Фонд А., Данияр Сугралинов
Двадцать два несчастья. Книга 2

Глава 1

Ирина из прошлой жизни была на тридцать два года младше меня. Седина мне в бороду, бес в ребро, согласен и не отрицаю. Но дело было не в ее красоте, неиспорченной фигуре и постели. Просто рядом с ней я снова чувствовал себя живым, словно годы переставали давить, будто еще можно что-то начать, а не просто доживать на подготовленной почве. Она вернула мне ощущение движения, и это было важнее всего остального. К тому же завести интрижку, найти себе молодую и привлекательную женщину никогда не составляло для меня проблем.

Справедливости ради скажу, что из семьи меня не уводили. Белла, первая жена, мать моих детей, ушла во время ковида, в самом его начале, не помогли ни ресурсы нашей клиники, ни связи, ни большие деньги. Ирина в то время крутилась рядом, сверкала в нашем общем кругу знакомых и оказалась той, кто, как тогда представлялось, был мне нужен.

Год я держал оборону, а потом не выдержал и сдался. Еще через год мы поженились.

И вот сейчас Ирина, моя вторая жена из прошлой жизни, глядела исподлобья и готова была выстрелить мне в грудь. На мгновение в ее глазах промелькнуло что-то, похожее на узнавание…

…но нет. Не узнала, хотя я по какой-то иррациональной причине надеялся. В теле своего казанского тезки, тридцатишестилетнего Сереги Епиходова, я был для нее полным незнакомцем.

Кстати, за те несколько дней, что не видел ее (после своей смерти, разумеется), она здорово изменилась: похудела, загорела, похорошела. На некоторых женщин вдовство действует самым неожиданным образом. Неужели завела себе кого-то? Да нет, вряд ли. Не хочу даже думать об этом. Не может этого быть – вон корни волос отросли и не закрашенные.

Взгляд мой сам по себе задержался на изгибе ключицы, на том, как поднималась при дыхании полная грудь под обтягивающей водолазкой, и тут чужое молодое тело, в котором я теперь застрял, меня предало. Оно отреагировало так, как, наверное, реагировали на Ирину все молодые мужские тела.

Только этого мне не хватало!

Стоп.

Незаметно для Ирины я стянул перчатки и спрятал их в задний карман. Иначе выглядело подозрительно.

Потом, прикрыв стратегически важное место учебником по нейрохирургии, заставил себя сосредоточиться на ее лице, а не на груди и бедрах под узкими джинсами и не на том, что я помнил о каждом изгибе этого тела. Но память, зараза такая, предательски подкидывала образы: ее задранные ноги, ногти, царапающие мою спину, бесстыжие стоны…

– Ты кто такой? – повторила Ирина.

Она приготовилась то ли выстрелить из зажатого в руках ружья, то ли завизжать. А может, и то и другое вместе. И это вернуло мне самоконтроль.

– Как это кто? – сделав вид, что удивился, я моментально перешел в наступление: – А что, Сергей Николаевич вас разве не предупредил? Вы же его жена, да? Ирина Павловна?

Она опешила и вылупилась на меня с видом акулы, которую сперва выбросили на сушу, а теперь зачем-то заботливо обрызгивают мицеллярной водой с витаминным комплексом.

– Ну, допустим… – Ирина медленно кивнула.

Отлично! Контакт установлен. Вот и ладненько. Теперь нужно закрепить.

И я продолжил излагать версию, которую сочинил заранее:

– Меня зовут Сергей. Я аспирант Сергея Николаевича. У меня последний год обучения, а потом защита, в марте примерно. Так вот, он мне дал задание скопировать данные, для того чтобы мы их статистически обработали, определили корреляцию, построили диаграммы и вставили в наш отчет. Пока мы этого не сделаем – отчет сдать не сможем и нам не закроют грант. А если грант не закроют – основной денежный транш получить мы не сможем. Это же несколько миллионов долларов, понимаете? Только я закончить не успел, потому что уехал в экспедицию на Тибет… – Я изобразил смущение безалаберного аспиранта, который прошляпил все сроки и теперь отчаянно боится получить нагоняй от шефа. – А сейчас я уже вернулся, и так как до послезавтра – точнее, даже до завтра – мы должны это все сделать, сразу же отправился к шефу домой. Он мне оставил свои запасные ключи. Во-о-от…

Сделав паузу, я взглянул на Ирину – вроде слушает. Ладно, продолжу:

– Ну, я и зашел, включил комп, ввел пароль, мне Сергей Николаевич дал. А сейчас начал вот скачивать данные. Сейчас подгружу все и пойду дописывать свой кусок отчета. Чтобы как раз в срок успеть… Надеюсь, что получится…

Ирина заметно расслабилась, а я печально вздохнул и заговорил так сбивчиво, как может только настоящий аспирант, попавший в двусмысленную ситуацию:

– Я просто подумал, что так как Сергей Николаевич мне никаких сообщений не прислал, никакой отмашки на отбой не давал, задание в силе. Понимаете, Ирина Павловна, там же наши соавторы по гранту сидят и ждут, когда мы сдадим свою часть. Иначе этих денег ни мы, ни они – никто не получит… А деньги-то большие…

Отметив, как при этом у нее алчно зажглись глаза, я пожал плечами.

– Вы не подумайте, я ничего здесь не трогал. Все аккуратно: прошел сразу в кабинет и вот сижу – скачиваю.

– А это что у тебя в руках? – Глаза Ирины опять подозрительно блеснули, но ружье она в сторону отложила. Правда, недалеко. Чтобы было под рукой, если что. – Что ты там прячешь?

К этому моменту мой предательский орган, к счастью, угомонился.

– А, это? – Показав ей книгу, я улыбнулся и продолжил говорить в той же немного нескладной манере: – Так это учебник по нейрохирургии. Советский еще. Просто Сергей Николаевич сказал, чтобы я посмотрел его, потому что это же старый учебник, и здесь есть одна методика, которую сейчас, в современных монографиях, интерпретируют немножко по-другому. Вот он подчеркнул для меня карандашом, видите?

Я раскрыл книгу на той странице, где была закладка, и показал густо исчерканные страницы.

– И вот я должен, когда буду делать отчет по гранту, включить туда вот эти все выписки, что Сергей Николаевич отметил.

– Не поняла, ты что, собираешься забрать книгу себе? – нахмурилась Ира.

Я мысленно хмыкнул – она всегда была скуповата, но тогда мне казалось, что жена просто рачительная и домовитая.

– Нет, нет. Возьму на время, на пару дней буквально, – покачал головой я, – только напишу отчет, ну, свой кусок отчета… Мы же его в соавторстве с другими научными институтами делаем, поэтому все должно быть образцово-показательно. А потом сразу верну Сергею Николаевичу. Так он сказал. Он же мне часто свои книги для работы дает. И всем остальным аспирантам тоже. Не только мне, конечно же…

Я посмотрел на Ирину максимально сконфуженным взглядом и, дождавшись утвердительного кивка, продолжил:

– Только не знаю, почему он меня не дождался и не отвечает на звонки… Я несколько раз пытался дозвониться. Он что, в экспедицию уехал, да? В Гватемалу?

– Сергей Николаевич умер, – бесстрастно сказала Ира.

Я рухнул в кресло, закрыл лицо руками и изобразил полуобморочное состояние, словно эта новость потрясла меня до слез.

– Как?.. – сказал я и схватился руками за ворот, словно мне нечем дышать. – Как?.. Как же это так?..

– А вот так. Да что говорить – он уже старый был, – отмахнулась она, словно от малозначительной детали, и перевела разговор на более важную и животрепещущую, на ее взгляд, тему: – Послушай… как тебя там… э… Сергей, а… грант… Деньги за грант когда переведут?

– Ну, если я успею сдать материалы – то на следующей неделе. Плюс-минус два дня. Там же заграница, сами понимаете.

Ирина понимала. Но этот вопрос был для нее самым важным. Поэтому она продолжила допрос:

– А куда деньги придут?

– В смысле «куда»? – включил дурачка я. – Сюда.

– На какие счета придут деньги за грант, я спрашиваю?! – свирепо уточнила Ирина, глядя на меня с раздраженным нетерпением.

– А, это! – с лучезарным видом от «неожиданного» озарения кивнул я. – Ну, мы же подавали реквизиты. Там, на сайте, ну, где заявку на грант регистрировали. В смысле, банковские реквизиты. Вот туда и придут…

– То есть на расчетный счет Епиходова, – задумчиво нахмурилась Ирина и поджала губы. Она барабанила по крышке стола пальцами, а я прямо видел, как под ее черепной коробкой происходит мыслительный процесс.

– Ну да, – подтвердил я, искоса поглядывая на экран компа.

Проклятое копирование данных застыло всего на 35%. Надо еще позаговаривать зубы и срочно валить отсюда. А то Ирина, она же не дура далеко, рано или поздно расколет, чего я тут околачиваюсь.

Но пока что Ирину заботило совсем другое.

– А изменить номер счета можно? – торопливо поинтересовалась она и попыталась скрыть жадный блеск глаз. Правда, справилась плохо и неубедительно.

– Конечно можно! У нас часто бывает такое: иногда и счета меняются, и сотрудники выезжают в разные страны, открывают там другие счета, к примеру, местные. Ну и в экспедиции тоже ездят, вы же сами понимаете… Поэтому, если у Сергея Николаевича… ой, простите, у вас… изменился счет, то давайте его мне. Я пока отчет же еще не отправил, вечером на сайте все поменяю. А то, когда отчет примут, там возможность редактировать закроют, и все.

Я аж сам собой восхитился – никогда не думал, что так достоверно умею врать. Старик Станиславский прослезился бы от умиления.

– Да, да, да, счет изменился! – затараторила Ира и начала быстро щелкать в своем телефоне.

Очевидно, искала в «СберБанк Онлайн» выписку с реквизитами. Я терпеливо ожидал, внутренне торопя гадское скачивание, чтобы быстрее. А оно вообще что-то застопорилось, уже пару минут как на 49% застыло!

– Вот, нашла. – Наконец после продолжительной паузы сказала Ирина, затем посмотрела на меня и поморщилась. – Слушай, а давай я сейчас тебе перешлю? Какой номер? Ты в «телеге» есть?

– Погодите, а вы не можете это сразу распечатать? – показал я пальцем на принтер в углу. – Просто там же нужно расписаться… Требования такие у них сейчас. Стандарты.

– Что за стандарты? – нахмурилась Ирина.

– Так международный грант же. Там нужно будет скан с вашими реквизитами приложить… – нагнетал я, твердо зная, что она понятия не имеет обо всей этой кухне. – Иначе нельзя.

Втюхивал я ей это не потому, что такой замечательный врун и вошел во вкус, а потому, что категорически не хотел оставлять ей свой номер телефона. Чтобы она меня потом, если что, не отыскала. А в том, что искать меня она в какой-то момент бросится, сомнений не было. После того как деньги не придут.

Ирина заглянула мне через плечо, убедилась, что я действительно скачиваю массивы данных, и успокоилась. Наука ее интересовала очень мало, больше, как оказалось, воображение женщины возбуждали мои деньги, поэтому с этим вопросом мы разрулили быстро.

Я скачал на жесткий диск почти все, что было в компьютере, кроме системных файлов, на что ушло где-то часа полтора. Надо отдать должное Ирине: она мне даже один раз кофе заварила, правда, не молотый, а растворимый. Видимо, не захотела заморачиваться. Этакий жест гостеприимства в расчете на будущий транш.

– Ирина Павловна! Я все! Закончил! – крикнул я.

Ирина вошла в комнату, и я понял, что встать из-за стола теперь не смогу – на ней был тот самый облегающий шелковый халатик, который я купил ей прошлой осенью в Люксембурге.

Я страстно любил свою жену, но со временем огонь немножко подуспокоился, и я уже не так яростно реагировал на ее формы. Но вот тело Сергея, хоть и разваливающееся и с кучей болячек, оказалось совершенно не готово к внезапному гормональному взрыву. Похоже, после первой вспышки вожделения, которую я пригасил переключением внимания, организм ответил двойным ударом.

Да таким, что пробудилась Система и обеспокоенно сообщила:

Острая фаза сексуального возбуждения!

Зафиксировано резкое повышение уровня тестостерона и дофамина.

Усиление кровотока в периферических сосудах.

Активация симпатической нервной системы!

+5 часов к продолжительности жизни.

Прогноз продолжительности жизни уточнен: 28 дней…

Я моргнул, перечитывая строчки. Постойте-ка… Прибавка целых пяти часов? За одно только… вожделение? А что же будет, если мы с нею дойдем до постели?

Словно объясняя и доказывая мне правильность прогноза, Система развернула объяснение:

Внимание! Положительная динамика!

Причина улучшения прогноза: потенциальная нормализация гормонального фона.

Секреция тестостерона стимулирует:

– синтез белка и восстановление мышечной ткани,

– улучшение инсулиновой чувствительности,

– повышение плотности костной ткани,

– активацию метаболических процессов.

Дополнительный фактор: выброс эндорфинов снижает уровень кортизола, что замедляет дегенеративные процессы.

Примечание: в условиях критического истощения организма даже краткосрочная гормональная активация оказывает положительное влияние на прогноз.

Рекомендуется поддерживать регулярную сексуальную активность для оптимизации восстановительных процессов.

Пока я витал в облаках, Ирина холодно улыбнулась и раздраженно, даже не пытаясь скрыть эмоции, воскликнула:

– Да неужели? Правда закончил? Не прошло и двух часов!

– Полтора, – машинально поправил я.

Ирина комментарий оставила без внимания и лишь выжидающе на меня посмотрела.

И вот как мне сейчас встать перед ней? Э… в таком состоянии?

– Что-то еще? – не выдержала она моего молчания.

– Да, – решил я ковать железо, пока горячо. Пользуясь народной мудростью «если не можешь победить, возглавь», я добавил: – Ирина Павловна, вы же теперь вдова?

– И что? – недовольно поморщилась она, видимо, еще не привыкнув к новому статусу.

– Значит, теперь свободны? – расплылся я в глупой улыбке недотепы-ботана.

– Чего-о-о?! – сердито фыркнула она и вдруг весело рассмеялась: – Запал, что ли?! Ой, не мо-гу! Запал он!

– Ну а почему бы и нет? – усмехнулся я, стараясь взять себя в руки. – Вы такая… э-э… красивая…

И я выразительно-красноречиво посмотрел на ее грудь, подумав: «Эх, столько денег за эту грудь в свое время пришлось отвалить!»

– Очень красивая, – уточнил я и аж причмокнул. Не то чтобы я на что-то надеялся, но эта клоунада меня развлекала и даже интриговала.

Отсмеявшись, так что аж слезы на глазах выступили, Ирина сказала:

– Иди-ка ты, аспирант, отсюда! По-хорошему говорю!

Почему-то от этих слов у меня на душе стало теплее. Неужели любила-таки меня? Или чтит память умершего мужа, блюдет себя?

Но следующие ее слова окончательно развеяли все иллюзии:

– Ты на себя в зеркало когда смотрел, мальчик? В пионерском лагере еще?

Я промолчал.

– Ты бы, прежде чем на женщин засматриваться, собой занялся, аспирант! Что, решил, раз место профессора освободилось, можно попытаться? Авось на безрыбье и так сойдет?!

Она зло хохотнула и обидно бросила:

– Альфонс!

