Егор Альтегин
Родные пернаты

Курицы села Охлупень

В ресторане было тихо и почти безлюдно.

Немногочисленные посетители терялись в огромном пространстве зала, роскошь которого трудно было назвать негромкой, но и кичливой, пожалуй, тоже – золотая середина. Причём «золотая», отчасти, во вполне буквальном смысле.

Метродотель проводил нас к столику у окна, откуда открывался восхитительный вид на сверкающие панорамными фасадами здания совершенно футуристического вида.

– Неплохая столовка, между прочим, – сказал Курвенин. – Новая, пастор пару недель как освятил.

Ну да, столовка. Я бросил взгляд на фирменную салфетку, расшитую золотом – на ней красовался винтажного вида синий штамп «Столовая № 16. Комбинат общественного питания с. Охлупень».

– Пастор и глава города у вас же одно лицо? – уточнил я.

Курвенин поморщился – как благочестивая девушка, услышавшая скабрезный анекдот.

– Михаил Маркович, ну какого города? Охлупень это село, оставьте ваши столичные замашки.

Я мысленно выругался – худшего начала разговора придумать было трудно.

Вроде и готовился, но привыкнуть к их изощрённой семантике – это не два пальца оросить. Высотки здесь называются мега-избы, бетонные заборы – суперштакетник. Чего не сделаешь ради налоговых льгот.

Злые языки говорили, что Охлупень сначала вообще хотели деревней оформить, но даже с селом помучились – деревня-миллионник звучит ещё более сюрреалистично.

Ладно, главное – про местных священных куриц ничего не ляпнуть.

– Извините, оговорился, – сказал я.

– Бывает, – чуть усмехнулся Курвенин. – А настоятель храма Святой Курицы и староста деревни у нас один человек, это вы верно сказали. Курицизм – это же больше, чем религия. Это своего рода ответ общества на цивилизационный тупик, на экзистенциальный кризис человечества. В культуре, в искусстве образ курицы всегда подавался как апофеоз провинциальности, местечковости, если хотите. Помните это шовинистское выражение «курица не птица»? Вот правда, ну где была курица раньше, рядом с гордыми орлами, бесстрашными соколами, печальными журавлями, вызывающими ностальгию? Даже мусорные чайки и засранцы голуби выше в условной иерархии.

Я кивнул, изображая живой интерес. Перед визитом в Охлупень я наскоро ознакомился с философией курицизма, но выискивать зёрна новых смыслов в бесконечной череде несвежих рассуждений о закате цивилизаций оказалось делом скучноватым.

– Но мы, курицисты, не видим в подобных инсинуациях ничего уничижительного. Курица видится нам символом близости к корням, возвращением к истокам, её нарочитая простота на удивление демократична. Курицизм удовлетворяет запрос на эгалитарность, на антигородскую ментальность, в конце концов. Город по сути воплощает ценности индивидуализма, город эгоистичен по своей природе, деревня же бескорыстна, её мораль, её духовность генерируют коллективные ценности, транслируя гуманистические смыслы…

Пока министр культуры села Охлупень Евтихий Курвенин старательно считывал текст суфлёра со своих умных очков, я осмотрел интерьер «столовой № 16».

Курицы были везде.

Картины художников-куристов величиной с футбольные ворота.

Скульптурные композиции.

Лепнина на потолке.

Разве что в меню куриц быть не могло – курицизм запрещал употребление в пищу мяса птицы – по аналогии с исламом и индуизмом. А то, что в тех религиях причины гастрономических запретов были несколько разные, это несущественно. Не так уж важно, по какой причине тебя не едят, из уважения или брезгливости.

Ладно, пора переходить к делу.

– Господин Курвенин, я привёз эскизы, сметы – ну, как договаривались, – я передал папку с документами.

Хотя сроки тендера на строительство памятников и прочих объектов, призванных вывести курицизм к новым вершинам, давно миновали, я рассчитывал на удачу – Охлупень с самого начала показалось мне местом, где подобные бизнес-чудеса вполне реальны.

Курвенин нарочито неохотно открыл папку, небрежно пролистал бумаги. Вопросительно посмотрел на меня.

Очевидно, после рассуждений о глобальных проблемах человечества проза жизни была ему скучновата.

– В центре села я предлагаю возвести монумент курочке Рябе, размах крыльев двадцать восемь метров, – бодро начал я. – Уральский малахит, платина. Ну и далее… мемориал памяти Цыплёнка Табака, бюст цыплёнку Цыпе, музей альтернативной космонавтики «Мир Курий»… Да, ещё памятник Чёрной курице, которая из повести Погорельского.

