Валерий Ткаченко
Хранитель душ

Том 1

Резонанс

Первым, что он почувствовал, был запах. Не знакомый, городской, с кисловатой примесью бензина, пыли и миллионов чужих жизней, а густой, влажный, пьянящий и пугающий. Запах гниющей листвы, сырой земли, распустившихся за ночь грибов и каких-то незнакомых цветов, чья сладость отдавала металлом и специями. Мейсон Браун медленно открыл глаза, и веки его были тяжелыми, словно налитыми свинцом.

Над ним смыкался полог кроваво-красных листьев, гигантских и кожистых, сквозь которые пробивались лучи двух солнц – одного большого, золотого и привычно теплого, и другого, поменьше, с тревожным лиловым отливом, чей свет отбрасывал ядовито-сиреневые тени. Паника, холодная и липкая, сжала его горло, вытесняя воздух.

Где я? Что это за место?

Он вскочил, сердце колотилось где-то в висках, отдаваясь глухим стуком в ушах. Лес вокруг был не просто незнакомым. Он был чужим. Деревья вздымались ввысь на сотни метров, их стволы, покрытые словно живой, пульсирующей биолюминесцентной слизью, мерцали призрачным синим светом. Воздух не пел, а звенел от стрекотания невидимых насекомых, и их низкая, гудящая трель вибрировала где-то в костях, на грани слышимого.

«Сон. Это просто сон, – бормотал он себе под нос, сжимая виски пальцами, вдавливая их в кость в тщетной попытке проснуться. – Сейчас открою глаза в своей квартире. На потолке будет трещина, а за окном – шум машин». Но под его пальцами слишком реально проступали крупинки влажной, почти фиолетовой земли. Слишком резко болели ссадины на ладонях, и каждая царапина была крошечным факелом боли. Он не помнил, как получил их. Не помнил, как вообще здесь оказался. В памяти был только белый шум, прерванный последним четким кадром: он шел с лекции по квантовой физике, проверял время на телефоне… Телефона в кармане не было. Только холодные ключи от квартиры, которая теперь казалась частью другой, недостижимой вселенной.

Его размышления прервали грубые, гортанные голоса и яростный, полный достоинства возглас. Мейсон пригнулся, инстинктивно прижавшись к гигантскому, обвитому лианами корню, пахнущему грибами и влагой. Из-за поворота тропы, протоптанной между гигантскими грибами, вышли трое. Двое – крупные, коренастые, чьи тела были закутаны в потрепанную кожу и ржавые кольчуги. Их морды, больше звериные, чем человеческие, с вытянутыми носами и желтыми клыками, были покрыты сетью шрамов, а в руках они сжимали тяжелые, устрашающего вида алебарды с зазубренными лезвиями.

Но Мейсон не сразу разглядел оружие. Его взгляд намертво застыл на третьей фигуре. Девушка. Ее руки были скручены грубой веревкой за спиной. Короткая, серебристо-серая шерсть покрывала ее крепкие, руки и ноги, а на голове, в густых темных волосах, торчали два острых, настороженных ушка. Получеловек-полубарсук. Ее мордочка, утонченная и удивительно красивая, с острой, милой носочкой-пятачком, была искажена яростью, а из-под рваной, простой одежды виднелся пушистый, полосатый хвост.

Зверолюди… Те’раны? – пронеслось в голове Мейсона, и это знание возникло из ниоткуда, как всплывающий обломок затонувшего корабля. Откуда он знал это слово?

«– Хватит вырываться, тварь! – рычал один из разбойников, грубо толкая ее вперед. – На рынке в И’клете за тебя дадут хорошие теранги. Барсухи – землеройки упрямые, но сильные. Хозяин будет доволен».

«– Оставьте меня! Мой клан уже ищет меня!» – ее голос был низким, с приятной хрипотцой, полной достоинства, которое не сломил даже плен.

Мейсон замер. Не лезь. Это не твоя война. Ты не знаешь здешних правил. Ты должен выжить. Ты должен найти способ домой. Логика кричала ему это, и голос ее был холодным и безжалостным. Но он видел ее глаза. Большие, миндалевидные, цвета жидкого серебра, в которых плескалась ярость, боль и непокорность. И что-то в нем, какая-то глупая, неотъемлемая, человеческая часть его души, не позволила ему отвести взгляд и спрятаться.

Он шагнул из-за укрытия. Листья хрустнули под его кроссовками, звук показался кощунственно громким.

«Отстаньте от нее».

Слова прозвучали неестественно громко, разорвав звенящую тишину леса. Все трое застыли, уставившись на него, как на призрака.

Разбойники оглядели его странную, немыслимую в этом мире одежду – синие джинсы, серую футболку с полустертой надписью, кроссовки. Их звериные морды расплылись в ухмылках, обнажая желтые клыки.

«– Смотри-ка, лесной дух явился, – усмехнулся второй, тот, что пошире в плечах. – И одет как шут с ярмарки. Думаешь, мы тебя испугаемся? Ты даже держаться-то на ногах толком не можешь».

«– Отпустите ее», – повторил Мейсон, сжимая кулаки так, что ногти впились в ладони. Он чувствовал, как подкашиваются ноги, а в животе плавает холодный комок страха.

Барсучиха смотрела на него с немым изумлением, смешанным с зарождающейся надеждой. И эта надежда в ее серебряных глазах резанула его острее и болезненнее любого ножа.

Больше слов не было. Один из бандитов, тот, что был ближе, лишь презрительно фыркнул: «И это всё? Всё, что ты можешь? Тогда моя очередь!» – и, с низким рыком, бросился на него. Ветер от взмахнутой алебарды свистнул у самого виска Мейсона. Он инстинктивно отпрыгнул, споткнулся о корень и едва удержал равновесие. Сердце бешено колотилось, выпрыгивая из груди. Второй удар, короткий и точный, пришелся плашмя по ребрам. Мейсон услышал, а не почувствовал, глухой хруст. Адская, обжигающая боль пронзила все тело, вышибив воздух. Он рухнул на колени, закашлялся, и на темную землю брызнули капли слюны.

«– Глупец, – прошипел разбойник, занося алебарду для последнего, решительного удара. – Умри с честью, раз уж начал».

Мейсон видел, как барсучиха, с криком отчаяния, рванулась к нему, но ее грубо удержал второй бандит. Их взгляды встретились. В ее серебристых глазах он увидел не просто страх. Он увидел ярость. Желание бороться до конца. И… сожаление. Глубокое, горькое сожаление о том, что из-за нее погибнет незнакомец, проявивший хоть крупицу благородства.

Прости, – пронеслось в его сознании, и мысль была обращена к ней. Я не смог. Я был слаб.

И в этот миг, используя отвлечение, она с последним, отчаянным усилием вырвала одну руку из ослабевшей хватки и протянула ее к нему. Ладонь была покрытой той же серебристой шерсткой, с короткими когтями.

Инстинктивно, почти в агонии, движимый последней искрой воли, Мейсон из последних сил протянул свою, человеческую, дрожащую руку.

Их пальцы соприкоснулись.

Мира не стало.

Боль, страх, лес, разбойники, лиловый свет второго солнца – все исчезло, растворилось в ослепительной вспышке абсолютной, оглушительной тишины. Мейсон почувствовал, как его душа, его самое нутро, его «я», встретилось с чем-то другим. Горячим, упрямым, земляным. Он почувствовал запах свежевскопанной земли после дождя, грубую силу, что десятилетиями роет глубокие, надежные норы, яростную, готовую на смерть решимость, защищающую свой дом, и спокойную, непоколебимую веру в то, что под ногами всегда есть твердая почва. Это была ее душа. Душа те’ранской девушки-барсука.

И в этом резонансе, в этом слиянии двух сущностей, что-то щелкнуло. Не в ушах, а в самой реальности, как будто повернулся ключ в замке мироздания.

Он не видел света. Он чувствовал, как ее физическая форма растворяется, но не исчезая, а перетекая, переплавляясь с его собственной. Энергия, густая, как мед, и тяжелая, как расплавленный металл, хлынула в его руку, в его предплечье, заполняя каждую клетку, каждую нервную окончание. Она была горячей, живой и чужой, но в то же время – столь же неотъемлемой, как его собственное сердцебиение. Он вскрикнул – не от боли, а от нового, непривычного, подавляющего ощущения.

Когда зрение вернулось, он смотрел уже не на девушку, а на свое собственное правое предплечье.

От запястья до локтя тянулся клинок. Длинный, прямой, идеальный, словно выточенный из единого кристалла. Он был ослепительно-белым, как первозданный снег в лучах высокогорного солнца или отполированный до зеркального блеска мрамор. По всей его длине шел едва заметный, словно проступающий изнутри, темно-серый узор, напоминающий уникальный рисунок барсучьей шкуры. Рукоятью была сама его рука, но он не чувствовал ни веса, ни боли – только невероятную, сконцентрированную мощь, готовую излиться по его воле. Клинок был невероятно легким и в то же время ощущался абсолютным, незыблемым продолжением его воли.

Где-то в глубине сознания, в месте, которого раньше не существовало, он ощущал ее присутствие. Не голос, а… тихую, теплую сущность. Удивление, равное его собственному. И волну твердой, непоколебимой решимости.

Разбойники застыли в ступоре, их ухмылки сменились шоком, а затем и животным страхом. Глаза их расширились, выдавая первобытный ужас.

«– Резонанс… – прошептал один, его морда побелела даже под шерстью. Он отступил на шаг. – Оружие-Союзник… Клянусь тенями предков, я думал, это лишь сказки, которые старики рассказывают у костра…»

Мейсон не думал. Его тело двигалось само, ведомое этим новым, двойным сознанием. Он вскочил на ноги – адская боль в ребрах притупилась, замещенная потоками чужой-своей энергии, циркулирующей в нем. Он сделал один шаг, плавный и невероятно быстрый, и белый клинок в его руке свистнул по воздуху с тихим, чистым, рассекающим саму материю звуком.

Он не стал убивать. Вместо этого он описал широкую, сокрушительную дугу, и белое лезвие, не встретив сопротивления, перерубило древки обеих алебард. Стальные наконечники с оглушительным грохотом упали на землю. Второй удар, молниеносный тычок, был не смертелен, однако прочную кожаную кирасу и кольчугу на плече второго бандита клинок разрезал, словно это был лист пергамента.

Этого было достаточно. С дикими, перекошенными от ужаса криками, разбойники бросились прочь, расталкивая друг друга, растворяясь в синеватом сумраке леса.

Наступила тишина, нарушаемая лишь его собственным тяжелым дыханием и все тем же низким гудением леса. Мейсон стоял, не в силах оторвать взгляд от белого клинка на своей руке. Он чувствовал легкое головокружение, тошнотворную внутреннюю пустоту, будто его собственная, человеческая сила была полностью исчерпана, а эта новая лишь временно занимала ее место.

И тогда клинок начал мерцать. Твердая, холодная материя растворилась в сияющих, похожих на светлячков частицах, которые отплыли от его руки и, кружась, сформировали знакомую фигуру. Через мгновение перед ним, шатаясь и опираясь о дерево, стояла барсучиха. Она выглядела смертельно уставшей, шерсть на ее руках взъерошилась, дыхание было прерывистым, но в глазах горела жизнь.

Она посмотрела на него. В ее серебристых, бездонных глазах не было и тени страха. Было нечто большее – безмерная благодарность, глубочайшее уважение и изумление, менявшее все ее представления о мире.

«– Кто ты?» – выдохнула она, и ее голос был тихим и хриплым от пережитого.

Мейсон, наконец, позволил себе рухнуть на колени. Дрожащей левой рукой он провел по правому предплечью, где секунду назад был клинок, способный резать сталь. Кожа была гладкой и целой. Ни шрама, ни следа. Только память о мощности, эхом отдававшаяся в мышцах.

«– Я… – его голос сорвался, он был сиплым и сломанным. – Я Мейсон Браун. И я, кажется, очень, очень далеко заблудился».