После этого у меня аж в глазах потемнело. Но зато возбуждение окончательно прошло, и я уже смог нормально встать из-за стола.

– Благодарю за содействие, Ирина Павловна, – сказал я бесстрастным голосом. – Всего хорошего!

– Погоди! – рявкнула сзади Ирина, но, видимо, осознав, что совсем уж перегибает, чуть смягчила формулировку. – Не обижайся… м-м-м… Сергей. Пойми, у меня все-таки муж недавно умер. Я в трауре, эмоции…

Но, судя по ее взгляду, горем там и не пахло.

Тем временем она торопливо продолжала, пытаясь сгладить бестактность. Ну да, вдруг аспирант обидится и деньги потом на ее счет не придут.

– Думаю, на следующей неделе, когда главная часть траура пройдет. Завтра девять дней, хлопоты, а вот потом мы с тобой вполне можем куда-нибудь сходить…

Так вот почему она вернулась раньше! Впрочем, неудивительно, что я об этом не подумал, учитывая, что даже нормальных похорон у меня не было. Хотя стоп… Нет, не из-за этого она вернулась. Какие девять дней, это она просто сейчас делает вид, что ей не все равно.

Но я все равно изобразил воодушевление и восторг, хотя на душе было ой как муторно:

– Конечно! Можно я к вам после двадцатого загляну? Как раз и с грантом все понятно уже будет. И денежки получу. Будет на что в ресторан сходить. Или даже в аквапарк!

От перспективы сходить в аквапарк с жирным Серегой у Ирины аж глаз задергался. Но она взяла себя в руки и улыбнулась:

– Ну конечно! Я буду ждать… да-да… буду очень-очень ждать!

После этого с милой улыбкой и уверениями в обязательном будущем походе в аквапарк и не только она вытолкала меня из квартиры.

Дверь захлопнулась, и у меня аж руки затряслись от негодования. Причем больше возмущало то, что она нынешнего Серегу вот так уничижительно восприняла, а не то, что сразу же после моей смерти согласилась (пусть и лживо) сходить на увеселение с первым попавшимся парнем.

В общем, странные у меня в голове мысли крутились, признаю.

Но в ушах до сих пор звенели ее насмешки.

Ну ничего! Хорошо смеется тот, кто смеется последним!

Я теперь чисто из принципа сделаю из Сереги такой эталон, что ты, Ирка, будешь за ним бегать, аж из халатика выпрыгивая! И когда я тебе то же самое скажу – посмотрим, что ты почувствуешь!

Немного утешив себя таким мстительным планом, я злобно спустился вниз, прошел мимо задремавшего вахтера и выскочил на улицу.

Глава 2

На улице я выдохнул, еще раз… и еще… продышался по методике 4-7-8, пытаясь успокоиться. А затем зашагал по улице и через пару минут снова стал самим собой.

Дальше шел целенаправленно, и путь мой теперь вел к клинике имени академика Ройтберга, месту прежней работы.

Нет, не потому что я испытал приступ ностальгии или захотел увидеть сослуживцев. В кабинете Епиходова, моем собственном, хранилась еще одна флешка с данными. Надо было ее обязательно забрать. Обидно получится, если моими наработками воспользуется кто-то еще. А там действительно уникальные материалы, причем еще не опубликованные.

Я свернул на знакомую узкую улочку, прошел по тротуару мимо любимого грузинского ресторанчика, увитого специально выращенным диким плющом, вздохнул от запахов шашлыка и жареных лепешек, которые обожал и которые Сереге было пока категорически нельзя.

Прошел рядом с кофейней, от которой повеяло ароматами кофе с корицей и свежей выпечки, там я любил пить эспрессо, проверяя статьи своих аспирантов.

Наконец свернул возле ортопедического салона и оказался рядом с клиникой.

Пропустив осторожно спускающуюся по затянутым ковром ступеням даму в шикарном пальто и с повязкой на лице, явно после пластики, я поднялся и ступил в холл. Сразу же меня окутали знакомые звуки арфы и запах цветов. В клинике к поддержанию правильной умиротворяющей атмосферы, в которую попадают клиенты, относились крайне внимательно.

Ко мне сразу же бросился служащий в темно-синей специальной форме больницы.

– Вы по записи? – вежливо и с профессиональной улыбкой спросил он.

– Так я же аспирант Епиходова, – ничтоже сумняшеся ответил я. – Мне в шестьсот седьмой кабинет. Нужно отчет сдать.

– А пропуск у вас есть? – Сощурив глаза, он рентгеновским взглядом зорко прошелся по моему небогатому наряду.

– Конечно!

Кивнув, я чуть посторонился, чтобы пропустить двух женщин, явно маму с дочкой.

После чего принялся неловко вытаскивать из карманов вещи: жесткий диск с проводом, свой телефон (в смысле, Серегин, свой старый я забрать перед глазами Ирины не мог, да и незачем уже было), связку ключей, в том числе от московской квартиры (жена забыла изъять, а я решил не напоминать), мятые сторублевые купюры, учебник по нейрохирургии (причем специально вытащил его так, чтобы раскрыть на первой странице, где было название крупным шрифтом).

Нахмурившись, служащий не сводил с меня внимательного взгляда, но видно было, что он закипает, и только профессиональная выучка сдерживала его раздражение.

– Да где же он?! – Растерянно похлопав по карманам, я выудил из кармана брюк смятый носовой платок и какие-то бумажки. – Я же точно брал!

– Да проходите уже! – махнул рукой мужик, видя, что из-за меня образовался затор из нервных клиентов. – Только в журнале отметьтесь… аспирант!

– Спасибо большое! Конечно! – обрадовался я, сгреб барахло в карманы и ломанулся во внутренний холл.

Там я пролетел мимо сосредоточенно перебирающей струны арфистки в черном бархатном в пол платье, добежал до лифтов и нажал на кнопку вызова.

Уже через пару мгновений я был возле нужного кабинета.

Моего кабинета!

Здесь все открывалось электронными ключами, но, так как я всегда был «рассеянный с улицы Бассейной», лично для меня установили еще и возможность открывать простым ключом. А запасной болтался в московской связке.

С замиранием сердца я отпер дверь и вошел внутрь. Торопливо пробежался по кабинету, схватил старый блокнот с записями и полез в боковой ящик, где лежала флешка с важными данными.

Но ее там не было…

От изумления у меня аж дыхание перехватило. Я смотрел на пустой ящик стола и не мог понять, куда делась моя флешка. Да что говорить – поверить в это не мог! Там же была аналитика по самой сложной, уникальной работе, данные для которой я собирал на протяжении практически всей своей жизни! Это была концентрированная информация, обработанная уже и статистически, и графически, которую просто надо было немножко доописать, подредактировать, а потом спокойно публиковать.

Уверен, это был бы прорыв в науке!

Причем такой, за который могли бы даже Нобелевскую премию дать. Да даже если и нет, на хорошие бонусы от государства я вполне рассчитывал. И вот все эти данные пропали.

Работа всей моей жизни!

А ведь так хорошо могло быть: я бы это все забрал. И, будучи в шкуре Сереги, мог спокойно (для отвода глаз) поступить в ту же аспирантуру или соискателем пойти. А потом потихоньку лепить какие-то научные проекты, постепенно подбираясь все ближе и ближе к данной проблеме. А годика через три-четыре можно было бы все публиковать. Это не плагиат, не воровство, а мои личные данные, и то, что я переместился в другое тело, ничего не меняет.

И вот сейчас я смотрел на пустой ящик, и у меня был полный разрыв шаблона.

Что теперь делать?

Только что я был одним из довольно обеспеченных людей с внятной перспективой и головокружительной карьерой в будущем. А сейчас стою, как придурок, и не знаю, что делать.

Ведь когда я по возвращении раздам пострадавшим семьям выведенные миллионы, у меня останется буквально три копейки. Да, на какое-то время хватит, но так-то я привык жить с комфортом. Это тело надо конкретно ремонтировать, поэтому не одна копейка уйдет на то, чтобы исправить все проблемы. И тут на тебе – такой удар.

Сердце заколотилось где-то в районе горла. Руки затряслись, перед глазами пошли разноцветные круги. На лбу у меня аж холодный пот выступил.

Я схватился за стол и усилием воли попытался взять себя в руки – нет, раскисать нельзя.

И тут услышал за дверьми шум – сюда кто-то приближался. Когда заходил в кабинет, я предусмотрительно закрылся. А теперь явственно слышал, как шуршит снаружи электронный ключ (замки у нас постоянно разряжались) и кто-то зло чертыхается. А дело было не в электронике, а в том, что я заперся на обычный ключ.

Голоса стали громче, и я понял, что их там как минимум двое.

Ожидая, что сейчас сюда войдут, я быстренько вернул ящик на место и заметался по кабинету. Но потом сообразил. У меня же был небольшой закуток, где я любил отдыхать, потому что изредка приходилось оставаться на работе и до трех-четырех ночи, когда шли какие-то важные совещания или намечались срочные работы, а там – несколько шкафов. В одном из них я хранил одежду, в том числе свои костюмы. Парочка у меня всегда была под рукой, потому что могли даже вызвать в министерство или в какое-нибудь статусное место на консультацию.

Не задумываясь, я шмыгнул в шкаф, протиснулся между завалами какого-то барахлишка, прикрыл дверцу и притворился ветошью. При этом очень надеялся, что туда никто не полезет, иначе что я здесь делаю и на каком основании нахожусь в клинике, объяснить будет непросто.

И тут входная дверь раскрылась.

Вероятно, один из пришедших нашел свой ключ.

– Видишь, как оно в жизни бывает, Роман Александрович. Бумеранг от судьбы прилетел, и великая глыба Епиходов скоропостижно скончался, – язвительно проскрипел один из голосов, низкий и мужской.

Роман Александрович? Это же…

– Не вечный оказался Сергей Николаич-то, а? – весело воскликнул второй, слегка блеющий тенор, и вот в нем я с изумлением узнал своего приятеля, толстяка Михайленко. Это он, кстати, делал мне операцию. – И не помогли ему все эти зожи-хреножи и диеты, ха-ха-ха!

Да и первого тоже узнал, хотя общался с ним с максимальной дистанции. Это был подлец Лысоткин! Казимир, мать его, Сигизмундович! Он давно положил глаз на мою научную тему, особенно когда нам такой вкусный грант дали. Еще как облизывался. Но был так себе специалистом, от истинной фундаментальной науки далеким, обычным приспособленцем и туповатым лизоблюдом, а потому я его к своим проектам и на пушечный выстрел не подпускал.

Я прислушивался, но из-за того, что шкаф был забит барахлом, звук немножко искажался, не все удавалось разобрать. Хотел приоткрыть дверцу, но побоялся, что она скрипнет и меня обнаружат.

– А его наработки… – начал блеять Михайленко, но его перебил Лысоткин:

– Ведь замечательно же получилось! Старикан окочурился, и теперь никто никогда не докажет, кто именно автор этого открытия.

– И как же мы все это дальше провернем?

– Нормально провернем, опубликуем совместную статью в Scopus, лучше в Великобритании. Только выберем самый статусный журнал с первым квартилем. И уже завтра весь мир будет аплодировать нам стоя, – хохотнул второй голос.

Они довольно посмеялись, глухо щелкнул замок моего шкафа для документов. Послышалось шуршание бумаг, краткий возглас: «Вот оно!» – затем шум компьютера (у меня технику сто раз хотели сменить, но я привык и не давал), явно искали что-то.

Я сидел в шкафу и чувствовал, как от ярости и бессилия поднимается давление, стало так жарко, что вся одежда на спине мгновенно насквозь промокла. Меня аж трясло от злости и несправедливости, но сделать я ничего не мог.

Наконец они закончили и ушли.

Щелкнул замок, и я вывалился из шкафа, буквально задыхаясь: и от подскочившего давления, и от панической атаки.

Перед глазами выскочило уведомление Системы:

Внимание! Критическое состояние!

Зафиксирован острый стрессовый ответ.

Резкое повышение уровня кортизола и адреналина.

Признаки панической атаки: гипервентиляция, тахикардия, ощущение жара и озноба.

Повышенная нагрузка на сердечно-сосудистую систему.

Рекомендуется дыхательное замедление.

Физическая активность временно противопоказана.

Так, надо брать себя в руки.

Кстати, у меня здесь, в кабинете, была бутылочка очень дорогой настойки, подаренная китайскими коллегами. В обычном магазине достать такое нельзя.

Она прекрасно поднимала иммунитет, запускала все обменные процессы с пол-оборота. Поэтому я полез в бар и, конечно же, ее тоже не обнаружил. Кроме почти допитого коньяка, там больше ничего не осталось.

При виде алкоголя меня снова затрясло, и я торопливо захлопнул дверцу. Коньяк я держал, так как иногда к нам заезжали делегации из других стран или бизнес-партнеры и по двадцать капель к кофе вполне можно было добавить.

Вот гады! У моего трупа не успели еще до конца ноги остыть, а кабинет уже обнесли, наработки всей моей жизни присвоили конкуренты, даже бутылку настойки и то уперли, а супруга так вообще развлекалась на Мальдивах.

Кстати, я так и не понял, почему она внезапно вернулась.

Но выясню! Все выясню!

С твердой решимостью, но все же очень расстроенный, я решил ехать домой. В место, которое и домом-то не мог назвать. В Казань.

Да, мне очень хотелось задержаться в Москве. А в идеале – остаться, потому что все равно меня никто из старых знакомых не узнает, а так будет шанс увидеть детей и, чем черт не шутит, найти работу, но… Нет, первая же проверка по федеральной базе – и туши свет. Я же «невыездной», и, если меня не обнаружат дома, могут подать в розыск. Чего бы очень не хотелось.

К тому же там у меня тоже ответственность появилась, нужно отмыть репутацию, раздать долги. Валера, опять же, которому еще хорошие руки предстоит найти.

Тихонечко я просочился на улицу, использовав техническую лестницу.

Вышел и выдохнул. Ну вот что такое «не везет и как с этим бороться»?

Холодный ветер остудил мое разгоряченное лицо. Где-то вдали, за домами, слышался церковный перезвон – знакомый, родной, с Большой Бронной, от храма Рождества Богородицы.

На автомате я принялся вести счет на ходу, дыша чуть иначе: четыре шага вдох, восемь шагов выдох. Именно на выдох парасимпатическая система активируется сильнее всего, замедляя пульс и снижая уровень кортизола…

Вскоре успокоился, но толку от этого было немного. Потому что факты оставались фактами, как ни дыши, как ни медитируй. Флешка с данными – моя работа, труд всей жизни – теперь в руках Лысоткина. Этого подлеца, который только и ждал шанса присвоить чужое. И Михайленко с ним заодно. Человек, которого я считал хорошим товарищем и если не другом, то хотя бы порядочным человеком. А он, выходит, тот еще подлец оказался…. Так-так…

Я вдруг вспомнил, как однажды застал Михайленко у нас дома, распивающим чаи с Ириной. Он сказал, что дожидался именно меня, но ведь и Ирину я потом видел, как она шушукалась с ним у нас в клинике!

Ой-йо… А может, у меня просто паранойя?

Остановившись, я попытался уловить мысль.

Сзади на меня налетел какой-то спешащий парень, чертыхнулся и поскакал дальше, плечом толкнула полная тетка, возмущенно что-то буркнув.

Толпа неслась по своим делам, и внезапно остановившийся человек всем мешал.