Курвенин вопросительно дёрнул бровью, и я снова понял, что ошибся, несколько переоценив глубину погружения министра культуры Охлупени в литературные основы курицизма.

– Лучше уж Пушкина, – сказал Курвенин, который без суфлёра умных очков стал и впрямь куда ближе к народу. – Он всё же курочку Рябу написал.

Я похвалил себя, что не успел его перебить со всякими «золотыми петушками», кивнул и передал Курвенину пухлый пакет. Уж там с содержанием было точно всё в порядке.

Тот облегчённо улыбнулся – как человек, наконец-то услышавший долгожданную благую весть.

– Что ж, приятно иметь дело с человеком, разделяющим ценности нашей культуры. Ну, раз с делами покончено, можно и пообедать.

Курвенин придвинул к себе меню, по размерам напоминающее энциклопедию.

Я последовал его примеру, пробежал глазами по ярким страницам с преувеличенно увеличенными фотографиями блюд.

«Картофель по-городскому», «Берлинские грузди». Названия явно настраивали на уютный сельский обед, как бы иронизируя над квазигородской сущностью мира.

– Рекомендую самогон «Гадкий цыплёнок», датский, очень неплохой. Ну и корейскую курицу, – Курвенин усмехнулся и доверительно подмигнул.

Я подумал, что ослышался.

– Э, простите…

– Да ладно вам, Михаил Маркович, – Курвенин явно наслаждался моей растерянностью. – Курицизм – религия современная, передовая, с индивидуальным подходом к каждому. Сами подумайте, какое удовольствие запрещать что-то народу, если отказывать в этом себе?

Он хохотнул, вальяжно откинулся в кресле и барским жестом подозвал официанта в ярко-жёлтой униформе.

Родные пернаты

Дождь флегматично бомбил лужи. Те одобрительно клокотали в ответ – им было приятно. Солнце холодило щёки. К погоде на Ортисе сложно привыкнуть.

Панса ждал меня у памятника Киркорову.

Когда я подошёл, он чуть приподнял левую голову, указывая на бар с красноречивой вывеской «Второй акт пармезанского балета». Сыр на Ортисе любят, но делать не умеют – кругом один импорт.

– Всё плохо, Егор, – сказал Панса, когда мы забрались на барную стойку. – До сих пор все обвинения против тебя были высосаны с потолка, но вот это…

Он положил передо мной свежую, вкусно пахнущую газету.

– Читай. Вчера было заседание Нового Завета по твоему вопросу.

– М-да, – сказал я через пару местных секунд, пробежав глазами по аппетитным строчкам. – И что теперь?

– Традесканция, – Панса грустно сощурил верхний глаз.

– Экстрадиция, – поправил я.

Панса, как и многие ортисяне, обожал земную культуру и со мной общался исключительно на русском. Кстати, не сочтите за рекламу, репетитор русского языка здесь зарабатывает больше, чем на Земле маникюрша. Без шуток.

– Я приложил титановые усилия, Егор. Но у твоих земноводных, похоже, лопнула чаша терпения. Ты им здорово наперчил, если они обвиняют в таком… Короче, ты объявлен «персоной граната» и должен покинуть Ортис в течение сорока одного часа, шестнадцати минут, пятидесяти одной секунды по земному времени.

А вот математики ортисяне крутые. Теорему Ферма доказали одновременно с изобретением бумаги. И думаю, вряд ли это случайное совпадение.

Бармен разлил в пиалы безалкогольное молоко. Хорошо, что на Ортисе длинные сутки, подумал я. Успею магнитиков купить.

Возвращаться не хотелось. Привык я к этому миру. Разумные лужи, вкусные книги, после которых нет похмелья. И к Дульси привязался, секс умопомрачительный. Как говорится, одна голова хорошо, а две…

– Завет поставил вопрос бедром, – прервал мои думы Панса, кривясь правым ртом. – Спорить с ними – что сосать против ветра. Что ты такого претворил в родных пернатых, Егор?

Эх, друже. Я посмотрел на угол стойки, где витиевато матерились рыбки с планеты Сельть. Хмурый бармен доливал им в аквариум берёзовый ликёр. Что натворил? Лучше тебе этого не знать. А ведь и правда, депортируют теперь. И крыть мне нечем. Можно выступить в Сенате-Завете, но если ортисяне что и умеют делать, так это детекторы лжи и водоотталкивающие полотенца.