Нора

Возвращение домой

Боль была якорем, который не давал Мейсону уплыть в беспамятство. Каждый вздох отдавался тупым, раскаленным ножом в боку. Он сидел, прислонившись к дереву, и смотрел, как барсучиха – Нора – медленно поднимается, потирая запястья. На ее серой шерсти ярко проступали багровые полосы от веревки. Ее большие глаза, цвета жидкого серебра, с неослабевающим любопытством и тенью былой опаски разглядывали его. В них плескалось столько оттенков – от испытывающего благодарности до робкого любопытства и усталой тревоги, – что Мейсону стало не по себе.

«– Мей-сон? – медленно, по слогам выговорила она, будто пробуя на вкус диковинный, неизвестный плод. Звук «ей» дался ей с небольшим трудом. – Я – Нора из клана Ночных Копателей, с «Норного Перевала».»

Она сделала шаг к нему, протянув руку с короткими, аккуратными когтями, но он инстинктивно отпрянул, и новый, огненный спазм сковал ребра. Он глухо застонал, схватившись за бок, и мир на мгновение поплыл перед глазами.

«– Движешься как подраненный заяц на первых заморозках, – констатировала она, и в ее низком, с приятной хрипотцой голосе зазвучали практичные, хозяйские нотки. В них не было слащавой жалости, лишь сухая констатация факта, и это почему-то успокаивало больше любых слов. – Драка закончилась, а расплата осталась. Не умрешь, но помучишься знатно. Река рядом, я слышу ее течение. Пойдем, я помогу. Опирайся. Дай мне свою тяжесть.»

Она была невысокой, едва доставая ему до плеча, но крепкой, словно выточенной из упругого, живого дерева. Ее плечо, на которое он лег, было твердым и надежным. Мейсон, согнувшись в три погибели, позволил ей взять свою руку и принять на себя большую часть его веса. Они заковыляли прочь от места схватки, от запаха страха и крови, и с каждым неуверенным шагом острая боль отступала перед одним простым, непреложным фактом: он не один. В этом чужом, враждебном мире у него появился проводник.

Река оказалась неширокой, но стремительной, с водой цвета темного изумруда, которая с веселым, непрерывным журчанием переливалась через валуны, покрытые изумрудно-зеленым, бархатистым мхом. Пока Нора, присев на корточки с грацией, зачерпнула воды в сложенные лодочкой ладони и подала ему, Мейсон уставился на свое отражение в водовороте. Тот же парень, что вчера с раздражением смотрел на него из зеркала в ванной, опаздывая на пару. Те же темные волосы, те же обычные черты. Только сейчас в его глазах, обычно насмешливых и немного уставших, был животный, неосознанный ужас заблудившегося ребенка, смотрящего из глубины собственной души.

Он сделал глоток. Вода была ледяной, обжигающе чистой и на удивление сладкой, с едва уловимым привкусом полевых трав и чего-то минерального. Она промыла ком страха и непонимания в горле, дав возможность говорить.

«– Где я? – тихо спросил он, и его собственный голос прозвучал хрипло, непривычно слабым. – Что это за место? И что… что мы сделали?» Он снова посмотрел на свою правую руку, сжимая и разжимая кулак, все еще ожидая увидеть там отсвет белизны.

Нора села напротив, на крупную, отполированную водой гальку, поджав под себя ноги с крепкими, короткими пальцами. Ее пушистый, полосатый хвост мягко лег на землю, словно отдельное, уставшее существо.

«– Этот мир – Терингал. А эти леса – Западные Чащи, часть владений моего клана, – ее серебристый взгляд скользнул по знакомым, как собственная норка, деревьям с теплотой и тоской. – Мы, барсуки-те’раны, живем здесь испокон веков. Наша деревня – «Норный Перевал» – в паре часов ходьбы отсюда, у подножия Холмов Седых Спин. Мы земледельцы, ремесленники… не воины. – В ее голосе прозвучала горькая, обидная нотка. – А о твоем виде… ничего не знаю. Ни о лысых, бесшёрстных… с такими странными, как у незрячего крота, глазами. – Она с искренним, почти детским любопытством наклонила голову набок, ушки подрагивая. – Ты… какой ты? Откуда ты пришел?»

Вопрос повис в воздухе, такой огромный и нелепый, что Мейсон лишь бессильно мотнул головой, чувствуя, как подкатывает тошнота от безысходности.

«– Потом… я… я сам толком не понимаю. Я потом расскажу, если поверишь, – выдохнул он, чувствуя, как накатывает новая волна усталости, более глубокая, чем физическая. – Сначала просто скажи… что это БЫЛО?» Он снова сжал и разжал кулак.

Нора последовала за его взглядом. Она не ответила сразу, а обхватила свои колени, уставившись на быструю, неумолимую воду, как будто ответ был спрятан в ее струях.

«– То, что произошло… – она начала медленно, подбирая слова, которых, казалось, не хватало. – Когда я была маленькой, бабушка рассказывала сказку у очага. О том, что самые сильные, самые созвучные души могут… отозваться друг на друга. Как две струны на одной лютне, что звенят в унисон, рождая новый, совершенный звук. И что в час величайшей нужды, одна душа может отдать свою форму другой, став ее силой, ее щитом и ее мечом. – Она горько, по-взрослому усмехнулась. – Я думала, это метафора. Про дружбу. Про верность клана.

Я не думала… никогда не думала, что можно буквально ощутить, как твоя сущность растворяется, чтобы стать… куском заточенного, холодного камня.» Она посмотрела на него, и в ее глазах читалась та же сюрреалистичная нереальность происходящего, что терзала и его. «– Так говорит старая сказка. Никто в деревне, даже отец, не воспринимает ее всерьез. Но сегодня… сегодня она спасла нам жизнь.» Она перевела дух. «– Тебе нужен лекарь. А в деревне старейшина, мой отец… он хранит все наши свитки и предания. Возможно, в его сундуках есть зерно правды о той сказке.»

Дорога до деревни Норы растянулась на несколько мучительных часов. Сначала Мейсон двигался, стиснув зубы до хруста, но с каждым шагом острая, режущая боль сменялась глубокой, оглушающей усталостью, затуманивающей сознание, как густой туман. Чтобы отвлечь его, Нора говорила. Ее рассказы были такими же простыми и основательными, как и она сама, выстраивая каркас этого нового мира в его сознании.

«– Наш клан, Ночные Копатели, не самый многочисленный, но нашему слову всегда верят, – говорила она, ловко огибая знакомый, как ладонь, корень. – Мы строим прочно и пашем глубоко. Наше слово – как наш камень: раз положил, не сдвинешь. А вот бестиары… – она неодобрительно фыркнула, мордочка сморщилась. – Волкоподобные сорванцы. Те любят похвастаться силой да скоростью. Весь спор из-за дубравы к северу. Они говорят, что это их исконные охотничьи угодья, а мы там грибы да целебные коренья собираем испокон веков. Отец говорит, что однажды мы найдем согласие за чашей медовухи, но… пока что находим только сломанные копья на границе да перья.»

Мейсон слушал, и мир понемногу обретал черты, наполнялся бытом. Это был не просто «фэнтези-мир», а место со своими междоусобицами, экономикой и правдой, растущей из земли.

«– А твоя семья?» – спросил он, переводя дух на крутом подъеме.

«– Отец – старейшина. Мать следит за зимними запасами и ткацкими станками. У меня два старших брата, оба семейных. Один – лучший кузнец в округе, его топоры не тупятся три сезона, а второй… – она улыбнулась, и в улыбке этой была нежная снисходительность. – Он считает, что его призвание – сочинять баллады, хотя у него медвежий слух и голос, как у простуженной вороны. А я… я помогаю по хозяйству. И люблю уходить в лес. Знаю все ягодные места, все грибные поляны. Сегодня… сегодня я зашла слишком далеко, позарилась на обещание золотистых лисичек.» В ее голосе послышалось сожаление, но тут же оно сменилось теплой, светлой улыбкой, обращенной к нему. «– Но, если бы не это, я бы никогда не встретила тебя, Мейсон. И кто знает, нашла бы дорогу домой вообще.»

Деревня «Норный Перевал» встретила их не гомоном, а настороженным, почти осязаемым молчанием, которое обрушилось на них, едва они вышли из чащи. Деревня выглядела так, словно ее не построили, а вырастили из самой земли. Невысокие, приземистые дома-норы были сложены из темного, почти черного дерева и дикого, поросшего лишайником камня, их покатые крыши, густо засеянные мхом и даже мелкими цветами, плавно переходили в склоны холмов, растворяясь в ландшафте. Воздух был густым и сытным – пахло дымом очагов, свежеспиленным деревом, влажной землей и какой-то пряной травой, которую Мейсон не мог опознать.

Похоже на скандинавское поселение, но только если бы его строили барсуки, – промелькнула у Мейсона первая бессвязная, отстраненная мысль. Все такое приземистое, крепкое, надежное. Ничего лишнего. Ничего, что могло бы выдать спесь.

Те’раны, мужчины и женщины, прекращали свою работу – кто рубил дрова, кто чинил плетень, кто выделывал шкуру – и провожали их безмолвными, изучающими взглядами. Мейсон ловил на себе десятки пар глаз-бусинок: любопытных детей, недоверчивых стариков, испуганных молодых матерей, которые прижимали к себе детенышей. Он видел мощные, плечистые фигуры мужчин в простых, добротных туниках, их серьезные, покрытые шерстью лица. Видел женщин, более утонченных, в платьях практичного покроя, чьи бархатные мордочки выражали скорее глубокую тревогу, чем открытую враждебность.

Он чувствовал себя инопланетянином, случайным, незваным гостем из другого измерения, чье появление нарушило вековой, отлаженный уклад этой маленькой вселенной.

Нора, не обращая внимания на тяжелые взгляды, уверенно, с гордо поднятой головой, повела его к одной из самых крупных хижин, чья дверь была украшена резным символом – стилизованным барсучком, несущим ветку с ягодами.

Лекарь, старый барсук по имени Оррик, чья морда была почти полностью седой, а спина сгорблена годами, но не слабостью, встретил их недовольным, привычным ворчанием.

«– Опять ты, Нора? Принесла работу моим старым, изношенным костям? – проворчал он, испытующе оглядывая Мейсона и указывая ему на жесткую, покрытую звериной шкурой кровать. – И что это ты за диковинку в лесу нашла? Лысого зайца, что на колдуна напорол?»

Мейсон не нашелся что ответить, пока старик своими цепкими, удивительно сильными и точными пальцами, знающими каждую косточку и мышцу, ощупывал его ребра.

Каждое прикосновение было безошибочным, будто он видел саму боль, видел внутренние кровоподтеки и знал, где именно нужно надавить, чтобы оценить всю глубину повреждения. Профессионал, – мелькнула в голове Мейсона единственная ясная мысль сквозь туман страданий. Настоящий мастер своего дела. Такие и в моем мире на вес золота.

«– Гм. Ребра целы, слава Предкам, только ушиблись знатно, гематома на половину бока, – заключил он, накладывая пахучую, пекущую мазь цвета лесной глины. Мейсон вздрогнул от внезапного жара. – Терпи, красавчик. Легко отделался. А сейчас выльем на твою лысую башку ведро ледяной воды из ручья – вот где настоящая боль будет! – старик осклабился в седую шерсть, видя недоумение Мейсона. – Шутка. А вот это… – он внезапно прищурился, поставив шершавую ладонь на лоб Мейсона. – Это интереснее. Ты будто выжат, как тряпка после стирки в горном потоке. Не тело, а… душа, что ли, твоя истомилась? Силы в тебе, парень, кот наплакал. Первый раз такое вижу. Отдохнешь, выспишься – пройдет. Никакой моей мазью не намажешь. Это тебе не ребра лечить.»

Вечером, когда мазь сделала свое дело и Мейсон уже мог сидеть, не морщась от каждого движения, в хижину вошел старейшина. Отец Норы, Горм. Его фигура казалась еще более могучей и монолитной в тесном, залитом огнем очага пространстве, заполняя его собой.

Его пронзительный, как шило, взгляд изучал Мейсона с ног до головы, но в морщинках у глаз, таких же серебристых, как у дочери, светилась не столько усталая доброта, сколько мудрая, накопленная годами умудренность.

Он тяжело опустился на табурет напротив, и дерево жалобно скрипнуло.

«– Расскажи, пришелец. Как тебя звать? И как вышло, что моя дочь, которая чует опасность за версту, попала в лапы к тем подонкам с Большой Дороги?» – его голос был низким и спокойным, как гул земли, но в его глубине чувствовалась закаленная сталь.