Я торопливо сдвинулся в сторону, к лавочкам у стены, где стояли урны и сидели курильщики. Рот наполнился слюной, а от запаха дыма меня аж затрясло. Я еле подавил острое – не свое! – желание попросить у кого-нибудь сигаретку. Да хоть вон у того узбека в кожаной куртке или вон у того парня с бородой лесоруба и татуировками на шее.

Желание нарастало, а запах курева стал и вовсе невыносимым, так что я уже еле сдерживался, чтобы не стрельнуть сигарету.

Но сдержался и машинально побрел по 2-му Тверскому-Ямскому переулку, мимо знакомых домов. У той самой кофейни, откуда тянуло запахом корицы и свежей выпечки, желудок неприятно сжался, напоминая о том, что я с утра ничего не ел, если не считать чашки кофе у Ирины. Впрочем, аппетита не было. Только злость. И эта мерзкая тяжесть в груди, словно проглотил что-то несъедобное и теперь не мог ни выплюнуть, ни переварить.

Но организм требовал свое. Голова слегка кружилась – верный признак того, что уровень глюкозы упал. А в стрессе без нормального питания долго не протянешь. Тело и так на последнем издыхании, незачем добивать его еще и голодовкой.

И тут впереди показалась знакомая вывеска – «Хинкальная». Я невольно притормозил, разглядывая неброский фасад грузинского ресторана. Раньше частенько сюда забегал на обед с коллегами. Любил их лобио, хинкали с телятиной, шашлыки и хачапури… От воспоминаний рот заполнился слюной. Жаль, что сейчас из всего меню мне годятся разве что овощи да мясо, но хоть что-то.

Решение зайти пообедать туда далось легко. Наверное, и ностальгия сыграла свою роль.

Толкнув дверь, я вошел внутрь.

Знакомый интерьер встретил меня теплыми оттенками желтого и бордового на стенах, белыми скатертями, полотнами в стиле Пиросмани: пастушки на фоне гор, застолья, виноградные лозы. Обычно эта атмосфера меня успокаивала, но сейчас я чувствовал себя чужим. Словно зашел не в свое место. Что, в общем-то, было правдой, потому что я больше не тот человек, который сюда захаживал.

Официантка Тамара, миловидная девушка с заплетенными в косу темными волосами, приветливо спросила:

– Столик на одного?

– Да, пожалуйста.

Я хорошо знал Томочку и потому сразу улыбнулся, но ее ответное дружелюбие показалось мне каким-то не совсем искренним. А потом я вспомнил, в каком теле нахожусь и как одет.

Тамара провела меня в дальний угол, к маленькому столику у окна. Видимо, чтобы не спугнуть постоянных клиентов.

Я сел, машинально принял меню, хотя уже знал, что буду заказывать. Диета при ожирении и атеросклерозе – штука несложная, если понимаешь принципы.

– Лобио, пожалуйста. Салат по-тифлисски. Чихиртму. Хинкали с телятиной – три штуки. Овощи запеченные. Телятину на мангале, граммов сто пятьдесят, без маринада, без корочки. И «Боржоми».

Девушка записала, слегка удивленно глянув на меня – видимо, не думала, что я так хорошо знаю их меню.

– Все будет готово минут через двадцать, – сказала она и удалилась.

Я откинулся на спинку стула, глядя в окно. Люди спешили по своим делам, кто-то смеялся, кто-то говорил по телефону, погруженный в свой маленький мир. Жизнь текла своим чередом, как вчера и позавчера. А у меня за последние три часа все перевернулось. Опять.

Сколько раз уже за эти дни? Проснулся в чужом теле – раз. Узнал о скорой смерти – два. Выяснил про проблемы Сереги – три. Сделал операцию Лейле – четыре. Был уволен – пять. А теперь вот встретился с Ириной и потерял научное наследие – шесть и семь. При этом ровно неделя прошла с перерождения.

Да уж…

Жизнь превратилась в какую-то бесконечную полосу препятствий, где не успеваешь отдышаться после одного удара, как прилетает следующий. Я как тот чеховский герой-конторщик из «Вишневого сада», с которым мы по иронии судьбы однофамильцы. Прозвище его было Двадцать два несчастья, а у меня их уже сколько накопилось?

Ирина… Господи, как же больно было смотреть на нее. Не потому, что она меня не узнала – на такое не было причин надеяться. А потому, что я вдруг увидел ее совсем с другой стороны, глазами постороннего человека, и понял, насколько слеп был раньше.

Она даже не пыталась изобразить горе. Шелковый халатик, надетый на голое тело при совершенно чужом человеке. Взгляд, загоревшийся алчным блеском, когда речь зашла о деньгах. Готовность пойти на свидание с незнакомым жирным аспирантом, лишь бы он эти деньги пообещал.

А ведь муж умер всего неделю назад.

Интересно, она вообще по мне горевала? Хоть каплю? Или сразу помчалась на Мальдивы отдыхать? И одна ли?

Я потер переносицу, пытаясь отогнать наползающую головную боль. Ладно, неважно. Ирина теперь чужой человек. Моя прошлая жизнь. То, что больше не имеет значения.

Но тогда что имеет?

Официантка принесла воду. Я выпил большими глотками, ощущая, как организм благодарно принимает жидкость. Обезвоживание – штука коварная, усиливает стресс, мешает думать ясно. А мне сейчас очень нужна была ясность.

Итак, флешка. Лысоткин с Михайленко присвоят мою работу. Все плюшки и награды, которые могли бы стать моими, уплывают в чужие руки. Годы исследований, тысячи часов анализа данных, бессонные ночи – все Валере под хвост.

Что делать? Жаловаться? Кому? У меня нет никаких доказательств. Я сейчас – никто. Безработный неудачник, алкоголик с горой долгов и испорченной репутацией. Кто меня послушает? Кто поверит, что эта работа принадлежала Епиходову, которого больше нет на свете?

Конечно, можно попытаться восстановить все заново. Собрать данные, провести анализ, написать статью. Но на это уйдут годы. Минимум три-четыре, если работать не покладая рук. А у меня времени – меньше месяца, по прогнозу Системы. И это в лучшем случае.

Тем временем Тамара принесла лобио – ароматное, с кинзой и кисловато-бордовыми зернышками граната, рассыпанными по поверхности. Я машинально взял ложку и зачерпнул фасоль. Вкус оказался именно таким, как помнил – острым, насыщенным, с легкой кислинкой. Но никакой радости не принес, я словно жевал резину, и не потому, что блюдо плохо приготовили, а потому, что мысли крутились по кругу, не давая сосредоточиться на чем-то еще, кроме потерь.

Квартира и все мои накопления теперь у Ирины. Научное наследие присвоено подлецами. Последние надежды на то, что бывшая жена как-то поможет моим детям, развеяны за пять минут разговора. За несколько часов я потерял практически все, что связывало меня с прошлой жизнью. Даже фотографии остались там.

Хотя… стоп. Не совсем все. Данные ведь я скачал. С домашнего компьютера. Там была часть работы – не вся, конечно, но приличный кусок. Сырые данные, предварительные расчеты, черновики статей.

Достаточно ли этого, чтобы… что? Опередить Лысоткина? Опубликовать что-то раньше него?

Я отложил ложку, понимая абсурдность этой мысли. У Лысоткина – финальные расчеты, статус, связи в научном мире. Да и в хороший журнал с высоким импакт-фактором статью без очереди от какого-то ноунейма не примут. У меня лишь жесткий диск с набросками и репутация пьяницы, угробившего кучу пациентов.

Даже если я напишу статью, кто ее опубликует? Кто поверит казанскому Епиходову, что он вдруг совершил прорыв в нейрохирургии?

Принесли чихиртму – густой куриный бульон с яйцом и специями, от которого поднимался легкий пар. Я вдохнул аромат, почувствовал, как тепло разливается в груди, согревая изнутри. Хоть что-то приятное в этом дне.

Суп я ел медленно, будто пробуя заново забытое удовольствие. Он был горячий, густой, ароматный, и каждая ложка ложилась внутрь спокойным, плотным теплом. Потом принесли хинкали – три упругих, тяжеловатых мешочка, от которых шел тонкий аромат. Я аккуратно надкусил первый, придерживая за хвостик, и горячий мясной бульон мягко разлился по языку. Тесто, начинка… да все было настолько вкусным и гармоничным, что я без суеты доел второй и третий, не торопясь и не оправдываясь перед самим собой.

А ведь совсем недавно с диагнозом этого тела я бы даже не посмотрел в сторону подобной еды. Тогда все вокруг уверяли, что животный жир – прямая дорога к повышенному холестерину, а дальше к проблемам с сердцем. Но современные исследования реабилитировали и красное мясо, и сало! Оказалось, что холестерин из еды почти не влияет на его уровень в крови – организм регулирует его сам. Животные жиры действительно могут слегка повышать показатели, но далеко не так драматично, как считалось раньше.

Гораздо опаснее бесконтрольное переедание, отсутствие клетчатки, сладкое и лишние калории день за днем. И вообще, дело не в жирном бульоне и не в хинкали. Дело в мере. Когда питание сбалансировано, когда человек не живет на булках и жареном, тарелка хорошего бульона и три хинкали – это просто еда. Нормальная, вкусная, человеческая. И, как сказал бы я своим пациентам в прошлой жизни, никакого преступления против сосудов.

Насытился я быстро, и запеченные овощи доел уже через силу. Телятину оставил наполовину, поняв, что больше не влезет, а переедать смысла нет. Какой смысл тогда потеть на пробежках?

Посидел еще минут пять, глядя в окно. Нужно было переварить не только еду, но и все произошедшее. Разложить по полочкам, построить хоть какой-то план действий.

Но полочки в голове оставались пустыми. Был только туман, усталость и ощущение тупика.

Промелькнули мысли о том, что и уехал я некрасиво. Родителям Сереги не позвонил, не предупредил, Танюхе ничего не сказал, и… И тут меня жахнуло – я же совсем забыл про приглашение Дианы! Черт-черт-черт! Я обещал ей сходить в галерею на выставку!

Взяв телефон в руки, увидел несколько пропущенных вчера вызовов от нее, но перезвонить не успел, потому что в «телеге» тренькнуло сообщение:

«Ты че, правда хотел меня убить?»

Глава 3

От удивления у меня вытянулось лицо – номер был неизвестный, ни имени, ни фото.

Я сперва хотел спросить, кто это, но потом подумал, вдруг номером ошиблись? Ну, или решили прикольнуться. Сейчас пранкеры все эти так развлекаются. Или мошенники.

Поэтому отвечать не стал, но буквально через минуту тренькнуло следующее сообщение:

«Ты чего меня игноришь?»

«Ты кто?» – спросил я.

Пришлось ответить, чтобы хоть понять, с кем имею дело. Да и интуиция подсказала, что это правильное решение. Обычно мне такое не свойственно, я еще с той жизни привык к бесконечному валу сообщений с просьбами, требованиями и просто жульническими предложениями, отвечать на которые не хватило бы жизни.

«Я та, которую ты хотел убить!» – пришел гневный наезд.

«За прошедшее время, насколько помню, я убил только двух тараканов, – осторожно написал я, попытавшись перевести все в шутку, – и то случайно».

«Это если не считать трех пациентов в больнице и меня!» – И куча гневных смайликов в виде головы черта с рогами и дымом из ушей.

Я чуть не подавился минералкой, которую как раз пил. Ну точно, писала мне Лейла Хусаинова, кто же еще. А она не унималась и продолжала гневаться:

«Ты что там, совсем охренел? Ты почему меня опять игноришь?! Я с тобой только начала разговор!»

«А кто ты?» – набил сообщение я, решив все же прояснить ее личность.

«Та, которую ты хотел убить, алкаш!» – почти дословно повторив, представилась она, впрочем, снова не называя имени.

Я начал набирать ответ. Хотел написать «Я тебя щас забаню, если будешь хамить», а получилось:

«Я тебя щас побанюсь!» – И чертыхнулся, поняв, что отправил что-то нелепое.

«Что?» – не поняла собеседница.

«Т9», – печально написал я.

«Бывает», – ответила она.

Вроде чуток перезлилась. Это я удачно опечатался.

Однако что дальше сказать, не представлял, поэтому написал ей, переняв ее же неформальный стиль интернет-переписки, стандартные вопросы доктора пациенту:

«Как ты? Вижу, раз писать можешь и тебе дали телефон, уже лучше?»

«Они не давали. Я у Фарида взяла».

«Это еще один твой жених? Встречал другого на днях, хотел меня убить за то, что я тебя спас».

«Жаль, не убил!»

«Это да, жаль. Ни один добрый поступок не должен остаться безнаказанным. Это девиз вашей семьи, да? Так что за Фарид? Тоже твой родственник, который хочет меня убить? Брат? Дядя? Дедушка?»

«Остроумный какой! Нет! Это охранник, но он тоже тебя хочет убить». – И смеющийся со слезами смайлик. Хороший признак.

«Пусть встает в очередь. Отец знает, что охранник нарушает твой режим?»

«Ой, хоть ты не начинай!» – Следом пришла куча смайликов в стиле «звезда в шоке».

Что на это ответить, я понятия не имел, поэтому промолчал, но Лейла не сдавалась:

«Ты почему молчишь?!»

«Сек…» – ответил я, потому что подошла официантка.

Тамара протянула мне счет, аккуратно сложенный пополам на маленьком подносе.

Я развернул бумажку, пробежавшись глазами по цифрам: вышло три тысячи триста пятьдесят рублей. Учитывая мое нынешнее финансовое положение, бездумное транжирство, кольнула совесть, но я ее успокоил тем, что перестал быть нищебродом, превратившись в без пяти минут миллионера! Лишь бы деньги поскорее поступили на новый виртуальный счет.

Достав из кармана потрепанный бумажник, я отсчитал и положил на поднос четыре тысячи – слегка помятые купюры, которые еще неделю назад показались бы мне целым состоянием.

– Спасибо, Тамара, – сказал я, поймав ее взгляд. – Сдачи не надо.

Она удивленно моргнула, явно не ожидая чаевых от такого клиента, и осторожно, словно боясь, что я передумаю, забрала поднос и поблагодарила. Улыбка ее стала теплее.

– Заходите еще, – сказала она, оставляя меня одного.

«Извини, – набрал я, возвращаясь к телефону и прерванному разговору с Лейлой. – Теперь могу говорить. Так что с тобой? Как себя чувствуешь? Голова не болит? Кружится? Ты давно уже из комы вышла? Сколько прошло времени? И почему решила, что я хотел тебя убить? Жених сказал?»

«А я уже думала, что ты утопил телефон, а сам пошел и повесился», – получил я язвительный ответ.

«Нет. Сижу, плачу вот», – ответил я.

«Почему плачешь?»

«А потому что ты меня несправедливо упрекаешь! И вообще злобно подозреваешь хрен пойми в чем!»

«Но ведь ты был пьяным на той операции…» – появилось ответное сообщение.

«Именно так! Ты под наркозом аж задыхалась от моего перегара, да?»

«Не язви!»

«Ты первая начала язвить!»

«А ты мужчина!»

«Согласен! Только поэтому я тебя и не упрекаю в том, что ты меня хотела убить!»

«Но это ты хотел!»

Я промолчал. Через секунду тренькнуло опять:

«А почему ты не упрекаешь меня? И за что меня упрекать?»