– Это серьёзно, Егор. Не лайкал котиков, не репостил друзей, не фотал еду, – перечислил Панса основные пункты обвинения из недоеденной газеты. – В Завете в это не верят, конечно, но и ссориться с Землёй чревато боком… Да не молчи уже!

Я вспомнил Дульси. «Я себя чувствую под опытным кроликом», – мурлыкала она. Не, ребята. Эта девушка стоит мессы. И речь даже не о коитуальных экзерсисах.

Детектор? А не попробовать ли мне…

Я выдохнул и решился.

– Панса, это правда. Я не лайкал и не репостил. Никогда. Даже котиков.

Рыбки в аквариуме перестали матюгаться. Бармен застыл с открытыми ртами. Панса тяжело шевельнул переносицей.

Если он меня сейчас убьёт, его оправдают. На Ортисе действует грузинское право – в состоянии аффекта можно творить что угодно.

– Но это не вся правда, – я торопливо посмотрел в полосатые глаза моего местного друга. – Я не лайкал, потому что у меня не было возможности этого делать. Ни одной. И репосты… Я за всю жизнь не сделал ни одного репоста. И я готов подтвердить это на полиграфе.

Я всхлипнул и посмотрел на замолчавший бар. Я никогда не видел плачущих ортисян. Зрелище на любителя, но их влажные ноздри впечатляли.

– Горри, – Дульси прыгнула мне на шею, обхватив её головами. – Я знала, я верила, что это ложь. Землевладельцы лишили тебя возможности репостить и лайкать и цинично обвинили во всех смердных грехах. Оральные уроды. Я так рада, что ты остаёшься.

Я аккуратно поставил свою девушку на ортис. Панса был уже тут – негромко хлопал крыльями и щерился во все четырнадцать зубов.

– Егор, я тебе не сразу поверил, – Панса был смущён. – Ты и правда не был зарегистрирован ни в одной социальной сети, с ума сойти. Как ты это пережил, не понимаю.

Я промолчал. Правота в ушах слышащего. Завету даже в голову не пришло, что я не регистрировался во всяких там «по сто граммов» по своей воле, а не по запрету коварных «земноводных». Мой расчёт оказался верен – самого важного вопроса мне так и не задали. Что людям, что ортисянам сложно представить гуманоида, который не очень знает про соцсети.

Хотя теперь придётся выяснить, что это за зверь. Чего не сделаешь ради любимой девушки и умеренно алкогольных газет.

И да, Панса был прав. Теперь Ортис – «родные пернаты».

Я улыбнулся и поцеловал Дульси в крыло.

Девушка ищет роботу

– Ватсон, вы помните историю о пляшущих человечках? Нет, я не о дискотеке в ДК КраЗА, об этом как-нибудь в другой раз, – Холмс ностальгически потрогал подбородок.

– Смутно, – сказал я. – Шифр, если не ошибаюсь?

– Совершенно верно, мой друг. Так вот – изучая современные шифры, я понял, насколько сильно они превосходят те, с которыми мы сталкивались в нашем старом добром девятнадцатом веке. Их главная особенность – они маскируются под обычную интернет-переписку. Вот, например, человек пишет: «как очи наш»? Ну кто в наше время знает про изучение закона божьего на территории Российской империи более ста лет назад? А уж тем более, про самую популярною молитву «Отче наш». А тут рождается новый смысл – типа, «родной, как глаза». Аналог «свой в доску».

– Холмс, я всё же думаю, это элементарная безграмотность. Поколение ЕГЭ. Вот «грезить на яву», например? Тоже новый смысл?

– Безусловно. В советское время мотоцикл «Ява» был несбыточной мечтой изрядной части молодежи. Были, конечно, ещё сигареты с аналогичным названием, но грезить на них было не комильфо.

– Так, Холмс, вы меня завели как пресловутый мотоцикл. Вот это – «бардовая школьная форма». А?

– Ватсон, вам знакома такая субкультура, как бардовское движение? «Ты у меня одна, пусть и достигла дна…» Мне очевидно, что какой-то директор среднеобразовательного учреждения является поклонником авторской песни, навязывая школьникам свой дресс-код: растянутые свитера, нестиранные джинсы и утеплённые кеды. Применяя при этом эзопов язык, что внушает уважение.

– И медиатор в зубах. Хорошо, Холмс, читаю дальше. «Подавать на эпиляцию».