Мейсон коротко представился, намеренно опустив все, что связано с его миром, – не из-за недоверия, а из страха показаться сумасшедшим или, что хуже, одержимым. Вместо этого он рассказал лишь то, что видел сам: как Нору, со скрученными за спину руками, вели двое ублюдков, и как он, движимый порывом, не смог пройти мимо, не попытавшись помочь, даже обреченной на провал.

«– Я зашла слишком далеко, отец, – тихо сказала Нора, стоя у притолоки, опустив голову. – Я искала ту самую поляну с золотистыми лисичками, что ты в прошлом году находил… Это моя вина. Моя глупость.»

Старейшина тяжело вздохнул, глядя на языки пламени в очаге, пожиравшие поленья. «– Вина не в том, чтобы искать, дочь. Вина в том, чтобы не быть готовым к находке. Или не суметь за нее постоять. – Он медленно перевел взгляд на Мейсона, и тот почувствовал, как под этим взглядом ему становится не по себе. – Но сегодня тебе повезло. Или… это была не удача?» Он помолчал, давая словам проникнуть в сознание, как дождь в землю.

«– Сказка, которую мы рассказываем детям у очага, пока те прядут шерсть, гласит, что, когда миру будет угрожать великая Тьма, явится Хранитель из иных земель, чья душа, как чистый сосуд, сможет объединиться с душами этого мира, и их совместный свет изгонит тьму. – В его глазах, устремленных в прошлое, мелькнула искорка чего-то большего, чем простая вера – давняя, почти угасшая надежда. – И вот… как получилось, что его первым союзником, его правой рукой, стала «Душа Белого Клинка», рожденная не в огне войны, а в скромности домашнего очага.» Он посмотрел на Нору, и в его взгляде читалась не просто отцовская любовь, а глубокая, сокровенная гордость, смешанная с трепетом. Затем его глаза, стальные и непреклонные, снова уставились на Мейсона. «– Что бы узнать, сказка это или правда, вам надо на Восток. В руины древнего города Кирин-Джинов. Там, говорят, в подземных залах хранится Камень Воспоминаний, который может указать путь истинному Хранителю… Ну или всё это окажется всего лишь сказкой, и вы просто зря потратите время, насобираете красивых камушков и наберетесь дорожных впечатлений.»

Он откашлялся, и суровое, будничное выражение вернулось на его лицо.

«– А теперь хватит о сказках. В честь спасения моей дочи, в честь гостя, пришедшего из-за края света, в деревне будет пир. И ты, Мейсон, наш почетный гость. Отдохни. Выспись. Завтра… подумаешь о Востоке.»

Следующее утро началось с того, что дверь хижины бесцеремонно отворилась, впустив внутрь столб солнечного света и бодрую фигуру Норы.

«– Подъем, соня! – ее голос прозвучал так жизнерадостно, словно и не было вчерашних потрясений и разговоров о судьбах мира. – Солнце уже поджаривает росу на спинах у улиток, а мы с тобой по деревне прогуляемся, и к пиру будем готовиться. Нечего тут киснуть!»

Мейсон, чье тело благодарно отозвалось на мазь лекаря, с удивлением обнаружил, что может двигаться почти без боли, лишь с глухой, ноющей напоминалкой в боку. Деревня «Норный Перевал» при свете дня казалась еще более уютной, живой и кипучей.

Он видел, как те’раны заботливо возделывают аккуратные огороды, где росли причудливые фиолетовые корнеплоды, похожие на свеклу, и пышная зелень, отдаленно напоминающая капусту. Нора показала ему кузницу, где ее брат Борк, могучий, как медведь, с лицом, вечно черным от сажи, с огненной яростью орудовал молотом, и ткацкую мастерскую, где ее мать, добрая барсучиха с усталыми, но добрыми глазами, с другими женщинами создавала плотные, узорчатые ткани с геометрическим орнаментом. Повсюду ему кивали, некоторые, особенно молодежь, смотрели с открытым любопытством, а старики – с одобрительной сдержанностью. Новость о его поступке, видимо, облетела все поселение, обрастая подробностями.

Вечерний пир стал настоящим, шумным, пахнущим дымом и дичью праздником. Длинные столы, сколоченные из плах прямо на центральной площадке, ломились от яств: дымящиеся котлы с рагу из незнакомого, но невероятно ароматного мяса, огромные круглые караваи темного, душистого хлеба, сладкие печеные коренья, тарелки с лесными ягодами и бочонки с терпким, густым медовым напитком, который щипал язык. Атмосфера была теплой, шумной и по-настоящему радушной.

Отец Норы поднял массивную, дубовую кружку.

«– За гостя, ставшего другом по зову крови! – его голос гремел, заглушая общий гул и треск поленьев. – За смелость, что не знает границ и расчетов! И за дочь мою, что вернулась домой, принеся с собой не беду, а надежду! Пусть дорога твоя, Мейсон, будет светлой, а сердце – крепким, как скала! Пьем!»

Когда пир пошел на спад, и самые стойкие еще подпевали брату Норы, исполнявшему свою новую, не слишком мелодичную балладу о «Лысом Духе Лесов», Мейсон и Нора оказались на краю деревни, у подножия старого, могучего дуба, с которого открывался вид на всю долину, утопающую в сиреневых, бархатных сумерках. Два солнца уже скрылись, оставив после себя лишь золотистую полоску на западе и высыпавшие в небе чужие, незнакомые созвездия.

«– Спасибо тебе, – тихо сказала Нора, глядя на огоньки очагов внизу, такие маленькие и беззащитные в огромном мире. – Не только за то, что спас. А за то, что… дал мне увидеть, что сказки, бывает, оказываются правдой. Что за краем обыденности есть нечто большее.»

И тут Мейсон, поддавшись порыву, навеянному медовухой, общим теплом и этой тихой, доверительной близостью, нашел в себе смелость обрушить всю правду.

«– Нора… Я не из этого мира. – Он сделал паузу, ожидая ее смеха, недоверия или ужаса. Но она лишь повернула к нему свою мордочку, и в ее серебристых глазах не было ничего, кроме спокойного, готового внимать интереса. И он рассказал. Сначала сбивчиво, потом все увереннее. О высоких, как утесы, зданиях из стекла и стали, о машинах, что мчатся без лошадей, извергая дым, о устройствах, позволяющих в мгновение ока поговорить с кем угодно на другом конце света, увидеть его лицо. Он говорил о своем университете, о друзьях, о том, как шел по знакомой, скучной улице, думая о контрольной по квантовой физике, и очутился здесь. Говорил, что его главная, единственная цель – вернуться домой.

Нора слушала, не перебивая, лишь изредка ее ушки подрагивали от удивления. Когда он закончил, в ее глазах не было ни тени насмешки или недоверия, лишь глубокое, почти философское понимание.

«– Значит, твой мир… он такой же реальный, как и мой, – прошептала она, глядя на чужие звезды. – Просто… он живет по другим правилам. И твоя тоска по дому… она теперь для меня так же реальна, как и моя по этому лесу.»

Она внезапно встала на цыпочки и, прежде чем он опомнился, легко, стремительно, как падающая звезда, коснулась губами его щеки. Ее шерстка была удивительно мягкой и шелковистой, а прикосновение – теплым, быстрым и целомудренным, как порыв ночного ветра.

«– Спасибо, что доверился, – сказала она, и ее мордочка снова покрылась легким, заметным даже в сумерках румянцем. – И… спокойной ночи, Мейсон. Пусть сны твои будут о доме.»

На следующее утро, когда Мейсон, уже собравший свои нехитрые пожитки – ключи, пустой кошелек и теперь еще котомку с припасами от семьи Норы, – собирался с духом, чтобы попрощаться, в хижину вошли родители Норы. Лицо матери было печальным и просветленным одновременно.

«– Значит, путь твой лежит на Восток? «К руинам?» —без предисловий спросил старейшина Горм. Мейсон кивнул, глядя ему прямо в глаза.

«– Я пойду с ним, отец, – твердо, без тени сомнения заявила Нора, входя следом. На ней была дорожная, прочная одежда, через плечо был перекинут простой, но надежный посох, а за спиной – ранец. – Моя душа теперь связана с его. Это не просто слова из сказки, я чувствую это. И если в этой старой истории есть правда, если ему суждено стать Хранителем, то мое место – рядом. Я буду его клинком.»

Мать Норы, Элда, смотрела на дочь с безмерной, щемящей тревогой и гордостью одновременно, сжимая в руках угол своего фартука.

Старейшина тяжело вздохнул, его пронзительный взгляд переходил с решительного лица дочери на растерянное, но полное решимости лицо Мейсона.

«– Значит, ты тот самый… Хранитель из сказок, что пришел к нам в потертых штанах? – ухмыльнулся он, оценивающе глядя на Мейсона с ног до головы. – И поведешь мою дочку, свет моих очей, на край света, к руинам, кишащим невесть чем?»

Мейсон сглотнул, но не отвел взгляда. «– Я… я не знаю, кто я. Но я знаю, что должен разобраться, что происходит. И я не могу просить ее идти со мной.»

«– Хм, – барсук обменялся долгим, понимающим взглядом с женой. Та, помедлив, одобрительно, хотя и с болью в сердце, кивнула. – Ладно. По нашим обычаям, – глаза его хитро блеснули, – если парень и девушка вместе прошли через бой и остались живы… да еще и душами породнились… это уже почти что помолвка!»

Нора вспыхнула так, что ее серая шерсть на мордочке и ушах стала цвета спелой сливы. «– Папа! Перестань!»

«– Шучу, шучу! Вижу, шутки мои ты не ценишь, как и твой брат-скальд! – рассмеялся отец, хлопая Мейсона по здоровому плечу так, что тот едва удержал равновесие. – Но береги ее. Выручай, как она тебя. А то твои ребра – это цветочки по сравнению с тем, что сделает с тобой моя дубина, если с ней что случится. Договорились?»

Их провожала вся деревня. Дети махали им самодельными флажками, женщины подносили последние, самые вкусные припасы в дорогу, а мужчины смотрели с молчаливым, суровым уважением, в котором читалось и одобрение, и легкая зависть к их путешествию. Было в этих проводах и грусть расставания, и трепетная надежда, и ощущение начала чего-то великого, того, о чем потом будут слагать те самые баллады.

Через час они стояли на самом высоком холме, за которым терялась в утренней дымке узкая, змеящаяся на Восток тропа, в незнакомые, пугающие и манящие земли. Мейсон – в своих потрепанных, но чистых джинсах и футболке, с котомкой за спиной. Нора – с посохом в руке, ее хвост упруго подрагивал в предвкушении дороги. Она смотрела на Восток, откуда дул свежий, пахнущий полынью и неизвестностью ветер.

«– Готов, Хранитель?» – спросила она, и в ее серебристых, бездонных глазах играли озорные, смелые искорки, зажигаемые огнем приключения.

Мейсон Браун, вчерашний студент, посмотрел на свою руку, которая всего два дня назад стала белым, совершенным клинком, на свою спутницу-барсучиху, чья душа теперь была с ним связана незримой нитью, на незнакомый, дышащий жизнью лес и на два солнца, поднимающиеся в небе чужого мира.

«– Нет, – честно, без тени бравады ответил он, чувствуя, как комок страха и волнения сжимает горло. – Но у меня нет другого выбора. И… с тобой он кажется не таким уж и плохим.»

И они сделали первый, самый трудный шаг в свое приключение, оставив за спиной уют «Норного Перевала» и шагнув навстречу легенде.

Тропа к руинам. Уроки выживания

Воздух в Лесу Грез был густым, сладким и обманчивым, как убаюкивающий яд. Он обволакивал легкие, словно пуховое одеяло, обещая покой и блаженство, но за этой дурманящей негой скрывалась тихая, равнодушная опасность. Мейсон шел за Норой, стараясь дышать ртом, как она и велела, но даже это не спасало. Его легкие, привыкшие к городской пыли, выхлопам и пресному воздуху кондиционеров, с непривычки кружились от этого коктейля ароматов. Каждый из них в отдельности был бы хитом в парфюмерном бутике – и каждый мог усыпить насмерть неосторожного путника.