«За то, что я провел сложнейшую операцию, спас тебе жизнь, а меня за это выгнали с работы. Угрожает твой жених. Твой отец. Твой этот… долбанутый Рубинштейн…»

«Зря ты так… Соломон Абрамович – няшка!»

«Няшка? Ну-ну».

«Он няшный пупсик. А вот ты – нет!»

«Ну и общайся со своим Рубинштейном, раз так. Надо было, чтоб лучше он тебе операцию делал!»

«Он не доктор».

«Зато не алкаш».

«Юморист придурошный…»

На это сообщение я отвечать не стал, задумавшись о своем.

Надо было из Казани валить. Иначе мне эта семейка житья не даст. Деньги у меня теперь есть. На первое время. Так что можно начать в любом месте. Сейчас я немного пришел в себя после переноса, мысли уже так не путались, настало время проанализировать все происходящее – и получалась какая-то ерунда. Ситуация с провинностью Сергея мне все больше и больше казалась пресловутой «совой на глобусе». Словно кто-то решил устроить постановку и обвинить во всем Сергея. Но декорации оказались слишком уж хлипкими и сейчас разваливались прямо на глазах.

Опять тренькнуло сообщение:

«Не обижайся!»

«Но ты же хотела обидеть меня. Вот я дисциплинированно сижу и плачу».

«Но почему?»

«Иначе ты вообще никогда не угомонишься. И будешь бомбить меня сообщениями, пока я не умру».

«Я не такая!»

«Отдай телефон обратно этому своему Фирузу».

«Он не мой! И это не Фируз, а Фарид!»

«Да хоть Гарри Поттер».

«Так его еще никто не называл!» – И куча смеющихся смайликов.

«Слушай, как ты думаешь, почему сперва твой няшка Рубинштейн дал разрешение делать операцию, а потом, когда все прошло успешно, устроил мне целую войну?»

«Давай я голосом, буквы плывут уже».

«Тебе вообще в телефон нельзя! Ты из комы давно вышла?! Куда дежурные смотрят?!»

На экране высветилось, что она записывает голосовое сообщение.

Ну что ж, мне уже интересно стало, что она скажет. Хотя куда они все смотрят, почему она в телефоне сидит? Ей покой нужен! И где она взяла мой номер?

Когда телефон уведомил, что пришло голосовое, я включил его и услышал тихий и слабый девичий голос:

– Мне кажется… нет, я уверена… что меня пытались убить. Много раз. Сейчас все складывается в цепочку. Это давно уже происходит… и я не знаю, почему так. То на меня шкаф чуть не упал… то лошадь понесла… на ипподроме… и я слетела с нее, но только ногу сломала, а потом выяснилось, что подпругу слабо затянули… А потом летом в дачном домике… Я заснула после пробежки, а проснулась от жуткой головной боли… В доме нашли следы постороннего вмешательства в системе кондиционирования. Если бы я проспала еще час – меня бы не спасли… А в бассейне вдруг… – она всхлипнула, и я не разобрал слово, – …оказался. Почти чистый. Ты представляешь, сколько его надо было туда налить! Но я… тогда не успела влезть туда… мне позвонили, и Грей, мой пес… он плавать любил… не выжил… В еду что-то добавляли… цикуту, что ли… Повариха потом отравилась, когда это выяснили… А еще мне букеты цветов присылают… красивые такие, с лютиками и маргаритками… я очень люблю маргаритки… любила… теперь уже не люблю… а туда цветы аконита добавили… я же иногда ногти грызу, они, видимо, знают об этом… я бы взяла такой… И вот машина… Я ведь часто езжу сама… Тормоза «отказали» на проспекте Победы… но все говорят, что тормоза в порядке были… просто подушка почему-то не сработала… – После этого послышались сдавленные тихие рыдания и на этом голосовое сообщение закончилось.

В любое другое время я бы подумал, что девушка – изрядная фантазерка, но не сейчас. Сейчас я ей верил. Потому что своими руками залезал ей в черепную коробку. И травма была именно такой: от удара головой о стойку, руль или лобовое стекло. А это значит, что и подушка безопасности не сработала.

«А ты на кого-то думаешь?» – спросил я.

«Нет».

«А как считаешь, за что тебя могут хотеть убить? Деньги отца?»

«Нет. У меня есть старший брат. Ему все достанется».

«А что тогда?»

«Деньги дедушки. Он же мне все завещал».

«А брату что же?»

«Брат от первого брака отца. Сводный. А дедушка – мой только. Мамин папа».

«Погоди… А Ильнур Хусаинов… он же твой отец?»

«Да, он мой отец», – написала Лейла.

Но не успел я удивиться отсутствию логики в поведении Хусаинова, как она добавила:

«Но он мне не родной».

«Понятно. Держись там, я постараюсь разобраться. Какая-то фигня происходит».

«Хорошо», – на удивление покладисто ответила Лейла.

«А сейчас выключай телефон и ложись поспи. Тебе нельзя напрягаться. А то будешь пускающим слюну овощем. Я зря старался».

«Ты меня пугаешь!»

«Пугаю. А куда деваться, раз ты недисциплинированная такая пациентка оказалась».

«Я больше не буду!» – Следом косяком шли разные эмодзи, от которых я вздрогнул: сердечки и плюшевые мишки.

Хмыкнув, я написал:

«Только переписку нашу потри».

«Окей!» – бодро ответила девушка и отключилась.

А я задумался.

Когда она сначала поливала меня обвинениями, я воспринял это как обычную истерику избалованной девицы, у которой скачут эмоции. Но в голосовом сообщении увидел другое: голос Лейлы был слабым, а агрессия сменилась испугом. Она поделилась со мной, чужим человеком, сокровенным, и это было объяснимо.

Тяжелая черепно-мозговая травма нарушает работу префронтальной коры, отвечающей за контроль эмоций. Человек после комы реагирует импульсивно, постоянно переключается между злостью, страхом и потребностью в опоре. Поэтому, и я в этом уверен, ее «ты хотел меня убить» относилось не ко мне лично. Скорее всего, это был крик о помощи девушки, у которой рухнул весь ее безопасный и комфортный мир.

А я в ее глазах стал единственным, кто не заинтересован в ее смерти. Ведь между пациентом и доктором возникает особая интимность, и поэтому к концу переписки, когда она выдохлась физически, из нее полились откровенные переживания и страхи.

И тут последний фрагмент паззла встал на место.

Я выдохнул, а потом снова набрал полную грудь, потому что прозрел.

Если на Лейлу было столько покушений… то и к нам она попала неслучайно! Как неслучайно и то, что Харитонов так легко допустил меня к операции. Меня! При двух действующих нейрохирургах! И Рубинштейн… Ох, не зря они меня поставили – сто пудов надеялись, что я добью девчушку! И перед этим какую подготовку провели – три мертвых пациента на одного Серегу повесили, чтоб уж наверняка. Вот только…

Я мрачно усмехнулся. Да уж, поломал им все планы. А теперь они ломают мне жизнь. И Хусаинову на самом деле плевать на падчерицу.

Нет, братцы, не на того напали.

Допив «Боржоми», я встал и вышел из ресторана.

Поежился от свежести после уюта «Хинкальной», поднял воротник куртки, засунул руки в карманы.

Надо было возвращаться в Казань. Здесь мне больше делать нечего – все, за чем приехал, либо получил, либо потерял навсегда.

А вот там… Там у меня еще много дел.

А еще, похоже, помимо Танюхи и Валеры, у меня появилась новая подопечная, которую нужно спасать.

***

Самолеты, поезда и междугородние автобусы были для меня исключены. Береженого бог бережет. Оставался только тот же путь, каким я добрался до Москвы, – автостоп.

Поэтому я направился к ближайшей станции метро. По пути достал телефон и полистал несколько форумов. Как добраться до Казани? Ага, метро «Щелковская» или «Первомайская», потом автобус за МКАД, и там уже ловить попутки на М7.

По дороге наткнулся на магазин здорового питания. Зашел из интереса, но взял только «зожные» конфеты для Танюхи и ее Степки: на базе смеси орехов, фруктов и темного шоколада без сахара. Как гостинец, да и в знак благодарности за то, что присмотрели за Валерой.

Спустившись в метро, я, проходя сквозь турникет, ощутил знакомый запах подземки, и эскалатор плавно потащил меня вниз, мимо рекламных плакатов, которые мелькали один за другим. Некоторое время я развлекался, выискивая что-нибудь странное в объявлених. Ну мало ли, вдруг мне все это просто снится? Или я попал на альтернативную Землю? Но нет, все было в порядке, как обычно.

Когда прибыл поезд, я вошел в вагон, забитый процентов на семьдесят. Все сидячие места были заняты. Я протиснулся чуть вглубь и занял место над каким-то спящим мужиком.

Рядом со мной стояла девушка лет двадцати пяти в белых беспроводных наушниках, уткнувшаяся в экран телефона. Она отрешенно скроллила ленту. Чуть дальше мужчина средних лет в мятом деловом костюме держался за поручень одной рукой, покачиваясь в такт движению поезда, а другой листал что-то в смартфоне, причем его лицо выражало какое-то тихое раздражение, словно весь день прошел не так, как ему хотелось. У окна сидела пожилая женщина с огромной цветастой хозяйственной сумкой на коленях. Двое подростков в спортивных куртках негромко переговаривались между собой, изредка смеясь над чем-то, а напротив них молодая мать с утомленным лицом пыталась успокоить капризничающего малыша лет трех, укачивая его на руках.

Станции сменяли одна другую, люди выходили и входили, и я уже начал мысленно прикидывать планы, когда заметил мужчину у противоположной двери. Лет пятидесяти, может, чуть больше, с неухоженной щетиной, в потертой камуфляжной куртке и штанах, с нездоровым землистым оттенком лица и выступившими на лбу влажными каплями пота.

Он стоял, ссутулившись и наклонив голову. Одной рукой сжимал поручень с такой силой, что костяшки пальцев побелели. Дышал он часто, но тяжело, с трудом, словно каждый вдох давался с усилием, а губы были слегка синюшными.

Остальные пассажиры, судя по всему, решили, что он просто пьяный. Девушка рядом демонстративно отодвинулась, сморщив нос, мужчина в костюме бросил брезгливый взгляд и отвернулся. Никто не собирался вмешиваться или просто не замечал.

Но я увидел другое. И, будто услышав мои тревожные мысли, проснулась Система и вывела перед глазами бледным, едва различимым текстом:

Диагностика завершена.

Основные показатели: температура 36,2 °C, ЧСС 118, АД 92/58, ЧДД 28.

Обнаружены аномалии:

– Острый инфаркт миокарда (передняя стенка левого желудочка).

– Кардиогенный шок (начальная стадия).

– Гипоксия (критическая).

Текст тут же погас, словно Система выжала из себя последние крохи энергии и снова ушла в спящий режим. Но мне хватило и этого, подтверждение только укрепило мою уверенность в том, что действовать нужно немедленно.

Я шагнул вперед, протискиваясь сквозь плотно стоящих пассажиров, которые недовольно расступались, и подошел к мужчине. Заглянул в лицо, пытаясь установить контакт.

– Вам плохо? – спросил я, хотя ответ был очевиден.

Мужчина с трудом поднял на меня мутный взгляд, попытался что-то сказать, но вместо слов издал только хрип. Рука его соскользнула с поручня, он начал заваливаться набок, и мне пришлось перехватить его.

– Человеку плохо! – громко сказал я, оборачиваясь к остальным пассажирам. – Помогите, пожалуйста!

Несколько человек повернули головы, но никто не двинулся с места. Типичная апатия, проявляющаяся в нежелании вмешиваться, в страхе перед лишними проблемами, в привычке проходить мимо.

Так, нужно обращаться лично, иначе ничего не добьюсь. С толпой иначе нельзя, у толпы должны быть имя, фамилия и персональная ответственность.

– Эй, ты! – Я пнул под колено мужчину в деловом костюме, сидевшего перед нами. – Да, мужик, я к тебе обращаюсь! Тут у человека инфаркт! Вызови сто двенадцать! Сейчас же! Скажи, что мужчина с сердечным приступом в вагоне метро, станция… «Электрозаводская». Скажи, что нужны скорая и дежурный!

Мужчина кивнул и достал телефон. Хорошо, что не стал выяснять и отмазываться, молодец. Более того, он поднялся и указал на сиденье.

– Кто рядом, освободите место! – скомандовал я стоявшим поблизости и соседям мужчины. – Помогите уложить его нормально!

Люди начали нехотя подниматься, девушка в наушниках испуганно отшатнулась, но пожилая женщина с клетчатой сумкой неожиданно быстро поднялась с места и помогла мне усадить мужчину, а потом и уложить. Я расстегнул ему куртку, ослабил воротник рубашки, чтобы обеспечить хоть какой-то приток воздуха.

– Не вставайте, – сказал я ему, глядя в остекленевшие глаза. – Сидите спокойно. Дышите ровно. Сейчас поможем.

Поезд начал тормозить, приближаясь к станции.

– У вас есть лекарства? Нитроглицерин? Таблетки какие-нибудь? – спросил я, но мужчина только мотнул головой, его дыхание становилось все более поверхностным.

Давление было низким, и давать нитроглицерин в такой ситуации рискованно. Но мужчина задыхался, боль скручивала его так, что он едва держался в сознании. Каждая секунда имела значение. Я понимал риск, но выбора не отавалось, и потому повысил голос:

– У кого-нибудь есть нитроглицерин? Срочно! Аспирин хотя бы!

Пожилая женщина, уже помогавшая мне, порылась в своей клетчатой сумке и достала маленькую коробочку.

– Вот, у меня есть, – сказала она, протягивая блистер. – Я сама сердечница.

– А аспирин?

– Есть, – кивнула она и вынула вторую упаковку.

– Спасибо вам огромное, – бросил я ей и повернулся к мужчине, который уже начинал отключаться. В глазах его я прочел ужас, мужчина не понимал, что происходит.

Открыв ему рот и вложив туда таблетку аспирина, я сказал:

– Разжуйте и проглотите. Это важно.

А когда он послушался, аккуратно выдавил из блистера таблетку нитроглицерина.

– Откройте рот еще раз, – приказал, приподнимая его подбородок. – Под язык. Быстро.

Он с трудом разжал губы, и я положил таблетку под язык. Нитроглицерин должен подействовать – расширить сосуды и хоть немного облегчить сердцу работу. Если мы, конечно, не опоздали.

Тем временем поезд остановился, двери с шипением распахнулись. Я высунулся и крикнул:

– Дежурный! Дежурный по станции! Нужна помощь! Человек умирает!

На платформе я увидел несколько удивленных лиц, но никто не спешил подходить.

Мужчина в костюме протиснулся ближе, протягивая мне телефон:

– Они говорят, скорая выезжает, спрашивают, в сознании ли он.

– В сознании, но едва, – быстро ответил я. – Говорите, что подозрение на острый инфаркт миокарда! Цианоз, холодный пот, затрудненное дыхание! Дали нитроглицерин! Пусть везут реанимацию!

Мужчина повторил в трубку мои слова, а я продолжал следить за состоянием пациента. Дыхание его оставалось поверхностным, но, кажется, не ухудшалось. Пульс на сонной артерии прощупывался, хотя и был слабым, нитевидным. Нитроглицерин начал действовать, это было хорошо.

Мне помогли вынести инфарктника на платформу, где наконец показался дежурный – мужчина средних лет в форменной жилетке, который, увидев происходящее, быстро направился к нам. За ним бежала молодая девушка с аптечкой.