– Ох, Ватсон. Нам, мужчинам, такие пытки и не снились. Очевидно, что скоро в рамках семейных разборок можно будет заменить одно наказание другим. Например, вместо посещения тёщи мужчина может подать на эпиляцию. Ног, например? У вас волосатые ноги, доктор?

– У меня нет тёщи. Поэтому и чувствую себя «как рыба в ворде».

– Это вы с тёщей будете чувствовать себя аналогичным образом. Оцените красоту идеи – одна буква, и смысл меняется на противоположный, что придаёт выражению дополнительную ироническую коннотацию. Водоплавающие, согласитесь, плохо разбираются в текстовых редакторах.

– Сухопутные, судя по всему, тоже. А вот это – «не бреюсь по долгу».

– Это проще «палёной репы» – то есть, неудавшейся репетиции. Скорее всего, имеет место обет, из-за которого написавший сие не имеет возможности избавиться от растительности на теле. Место произрастания оной может быть любым.

– А «констовары»?

– Синоним слова «консервы». Всё дело в том, что консервы ассоциируется исключительно с продуктами питания. В то же время, консервации подлежат совершенно различные виды продукции. Некоторые интернет-тексты я бы с удовольствием превратил в «констовары».

– Идём дальше, Холмс. «Чувствую себя “под опытным кроликом”».

– Надеюсь, это писала женщина. Я консервативен, мой друг, и современные сексуальные тенденции мне не слишком близки.

Я вздохнул. Холмс был прав – поток шифров был нескончаем, куда там пляшущим человечкам.

– «Я ангел во плати» – и этому есть объяснение?

– А вот здесь, милейший Ватсон, ошибка, вы правы. Это надо писать «Я ангел, оплати». Элитные эскорт-услуги. Занятная вещь, знаете ли… Я против опытных кроликов – а вот опытные крольчихи…

– Довольно, Холмс. Моховик времени безжалостен, я испытываю хандру, а то и дисперсию.

– Я понимаю вас, мой друг. Дело о гараже, герметизированном «из нутрии», до сих пор стучит в моё сердце. Как «перепел класса». Но меня тянет к подобным вещам, как «мух дроздофилов» к соответствующим птицам.

– «Вы слыхали, как поют дрозды…» Последняя фраза на сегодня, Холмс. Объявление: «Энергичная девушка ищет роботу в сфере продавца».

– Я берусь за это дело, мой друг, – после некоторой паузы сказал Холмс. – И, разумеется, рассчитываю на вашу помощь.

– Какое дело? – спросил я.

Даже современная школьница на моём месте поняла бы больше.

– Мир полон загадок, доктор. Ясно одно – робот нуждается в помощи.

– Робот? Какой робот?

– Этого мы пока не знаем. Но он не один, какая-то девушка спешит ему на помощь. Энергичная, что не может не радовать. И ищет что-то ценное для него. Что-то такое, о чём нельзя писать прямым текстом, не так ли? Я думаю, начать надо с этой таинственной «Сферы продавца».

– Да, Холмс, вы правы. У меня было собственное мнение на этот счёт, но я знал – спорить с моим другом сейчас всё равно, что «сосать против ветра».

Опять этот триллер

– Здравствуйте, я представляю спецслужбы, – сказал вежливый голос, безуспешно пытающийся казаться суровым. – Точнее, одну. Откройте.

Было обычное летнее утро. Пели перфораторы, гудели птицы. Воробей-переросток бродил по карнизу.

Июль в воскресенье традиционно репетировал дневную жару.

– Ну хоть не компанию «Орифлейм», – зевнув, сказала я. – Спецслужбу, говорите… А какую именно?

Когда разговариваешь по домофону, такие вопросы не кажутся лишними. Напротив, придают беседе оттенок доверительности. Интимности, можно сказать.

– Ну… хорошую, – сказал голос. – Типа, чистая голова, холодные руки. Сердце горячее, но в пределах нормы.

– Знаю я вашу норму, – я нажала кнопку домофона. – Заходите уже.

Надо же. «Представляю хорошую спецслужбу». Фантазия у меня богатая, но такое себе представить без веществ как-то непросто.

Лифт отгремел подъездной канонадой. Дверь лязгнула металлом. У мужчины были серые глаза и волевой подбородок, пожалуй, слишком волевой, такие только на день чекиста надевать. С остальным антуражем было, увы, похуже. Длинный и худой, как Дон-Кихот. Нос крючком.