«– Красиво, да? – Нора остановилась и указала на поляну, усыпанную лиловыми колокольчиками, что качались в такт невидимому дыханию леса. Они переливались на свету, словно были выточены из бархата и живой росы. – Дремотница. Пахнет, как медовые пряники, которые моя бабушка пекла на Зимнее Солнцестояние.

Помню, я маленькая, решила спрятаться от наказания, забралась в её заросли и… уснула, как убитая. Еле откачали. Отец потом неделю ходил хмурый.»

Мейсон с опаской отступил от ближайшего цветка на шаг, чувствуя, как сладковатый аромат щекочет ноздри, навевая внезапную, предательскую дрему.

«– Выглядит… безобидно. Совсем.»

«– Самое опасное здесь всегда так и выглядит, – она улыбнулась, и её серебристые глаза сощурились, следя за его реакцией. – Запомни первое правило Леса Грез: если что-то пахнет слишком хорошо, чтобы быть правдой, скорее всего, оно хочет тебя съесть. Идём, тут дальше милая полянка с Огнецветами. Не такие коварные, но с характером.»

Название звучало романтично и многообещающе. Реальность оказалась куда прозаичнее и суровее. Ярко-красные, с ядовито-желтыми, похожими на глаза крапинками, они росли плотными, почти агрессивными кустами, словно вытесняя всю другую растительность вокруг.

«– Руками не трогать, – предупредила Нора, обходя их по широкой дуге. – И не спотыкаться. Если пестик вскроется от удара, брызнет сок. Попадёт на кожу – будет ожог, как от раскалённой кочерги. Боль адская, волдырь с ладонь. А уж если в глаз… – Она многозначительно хмыкнула. – Лучше не пробовать. Выживешь, но зрение простится с тобой навсегда.»

Мейсон молча кивнул, чувствуя, как его городская, наносная уверенность тает с каждым шагом, как воск от пламени. Он был как ребёнок, затерявшийся в гигантском, живом, дышащем и абсолютно равнодушном к его судьбе механизме, чьи шестеренки были усеяны шипами и ядом.

Их путь лежал мимо нагромождения древних валунов, покрытых таким толстым и пушистым слоем изумрудного мха, что он казался воплощением уюта и приветливости, идеальной периной для уставшего путника.

«– А это можно? – Мейсон, уже измученный дорогой, машинально протянул руку, чтобы погрузить пальцы в эту манящую мягкость. – Выглядит безопасно.»

Резкий, как удар хлыста, окрик Норы заставил его дёрнуться и отпрянуть.

«– Руки прочь! Никогда не трогай то, чего не знаешь!»

Она подошла ближе, но не к самому мху, а остановилась на почтительном расстоянии, ее хвост напрягся.

«– Это Поющий Мох. Не двигайся. Просто прислушайся.»

Мейсон замер, затаив дыхание. Сначала он слышал лишь привычный уже гул леса – ветер в кронах, стрекот невидимых насекомых. Но потом, будто из-под земли, до него донесся едва уловимый, низкий, вибрирующий гул. Он был гипнотизирующим, мелодичным, похожим на отдалённое, ангельское хоровое пение. Звук обволакивал сознание, он звал подойти ближе, прилечь, закрыть глаза и отдохнуть, забыть о тяготах пути…

«– Слышишь? – голос Норы врезался в чары, как ледяное лезвие, возвращая его к реальности. – Он поёт для тебя. А под ним – не земля. Под ним – трясина, глубокая и жадная. Заманивает, усыпляет бдительность, а потом… хлюп. И нет больше путника. – Она обвела рукой поляну. – Наши охотники используют его как ловушку для крупной дичи. Если видишь у кромки мха побелевшие кости – значит, певцу была угодна новая жертва.»

Мейсон сглотнул ком страха, смотря на безобидный, пушистый ковер с новым, леденящим душу ужасом. Осознание было простым и жутким: он был в этом мире не просто чужим. Он был его потенциальной едой, звеном в пищевой цепи, находящимся где-то в самом низу.

К вечеру они вышли к ручью, и Мейсон чуть не застонал от облегчения. Вода в нем была темной, почти черной от торфа, но там, куда пробивались лучи заходящего солнца, она отливала чистым, драгоценным изумрудом. Пока Мейсон с наслаждением смывал с лица липкую пыль и пот, чувствуя, как ледяная влага бодрит его измученное тело, Нора с невероятной, отточенной годами практики ловкостью собрала охапку сухих веток и, подобрав два особых, темных и пористых сучка, начала тереть их друг о друга особым, вращательным движением. Через минуту тонкая, едкая струйка дыма потянулась в прохладный воздух, а ещё через мгновение, с тихим шипением, вспыхнуло уверенное, яркое, живительное пламя.

«– Как ты это делаешь? Без зажигалки, без ничего… – Мейсон смотрел на костёр с благодарностью первобытного человека и нескрываемым восхищением.

«– Секрет не в руках, а в древесине, – она улыбнулась, по-хозяйски подбрасывая ещё хвороста. – Это древесный трут гриба-огневика и сердцевина огненной лозы. Одного набора хватает на десятки розжигов. Нам, землекопам, вечным обитателям подземелий и чащоб, без такого не выжить.» Она развязала свою дорожную котомку и достала две плотные лепёшки из грубого зерна и солидный кусок вяленого, темного мяса. «– Ужин. Скромный, но сытный. Делим поровну.»

Они ели молча, под убаюкивающий треск костра, который отгонял сгущающиеся вокруг тени. Сумерки окрашивали лес в глубокие, мистические синие и фиолетовые тона.

Над головой, словно два ока неведомого великана, зажглись спутники – большой, золотой и теплый, и маленький, с холодным лиловым отливом, отбрасывая причудливые, танцующие тени на их усталые лица.

«– Расскажи ещё, – попросил Мейсон, отламывая жестковатый, но питательный кусок лепёшки. – О других. О бестиарах… о тех… Кирин-Джинах. О том, что ждёт впереди.»

Нора удобно устроилась, поджав под себя ноги. Её пушистый хвост мягко подрагивал у самого жара, словно греясь.

«– Бестиары… – она поморщила свой острый носик, и на её мордочке появилось выражение легкого раздражения. – Сильные. И гордые до заносчивости. Живут стаями-кланами, выбирают самого сильного и хитрого вождя. Любят говорить, что честь и слава добываются только в бою, а сила когтя и клыка – единственная истина. Земледелие и ремёсла для них – занятие слабаков, «норных кротов». Вот и конфликтуем. Им нужны наши распаханные поля, наши богатые грибные угодья… а нам – чтобы они просто оставили нас в покое.»

«– А Кирин-Джины?» – Мейсону хотелось услышать о чём-то менее враждебном, о чём-то, что не сулило сразу же конфликта.

Её выражение лица смягчилось, стало почти мечтательным.

«– Другие. Совсем другие. Быстрые, как горный ветер, и грациозные, как танцующие тени. Говорят, могут бежать по самым узким горным тропам так, что камни под ногами не успевают шелохнуться. Живут высоко-высоко, их города… вернее, то, что от них осталось… в самых неприступных скалах, ближе к небу, чем к земле. Мудрые, но скрытные. С чужаками говорят редко, а уж доверяют и того реже. Легенды гласят, что они были хранителями знаний, когда наш мир был ещё молод.»

«– А что случилось с их городом? С Кирин-Джином, к которому мы идём?»

Нора пожала плечами, её взгляд стал отстранённым, уставившимся в прошлое.

«– Время. Оно всё стирает, даже камень. И, говорят, великая война, о которой теперь только в сказках да в старых пророчествах, вроде нашего, помнят. Война, что смела с лица земли целые цивилизации и обратила их в пыль и воспоминания.»

Наступила пауза, заполненная лишь потрескиванием огня и далеким воем неведомого зверя. Мейсон непроизвольно посмотрел на свою правую руку.

На то самое предплечье, где всего пару дней назад из плоти и воли рождался ослепительно-белый, идеальный клинок. Ощущение той мощи, того слияния, было таким ярким, что он почти физически чувствовал его тяжесть.

«– Нора… а мы можем… попробовать? Осознанно? Без разбойников и дубин над головой? Просто… чтобы понять?»

Она внимательно посмотрела на него через пламя, её серебристые глаза были серьезны. Затем, после недолгого раздумья, она кивнула.

«– Можно попробовать. Но не жди чуда.»

Он отложил лепешку, отодвинулся от костра и закрыл глаза, изо всех сил стараясь воспроизвести в памяти то ощущение – липкий, холодный страх, вспышку ярости за ее поруганное достоинство, и это странное, безоговорочное доверие, которое связало их в тот миг в единое целое. Он концентрировался, сжимал кулак до хруста в костяшках, представлял себе тяжесть и прохладу мраморного клинка, его идеальный баланс. В висках стучала кровь, мышцы предплечья напряглись до дрожи… но рука оставалась просто рукой. Тёплой, живой, человеческой и беспомощной.

С досадой, граничащей с отчаянием, он выдохнул и открыл глаза.

«– Ничего. Совсем ничего. Как будто я пытаюсь вспомнить вкус экзотического фрукта, который пробовал лишь раз в жизни, украдкой. Вроде бы и помню, что было сладко и необычно, а воспроизвести, вызвать это ощущение – не могу. Это… обескураживает.»

Нора мягко улыбнулась, и в ее улыбке не было ни капли насмешки. Она потянулась через костёр и положила свою ладонь поверх его сжатого кулака. Её прикосновение было тёплым, шершавым от работы и невероятно настоящим, якорем в море его фрустрации.

«– Не форсируй, Мейсон. Не заставляй силу приходить. Ты её не приручишь кулаком. – Её голос звучал почти шёпотом, сливаясь с шёпотом ручья и ночи. – Возможно, она рождается не из усилия воли. Может, ей нужна… другая почва. Доверие. Гармония. Отчаяние сработало тогда, оно было ключом, который сорвал замок. Но я не хочу, чтобы отчаяние было нашим единственным ключом. Я не хочу, чтобы наша связь рождалась только из страха.»

Он смотрел на их руки – его, бледную, гладкую, с синими жилками, уязвимую, и её, покрытую короткой серебристой шерстью, с крепкими, сильными пальцами, привыкшими к труду. И что-то болезненно и остро сжалось у него внутри. Она была права. Он не хотел, чтобы этот удивительный дар, эта нить, соединившая их души, была лишь аварийным механизмом, реакцией на угрозу. Он хотел заслужить его. Понять. Приручить.

«– Значит, будем искать другие ключи, – тихо сказал он, и в его голосе впервые за этот долгий день прозвучала не растерянность, а твердая решимость. – Будем учиться.»

Нора кивнула, ее ладонь слегка сжала его кулак, и в её серебристых, как два крошечных спутника, глазах отразился свет костра – тёплый, живой и полный безмолвной надежды.

Первая проверка

Тропа, как извивающаяся каменная змея, уводила их всё выше и выше из душных, опасно-красивых низин Леса Грез на каменистые, продуваемые всеми ветрами склоны хребта Серые Спины. Воздух стал разреженным, холодным и колючим, пахнущим хвоей, влажным камнем и озоном далекой грозы. Гигантские деревья-исполины остались внизу, сменившись низкорослыми, корявыми соснами, что цеплялись за расщелины с упрямством отчаяния. Здесь было проще дышать его городским легким, но зато негде было скрыться – каждый силуэт вырисовывался на фоне неба с мучительной четкостью.

«– Держись ближе к скалам, не выходи на открытые участки, – бросила через плечо Нора, её уши-локаторы напряжённо поводились, улавливая каждый шорох, каждый скрежет камешка. – Здесь властвуют теневые волки. Быстрые, умные как демоны и вечно голодные. Их стая – это один организм.»

Мейсон лишь кивнул, экономя дыхание и силы. Его городские кроссовки с почти стертым протектором предательски скользили по мелкому, зловредному щебню, и он то и дело хватался за острые выступы скал, чувствуя, как кожа на ладонях стирается в кровь. Он ощущал себя уязвимым, как улитка, вынутая из раковины, – мягким, беззащитным и медлительным на этом каменном столе.

Внезапно Нора замерла, как изваяние, подняв руку с резким, отрывистым жестом. Её пушистый хвост вытянулся в струнку и застыл.

«– Слышишь?» – прошептала она, и её шёпот был похож на шелест сухих листьев.