– Что случилось? – спросил дежурный.

– Сердечный приступ, – коротко ответил я. – Дали нитроглицерин. Скорая едет?

– Да, уже выехала, – кивнул дежурный. – Сейчас поможем.

Девушка открыла чемоданчик, и я увидел там тонометр, еще один блистер нитроглицерина, валидол. Скромный набор, но лучше, чем ничего.

– Давление измерьте, – сказал я. – И приготовьте еще одну таблетку нитроглицерина на случай, если понадобится.

Она кивнула, быстро наматывая манжету тонометра на руку мужчины. Я продолжал следить за его дыханием и пульсом, держа пальцы на сонной артерии. Каждая секунда была на счету, и мне требовалось удержать его в сознании до приезда скорой.

– Как вас зовут? – спросил я, наклонившись к его уху. – Слышите меня? Как вас зовут?

– Вла… Влади… Владимир, – с трудом выдавил он, и я почувствовал облегчение. Значит, в сознании, держится.

– Владимир, вы молодец, – сказал я, похлопав его по плечу. – Держитесь. Скоро приедет скорая, вас увезут в больницу, там помогут. Просто дышите спокойно, не напрягайтесь.

– Как… зовут… тебя? – спросил он, схватив меня за руку.

– Сергей.

Он показал на свой карман и сказал:

– Телефон… мой вытащи… номер… свой запиши…

– Зачем?

– Запиши, сказал! – На мгновение его голос обрел силу, и я послушался, сделал, как он хотел, хотя понятия не имел, зачем ему мой номер.

Тем временем девушка с тонометром посмотрела на дисплей и сглотнула:

– Девяносто на пятьдесят семь. Пульс сто двадцать.

Низкое давление и тахикардия. Классический кардиогенный шок. Ситуация критическая, но мужчина пока держится.

– Еще одну таблетку нитроглицерина не давайте, – быстро сказал я девушке. – Давление и так низкое, можем ухудшить состояние. Просто следите за ним.

Через несколько минут, которые тянулись как вечность, на платформе показались двое медиков в ярких жилетах, толкающих перед собой каталку.

Когда они подбежали, я, не дожидаясь вопросов, начал докладывать:

– Мужчина, примерно пятьдесят лет, острый коронарный синдром. Цианоз, повышенное потоотделение, затрудненное дыхание. Дали нитроглицерин под язык около пяти минут назад. Давление девяносто на пятьдесят семь, пульс сто двадцать, нитевидный. В сознании, но оглушен.

Один из медиков, крепкий мужчина с седыми висками и усталыми глазами, бросил на меня быстрый оценивающий взгляд:

– Вы врач?

– Хирург, – коротко ответил я.

Он кивнул, принимая информацию, и вместе с напарником они начали перекладывать Владимира на каталку. Я помог им, поддерживая пациента за плечи, и они повезли его по платформе к выходу.

Я стоял, глядя им вслед, и чувствовал, как адреналин постепенно отпускает, оставляя после себя усталость.

Пожилая женщина с клетчатой сумкой, которая помогала в вагоне, тронула меня за руку.

– Вы большой молодец. Вы его спасли. Не каждый бы так поступил.

– Не знаю, спас ли, – честно ответил я. – Но шанс у него теперь есть.

Она кивнула, и я увидел в ее глазах слезы. Может, у нее тоже было что-то с сердцем, или просто она понимала, насколько близко Владимир был сейчас к смерти.

Дежурный постучал мне по плечу, сказав:

– Спасибо за помощь пассажиру.

Пожал мне руку, а я кивнул, не находя слов. Что тут скажешь? Просто сделал то, что должен был.

Система молчала, ее функциональность по-прежнему близилась к нулю, но в глубине души я ощутил какое-то едва уловимое тепло, словно она одобряла мои действия, даже находясь в практически выключенном состоянии. Впрочем, может, я просто фантазировал.

Неважно. Я спас человеку жизнь. Или, по крайней мере, дал ему шанс. И это, что ни говори, единственное, что имело значение прямо сейчас.

Дождавшись поезда, в вагоне я опустился на свободное место, откинулся на спинку сиденья и закрыл глаза, чувствуя, как накатывает усталость. «Увольнение» в спа-салоне, стычка с женихом Лейлы, встреча в больнице с самим Хусаиновым, потом ночь на трассе, нежданная встреча с Ириной и подлость Михайленко и Лысоткина… Все это вымотало меня до предела. Меня и мои нервы.

Мне бы сейчас в хороший купейный вагон и поспать хорошо, а не напрашиваться в попутчики до Казани.

С этой неутешительной мыслью я провалился в сон, но вскоре проснулся от громкого голоса:

– Станция «Щелковская». Конечная. Поезд дальше не идет, просьба освободить вагоны.

Глава 4

До нужного участка Щелковского шоссе я добрался на автобусе, выйдя на остановке сразу за МКАД.

Прошел метров двести по обочине, отыскал относительно безопасное место, где водители уже набирали скорость после светофора, и поднял руку.

Машины проносились мимо, не сбавляя скорости. Минут через пятнадцать пальцы начали деревенеть от холода. Я переминался с ноги на ногу, пытаясь согреться, и уже начал жалеть, что не остался в Москве еще на день. Можно было переночевать в отеле или хостеле, привести себя в порядок.

Мимо проехала фура, обдав выхлопными газами. За ней легковушка с тонированными стеклами. Потом еще одна. И еще. Никто не останавливался.

Так, может, попробовать пройти дальше, к повороту? Там поток идет медленнее, больше шансов. Я двинулся вдоль обочины, проклиная себя за то, что не взял теплую одежду. Хотя какая одежда, если у меня все вещи остались в московской квартире, а точнее, уже давно увезены Ириной неизвестно куда. Не удивлюсь, если распродать успела или отвезти в комиссионку.

Еще минут десять я голосовал на новом месте. Руки совсем окоченели, нос покраснел, дыхание вырывалось белыми облачками пара.

И тут проезжавший мимо внедорожник, черный «крузак», начал сбавлять скорость.

Да ладно! Я не поверил своим глазам, но машина остановилась метрах в десяти, так что мне оставалось только рвануть к ней, стараясь не бежать, чтобы не выглядеть слишком отчаянным.

Передняя пассажирская дверь открылась, и оттуда выглянул мужчина лет тридцати пяти, крупный, широкоплечий, с короткой стрижкой и аккуратной бородой. Лицо у него было спокойное, открытое.

– Куда едешь? – спросил он.

– Казань, – ответил я, подходя ближе. – Или хотя бы в сторону Казани. Любой попуткой.

– Залезай. – Водитель кивнул на заднее сиденье. – Мы как раз в Казань. Повезло тебе.

Я не поверил своим ушам. Прямо до Казани? Такого везения у меня не было уже очень давно.

– Серьезно? – переспросил я, открывая заднюю дверь.

– Абсолютно, – усмехнулся мужчина, – садись давай, холодно же.

Я забрался в салон, захлопнул дверь и сразу почувствовал блаженное тепло. Даже пахло в машине как-то уютно. Печка работала на полную мощность, из динамиков тихо играла какая-то татарская музыка. За рулем сидел еще один мужчина, очень похожий на первого, только чуть старше и без бороды.

– Я Ролан, – представился тот, что открыл дверь, повернувшись ко мне. – Это мой брат Алан. Мы тоже из Казани, были по делам в Москве, теперь домой едем.

– Сергей, – коротко представился я, пристегиваясь. – Спасибо, что подобрали. Я уж думал, замерзну тут.

– Да нормально. – Алан посмотрел в зеркало заднего вида и тронулся. – Сам по молодости голосовал, знаю, каково это.

Ролан протянул мне термос.

– На, выпей чаю. Горячий, согреешься.

Я взял термос, открутил крышку и налил себе в маленькую кружку-крышечку. Чай оказался крепким, сладким, обжигающе горячим. И с молоком. Я сделал несколько глотков, чувствуя, как тепло разливается по груди, а пальцы постепенно отходят от холода.

– Спасибо, – повторил, возвращая термос. – Выручили меня здорово.

– Не за что, – махнул рукой Ролан. – Ты вообще откуда? Москвич?

– Раньше был москвичом, – уклончиво ответил я. – Теперь живу в Казани.

– Понятно. – Ролан кивнул, не расспрашивая дальше.

Хорошие ребята, не лезут с вопросами, почему да как. Я даже немного напрягся, но интуиция молчала, подвоха не чувствовалось. Оба похожи на татар, и то, что едут в Казань, могло быть счастливым совпадением.

Тем временем машина набрала скорость, трасса потянулась перед нами ровной серой лентой. Я откинулся на спинку сиденья, чувствуя, как усталость накатывает волной. Тепло, тихая музыка, мерное гудение двигателя. Глаза начали слипаться сами собой, да и за окном темнело.

– Ты спи спокойно, отдохни, – услышал я голос Ролана, словно издалека. – Мы тебя разбудим, когда приедем.

Я хотел что-то ответить, но слова застряли в горле. Меня разморило, сознание поплыло, и через пару мгновения я уже спал…

Проснулся от того, что машина остановилась. Открыл глаза, не сразу поняв, где нахожусь. За окном уже светлело.

– Приехали, – сказал Алан, оборачиваясь. – На въезде в Казань. Тебя куда?

Я потер лицо руками, прогоняя остатки сна. Черт, сколько я проспал? Несколько часов точно.

– На Марата можете? – спросил я. – Двадцать седьмой дом.

– Можем, – кивнул Алан. – Мы как раз туда едем, почти рядом живем.

– Спасибо.

Везение какое-то невероятное. Прямо до дома практически довезли.

Ролан повернулся ко мне, протягивая термос.

– Еще чаю хочешь? Пока ты спал, мы заезжали в кафешку, там нам налили свежий.

– Спасибо, не откажусь.

Взяв термос, я налил себе в кружку. Чай был не таким вкусным, как до этого, но достаточно крепким и сладким, чтобы проснуться.

– Ты чем занимаешься, если не секрет? – спросил Ролан, пока Алан вел машину по утренним улицам Казани.

Я задумался на секунду. Что сказать? Врать не хотелось, но и правду всю рассказывать тоже.

– Был хирургом, – честно ответил я. – Теперь вот уволен. Ищу новую работу.

– Понятно, – кивнул Ролан. – Сложная профессия. Ответственная.

– Очень, – согласился я. – Особенно когда что-то идет не так. У каждого хирурга свое личное кладбище.

Мы помолчали. Алан свернул на знакомую улицу, и я уже начал высматривать свой подъезд, когда вдруг почувствовал странное тепло в голове. Словно что-то включилось внутри черепа.

Перед глазами вспыхнул текст: яркий, четкий, совсем не такой, как те бледные строчки, которые Система выдавала в метро.

Внимание! Критически важные позитивные изменения в организме!

Зафиксирована положительная динамика по всем системам:

– Без алкоголя: 193 часа.

– Без никотина: 180 часов.

– Регулярное питание: 7 дней.

– Физическая активность: стабильная.

– Снижение уровня кортизола: 43%.

– Нормализация метаболизма: в процессе.

Прогноз продолжительности жизни уточнен: 6 месяцев.

Функциональность Системы восстановлена до 3%!

Я ошарашенно уставился в текст. Целых полгода у меня теперь?

Но это было не все, открылись новые уведомления:

Подключен эмпатический модуль: эмоционально-когнитивное сканирование.

Доступны функции: базовое распознавание эмоциональных состояний окружающих.

Что? Какое еще эмоциональное сканирование? Я моргнул, пытаясь осмыслить происходящее, и невольно перевел взгляд на Ролана, который сидел вполоборота, глядя в окно.

И тут перед глазами снова возник текст, на этот раз другой:

Попытка активировать эмпатический модуль…

Успешно!

Сканирование завершено.

Объект: Ролан, 36 лет.

Доминирующие состояния:

– Спокойная удовлетворенность (68%).

– Доверие базовое (54%).

– Легкая усталость (41%).

Дополнительные маркеры:

– Поза расслабленная, открытая.

– Нет признаков напряжения или скрытой агрессии.

– Естественная доброжелательность.

Я перевел взгляд на Алана, и Система тут же выдала новую информацию:

Сканирование завершено.

Объект: Алан, 42 года.

Доминирующие состояния:

– Сосредоточенность (81%).

– Солидарность групповая (72%).

– Спокойствие, отсутствие тревоги (63%).

Дополнительные маркеры:

– Внимание на текущей активности.

– Нет признаков раздражения или нетерпения.

– Ответственность за группу.

Я сидел, ошарашенный, пытаясь переварить информацию. Система… показывает мне эмоции людей? Их состояние? Это… это же невероятно. И немного жутко, если честно. Теперь от меня никто не скроет свое настроение, это же… Это же… Получается, это и своеобразный детектор лжи? Ведь так получае…

Тут я увидел перед своим лицом чью-то руку, которая двигалась вверх-вниз.

– Эй, Сергей, ты чего задумался? – Это Ролан повернулся ко мне.

– Да так, не проснулся еще, – быстро ответил я. – Последние дни выдались тяжелыми.

– Понятно. – Ролан кивнул. – Ничего, дома отдохнешь. Почти приехали.

Алан свернул на мою улицу и остановился у подъезда.

– Этот твой дом? – спросил он.

– Да, спасибо огромное! – Я потянулся к ручке двери. – Вы меня очень выручили. Сколько с меня за дорогу?

– Обижаешь, ничего не надо. – Ролан махнул рукой. – Мы все равно сюда ехали.

– Я настаиваю… – неуверенно проговорил я. – Ну, хоть на бензин…

– Не надо, – твердо сказал Алан. – Иди домой спокойно, Сергей. Отдыхай. В другой раз кому-нибудь поможешь.

Я кивнул, не настаивая. Хорошие люди попались.

– Спасибо вам, – еще раз поблагодарил я, открывая дверь. – Счастливо.

– И тебе удачи, – ответил Ролан. – Работу найдешь, не переживай. Доктора сейчас везде нужны. От знакомых слышал, в сельской местности вообще нехватка. Так что подумай.

Я вышел из машины, захлопнул дверь и помахал им рукой. «Крузак» тронулся и скрылся за поворотом.

А я повернулся к подъезду и зашагал к двери. Дома меня ждал Валера, который за эти сутки наверняка уже извел Степку с Танюхой своим мяуканьем, и куча нерешенных проблем.

Но впервые за долгое время я чувствовал что-то, похожее на надежду.

***

Зайдя домой, первым делом залез с телефона на свой виртуальный счет и увидел, что деньги – около десяти миллионов, выведенных со старых счетов, – так и не поступили.

Да, я огорчился. Сильно огорчился. Все-таки огромные деньги, с помощью которых я вполне мог решить все проблемы Сергея и помочь детям. Но ничего сделать не мог. К тому же у меня уже так случалось, что деньги застревали где-то на счетах в Гонконге или Сингапуре дня на два или даже на три. Но потом их все равно переводили клиенту.

Поэтому я решил подождать. Вдруг просто техническая неполадка. Тем более сегодня воскресенье. Да и думать о том, что деньги ухнули куда-то не туда, мне совершенно не хотелось.

Более того, я тщательно гнал от себя эту мысль. Организм Сергея требовалось беречь. А от лишнего стресса у него опять часть жизни отнимет. Так что долго гадать, как такое могло произойти, я себе не позволил. Уж лучше жизнь, чем деньги.

