессика села на край кровати. Пол был холодным. Он всегда был холодным. Том говорил, что надо бы купить ковёр. Они говорили об этом года три назад. Ковра так и не появилось, потому-что в списке покупок он не значился.

В ванной зашумела вода. Шум был предсказуемым, ровным, успокаивающим. Джессика любила эти звуки. Вода делала то, что от неё ожидали. Текла, грела, смывала. Никаких сюрпризов.

Она умылась, посмотрела на себя в зеркало чуть дольше, чем требовалось, и тут же отвернулась. Лицо было знакомым, но чужим, как фотография дальнего родственника, чьё имя постоянно забываешь. Под глазами были тени. Не драматичные, не кинематографичные, а бытовые, усталые, честные.

«Надо раньше ложиться,» – подумала она.

Эта мысль приходила каждое утро. И никогда ничего не меняла.

На кухне она включила свет. Лампа мигнула – на долю секунды, будто сомневаясь, стоит ли вообще загораться. Джессика подумала, что, если однажды свет не включится, она просто вздохнёт и пойдёт за запасной лампочкой. Паника была не по расписанию.

Сковорода заняла своё место на плите. Чайник – своё. Яйца, масло, хлеб. Всё двигалось по знакомой траектории, как хорошо отрепетированная пьеса. Руки знали, куда тянуться, пальцы знали, что делать. Сознание плелось следом, слегка отставая, как ленивый ребёнок.

Запах кофе наполнил кухню: тёплый, горьковатый, надёжный. Этот запах всегда означал начало. Не нового дня, а просто продолжения предыдущего.

Том появился в дверях именно тогда, когда кружки стояли на столе. Он всегда появлялся в этот момент, будто существовал в другом часовом поясе, синхронизированном исключительно с её действиями.

– Доброе утро, – сказал он, уже глядя в телефон.

– Угу, – ответила Джессика.

Это тоже было частью ритуала. Они давно перестали притворяться, что утро может быть добрым.

Он ел быстро. Без вкуса. Без интереса. Новости на экране мелькали, как кадры старого фильма: войны, кризисы, чьи-то чужие катастрофы. Том кивал, хмыкал, иногда морщился – реакции были минимальными, экономными.

Алиса вышла следом. В пижаме. С наушниками на шее. Волосы собраны кое-как, так как собирают только тогда, когда знают: всё равно никто не смотрит.

– Доброе, – пробормотала она.

– Хлопья в шкафу, – сказала Джессика.

– Я знаю.

Конечно, она знала. Здесь все всё знали. Новых знаний не требовалось.

– Не опаздывай, – сказала Джессика, не поднимая глаз.

– Угу.

Слова ложились между ними, как мебель – нужная, но некрасивая.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.