Мейсон напряг слух, затаив дыхание. Сначала – ничего. Лишь навязчивый свист ветра в ушах. Потом – лёгкий, почти призрачный скрежет камней под чьими-то мягкими, цепкими лапами. Ещё один. Справа. И ещё – слева. Звуки окружали их, сплетаясь в смертоносный хоровод. Их окружали.

Из-за теней валунов, словно материализуясь из самого камня и мрака, вышли шесть существ. Они были размером с крупного дога, но сложены как гончие – поджарые, длинноногие, с мускулатурой, играющей под пятнистой серо-чёрной шкурой, идеальным камуфляжем для этих скал. Их морды были длинными и узкими, а глаза – холодными, жёлтыми бусинками, лишёнными всякой эмоции, кроме безликого, всепоглощающего голода. Теневые волки. Призрачные охотники Серых Спин.

«– Спиной ко мне! Прижмись к скале! – голос Норы прозвучал негромко, но с такой стальной чёткостью, что приказ сработал на уровне инстинкта, не требуя осмысления.

Мейсон отпрыгнул назад, прижавшись спиной к шершавому, холодному камню. В его руках не было ничего, кроме посоха Норы, который она сунула ему ещё утром – прочная, гладкая палка из черного дерева. Он сглотнул подступивший к горлу комок страха, сжимая древко так, что костяшки побелели. Первый волк, не издавая ни звука, без рыка или предупреждающего ворчания, сделал молниеносный, как удар кобры, выпад. Мейсон инстинктивно выставил посох вперёд, приняв груз тела на себя. Зверь с размаху врезался в него, и Мейсон почувствовал, как древко затрещало, а ударная волна отдалась болью во всех суставах. Он отбился, отшвырнув волка, но второй, работая в безупречной паре, прорвался сбоку. Острый, как бритва, клык прокусил мышцу плеча.

Острая, жгучая, ослепляющая боль пронзила тело, и он тут же почувствовал, как тёплая, липкая кровь заливает рукав рубашки, прикипая к коже.

«– Держись! Не давай им разделить нас!» – крикнула Нора, и в ее голосе была не паника, а яростная концентрация.

Она отбивалась своим телом, используя посох не как изящное оружие, а как дубину, нанося короткие, хлёсткие, сокрушительные удары по чувствительным мордам и лапам. Но волки были слишком быстры, слишком изворотливы. Они работали как слаженная тактическая группа – двое отвлекали и изматывали её, а остальные, словно тени, пытались обойти Мейсона, найти брешь в его жалкой защите. И он увидел, как один из них, самый крупный, бесшумно заходит Норе в спину, пока она, отбиваясь от двух других, на мгновение повернулась к нему боком.

И снова мысль не успела оформиться – сработало тело, ведомое чем-то более глубоким, чем разум. Он рванулся вперёд, подставив себя под удар, прикрывая её спину своим телом. Тяжёлое, мускулистое тело волка врезалось в него, как таран, сбивая с ног. Они покатились по острым камням, и Мейсон почувствовал на своём лице горячее, зловонное дыхание зверя, увидел в сантиметре от своих глаз желтые, безумные от голода зрачки.

«– К колючнику! – отчаянный, режущий крик Норы пронзил воздух. – Мейсон, слышишь?! Ко мне! Веди их за мной!»

Она, ловко увернувшись от очередного прыжка, сама начала отступать к зарослям гигантского колючего кустарника, чьи длинные, загнутые шипы блестели на солнце, как настоящие кинжалы. Мейсон, с трудом оттолкнув от себя волка, пополз, а потом, шатаясь, встал и побежал, отступая к ней.

Он махал посохом, крича что-то бессвязное, привлекая внимание, делая себя мишенью. Два волка, ведомые слепым инстинктом преследования, кинулись за ним, забыв на мгновение о тактике.

Нора ждала, застыв у самого края смертоносных зарослей. В последний возможный момент она резко, с кошачьей грацией, отпрыгнула в сторону. Два волка по инерции влетели прямиком в цепкие, безжалостные объятия колючек. Раздался оглушительный, дикий, полный агонии визг. Шипы, острые и прочные, как сталь, впились в шкуру, в мышцы, и чем больше звери вырывались, тем глубже и болезненнее они вонзались, превращая их в пойманных в ловушку мучеников. Остальные волки, видя судьбу сородичей, замерли в нерешительности. Их жёлтые глаза метались между добычей и шипастым адом. Рычание стихло, сменившись низким, растерянным и угрожающим ворчанием. Ещё мгновение – и вся стая, словно по невидимой команде, развернулась и бесшумно, как и появилась, растворилась меж камней, оставив только кровавый след и запах страха.

Бой закончился так же внезапно, как и начался, оставив после себя оглушительную, звенящую тишину.

Мейсон, тяжело дыша, прислонился к скале, сползая по ней вниз. Вся правая сторона его тела была одним сплошным костром: плечо пылало от укуса, спина ныла от ударов о камни, лицо было исцарапано. Он зажимал рану, чувствуя, как горячая кровь сочится сквозь пальцы, капая на серый камень.

«– Дай посмотреть.»

Нора была уже рядом. Её собственная шерсть была взъерошена и в пыли, на руке краснела глубокая царапина от когтя, но её глаза, полные тревоги, видели только его рану. Она, не колеблясь, с сильным движением разорвала подол своей прочной дорожной туники, смочила лоскут водой из фляги и начала аккуратно, но без церемоний промывать рваные, ужасные отметины от клыков. Мейсон зашипел, сжимая зубы, когда холодная вода смешалась с огненной болью.

«– Терпи, – сказала она без упрёка и слащавого сочувствия, одним концом тряпки уже вытирая липкую кровь с его руки. Потом полезла в свою бездонную котомку и достала оттуда пучок смятых, невзрачных на вид листьев с сероватым, серебристым отливом. – Держись. Сейчас будет больно. Готовься.»

Она размяла листья в ладонях, растерев их в липкую, сочащуюся соком кашицу, и воздух тут же наполнился едким, горьким запахом, похожим на смесь полыни, перца и металла. Затем, не дав ему опомниться, она с силой прижала эту гремучую смесь к его ране.

«– А-а-ай! Чёрт! – Мейсон дёрнулся, как от удара тока. Жжение было таким всепоглощающим и яростным, что побелело в глазах, а по щекам непроизвольно потекли слёзы. – Что это?! Адский огонь в листьях?!»

«– Жгучая полынь, или «крикун», – невозмутимо ответила Нора, прижимая его здоровой, сильной рукой к скале, чтобы он не шевелился. – Щиплет знатно, да. Словно раскалённый гвоздь вгоняют в плоть. Зато гной не пойдёт, яд из укуса вытянет, и рана затянется втрое быстрее. Лучше нашей мази только бальзам из слёз феникса, но его днём с огнём не сыщешь, проще самого феникса поймать.»

Когда самый жгучий, адский порыв боли прошёл, сменившись глухим, пульсирующим жаром, Мейсон смог разжать стиснутые зубы и сделать глубокий, дрожащий вдох. Он посмотрел на свое перевязанное плечо, на которой она уже накладывала повязку из чистого лоскута, потом на Нору, которая одной рукой, зубами затягивала узел на своей собственной, более легкой царапине.

«– Ничего, – хрипло выдавил он, пытаясь изобразить нечто, отдалённо напоминающее улыбку. – После тех цветочков это… даже приятно. Как контрастный душ.»

Нора фыркнула, короткий, отрывистый звук, но в уголках её глаз, прищуренных от усталости, собрались лучики смешинок. Она ткнула его здоровое плечо сжатым кулаком.

«– Врёшь как сивый мерин. Но молодец. – Она посмотрела ему прямо в глаза, и её серебристый взгляд был серьёзен. – Держался… почти как те’ран.»

Она не сказала «как воин». Она сказала «как те’ран». И в этих простых словах прозвучало нечто большее, чем просто комплимент. Это было признание его стойкости, его готовности подставить себя под удар. Это было принятие в круг, в племя, в семью.

Они стояли так несколько долгих мгновений, прислонившись к холодной, незыблемой скале, слушая, как их сердца постепенно успокаиваются после адреналиновой бури, вдыхая смесь запахов крови, полыни и пыли. Они не победили силой. Они не обратили врага в бегство мечом. Они выжили. Смекалкой, начальным, едва намеченным пониманием тактики друг друга, и готовностью принять боль. И в этом суровом мире, на этой каменистой тропе, ведущей в неизвестность, этого пока что было достаточно. Больше, чем достаточно.

Неожиданная встреча

Следующие два дня пути стали сущим испытанием на прочность. Рана на плече Мейсона, хоть и затягивалась благодаря едкому «крикуну», ныла глубокой, тупой болью при каждом резком движении, а тропа, казалось, решила взобраться прямо в небо. Они двигались по коварным каменным осыпям, где каждый шаг мог обернуться градом щебня и болезненным падением, и продирались через спутанные заросли колючего кустарника, чьи цепкие шипы оставляли на одежде и шкуре зудящие, тонкие царапины. Воздух стал совсем разреженным, и дышать было трудно.

«– Скоро должен быть Скалистый Перевал, – сказала Нора на очередном кратком привале, наклоняясь, чтобы снять с подошвы ботинка Мейсона очередную упругую колючку. – Там тропа раздваивается. Одна, пошире, ведёт вниз, в долину бестиаров, другая, едва заметная, – к подножию Гор Спящего Великана, где и лежат руины. Главное – не пропустить нужный поворот…»

Её слова оборвал отчаянный, высокий и чистый, как клинок, крик. Он прозвучал не как животный рёв, а как крик разумного, гордого существа – в нём слышались и ярость, и унижение, и горечь безвыходности. Звук, острый и тревожный, донёсся из-за очередного поворота тропы, заваленного глыбами чёрного, как ночь, базальта.

Мейсон и Нора мгновенно переглянусь. В их глазах читалось одно и то же: тревога, вопрос, и мгновенное, безоговорочное решение. Ни слова не сказав, они бросились на звук, забыв об усталости и ноющей боли, движимые инстинктом, который в этом мире значил больше любых слов.

Картина, открывшаяся им на небольшой каменистой площадке за валунами, заставила Мейсона замереть, а сердце – бешено заколотиться. К стволу высокой, корявой сосны была привязана верёвочная сеть с утяжелителями, а в ней, словно диковинная золотая рыба, попавшая в невод, отчаянно билась девушка.

Её гибкое, мускулистое тело было покрыто короткой, невероятно гладкой шерстью золотисто-песочного цвета с чёткими, угольно-чёрными пятнами, складывавшимися в изящный узор. Длинный, сильный хвост в яростных судорогах хлестал по воздуху, поднимая пыль. Из-под сбившегося капюшона густых каштановых волос торчали два изящных, высоко посаженных леопардовых уха, нервно подрагивающих. Её лицо, с высокими скулами и чуть раскосыми, миндалевидными глазами цвета зелёного янтаря, было искажено не страхом, а чистым, кипящим гневом. Кирин-джин.

Лира

Вокруг неё, похаживая с ленивой жестокостью и издавая похабный, гулкий смех, стояли трое бестиаров. Они были ещё более массивными и ободранными, чем те, что напали на них в лесу, их шкуры были покрыты грязью и старыми пятнами крови, а из-под рваных плащей виднелось грубо выделанная броня. Один, самый крупный, со шрамом, тянущимся через мутный, заросший бельмом глаз, тыкал в сеть длинной, заострённой на конце палкой, стараясь попасть в незащищённые участки тела.

«– Ну что, кирин-джин? – рычал он, и его голос был похож на перекатывание булыжников в грязной воде. – Говорила, быстрая, как ветер? От наших сетей не убежишь! Шкурка у тебя ценная, на чёрном рынке в И'клете за неё полмешка терангов дадут, не меньше!»

Пленница, извернувшись в сетях с кошачьей гибкостью, попыталась укусить палку, сверкнув белыми, острыми клыками.

«– Оставьте меня, грязные падальщики! – её голос, даже сквозь ярость, сохранял мелодичность и какую-то внутреннюю силу, словно звон хрустального колокольчика. – Мой клан узнает об этом! Вас найдут и растерзают, как стаю больных шакалов!»