С этими мыслями я собрался на пробежку. Время раннее, планов пока нет, а ноги затекли после ночи в машине так, что икры зашлись тупой, ноющей болью. Разогнать кровь нужно было обязательно, иначе рисковал заработать тромб.

Вспомнил пациента, которого как-то привезли после рейса Москва – Владивосток. Мужик провел восемь часов не вставая, потому что стеснялся побеспокоить соседей, а потом встал в аэропорту и рухнул прямо у багажной ленты. Тромб оторвался и понесся в легочную артерию, перекрыв кровоток, словно затычка в узкой трубе. Еле откачали. Вот так и бывает, когда долго сидишь: кровь застаивается, густеет, в глубоких венах голеней формируются сгустки, которые просто ждут своего часа.

Выходя из дома, прихватил с собой деньги и пачку неоплаченных счетов за коммунальные услуги – наследство от Сереги. Благо уже видел терминалы оплаты неподалеку, можно будет заодно и долги погасить наличкой.

Спустившись, быстрым шагом добрался до парка. Там пахло сыростью и прелыми листьями, которые устилали дорожки неровным рыжим ковром.

Сегодня бегать я не планировал. Тест-драйвы тела показали, что это пока не мое, а точнее, не Серегино. Зато быстрая ходьба – самое то. Аэробная нагрузка умеренной интенсивности, при которой организм учится эффективно использовать кислород и жир в качестве топлива, не загоняя сердце в красную зону.

Я начал с разминки, помахав руками и сделав несколько выпадов, чувствуя, как неохотно просыпаются мышцы. Потом взял темп: широкий шаг, руки согнуты в локтях под девяносто градусов, энергичные махи в такт движению. Пятка касается земли первой, потом перекат через всю стопу и мощный толчок носком. Именно так работают профессиональные спортивные ходоки, превращая обычную прогулку в полноценную тренировку.

Скорость держал около шести километров в час, может, чуть выше. Достаточно, чтобы пульс поднялся до ста двадцати, но не настолько, чтобы задыхаться и хрипеть.

А главное, что при такой нагрузке начинают просыпаться митохондрии. Эти крошечные энергетические станции внутри клеток обычно дремлют у тех, кто ведет сидячий образ жизни, еле-еле вырабатывая необходимый минимум энергии, а оттого болеют и повреждаются. Но стоит дать организму аэробную нагрузку, и включается целый каскад адаптивных реакций. Клетки начинают синтезировать новые митохондрии. Одновременно улучшается капилляризация мышц – образуются дополнительные мелкие сосуды, доставляющие больше кислорода и питательных веществ. А сами митохондрии учатся работать эффективнее.

Короче говоря, регулярная быстрая ходьба буквально перестраивает энергетику организма изнутри, увеличивая и количество митохондрий, и их мощность. Результат прост и понятен: больше энергии, меньше усталости, лучше выносливость.

Удивительный парадокс, но легко объяснимый именно этим: у тех, кто много двигается, энергии больше, чем у тех, кто ведет сидячий образ жизни. Хотя казалось бы…

Вот только объяснять это телу было бесполезно. Оно упрямо ныло, протестуя против нагрузки. Ноги гудели, икры побаливали, в боку периодически покалывало. Но я продолжал идти, держа темп, и постепенно начал привыкать.

Даже приятно было ощущать, как мышцы разогреваются, а кровь начинает циркулировать активнее, разгоняя утреннюю вялость.

Что еще примечательно, во время такой активности здорово прочищаются мозги. Все в разуме становится каким-то чистым, ясным, понятным. Как, например, поспешная идея навестить Лейлу Хусаинову, которая пришла мне в голову по дороге в Казань. Нет, делать мне рядом с ней пока нечего, да и не пропустят. Связаться тоже никак, и что остается? Ждать, когда она сама объявится. Но кое-что сделать я могу…

Не надеясь на скорый ответ, я написал Мельнику: «Михаил Петрович, как дела у моей подопечной?»

Похоже, он вставал очень рано или был на дежурстве, потому что ответил через пару минут, я даже круг не успел закончить: «Состояние стабилизировалось. Сознание восстановлено, жизненные показатели в норме. Родственники перевезли ее в платную клинику».

И через минуту еще одно: «Я не извещал твоего отца о последних событиях. Но, Сергей, тебе нужно что-то делать!»

Хмыкнув, я спрятал телефон в карман и покачал головой, потому что Мельник не сказал, что именно нужно делать. Вряд ли он сам понимал, почему и за что меня прессуют. Со стороны выглядело так, что меня хотят задавить за то, что я подверг риску жизнь девушки. При этом подразумевалось, что рядом не было ни двух других нейрохирургов, ни ответственного за все Харитонова. Скорее всего, ответственность переложили на Мельника, и потому-то тот и пошел у них на поводу. Но в его понимании «что-то делать», скорее всего, значило искать компромиссы с Харитоновым и Хусаиновым. А их я и без его участия всегда найду. Другое дело, что после того, что узнал от Лейлы, искать их мне не хочется.

Поэтому лезть на рожон пока не буду. Буду действовать в юридическом поле.

А насчет Лейлы… Остается только ждать новостей, потому что теперь мне ее найти не то чтобы нереально, но нет смысла. Только вызовет лишние подозрения.

С этой мыслью я все-таки побежал, решив немного разогнать сердце.

А на третьем кругу заметил деда Эльдара, который, похоже, только пришел. Вспомнилось, как он насмехался на днях во время моей первой пробежки. Сейчас дед сидел на той же лавочке – и не холодно же ему! – читал газету и попыхивал сигаретой, выпуская дым сизыми клубами.

Когда я проходил мимо, дед поднял глаза и узнал меня.

– О, бегун! – хмыкнул он, откладывая газету. – А «Динамо» бежит?

– Все бегут, – отшутился я.

– Сегодня уже не подыхаешь? Прогресс, однако.

Я притормозил, переводя дух.

– Сегодня решил не бегать. Ходьба полезнее для начала.

– Умно, – кивнул дед и затянулся. – А я вот думал, ты больше не появишься. Многие так: начинают, понимают, что сложно и больно, и все, бросают.

– Не, я упертый. Жить хочется, Эльдар Александрович.

– Это хорошо. – Тверской усмехнулся и постучал пальцем по пачке сигарет. – Мне бы твою упертость, да в молодости. Может, тогда и не курил бы, как паровоз. А то тоже… жить хочется.

Я посмотрел на него внимательнее, включив профессиональный режим оценки. Тогда Система выдала диагноз: критический стеноз сонных артерий, прогноз выживаемости меньше года. Но сегодня она молчала. Впрочем, мне и без Системы было ясно, что дед в плохом состоянии: бледный, одышка даже в покое, заметно, как грудь тяжело поднимается.

А еще я вдруг заметил страх. Страх, который люди пытаются спрятать за показным равнодушием и иронией. Он читался даже в его последних словах: «А то тоже… жить хочется». Значит, все-таки боится он смерти?

Система вдруг проснулась, словно услышав мой мысленный вопрос:

Попытка активировать эмпатический модуль…

Успешно!

Сканирование завершено.

Объект: Эльдар Александрович Тверской, 67 лет.

Доминирующие состояния:

– Страх ситуативный (82%).

– Переживания по поводу конечности существования (76%).

– Сопротивление судьбе (скрытое, подавленное) (61%).

Дополнительные маркеры:

– Показное равнодушие (защитный механизм).

– Напряжение мышц плеч и шеи при упоминании здоровья.

– Желание дожить до значимого события.

Я невольно прищурился. Что еще за ситуативный страх у тебя, дед?

– Эльдар Александрович, – сказал я, решаясь ему помочь. – А вы к врачам-то ходите?

Он поморщился, затушив окурок о край лавочки.

– Зачем? Чтобы они мне про давление нотации читали? Или таблетки выписывали, от которых толку ноль? Горстями мне их глотать теперь, что ли?

– А если толк будет?

– Не будет, – отмахнулся он. – Мне уже шестьдесят семь. В моем возрасте только помирать и остается.

– Ерунда, – резко сказал я. – У вас стеноз сонных артерий. Это сужение сосудов, которые несут кровь в мозг. Сейчас у вас, судя по симптомам, процентов под семьдесят. Может, чуть меньше. Если ничего не делать, то да, инсульт неизбежен. Причем скоро.

Дед вздрогнул, и я увидел, как расширились его зрачки. Попал в точку.

– Откуда ты знаешь? – хрипло спросил он.

– Я врач. Вернее, был. – И присел на край лавочки рядом с ним. – Хирург. И у вас все как в учебнике. Бледность, одышка, отеки, синюшность. Ваше сердце работает на износ, пытаясь прокачать кровь через суженные сосуды.

– Ну и что теперь? Все равно помирать, ничего не поделаешь, поздно.

– Нет. – Я покачал головой. – Сейчас стеноз лечится. Есть операция, которая называется каротидная эндартерэктомия. Или стентирование, это попроще. Расширяют сосуд, вставляют стент, и кровоток восстанавливается. После этого вы можете прожить еще лет двадцать. Может, и больше.

Дед помолчал, глядя куда-то в сторону, а потом резко повернулся ко мне.

– И куда мне идти? К участковому терапевту? Он меня в очередь на полгода поставит, а там уже и ноги протянуть недолго.

– Не надо к участковому, – сказал я, вставая. – Идите прямо сейчас в приемный покой девятой городской больницы. Попросите Михаила Петровича Мельника. Он начальник отделения неотложной помощи. Хороший врач и человек. Он вас посмотрит, назначит обследование. Томографию сделают, все проверят. И, если подтвердится стеноз, вас сразу на операцию возьмут.

– Сразу? – недоверчиво переспросил дед.

– Сразу. Мельник не из тех, кто будет тянуть. Если случай острый, он действует быстро. Скажите ему, что вас направил Сергей Епиходов.

– Какие шансы… что выживу?

– Очень высокие. Я не вру, можете перепроверить. Риск осложнений один, ну, максимум два процента, а летальность вообще мизерная. Главное, после процедуры на самом деле пить все таблетки, что вам пропишут. И обязательно нужно бросить курить, Эльдар Александрович, а потом гулять почаще, раз уж вы так и так в парке много времени проводите. И бросить будет легче с ходьбой, научный факт, она настроение улучшает, вырабатывает гормоны счастья, как никотин, и сердце укрепляет.

Эльдар Александрович долго смотрел на меня, потом медленно кивнул.

– Ладно. Попробую. Хуже уже не будет.

– Будет лучше, – твердо сказал я. – Поверьте.

Дед поднялся с лавочки, пошатнувшись, и я машинально подставил руку, поддерживая его под локоть.

– Спасибо, Сергей, – пробормотал он. – Может, ты и правда врач. Хороший врач.

– Был, – повторил я. – Но стараюсь им оставаться.

Проводив деда взглядом, я двинулся дальше. Еще один круг по парку, потом нужно разобраться с коммуналкой.

Терминал нашелся быстро, возле торгового центра на выходе из парка. Весь в рекламных наклейках и с потертым сенсорным экраном, который реагировал на прикосновения через раз.

Я достал квитанции из кармана и стал разбираться. Благо система была интуитивно понятной: выбрал раздел «Коммунальные услуги», потом отсканировал QR-код, и терминал показал задолженность в сумме за все – тридцать пять тысяч! Даже немного больше.

Серега, видимо, последние месяцы вообще не платил. Или не мог. Хорошо еще, что отключить, кроме горячей воды, ничего не успели, а то сидел бы я без света и воды, как в каменном веке. Да и насчет горячей воды – может, ее не только мне отключали? Ну, ремонт трубопровода там или еще что.

Засунув чеки в карман, я отправился в «Пятерочку» за углом, а по пути испытывал новые возможности Системы: изучал настроение прохожих. В отличие от диагностического модуля, эмпатический включался по моему желанию. Нет, он не читал мысли, но выявлял доминирующие в человеке эмоции.

Ведь на самом деле любой человек в любой момент времени переживает сразу несколько эмоций. Это не одна четкая реакция, а набор ощущений разной силы. Легкое беспокойство может соседствовать с проблеском удовлетворения, раздражение – с усталостью, привычная фоновая тревога – с интересом к тому, что происходит вокруг. Но среди множества чувств всегда есть одно-два, которые звучат громче остальных и задают тон поведению. Эмпатический модуль как раз и улавливал эту ведущую ноту, показывая мне то, что сейчас перевешивает: раздражен ли прохожий, обеспокоен, спокоен, зажат или воодушевлен.

В магазин я зашел, четко зная, что мне нужно. Быстро подхватив красную пластиковую корзинку, пробежался по рядам. На полке со специями с некоторым трудом отыскал сушеную мяту и чабрец. Захватил порошки сушеной зелени, чеснока, черного и красного перца. Жаль, ромашку не нашел, пришлось взять ромашковый чай. А заодно прихватил френч-пресс – простенький, но на первое время сойдет. Также взял замороженную бруснику, имбирь и лимоны для заваривания, упаковку филе хека и готовую смесь овощей на ужин.

Взял замороженные, потому что качество и выбор свежих меня не сильно устроили. Скажем так, вообще не устроили. Похоже, за свежими овощами и фруктами лучше все же на рынок. К тому же замороженные овощи почти не уступают свежим, сохраняя клетчатку, минералы и большую часть антиоксидантов, даже витамин C в них снижается процентов на двадцать максимум, а это даже меньше, чем у «свежих» овощей, пролежавших на складе, а потом на прилавке несколько недель.

После чего направился домой с ощущением, что утро провел продуктивно.

Там первым делом переоделся, сунув промокшие потом вещи в стирку, запустил машинку, поставил закипать электрочайник и принялся за завтрак.

Готовить я в прошлой жизни, честно говоря, не особо любил, но голод брал свое. Достал из холодильника яйца, помидор, луковицу, банку кабачковой икры.

Разогрел сковородку, бросил кусочек сливочного масла. Оно зашипело, потрескивая и растекаясь по поверхности золотистой лужицей, наполняя кухню аппетитным ароматом. Нарезал лук полукольцами, помидор кубиками. Бросил на сковородку, помешивая деревянной лопаткой, и вскоре ощутил запах жареного лука с томатами.

Разбил три яйца прямо поверх овощей, посолил, поперчил. Подождал, пока белок схватится, а желток останется жидким, как я люблю.

Пока яичница жарилась, заварил чай с чабрецом, намазал ломоть черного хлеба кабачковой икрой. Та была густой, с кусочками моркови, петрушки и чеснока, а после пробежки аппетит проснулся такой, что я не выдержал и съел бутерброд до крошки.

Потом переложил яичницу на тарелку, выключил плиту и сел за стол, налив себе кружку горячего, крепкого чая. На поверхности его масляно блестела радужная пленочка – первый признак качественной заварки.

Сидя за столом, жуя завтрак и потягивая обжигающий чай, я вдруг подумал, что, может, не все так плохо. Долги начал гасить, здоровье подтягивать, даже деду вон помог. Мелочи, конечно, но хоть что-то. А вот новый модуль Системы – это уже нечто такое, что можно назвать суперсилой.

Кто-то от природы владеет развитой эмпатией, умеет чувствовать чужое настроение, понимать мотивы, ставить себя на место другого. У кого-то это умение сильно урезано, как у психопатов. Но то, что давал эмоционально-когнитивный модуль, выходило за рамки обычной эмпатии: мне теперь показывали точные проценты, доминирующие состояния, физиологические маркеры. Соврать мне в лицо при таком раскладе становилось практически невозможно.