Не, не убеждает меня этот типаж.

– Вы знаете, кем является ваш муж? – как-то слишком торопливо спросил он с порога, стараясь грозиться лицом.

– Вы хоть пальто снимите, – поморщилась я. – Конечно, знаю. А кому ещё это знать, кроме меня и моей гадалки? Или спецслужбы научились перлюстрировать сны?

Мужчина смутился, покорно снял пальто, явно не зная, что говорить. Впрочем, я в его ответах и не нуждалась.

– Мой муж является красивым и высоким брюнетом. Бизнесмен, что-то там с ай-ти… Машина – «Мицубиси-АСХ». Вы, конечно, спросите, почему не «Мерседес», так я отвечу. Дело в том, что…

– Простите, вам муж является к вам во сне? Он умер?

Я снисходительно улыбнулась.

– Нет, наоборот, он ещё не родился, в этом смысле. Мы пока незнакомы, его старая, никчёмная жизнь подходит к концу, впереди главное событие – встреча с женщиной мечты. Нет, я не хвастаюсь, но согласитесь…

– Так, стоп, – «спецагент» явно был не в своей тарелке. – Я ничего не понимаю, я…

– Это нормальное состояние в нашем мире, – вздохнула я. – Корочки, кстати, покажите. Ну, документы. Это такая красная раскладушка, типа женского телефона начала нулевых…

Гость покраснел, суетливо стал вытаскивать содержимое карманов – красивый, киногеничный пистолет, огромные наручники и, наконец, красную книжку, то самое удостоверение.

– Вот…

Я раскрыла книжечку, прочитала.

«Какие-то органы, звание, наверное, капитан, фамилия птичья, Воронов, Лебедев и т. п., у них обычно такие фамилии. Звать Дмитрий, ну, продюсер настоял…»

– Мать моя, женщина! Так ты ещё в проекте? Не утвердили?

– Меня обязательно утвердят, – быстро заговорил Дмитрий. – Просто… У меня пробы были не очень, но сейчас я готовился…

– Да не надо мне тут песен на болоте. Сериал НТВ, правильно? Опер, крутая спецура? Слушай, ты извини, но не тянешь. Тут тяжелого, как баллон с ацетиленом, подбородка мало. Ты где снимался?

Дмитрий замялся, пряча взгляд уж чуть менее серых глаз.

– Да ладно, вижу. В дешёвке на заднике? Не парься, я сама такая. Сценарии на тему «тупее бы надо, да некуда». Я жду лошадь на белом принце, ты ищешь суслика, ну, «крота», в своей конторе. Дичь.

Дмитрий, по его виду, спорить не собирался.

– Слушай, а давай драмеди замутим? – сказала я. – Жанр сейчас на «ура» идёт. Типажи у нас подходящие.

Дима немного помолчал, он был явно в шоке от слома сценария – во всех смыслах. Потом как-то обречённо кивнул, как бы стараясь не смотреть на мои ноги.

Получилось, подумала я. Вышло, слеплю я этот пластилин, не запачкаюсь. Это ему сейчас про драмеди вру, а так-то будет обычный ромком, не в первый раз мне так мужиков разводить. Встала, вспоминая, есть ли шампанское в холодильнике, – и замерла.

– Ты всё просчитала правильно, Лена, – голос Димы был уже другим, спокойным и уверенным. – Ты всё просчитала, кроме одного.

Я оглянулась. Ствол пистолета смотрел мне куда-то.

– Такая как ты, просто не могла знать слово «перлюстрация». Так что, извини, играть будем по моим правилам.

Ну вот, грустно подумала я. Опять, блин, этот тупой политический триллер.

Мастер

– Ну вот и всё, – сказал мастер, складывая отвёртку в чемоданчик с инструментами. – Контакт отошёл. Двести рублей за вызов, а за работу… Да ничего за работу, какая тут работа.

Даша щёлкнула кнопкой, и светильник привычно залился жёлтым светом.

«И минуты не прошло», – поморщилась она. «Двести рублей? За что?»

– Может, ещё что починить? – спросил мастер, видимо, уловив Дашино настроение.

Даша пожала плечами.

– Да, не знаю даже. А, обогреватель посмотрите.

Обогреватель, точнее, тепловентилятор, ещё год назад просто выключился без объяснения причин. В этот раз минуты мастеру не потребовалось, в его руках прибор тут же весело загудел, задул тёплым воздухом.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.