«– Твой клан далеко, девчонка, высоко в своих облачных замках, – усмехнулся другой, низкорослый и коренастый, поглаживая рукоять затупленного топора у пояса. – А мы тут. И шкуру с тебя снимем живьём, пока они свои благородные хвосты на ветру крутят.»

Именно в этот момент Мейсон и Нора вышли на открытую площадку. Бестиары замерли, удивлённые и раздражённые вторжением. Их взгляды, полные презрения, скользнули по Норе, а затем уставились на Мейсона с откровенным, животным недоумением, будто увидели оживший камень.

«– Барсуха? – прошипел вожак, его единственный глаз сузился. – И… что это с ней за диковинка? Лысый гном-переросток? Убирайся прочь, землеройка, со своим питомцем. Не твоё дело.»

Нора, не дрогнув, сделала твёрдый шаг вперёд, её лапы уверенно упёрлись в землю, а хвост приподнялся в боевой готовности.

«– Дело стало моё, как только вы начали охотиться на наших землях, вонючие браконьеры, – её голос был низким и ровным, как гул земли перед обвалом. – Отпустите её. И убирайтесь, пока можете унести ноги. Целиком.»

Пока она говорила, мозг Мейсона лихорадочно работал, оценивая обстановку. Сеть была привязана намертво, узлы выглядели сложными. Пока Нора отвлекает их, он мог бы попробовать… Его взгляд упал на руку вожака, которая незаметно поползла к поясу.

«– Хорошо, – неожиданно сказал вожак, и в его голосе прозвучала фальшивая, масляная уступчивость. Он сделал шаг назад, к своим людям, разводя руки в показном жесте мира. – Не стоит шума из-за одной кошки. Как скажешь, землеройка…»

Это был обман. Мейсон ясно увидел, как его рука не просто опустилась, а потянулась за пояс, где висел не дубина, а короткий, сбалансированный метательный топорик. Времени на раздумья не было.

«– Нора!» – прорезал воздух крик Мейсона, и, не думая, на чистом адреналине, он рванулся вперёд, к сетям.

Его крик стал сигналом, сорвавшим маску. Вожак швырнул топорик, но Мейсон был уже в движении. Оружие со свистом пролетело мимо его головы, с глухим стуком вонзившись в сосну всего в паре дюймов от пленницы. В тот же миг Нора с низким, яростным рыком, в котором звучала вся вековая ненависть её клана, бросилась на ближайшего бестиара, обрушив на него всю мощь своего тела и тяжёлого посоха.

Мейсон, тем временем, схватился за узлы, сковывавшие сеть. Верёвки были толстыми, сыромятными, туго затянутыми в хитрые морские узлы.

«– Держись!» – крикнул он пленнице, с отчаянием дергая узлы и чувствуя, как они не поддаются.

Девушка-гепард внутри сети не паниковала. Увидев его тщетные попытки, её зелёные глаза метнулись к поверженному Норой бестиару. «– Нож! – звонко крикнула она. – Слева, на его поясе! Зубчатый клинок!»

Мейсон метнулся к оглушённому противнику, с силой сорвал с его пояса короткий, зловещего вида зазубренный клинок и в два прыжка вернулся к сетям. Два точных, сильных удара – и верёвки, с треском лопнув, ослабили свою хватку. Кирин-джин, словно сжатая пружина, выскочила из ловушки. Её движения были не просто быстрыми – они были стремительными, плавными и невероятно точными. Она не бежала, а словно летела над землёй, не касаясь её. В два счета она оказалась рядом с третьим бестиаром, который пытался зайти Норе сбоку. Не делая лишних движений, она нанесла короткий, хлёсткий удар ногой – не по телу, а по вооружённой руке. Острые, как бритва, когти, обычно скрытые в подушечках лап, блеснули на солнце, разрезая кожу и мышцы. Бестиар с воплем боли выронил оружие.

Вместе они представляли собой странную, но на удивление слаженную команду. Нора – непоколебимый, мощный, как скала, щит, принимающий на себя главные удары. Мейсон – непредсказуемый, отчаянный клинок, решающий тактические задачи. А незнакомка – живая молния, не дающая врагу опомниться, парализующая его точными, болезненными атаками.

Бестиары, видя, что лёгкая добыча ускользнула, а бой превратился в стремительное и болезненное поражение, отступили. Вожак, швырнув в их сторону последнее, полное ненависти проклятие, скрылся за скалами вместе с остальными, подхватив раненого товарища.

На площадке воцарилась резкая, звенящая тишина, нарушаемая лишь их тяжёлым, прерывистым дыханием.

Незнакомка первая пришла в себя. Она выпрямилась во весь свой немалый рост, отряхнулась с кошачьей, небрежной грацией, сглаживая взъерошенную шерсть, и повернулась к ним. Её зелёные, как прозрачный янтарь, глаза, горящие изнутри, с нескрываемым, почти научным изумлением скользнули по Норе, а затем надолго, пристально и аналитически остановились на Мейсоне, изучая каждую деталь его странного облика.

«– Барсук из Норного Перевала… и… что ты такое? – её голос дрогнул, но не от страха, а от потрясения и попытки осмыслить невероятное. – Вы… вы спасли мне жизнь. – Она приложила раскрытую ладонь с мягкими подушечками к груди в странном, изящном жесте, явно означавшем благодарность или клятву. – Я – Лира. Дочь клана Быстрого Ветра.»

«– Мейсон, – выдохнул он, всё ещё чувствуя, как дрожат его руки от адреналина и сжатия ножа. – А это Нора.»

«– Из «Норного Перевала», – кивнула та, всё ещё настороженно сжимая посох и не сводя глаз с тропы, по которой скрылись бестиары. Её уши были напряжены.

Лира кивнула, её взгляд стал более собранным и проницательным. Она скрестила руки на груди, и её поза выражала не враждебность, а скорее формальность и требование ответа.

«– Да, я знаю ваше поселение. Мир земледельцев и мастеров. И вы идёте по охотничьим угодьям моего народа. – Она сделала небольшую паузу, давая словам проникнуть в сознание. – Скажите мне честно, чужаки. Что нужно барсуку и… ему, – она кивнула на Мейсона, – так высоко в горах, на краю пропасти?»

Мейсон обменялся быстрым взглядом с Норой. Правда сработала однажды с ней. Почему бы не попробовать снова? Ложь здесь могла оказаться смертельной.

«– Мы ищем руины древнего города Кирин-Джинов. «Камень Воспоминаний», —прямо сказал он, глядя в её зелёные глаза.

Эффект был мгновенным и электризующим. Глаза Лиры расширились, а её изящные уши резко отклонились назад, прижавшись к голове в немом удивлении и тревоге. Вся её поза выразила шок.

«– Камень… – прошептала она. – Зачем он вам? Это… это священное для моего народа место! Место силы и памяти предков! Доступ туда строго запрещён для чужаков. И… оно смертельно опасно, – её голос снова стал твёрдым. – Древние ловушки, забытые заклятья, обвалы… Без проводника, знающего хоть часть тайн, вы сгинете в первый же день, даже не добравшись до Внешних Стен.»

Она замолчала, снова внимательно, почти сканирующий оглядев их. В её взгляде шла напряжённая внутренняя борьба между долгом, традициями и чем-то иным – благодарностью? Долгом чести? Или тем же любопытством, что гнало их?

«– Но… вы спасли меня от судьбы хуже смерти, – она наконец выдохнула, и её поза смягчилась, плечи опустились. – Долг чести, закон гостеприимства к оказавшим помощь… они велит мне ответить тем же. Я проведу вас к руинам. – Её губы тронула чуть заметная, почти неуловимая улыбка, в которой читалась ирония и решимость. – К тому же… мне и самой есть что искать в тех древних камнях. Ответы на вопросы, которые не дают мне спать по ночам. Возможно, наше пути сошлись не просто так.»

Так, на каменистой, продуваемой ветрами тропе у самого подножия Гор Спящего Великана, у них появился третий спутник. Стремительный, загадочный, смертельно опасный и, как выяснится позже, невероятно ценный. Их дуэт стал трио, и дорога к руинам внезапно обрела нового, куда более компетентного поводыря.

Прорыв

С появлением Лиры их маленький, спаянный опасностью отряд преобразился до неузнаваемости. Если раньше они двигались как осторожные, заблудившиеся путники, пробирающиеся на ощупь сквозь незнакомый и враждебный лес, то теперь их путь напоминал стремительный, отточенный марш-бросок. Лира не шла – она порхала по тропе, её пятнистая шкура мелькала между скал, как солнечный зайчик, а длинный хвост служил ей рулём и балансиром для немыслимых виражей на самом краю пропасти. Она знала каждый скрытый проход под нависающими утесами, каждый чистый ручей, каждое укрытое от ветра и чужих глаз место для ночлега.

«– Здесь ночевать нельзя, – сказала она в первый же вечер, указывая на уютную на вид, сухую пещеру. – Гнездо скальных скорпионов. Их укус парализует мелкую добычу на сутки. Для нас с тобой, – она кивнула на Мейсона, – может, и не смертельно, но следующие два дня ты будешь помнить свое имя с большим трудом. Лучше на том выступе, под открытым небом. Ветерок дует, и вид лучше.»

Мейсон с безмерной благодарностью принимал её помощь, но не мог избавиться от странного, гнетущего чувства, которое копилось в нем, как тихая гроза. Наблюдая за её стремительной, почти бестелесной уверенностью, за тем, как она бесшумно скользила по камням, не оставляя следов, он ловил себя на том, что постоянно сравнивает её с Норой. Нора была… другой. Её походка была тяжёлой, основательной и уверенной; она не скользила, а прочно стояла на земле, словно впитывая из неё силу, как её соплеменники-барсуки. Она не предсказывала опасность с высоты птичьего полёта, как Лира, а чуяла её носом, ушами, каким-то внутренним, земляным чутьём, вороша старые листья или принюхиваясь к ветру. И это сравнение рождало в нём смутную, необъяснимую тревогу, будто он предавал что-то важное, что-то настоящее, гоняясь за призрачной эффективностью.

На третий день совместного пути прошлое настигло их. По-настоящему.

Они пересекали высокогорное плато, усеянное гигантскими, замшелыми валунами, как забытое кладбище исполинов, когда из-за одного из них вышла целая группа бестиаров – шестеро, вооружённых до зубов. Это были не те потрёпанные разбойники из леса. Их доспехи из толстой кожи и тусклого металла выглядели прочнее, взгляд – холодным и целеустремлённым, а построение – отработанным.

Во главе стоял тот самый зверь со шрамом через глаз, чьё лицо они уже видели. Его единственный глаз горел холодной, немой ненавистью, устремлённой прямо на Лиру.

«– Ну что, предательница крови? – его голос прорывался сквозь стиснутые желтые клыки, словно камни, перемалываемые в жерновах. – Водишь чужаков по нашим тропам, к нашим святыням? Продала свою скорость за подачки? И ты, барсучиха, опять со своим… лысым уродцем. – Он презрительно, с шипением фыркнул в сторону Мейсона. – Отдавайте девчонку. Сейчас. И мы, быть может, позволим вам уползти обратно в вашу вонючую нору.»

Мейсон почувствовал, как по его спине пробежали ледяные мурашки. Он шагнул вперёд, инстинктивно закрывая собой обеих девушек. Его сердце колотилось где-то в горле, перекрывая дыхание, а руки, сжимавшие жалкий зазубренный клинок, были влажными от пота.

Он снова был тем самым беспомощным человеком из другого мира, мальчиком, заигравшимся не в свои игры.

«– Нет, – его собственный голос прозвучал тихо, но с неожиданным, только что родившимся стальным стержнем внутри. – Не отдам. Никогда.»

Больше слов не было. Бестиары ринулись в атаку с рёвом, от которого закладывало уши.

Завязалась отчаянная, хаотичная схватка. Лира, используя свою невероятную скорость, порхала между тяжёлыми телами, как бабочка, уворачиваясь от размашистых ударов секир; её когти оставляли на доспехах противников тонкие, хлесткие царапины, но не могли пробить броню и нанести серьёзного вреда. Нора, стоя спиной к Мейсону, отбивалась своим прочным посохом, превратив его в грозную дубину. Её медлительная, мощная, как удар тарана, манера боя была плохим противовесом скорости, числу и слаженности противников.