Я начал мысленно прикидывать варианты использования нового модуля, машинально моя посуду под шумом воды. И не сразу расслышал звонок в дверь.

А потом, когда понял, что звонят, вытер руки и пошел открывать, но за дверью уже никого не было. Я уж было решил, что это Брыжжак снова навалил инсталляцию, но опустил взгляд и увидел под дверью записку.

Развернул неровно выдернутый из школьной тетрадки листочек.

Крупным прыгающим почерком там было написано:

«Надо поговорить.

Т.».

Глава 5

«Т» – это Танюха, тут к гадалке не ходи.

Ну, раз надо, поговорим. Мало ли что могло случиться. Тем более я все равно собирался идти забирать Валеру. А потому взял пакет с московскими конфетами с орехово-фруктовой начинкой и отправился на седьмой этаж.

Дверь открыл Степка, который многозначительно посмотрел на меня и зачем-то подмигнул с таинственным видом. Но конфеты схватил и сразу же убежал к себе в комнату.

Татьяна сидела в гостиной. И была сильно расстроена.

При виде меня она сделалась еще более несчастной и виноватой.

– Рассказывай! – велел я, подозревая, что это все не просто так. – Что ты уже натворила?

– Ну, сорвалась я типа немного, – надулась, словно рыба фугу, Татьяна, отчего ее шея совсем спряталась в жировых складках, а потом сделала вид, будто ее это вообще не касается.

– Немного – это сколько? – спросил я и, прищурившись, пристально посмотрел на соседку. Судя по ее цветущему виду и жирному блеску на коже, там явно было отнюдь не немножко. Подозревая худшее, спросил без обиняков: – Что, опять оливье ела? Или шубу?

Полагаю, один из моих вопросов ударил прямо в цель, потому что Татьяна вспыхнула и густо покраснела.

– Говори! – велел я свирепым голосом (в воспитательных целях).

– Оливьешки немного…

– Она целый тазик сожрала и даже мне не оставила! – высунувшись из своей комнаты, сразу же наябедничал Степка.

– Благодарю, Степан, – чопорно кивнул ему я. – А ты там как, ногти еще грызешь?

Степка спрятался, не желая отвечать на столь вероломный и неуместный в данной ситуации вопрос.

– Возвращаемся теперь к тебе и твоему питанию. – Я опять посмотрел на Татьяну. – Значит, тазик оливье вчера вечером ты сожрала. И все?

Соседка опять густо покраснела.

– И кастрюльку борща! – опять подал голос вездесущий Степка.

– Как хорошо ты воспитала ребенка, Татьяна, прямо Павлик Морозов на минималках, – от уха до уха ехидно улыбнулся я. – Значит, еще была кастрюлька борща. Полагаю, литра на три? Или на пять? А еще я почему-то думаю, что когда ты ела борщ, то хлебала его с хлебушком? А на хлебушке немного сметанки, да?

– Колбаски… чуть-чуть… – прошептала Татьяна, нехотя кивнула и виновато вздохнула. В глаза мне она старалась не смотреть.

А я вспомнил, что теперь могу заглянуть ей в душу. И по моему желанию Система включила модуль эмоционально-когнитивного сканирования.

Попытка активировать эмпатический модуль…

Успешно!

Сканирование завершено.

Объект: Татьяна, 38 лет.

Доминирующие состояния:

– Стыд разъедающий (72%).

– Вина невротическая (68%).

– Избегание мыслительной работы (защита от осознания) (61%).

Дополнительные маркеры:

– Избегание зрительного контакта.

– Попытка изобразить безразличие (неудачная).

– Покраснение лица (вегетативная реакция стыда).

Но у Танюхи все это было и без Системы понятно. Что называется, на лице написано.

– Ну и, наверное, кусочек сала тоже навернула? – ухмыльнулся я. – Раз борщ. Какой же борщ, да без сала, правильно? Это же просто неприлично, когда борщ, да чтоб без сала!

– Да не ела я сало! – возмутилась Татьяна и стала вся эдакая возмущенно-возмущенная.

– А что ела?

– Бекончика поджарила на шкварки! Это типа разные все-таки вещи! – Последние слова она говорила уже тихо, почти шептала.

– Ладушки, пусть будут разные, – согласился я и опять переспросил: – А на десерт что было?

– И все… Больше ничего! Мамой клянусь… ну… булочку… одну…

– Там не одна булочка была! – опять наябедничал Степка из своей комнаты, который подслушивал наш разговор и явно радел за справедливость.

– Выпорю! – грозно рыкнула Татьяна в сторону Степкиной комнаты, но оттуда не отреагировали.

– Детей бить непедагогично, – поучительно заметил я. – А ведь он всю правду говорит, Татьяна. И имей в виду, он сейчас смотрит, как ты нарушаешь свои же собственные правила. И каким человеком ты его в результате воспитаешь? Как дальше он будет по жизни себя вести? До какого объема разожрется?

– Типа будет как ты, – ехидно зыркнула на меня Татьяна. – Может, станет таким же толстым и запущенным.

Я кивнул и вздохнул.

– И что, разве я эталон для подражания?

Татьяна опять понурилась, плечи ее поникли.

– Тань, ну, нарушила – и нарушила, – сказал я. – Этого уже не изменишь. А вот что изменишь, так это то, что можно сделать так, чтобы все съеденное не развесилось на боках и заднице. Завтра с утра пойдем с тобой в парк жирок растрясти, так что будь готова.

– Как обычно? – упавшим голосом спросила Татьяна.

– Да. К шести. Сегодня уже нет, я умотался капитально. Но завтра начнем все заново.

Татьяна вздохнула:

– Глядя на то, как это все трудно, я уже думаю, надо оно мне или нет, – сказала она, не глядя мне в глаза. – Тем более ты мне деньги за клининг заплатил… Значит, никто никому ничего не должен.

Я посмотрел на нее. Меня такой расклад совершенно не устраивал. Потому что путь, который она выбрала, вел не просто к дальнейшему ожирению, но и к таким проблемам со здоровьем, что Степка мог сиротой остаться. Причем в ближайшие лет десять. А классик писал, что мы в ответе за тех, кого приручили.

– Татьяна, – сказал я, – давай разберемся с твоими проблемами раз и навсегда. Вот сейчас. Нам хватит буквально двух минут, так что давай все отложим и проанализируем. Мне нужно все твое внимание. Хорошо? Потом я уйду.

– Хорошо, – сказала Татьяна механическим голосом, не глядя на меня.

– Вопрос первый, – сказал я. – Зачем тебе худеть и менять себя?

– Сейчас, – заговорщицки сказала Татьяна, быстренько подбежала к дверям зала и закрыла плотно дверь.

Я удивленно поморщился:

– Что за шпионские игры?

– Это чтобы Степка не слышал, – доверительно шепнула она. – А то он такой любопытный, как пятиклассница.

– Но Степка ведь младше, – захохотал я.

– Вот то-то и оно, – фыркнула Татьяна.

– Так все же? – вернул я разговор в конструктивное русло.

– Ну, прежде всего я типа хочу быть красивой, – мечтательно сказала Татьяна.

– А зачем? Ты и так вполне ничего. Если снять с тебя еще эти мега-ресницы… Почему ты, кстати, от них до сих пор не избавилась? Что, надеешься, как в той песне? Хлопать ими и взлетать?

– Ногти я уже сняла, видишь? – Она покрутила передо мной руками с обычным бежевым маникюром. – А ресницы… Понимаешь, мастер, который типа будет это делать, взял мой заказ, но записал только через четыре дня, там же очередь у него…

– А, ну хорошо, – кивнул я. – Пусть так, с глазами шутить действительно не надо. Лучше пусть опытный мастер делает. Теперь давай вернемся к остальному. Так все-таки в чем у тебя затык? Ведь, в принципе, ты же можешь ходить и так – заворачиваться в какие-то хламиды или бесформенные халатики и ходить. Никто особо не будет твой жир видеть. Да и кому оно надо – разглядывать все это?! Волосы только из морковного оттенка перекрасишь в более нейтральный, спокойный, и достаточно. Вполне нормально будет, хоть и чуть ниже уровня среднестатистической женщины.

Татьяна вздохнула:

– Я же замуж хочу, говорила уже…

– Прекрасно, – сказал я. – И ради этого ты хочешь измениться, правильно?

Она кивнула.

– Хорошо. Понял тебя. Ладно, давай тогда разберем этот вопрос подробнее.

– Да что тут разбирать, – удивилась она. – Все типа и так понятно. Я желаю встретить того единственного прекрасного принца, и чтобы он… ну, это… к моим ногам бросил сердце и все остальное.

– Все остальное – это рука, нога, ключи от квартиры, машина и ПИН-код от банковского счета с миллионными вкладами. Правильно?

Татьяна захохотала, аж все три подбородка затряслись. «Знойная женщина, мечта поэта…» – пронеслось в голове.

– Почему бы и нет? – отсмеявшись, сказала она. – Пусть будет принц! А альфонса мне не надо, у меня уже один был типа такой.

Она метнула торопливый взгляд в сторону Степкиной комнаты. Я понял, что она имеет в виду его без вести пропавшего отца.

– Хорошо, – подытожил я. – Тогда все-таки объясни мне такое: вот ты хочешь выйти замуж. С этим все ясно. А каким должен быть твой жених, ну, или там муж, мужчина, в общем, человек, в которого ты будешь влюблена?

– В смысле, каким?

– Просто опиши. Каким ты его видишь?

Татьяна чуть задумалась, а потом опять густо покраснела, бросила на меня смущенный взгляд и начала перечислять с придыханием:

– Это должен быть высокий блондин с голубыми глазами, а ресницы должны так слегка завиваться наверх, как у…

– Хорошо, – перебил ее я. – А еще? Ресницы – это хорошо, но не это ведь главное. Ты лучше все остальное назови – образование, пристрастия, привычки. Все, все, все про него говори.

– Ну, даже не знаю, – замялась Татьяна, но глаза ее загорелись. – Он должен быть… ну, типа любить спорт, типа подтянутый… Кубиков чтобы шесть было на прессе. А еще он должен иметь свое жилье, лучше трех… нет, четырехкомнатную квартиру, дом не хочу, и еще машину иметь, хорошую, джип, только не китайца, и на работу чтобы ходил, в смысле, ездил, и чтобы он зарабатывал деньги, чтобы возил нас со Степкой типа на курорт летом, на море куда-нибудь, может, даже и в Анапу аж…

– А если в Турцию? – спросил я.

– О, в Турцию – это вообще было бы здорово! Я там никогда не была, только мечтаю. Я вообще нигде по заграницам не была!

– То есть это должен быть обеспеченный человек, правильно? – подытожил я.

Она опять кивнула и, затаив дыхание, наблюдала за мной.

– Итак, твой избранник – красивый, высокий, спортивный мужчина. Обеспеченный, с машиной, с собственным жильем и отсутствием вредных привычек. Так? Я все сказал, все правильно перечислил?

– Все, – кивнула Татьяна и смутилась.

– Отлично. А теперь уточни еще такой момент… А он же может быть врачом, адвокатом или обязательно должен иметь свой бизнес?

– Лучше типа инженером! – быстро перебила меня Татьяна. – Айтишник – это ваще круто! Им щас ипотеку дают с маленьким процентом!

– Прекрасно. Но я тебя не совсем об этом хотел спросить, – сдержал усмешку я от невеликих Танюхиных притязаний. – В общем, представь прямо сейчас, визуализируй вот этого своего мужчину, о котором ты мне рассказала. Представила его?

Татьяна прикрыла глаза и с мечтательной улыбкой кивнула:

– Угу.

– Тогда представь, что это просто какой-то чужой мужчина. И что он к тебе не имеет никакого отношения. Вроде как артист, которого ты видишь по телевизору. Представила?

Она снова кивнула.

– А теперь вообрази рядом с ним женщину, супругу или невесту, или пусть даже любовницу. Неважно. Какой у нее образ, да и весь спектр качеств, что ты перечислила? Какая у него может быть женщина? Расскажи, только подробно. А еще лучше опиши ее.

– Ну, она должна быть тоже худенькая, чтобы у нее бока не отвисали, красивая такая, ухоженная, с длинными густыми волосами, типа фитоняшка, а еще она должна иметь образование, интересоваться искусством, музыкой, быть хорошей хозяйкой… – начала перечислять Татьяна.

Я дождался, пока она перечислит все критерии, а это затянулось надолго, потом сказал:

– А теперь третий вопрос. Возьми вот эту идеальную женщину, что ты сейчас описала, ее образ и себя. И поставь вас рядом…

– Да ладно! – распахнула глаза Татьяна.

– Не отвлекайся! Продолжаем. А теперь сравни ее и себя. И посмотри внимательно: чтобы тебе стать такой, как она, чего не хватает? Давай, перечисляй.

– Ну, я толстая, она худенькая… – растерянно пробормотала соседка. Голос ее уже не был столь мечтательным.

– Так. На сколько килограммов разница у вас?

– Ну, двадцать… двадцать пять даже…

– Видишь, для того чтобы твои двадцать килограммов скинуть, что надо сделать?

– Не есть оливье и борщ с беконом и колбаской по вечерам и бегать утром в парке, – потерянно пробормотала Татьяна. – Или не бегать. Но ходить. В общем, двигаться.

– Замечательно! – одобрил я. – Теперь пошли дальше. Следующий твой критерий: она красивая. Красивая – это какая, как кто? Что значит, она красивая? Вот представь, какой-то образ звезды или актрисы, которую ты считаешь красивой…

– Как Вероника Файнберг-Кудряшова, – после минутного раздумья Татьяна назвала имя актрисы, о которой я вообще никогда не слышал и не представлял, кто это такая.

– Покажи мне лучше фото, – сказал я. – И объясни, в чем, по-твоему, ее красота?

Она быстренько пощелкала по телефону и показала мне фотографию в социальной сети. Объяснить не смогла.

– Посмотри, – помог ей с анализом я, – судя по фото, у нее красота естественная, минимум косметики. Максимум – хороший образ жизни, подтянутое тело. Правильно я понимаю?

– Правильно.

– А у тебя что? Морковные волосы и наращенные ресницы? Хорошо хоть ногти ты сняла. А еще жирные бока, обтянутые яркими лосинами. Это подходит под ее образ?

– Нет.

– Тогда что тебе надо сделать?

– Типа перебрать гардероб?

– Стоп, стоп! Да подожди ты с гардеробом! – возмутился я. – Гардеробом ты займешься только после того, как приведешь свое тело в порядок, и никак не наоборот.

– И что, я так и буду ходить как дурочка типа?

– Ну, если ты до сих пор ходила как дурочка и чувствовала себя при этом нормально, то почему не можешь еще немного потерпеть?

– Ну да, – вздохнула Татьяна, с отвращением посмотрев на свои леопардовые лосины, которые плотно обтягивали безразмерные ляжки.

– Вот и замечательно, – сказал я. – Теперь, когда мы поняли, что тебе надо изменить в себе, чтобы стать тем идеалом, на который посмотрит достойный мужчина, можешь сесть и разработать план. Итак, по поводу похудения мы обсудили, по поводу того, что мы спортом занимаемся, договорились. Что еще?

Татьяна вздохнула и задумалась. Как же тяжело с ней. К анализу она явно не привыкла.

– Значит так, Татьяна! Я даю тебе это как домашнее задание. Давай сейчас не будем обсуждать, чтобы не терять времени, да и устал я сильно. Сама продумай, посмотри, погугли, поищи где-нибудь советы. А потом, когда составишь для себя комплексный план – а ты его сама должна составить под свои привычки, – придешь и покажешь мне.

– А почему я? Ты же доктор, ты лучше составишь! – попыталась поторговаться Татьяна.

– Да, конечно, лучше. Но я составлю, исходя из своего понимания. Видишь, я тебе подсказал, как лучше сделать, чтобы худеть – не есть вечером, налегать на зелень, ягоды, овощи, фрукты и срезать все мучное и сладкое. А ты сразу же сорвалась! И хорошо хоть это были оливье и борщ, а не торт «Наполеон» и пицца! Но вместо оливье лучше бы ты шубу поела, там хотя бы свекла и селедка, они полезные. В общем, тебя хватило ровно на один день.

– На три! – возмутилась Татьяна.

– Так это еще хуже! Потому что знаешь, как ты предала свое тело?

– Как? – насторожилась она.

– А вот так. Слушай, что с тобой происходило, и пусть тебе будет стыдно. В первый день на здоровой еде твое тело было в шоке: «Где булочки? Где сахар? Что за фигня?» На второй день паника сошла на нет, и твой организм на нормальной пище начал разгонять метаболизм, думая: «Ну ладно, мне это нравится, может, хозяйка взялась за ум, так что пора начать уже тратить все эти накопленные жиры, а то что-то не комильфо».

Я сделал паузу, а Татьяна дернула плечом, буркнула:

– А потом че?

– Потом, на третий день твой организм, не веря своему счастью, начал строить новое тело и исцеляться. В крови твоей была ровная глюкоза, инсулин – спокойный, полезная микробиота в кишечнике бурно размножалась, плясала и радовалась клетчатке, очаги микровоспаления по телу начали угасать, а печень пела песню «Спасибо Танюхе, что дала продышаться!». Да ты, наверное, и сама поняла, что тебе уже меньше хотелось сладкого?

Она отвела взгляд, а я объяснил:

– Это потому, что твой организм начал переходить на использование жиров. А теперь ты все это отменила, и счетчик сбросился. И органы твои уже не радуются, а снова болеют и пашут как проклятые, чтобы не дать тебе загнуться.

– Я поняла. А с планом че? Мне делать?

– Конечно! Потому что если я дальше буду за тебя все составлять, то оно просто-напросто не подойдет под твое мышление, мировоззрение и образ жизни. Поэтому лучше, если ты все-таки сделаешь все сама, основываясь на своем темпе и образе жизни.

– Договорились, – просияла Татьяна и улыбнулась во все тридцать два зуба.

– Ну ладно, я тогда пошел. Жду тебя утром, ровно в шесть, – сказал я и поднялся с табуретки.

Однако Татьяна подниматься, чтобы провести меня к двери, не спешила, нарушая все законы гостеприимства. Вместо этого она продолжала улыбаться, а потом вдруг расстроенно сказала:

– Ты не заметил!

– Чего не заметил? – не понял я.

– Я же зубы сделала.

И она еще раз улыбнулась, только теперь я обратил внимание, что у нее нет золотой коронки, а во рту сверкают хорошие, чистые, белые зубки. Я даже удивился, вспомнив, что мне самому в прошлой жизни коронку недели две делали. Хотя, может, ей поставили временную. Или прогресс в стоматологии опередил меня.

– Слушай, ну ты молодец, Тань! – искренне похвалил я. – Ты сделала, по сути, самое сложное, самое главное!

– Почему? – спросила Татьяна.

– Потому что все боятся идти к стоматологу даже просто на осмотр, не то что начинать делать зубы, а ведь это самое сложное! И самое важное. Хорошие зубы – еще один из залогов крепкого здоровья, от них очень многое в состоянии желудочно-кишечного тракта зависит… – Я запнулся, осознав, что снова начинаю лекцию. Поэтому быстро закруглился, тем более у Танюхи аж лицо перекосило от моих слов: – Короче, умница, считай, первый шаг ты таки сделала. Поэтому тазик оливье я тебе прощаю. А вот завтра мы начнем бегать, и я очень надеюсь, что сегодня уже тазика не будет.

Кивнув Татьяне, я крикнул Степану, который точно нас подслушивал:

– Степан, проследи!

И открыл дверь, чтобы выйти из квартиры.

Но тут из комнаты Степана с диким возмущенным ревом вылетел Валера.

Глава 6

– Валера! – ошарашенно пролепетал я, осознав, что не только забыл о нем, но еще и соскучился.

Тем временем Валера доскакал до меня, люто мяукнул, со скоростью торпеды вскарабкался по штанине и застыл где-то в районе колена, глубоко воткнув когти в ткань.

– Валера, мне вообще-то больно, – заметил я, поморщившись.

– Он не хотел есть! – наябедничал правдолюбивый Степан. – Сидел только все время и на дверь смотрел. А когда слышал чьи-то шаги, вскакивал и мяукал. Заколебал уже!

– Ты зачем вскакивал и мяукал, Валера? – строго спросил я и добавил еще более свирепым голосом: – Ты зачем Степана заколебал?

Но Валера не отвечал. Он был занят – продолжал висеть. И лишь счастливо выдохнул и затих, притворившись, что это вообще не он.

Отдирали от штанов мы его всем нашим небольшим коллективом.

– Пипец твоим штанам, – грустно констатировала Татьяна, глядя на затяжки.

– Да уж, – согласился я, тоже грустно.

И только Степан был еще менее оптимистичен:

– А как я штаны порвал, так меня в угол сразу! – возмущенно проворчал он при виде такой социальной несправедливости и скрылся у себя в комнате.

Видимо, демарш Степки что-то переключил в голове Танюхи, потому что она вдруг тоже слегка взбунтовалась:

– Знаешь, Серега, я завтра, наверное, не пойду с тобой бегать в шесть утра.

– Пойдешь со мной в семь утра? Или в восемь?

– Нет, вообще не буду бегать так рано, – выпалила она. – Я потом весь день вареная хожу, не высыпаюсь. Лучше я днем, пока Степан будет в школе, сама побегаю. И в плане своем так и напишу.

– Так ты об этом хотела поговорить, когда записку оставила?

– Ну.

– А что же раньше молчала? – усмехнулся я. – Хорошо, Танюх, без вопросов. Можно вообще делить. Скажем, до обеда погулять полчаса, потом после или вечером. Главное, подруга, двигаться. А когда это делать – дело десятое.

Тем временем в коридоре появился Степка. Он, демонстративно игнорируя нас, выволок коробочку Валеры и снова ушел к себе. Молча.

Но Валера на место категорически не хотел. Он поднял такой ор, что пришлось нести его домой так. А коробку – отдельно.

Дома демарш продолжался – Валера отказался сидеть в гетто. Бунтовал изо всех сил. А когда я, наплевав на педагогические принципы, взял его за шкирку и посадил туда – поднял такой вой, что я мысленно посочувствовал Степану.

А сам заварил во френч-прессе травяной чай. Дав ему настояться, с удовольствием выпил чашечку и приступил к приготовлению обеда из замороженного хека, который вполне мог стать и ужином – я всегда был сторонником нормального трехразового питания, вопреки модным бредням про дробные порции. В интернете когда-то советовали есть пять-шесть раз в день маленькими порциями, мол, разгоняешь метаболизм. Чушь собачья!

Ведь чем обычно перекусывают? Всякими снеками, батончиками, сэндвичами, печенюшками, а это углеводы, с ними ведь каждый перекус ведет к скачку глюкозы. За ним следует выброс инсулина, и эти постоянные скачки рано или поздно приводят к инсулинорезистентности. А та развивается в метаболический синдром, который резко повышает риск серьезных заболеваний. Реально серьезных. Таких, от которых быстро умирают.

Но даже если не доводить до такого, при инсулинорезистентности клетки перестают слушаться гормона, отсюда все остальное: тяга к сладкому, дневная сонливость, туман в голове, набор веса, и человек даже просыпается утром неотдохнувшим, как будто не спал вовсе.

А еще важно питаться в одно и то же время, потому что наше тело любит расписание. Если питание стабильно, гормоны начинают выделяться заранее: желудок готовится, ферменты синхронизируются. Завтракать, кстати, желательно в течение часа после пробуждения, чтобы настроить метаболизм: утренний прием пищи задает ритм дня и включает обмен веществ.

В общем, знаю и по себе, и по пациентам, и по научным исследованиям, что часто достаточно просто наладить питание, отрезав перекусы, чтобы уже через неделю ощутить прилив сил и вторую молодость. Да, будет хотеться сладкого, пока не наладятся нормальные процессы, но недолго. И та же Танюха скоро в этом сама убедится.

С этими мыслями я поставил жариться на одну сковородку филе хека, разогрел другую с тремя ложками оливкового масла, высыпал туда замороженные овощи прямо из пакета: брокколи, цветную капусту, кабачок, горошек и фасоль. Помешал деревянной лопаткой с отломанным краем, добавил соли и перца, накрыл крышкой.

На второй сковороде зашипело филе хека, я полил его лимонным соком и обсыпал сухим укропом и чесноком. От смачного рыбного запаха даже голосящий Валера замолчал на секунду, принюхиваясь, но быстро вспомнил о своем возмущении и продолжил подавать мне жалобы в устной форме.

Минут через семь рыба была готова. Я переложил ее на тарелку вместе с тушеными овощами. Навскидку оценил калораж: триста пятьдесят, может, четыреста килокалорий, причем граммов сорок пять белка. Хватит и на обед, и на ужин.

Небольшой кусочек рыбы я размял и вместе с кормом поставил перед котенком. В его же коробке.

Однако страшный зверь есть отказался и продолжил голосить.

Тогда я сел напротив орущей коробки на табуретку, печально вздохнул и сказал:

– Валера! Угомонись уже. Пожалуйста. Поговорить надо.

Кот заткнулся и посмотрел на меня одним глазом. Скептически так посмотрел. А второй прикрыл, видимо, изображая Кутузова.

– Короче, слушай сюда, Валера, – строго сказал я, – сообщаю по-хорошему. У тебя еще карантин не окончен. Стригущий лишай – это не шутки. Мы основные очаги уже купировали, но лечение надо зафиналить, это я тебе как врач говорю, пусть и уволенный.

Валера молча слушал, и по его продувной морде было совершенно неясно, что он обо всем этом думает.

А я продолжил воспитательный процесс:

– То, что я тебя пожалел и забрал с помойки, совершенно не означает, что ты тут теперь будешь мне диктовать условия.

Судя по тому, что одно ухо Валеры дернулось, он был со мной категорически не согласен, хотя от дискуссии пока воздержался.

Тем временем я продолжил развивать педагогическую мысль:

– Более того, я тебе сообщаю, хоть и не скрывал с первых часов нашего знакомства, что ты здесь находишься временно. Как только вылечишься, я найду тебе хороших хозяев, и ты переедешь в более подходящие условия. Понял?

Валера ответить не успел – в дверь позвонили.

Чертыхнувшись (мысленно), я пошел открывать. И что обидно, мы с Валерой так и не пришли ни к какому консенсусу.

Недоумевая, кто бы это мог быть, и томясь холодным предчувствием, а вдруг это опять от Михалыча пришли долбаные коллекторы-мордовороты, я открыл дверь.

К моему счастью, там стояла соседка.

– Как вы, Алла Викторовна? Я к вам в эти дни не заглядывал, но Татьяна говорила, что вам уже вроде легче. Стучался разок… – Я вспомнил, как надеялся, что она видела того, кто наложил мне под дверь. – Но вы не открыли.

– Да, да, прохожу лечение, мне ставят капельницы, – отмахнулась она, – все нормально, за это не беспокойся. Я по другому поводу пришла.

– Заоходите, Алла Викторовна.

Я посторонился, гостеприимно пропуская ее в квартиру.

Соседка вошла не чинясь и с любопытством принюхалась, осмотрелась и с удивлением констатировала:

– Да ты прям чистоту навел, Сережа!

– А то! Как видите, – хвастливо сказал я, но потом все-таки совесть взыграла, не смог быть таким хвастуном и задавакой, поэтому, как честный и порядочный человек, признался: – Это Татьяна помогла.

– У вас что-то намечается? – Соседка лукаво посмотрела на меня. – Мне говорили, что вы вдвоем по утрам домой из парка возвращаетесь. Вас уже не раз видели. Два раза!

– Да быть такого не может, – удивился я, потому что бегали мы с Танюхой пока только один раз. – И кто такое говорит?

– Доброжелатели, – фыркнула Алла Викторовна. – Плюнь ты на них, просто скажи, что у вас с ней?

– Да всяко бывает, – пожал я плечами. Как-то не хотелось оправдываться, да и за что? – Она женщина молодая, одинокая, да и я тоже холостяк. Почему бы и не прошвырнуться с утреца из парка домой?

– Ох, смотри, Сережа, женят тебя, – покачала головой Алла Викторовна. – Девка она непростая, хоть с виду дура дурой, а себе на уме.

– В каком смысле? – сказал я. – Подлая? Злая? Врет? Ну, что гуляет – это вряд ли. А в чем дело?

– Да нет, сам увидишь, – обошла стороной скользкую тему Алла Викторовна, но потом, увидев мое удивленное лицо, пояснила: – Просто если у вас сейчас отношения и я что-то плохое скажу, то буду виновата. Ты же сам знаешь, ночная кукушка дневную всегда перекукует.

Я посмотрел на нее внимательнее. Что-то в ее голосе меня насторожило – неуверенность, тревога.

Система отреагировала мгновенно:

Сканирование завершено.

Объект: Драч Алла Викторовна, 65 лет.

Доминирующие состояния:

– Тревога преждевременная (82%).

– Вина за недостаточность помощи (75%).

– Забота искренняя (материнская) (61%).

Дополнительные маркеры:

– ЧСС повышена (волнение).

– Избегание прямого взгляда.

– Поза защитная (руки сложены на груди), но корпус наклонен вперед (желание помочь).

«У-у-у, как все запущено», – мысленно простонал я, понимая, что она пришла не просто так и новости будут неприятные. И не в Танюхе дело.

Но вслух сказал:

– И правильно, Алла Викторовна. Так зачем вы пришли и что хотели, рассказывайте. Может, давайте пройдем на кухню и попьем чайку?

– От чая я бы не отказалась, – сказала Алла Викторовна, – но понимаешь… уже позднее время, и если сейчас выпью чашечку, то потом спать не буду. Возраст.

Я понимал. Тоже такой был и, когда перешагнул пятидесятилетний рубеж, вдруг обнаружил, что после обеда мне уже ни кофе, ни чая крепкого пить не надо. Иначе до четырех утра буду ворочаться и не усну.

Вспомнилось, как в той жизни наши друзья постоянно брали с собой в баню домашний кофейный скраб – натирались им. Я как-то раз попробовал и больше не рискнул: то ли баня так повлияла, то ли чертов кофеин подействовал через кожу, но у меня бессонница разыгралась. Зачем вообще натирался? Так у нас, мужиков, кожа толще, плотнее, вырабатывает больше сала, отсюда склонность к закупориванию пор и шероховатостям, а скраб помогает убрать омертвевшие клетки и разгрузить сальные протоки, это полезно, но, как и вообще все остальное, в меру.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.