Мейсон, вооружённый лишь коротким клинком, метался между ними, пытаясь подставляться, парировать, отвлекать, делал всё, что мог, чувствуя себя ничтожной песчинкой в этом стальном смерче.

И это не могло длиться вечно. Один из бестиаров, прорвавшись сквозь изматывающую защиту Лиры, нанёс Мейсону короткий, коварный удар массивной дубиной в спину, точно в старое, не до конца зажившее ребро. Тот рухнул на колени, мир поплыл и потемнел перед глазами от пронзительной, обжигающей боли, вышибающей дух. Второй удар, уже направленный в затылок Норы, отвлечённой спасением Мейсона, был неминуем.

В этот миг время для Мейсона замедлилось, став тягучим, кристально ясным и невыносимо долгим. Он увидел, как Нора, почувствовав его падение, поворачивается к нему, и её серебристые глаза были полны не страха за себя, а чего-то иного, более глубокого. В них горела яростная, животная решимость. И вера. Абсолютная, безоговорочная, слепая вера в него.

«– МЕЙСОН!» – её крик прозвучал не как призыв о помощи, а как команда. Как пробуждение. Как ключ, вставленный в замок.

Она рванулась к нему, отталкивая своим мощным телом занесшего дубину бестиара, закрывая Мейсона собой от всего мира.

Их взгляды встретились – его, полный боли, стыда и отчаяния, и её, полный невероятной силы, спокойствия и уверенности. Расстояние между ними исчезло. Пространство и время сжались в точку.

И тогда Нора сделала это.

Быстро, почти нежно, не задумываясь о последствиях, движимая чистым, неискаженным импульсом своей души, она прикоснулась губами к его губам.

Это был не поцелуй страсти или нежности. Это была вспышка. Искра, перекинувшаяся через пропасть между двумя вселенными, короткое замыкание реальности, сжигающее все барьеры, все страхи, все сомнения. Акцент абсолютного доверия и самопожертвования.

Мира не стало.

Он не увидел света – он стал светом. Энергия ударила в него не как болезненный разряд, а как всесокрушающая, живительная волна, сметающая боль, страх, сомнения, саму ткань его «я». Он не просто почувствовал её душу – он узнал её. Упрямую, как старый корень, земляную, несокрушимую, как скала, и глубокую, как родниковая вода. Он ощутил вкус свежевскопанной земли на своих губах, прохладу речной гальки под босыми ногами, тепло очага её дома в груди и яростную, готовую на всё любовь к своему дому, к своей земле, к нему. И в этом слиянии, в этом священном хаосе, родилась сила. Не чужая, а их сила.

Белый клинок вспыхнул на его правой руке, но на этот раз он был иным. Он не был просто оружием, привязанным к его конечности. Он был их общей волей, выкованной в ослепительной, сияющей, как полярное сияние, стали. Он был невероятно лёгким, как мысль, и в то же время ощущался абсолютным, незыблемым продолжением его собственной кости, плоти и духа.

Мейсон двинулся вперёд. Его тело больше не болело. Оно было каналом, сосудом, наполненным титанической мощью. Один взмах – не широкий и размашистый, а короткий и точный, как удар молота по наковальне, – и дубина бестиара, занесённая для убийственного удара, была перерублена пополам, как сухая былинка.

Второй взмах – описал широкую, сокрушительную дугу, и прочная кольчуга другого нападавшего с лязгом и снопом искр распалась на его груди, разрезанная, как гнилая ткань, не оставив даже царапины на коже под ней. Он не наносил смертельных ударов – в этом не было нужды. Его сила была абсолютной, неоспоримой, пугающей в своей сокрушительной мощи и хирургической точности. Он не сражался. Он демонстрировал. Останавливал. Калечил оружие и доспехи, но не жизни.

Бестиары в ужасе отступили. Их свирепые рыки сменились потрясённым, почти детским бормотанием. Сила, исходившая от Мейсона и этого сияющего клинка, была древней, той самой, о которой говорилось в сказках, которые они слышали у костров в детстве – не для воодушевления, а для предостережения.

Когда последний из них, включая вожака со шрамом, в панике скрылся за валунами, клинок снова растворился. Но на этот раз не резко. Он рассыпался на мириады тёплых, сияющих, словно живых, частиц, которые мягко, почти ласково отплыли от его руки и вернулись к Норе, влившись в неё. Мейсон стоял, тяжело дыша, но не от усталости, а от переполнявших его ощущений, глядя на неё.

Она смотрела на него, её мордочка пылала ярким, по-детски трогательным румянцем, а в серебристых глазах, широко раскрытых, светилась сложная смесь изумления, смущения, безудержного торжества и чего-то нового, глубокого и трепетного, что родилось между ними в этот миг.

«– Получилось, – прошептала она, и её голос дрожал от переполнявших её чувств. – Мы сделали это. Осознанно.»

Лиру, прижавшуюся к скале в тени, было не узнать. Вся её надменность, всё кошачье высокомерие и уверенность испарились, уступив место благоговейному, первобытному страху и потрясению. Она смотрела на них широко раскрытыми, в два своих прекрасных зелёных глаза, в которых читалось полное крушение картины мира.

«– Резонанс Душ… – выдохнула она, и слова прозвучали не как констатация, а как молитва, как откровение. – Так… так это не просто легенда, не метафора… Это правда. Вы… вы есть правда.»

Отшельник из руин

Лира вела их по лабиринту разрушенных стен и полузасыпанных арок, где время превратило мрамор в песок, а великие залы – в приют для ветра и папоротников. Руины были не просто грудами камней – они дышали историей, и каждый шаг отзывался эхом былого величия.

Под ногами хрустела изразцовая плитка с потускневшей позолотой, складывавшаяся в узоры, смысл которых был утерян. Ветер гудел в пустых глазницах стрельчатых окон, словно пересказывая на разные лады забытые саги о павших королях и угасших династиях. Они прошли под гигантской аркой, на которой ещё угадывались барельефы стремительных кирин-джинов, застывших в вечном, отточенном беге, и Мейсону показалось, что каменные глаза следят за ним с безмолвным одобрением или упрёком.

«– Здесь, – Лира остановилась перед ничем не примечательным участком стены, сплошь покрытым изумрудным, бархатистым мхом. Её пальцы с мягкими подушечками скользнули по шершавой поверхности, нажимая на несколько камней в сложной, танцующей последовательности. С тихим, скрипучим звуком, словно пробуждаясь ото сна, часть стены отъехала внутрь, открывая узкий, тёмный проход, пахнущий сыростью и вековой пылью. – Осторожно на ступенях. Они помнят шаги моих предков.»

Внутри пахло не просто пылью, а временем, законсервированным в камне, с примесью сухих трав и воска. Они спустились по выщербленным, но прочным ступеням в круглый зал, освещённый не огнём, а мягким, фосфоресцирующим светом причудливых грибов, растущих по стенам живыми канделябрами. В центре, у крошечного, почти символического очага, над которым висел древний, почерневший от копоти медный котёл, сидел старый кирин-джин. Его шерсть, некогда золотистая, была седой и свалявшейся, как горная порода, а величественные рога, некогда гордые и острые, как пики, теперь казались обломанными, потрескавшимися и покрытыми резьбой, рассказывающей историю его долгой жизни. Но его глаза, цвета потускневшего, но не утратившего ценности золота, горели пронзительным, всевидящим, не знающим пощады светом.

«– Старейшина Тэл, – почтительно поклонилась Лира, прижимая раскрытую ладонь к груди в том самом жесте, что означал высшее уважение.

Старик медленно, с достоинством, поднял голову. Его взгляд, тяжелый и оценивающий, скользнул по Лире, на мгновение задержался на Норе с лёгким, почти неуловимым удивлением, а затем уставился на Мейсона. Казалось, он смотрел не на него, а сквозь него, видя не тело, а душу, не лицо, а все его прошлые и возможные будущие.

«– Пришёл, – его голос был похож на скрип вековых ветвей под тяжестью снега, но в нём не было и тени старческой слабости – лишь мощь, отточенная до тишины. – Хранитель. Я чувствовал твоё приближение в дрожи камней и в шепоте ветра. Наконец-то. Пыль веков скучала по шагу живого.»

Мейсон почувствовал, как по спине пробежали ледяные мурашки. Это было не просто знание. Это было ожидание.

Тэл

«– Вы… вы знали, что я приду?» – голос Мейсона прозвучал слабо в этом наполненном молчанием зале.

Тэл медленно поднялся, его движения были экономны и полны скрытой силы. Он оперся на посох из тёмного, отполированного временем дерева, в котором угадывались очертания дракона.

«– Я знаю многое, что другим кажется сказкой у очага, – сказал он. – Я храню не только эти камни, – он обвёл рукой зал, и Мейсону показалось, что в его жесте – все руины над ними, – но и память. Живую, дышащую память о том, каким был этот мир до того, как Великая Тьма едва не поглотила его, оставив после себя лишь шрам на лице реальности.» Он сделал шаг навстречу, и его старые, всевидящие глаза впились в Мейсона, словно буравчики. – Ты думаешь, твоя миссия – просто объединять души, как шестерёнки в часовом механизме, чтобы стрелки указывали на победу? Нет, дитя иного мира. Тьма, что грядёт вновь, питается не плотью и кровью. Она пожирает страх. Сомнения. Раздор, что зреет в самых тёмных уголках сердец. Ты – светоч, что должен ей противостоять. Но прежде, чем изгонять тьму внешнюю… – он ткнул посохом в грудь Мейсона, и тот почувствовал не удар, а жгучий холод, проникающий прямо в душу, – ты должен победить тьму внутри. Сомнения в себе. Страх перед этим миром, что заставляет тебя видеть в нём тюрьму. И ту тоску по дому, что разъедает твой дух изнутри, как ржавчина – сталь.»

Слова старика били прямо в цель, обнажая каждую тайную, тщательно скрываемую тревогу Мейсона. Он молчал, не в силах возразить, чувствуя, как старик читает его как раскрытый, испещрённый детскими страхами свиток.

«– Почему… – наконец выдохнул Мейсон, с трудом поднимая взгляд, чтобы встретиться с этим пронзительным золотым взором. – Почему я? Почему именно человек из другого мира? Что во мне такого особенного, чего нет здесь?»

Тэл покачал головой, и в его потускневших глазах мелькнула тень бездонной, тысячелетней печали.

«– Потому что яблоня, сколь бы могучей она ни была, не может упасть в собственные корни, чтобы увидеть, как они переплетены, – сказал он загадочно. – Иногда нужен взгляд со стороны, с иной ветви, чтобы разглядеть узор, скрытый в самых глубинах сада. Ты свободен от ржавых цепей предрассудков этого мира, мальчик. И одновременно опутан самыми хитрыми и невидимыми путами – ностальгией по дому, что искажает твоё видение, как кривое зеркало. Поймёшь… когда придёт время. В финальный час, когда цена вопроса будет – всё.»

«– А Резонанс Душ… что это? Просто оружие?» – спросил Мейсон, сжимая и разжимая кулак.

«– Оружие? – Тэл усмехнулся, и звук этот был похож на шелест сухих листьев под ногами осеннего путника. – Нет. Это язык. Самый древний и единственно правдивый. Язык, на котором души говорят, когда слова становятся ложью или сетью. А теперь… – он перевёл свой тяжёлый взгляд на Нору, которая стояла неподвижно, впитывая каждое слово, – вы пришли сюда, чтобы научиться говорить на нём?»

«– Да! – твёрдо шагнула вперёд Нора, её голос не дрожал, а звенел, как сталь. – Мы хотим понимать друг друга без криков и клинков. Вы можете научить нас?»

Тэл кивнул, и в глубине его золотых глаз мелькнуло нечто похожее на редкое, суровое одобрение. Он медленно подошёл к каменной плите, служившей ему столом, и достал из потаённого ящика ветхий, но прочный свиток, испещрённый странными, плавными, словно текучими символами.

«– Сила Резонанса, как и всё в мироздании, имеет уровни, или ступени познания, – начал он, разворачивая свиток. И по мере того, как он говорил, символы на пергаменте странным образом начинали двигаться, перетекать и складываться в понятные, живые образы прямо в сознании смотрящего, минуя глаза. – То, что вы испытали – вспышка, рождённая сильной, неконтролируемой эмоцией. Яростью, страхом… или щедростью любви. Это Нулевой Уровень. Неуправляемый, стихийный, как лесной пожар. Чтобы подняться выше, нужен не шторм, а фундамент. Требуется Доверие. Гармония. Общая цель, выкованная не в едином миге битвы, а в тишине многих дней взаимопонимания. Это – Уровень Первый: Резонанс Доверия. Основа всего.»

Он заставил их сесть на холодный камень пола спиной к спине.

«– Сосредоточьтесь не на силе. Забудьте о клинке, он лишь следствие. Сосредоточьтесь друг на друге. Почувствуйте ритм дыхания напарника, как если бы это было ваше собственное. Уловите отдалённый гул биения сердца. Найдите общий такт… и тогда ваши души начнут говорить, а не кричать.»

Они провели в подземном святилище несколько дней, выпавших из потока времени. Упражнения были странными, медитативными, подчас мучительно трудными.

Они сидели в полной, давящей тишине, пытаясь описать друг другу свои ощущения – вкус страха, цвет надежды, текстуру воспоминаний – не используя ни единого слова. Они делились самыми сокровенными, постыдными страхами и самыми наивными надеждами у потухающего очага Тэла, чей немой взгляд был и судьёй, и свидетелем.

И понемногу, шаг за шагом, Мейсон начал чувствовать не просто присутствие Норы где-то на краю сознания, а саму её сущность.

Её упрямство, твёрдое, как гранит. Её тихую, неистребимую доброту, похожую на родник под землёй. Её веру в него – несокрушимую, как скала. Он узнал вкус её тоски по дому, такой похожей и такой отличимой от его собственной, и новое, глубокое уважение к её силе, которая была не в мышцах, а в стойкости духа.

И когда устойчивое, ровное пламя резонанса впервые озарило зал без единой вспышки паники или отчаяния, без поцелуя или удара, Мейсон медленно, осознанно разжал пальцы. И клинок растворился не из-за истощения, а по его воле, послушный, как его собственная мысль. Он повернулся к Норе, и в её глазах горел тот же чистый, детский восторг открытия. Но сквозь этот восторг, в самой глубине её серебристого взгляда, он уловил нечто иное – тень, отзвук, вопрос.

«– Ты… тоже это почувствовала? – тихо спросил он, чтобы не спугнуть хрупкое ощущение. – В самый последний миг, когда связь была самой прочной… будто лёгкое, холодное дуновение. Еле уловимое эхо… третьей души?»

Нора нахмурилась, её уши нервно дёрнулись, а нос сморщился, словно она учуяла запах гари.

«– Да… – ответила она не сразу. – Очень странное, чужеродное ощущение. Как тихий шаг в соседней комнате, когда знаешь, что дом пуст. – Она положила свою тёплую, шершавую ладонь ему на руку, и её голос снова стал тёплым и успокаивающим. – Но сегодня у нас настоящая, наша победа. Не будем загадывать и пугать себя призраками. Давай просто порадуемся ей.»

И они заулыбались как дети, забыв на мгновение о пророчествах, Тьме и загадках, наслаждаясь простой, ясной радостью общего успеха, который был только их.

Вечером того дня Тэл собрал их у своего вечно тлеющего очага.

«– То, чего вы достигли – лишь первая ступень, первая буква в великой книге, – сказал он серьёзно, и его лицо в свете грибов казалось высеченным из камня. – Резонанс Доверия позволит вам сражаться вместе, а не просто рядом. Но чтобы победить надвигающуюся Тьму, вам нужна будет сила, способная не просто разрушать, но и исцелять раны, объединять расколотые сердца, возрождать угасшую надежду. Вам нужно достичь наивысшего уровня – Резонанса Единства. Когда две души становятся не союзниками, а одним целым, творящим волю самой жизни.»

«– Где мы можем найти эти знания? – спросила Лира, не скрывая жадного интереса в своих зелёных глазах. Она, наблюдающая со стороны, возможно, видела в их связи нечто даже большее, чем они сами.

«– Путь ваш лежит в Сердце Мира – великий город Аэлендор, что пульсирует на востоке, как рана и надежда в одном теле, – старик указал костлявым пальцем в сторону, где за толщей камня должен был быть выход. – В его Центральной Библиотеке, что возвышается как маяк знания в бушующем море невежества, хранится величайший свиток – «Песнь Единства». А хранитель его, мастер Верион, последний из ордена Хранителей Знаний, сможет указать вам путь. Но… – его взгляд снова, как копьё, вонзился в Мейсона, – сначала вы должны найти Камень Воспоминаний. Без него, без понимания той раны, что была нанесена миру тогда, в первую Эпоху Тьмы, все ваши усилия будут тщетны, как попытка построить дом без фундамента. Сначала – Камень, чтобы понять прошлое и не повторить его ошибок. Затем – Аэлендор, чтобы обрести силу изменить будущее.»

В последний вечер, когда они собирали свои нехитрые пожитки, Лира подошла к ним, остановившись на почтительном расстоянии. Она стояла, переминаясь с ноги на ногу, её обычно гордая, прямая как стрела осанка сменилась на неуверенную, почти виноватую. Её хвост нервно подрагивал.

«– Я… хочу пойти с вами дальше, – сказала она, глядя куда-то мимо них, в тёмный угол зала, где росли светящиеся грибы. – Моя скорость и знание троп пригодятся. И… я чувствую… что моя судьба теперь намертво связана с вашей. – Она посмотрела прямо на Мейсона, и в её глазах была не только благодарность, но и жажда ответов. – Тэл дал мне своё благословение. И я хочу… я хочу помочь. Не только из долга. В том эхе, что вы почувствовали… я, кажется, тоже кое-что расслышала.»

Новая цель

Рассвет застилал мир туманной дымкой, окрашивая кромку неба в нежные тона персика и расплавленного золота. Они стояли на самом краю каменного плато, на последнем выступе знакомого мира, за которым начиналось Неизвестное. Холодный утренний ветер трепал их волосы и шерсть, словно торопя в дорогу. Внизу, у их ног, расстилалась живая, дышащая карта их будущего – бескрайний океан лесов, уходивший за горизонт, глубокие, как шрамы, ущелья, серебряные нити рек и, где-то там, на самом краю света, на востоке, должен был находиться великий Аэлендор, город-мечта, город-легенда.

«– Итак, – Нора, подставив лицо прохладному ветру, щурила свои серебристые глаза на восходящее солнце. – Сначала мы ищем Камень, который покажет нам старые, наступавшие на те же грабли, ошибки. Потом тащимся через пол мира в город, чтобы найти умную книжку о том, как эти грабли обойти.

– Она фыркнула, но в её голосе не было цинизма, а лишь привычная, основательная деловитость. – Звучит… как план. Не самый быстрый, но логичный.»

«– Дорога до ущелья Теней, где, по словам Тэла, скрыт Камень, займёт не меньше месяца, если не будем сворачивать с тропы и нам не перекроют путь селевые потоки, – деловито, как опытный тактик, заметила Лира. Её зрачки сузились в щёлочки, вымеряя невидимые глазу расстояния. – А оттуда, из ущелья, прямой путь до Аэлендора… – она свистнула, коротко и тихо, и этот звук был красноречивее любых слов. – Это путешествие на всю грядущую зиму, и ещё останется. Если, конечно, удача не решит идти с нами в ногу, а не плестись где-то сзади.»

Мейсон слушал их, и его сердце, обычно сжимавшееся в подобные моменты от страха, билось ровно, сильно и уверенно. Тоска по дому, по знакомому запаху кофе и гулу машин, никуда не делась. Она жила в нём, как зажившая, но всё ещё чувствительная рана. Но теперь она была не одинокой, разъедающей болью, а тихим, постоянным фоном, горьковатым контрастом на фоне новой, оглушительно огромной и по-настоящему важной цели. Он смотрел на этот необъятный мир, и он больше не был для него чужой тюрьмой. Он стал его полем битвы. Его долгом. Его домом, который нужно спасти.

«– Камень Воспоминаний… Аэлендор… – он медленно, вслух повторил эти названия, ощущая их странный, почти мистический вес и колоссальную значимость. Они были больше, чем просто точки на карте. Они были вехами на пути его собственной судьбы. – Раньше… раньше я просто отчаянно хотел вернуться домой. Считал каждую секунду в этом мире ошибкой, которую нужно исправить. Теперь… теперь я должен сначала убедиться, что у этого мира, – он обвёл рукой открывавшуюся панораму, а затем перевёл взгляд на спутниц, – у вас… есть будущее. Что ваши очаги не погаснут, а леса не обратятся в пепел. И я… я помогу этому будущему наступить. Как смогу.»

Он посмотрел на Нору – на её спокойную, уверенную силу, ставшую его опорой и щитом. На Лиру – на её стремительную грацию и жажду знаний, ставшую их проводником. На своих товарищей. На свою семью, обретённую в мире, который он не выбирал.

«– Тогда пошли, – сказал Мейсон, и в его голосе, окрепшем за недели странствий, не было и тени прежних сомнений, лишь спокойная, выстраданная решимость. – Наш путь начинается не где-то там, вдали. Он начинается прямо здесь. Прямо сейчас.»

И трое путников – Хранитель, чьё истинное предназначение только начинало разворачиваться перед ним, как свиток древнего пророчества; Душа Белого Клинка, чья твёрдая, как скала, воля стала основой его силы; и Стремительная Лапка, чья скорость и проницательность освещали им дорогу в самых тёмных чащах, – сделали свой первый, самый важный шаг в грядущее, унося с собой не только полные котомки припасов, но и невидимый груз: тяжесть прошлого, которое им предстояло понять, и хрупкую, но несокрушимую надежду на будущее, которое им предстояло отвоевать.

Путь к Камню Воспоминаний и дальше, к сияющему, как обещание, куполу библиотеки Аэлендора, был долог, труден и полон неизвестных опасностей.

Но они шли по нему вместе. И в этом было всё.

Ущелье теней. У границ забвения

Воздух изменился не внезапно, а коварно и постепенно, словно яд, подмешанный в воду. С каждым шагом вперед он становился гуще, тяжелее, наполняясь сладковато-гнилостным запахом, похожим на аромат увядших цветов, смешанный с запахом гниющей плоти. Дышать им было противно, он обволакивал легкие маслянистой пленкой, и казалось, что сама атмосфера здесь отравлена.

Лес, окружавший их, медленно умирал. Стройные сосны и могучие дубы сменились скрюченными, почерневшими каркасами деревьев, чьи голые, обугленные ветви простирались к низкому свинцовому небу, словно костяные пальцы молящих о пощаде, которой уже не будет. Трава под ногами сменилась хрустящим, безжизненным лишайником цвета пепла, и каждый шаг отдавался громким, кощунственным хрустом в гробовой тишине. Солнца, даже двойного, здесь почти не виделось; свет фильтровался сквозь ядовитую дымку, окрашивая мир в грязные оттенки серого и сепии, погружая все в состояние вечных, безрадостных сумерек.

«– Добро пожаловать в преддверие Ущелья Теней, – безрадостно, почти механически констатировала Лира. Она шла, пружинисто ступая по камням, стараясь сохранить грацию, но её уши были плотно прижаты к голове, а хвост, обычно гордо поднятый, теперь нервно подрагивал, описывая беспокойные круги. – Земля здесь не просто бесплодна. Она помнит.

Помнит только боль, предательство и страх. И дышит ими. Даже воздух здесь воняет застывшим ужасом.»

Мейсон молча шёл за ней, чувствуя, как невидимая тяжесть этого места давит на плечи, впитывается в кости. Тоска по дому, обычно тлеющая на задворках сознания тихим, привычным огоньком, здесь разгоралась в настоящий пожар. Он ловил себя на том, что с жадностью выискивает в памяти самые простые, чистые образы: тёплый запах кофе из соседней с университетом кофейни, уютный гул машин за окном его комнаты, даже раздражающий звук будильника – что-то настоящее, не отравленное этой всепроникающей, удушающей скорбью.

Нора шла рядом, её обычно тяжёлая и уверенная поступь стала осторожной, крадущейся. Она не сводила глаз с окружающего пейзажа, её нос постоянно вздрагивал, улавливая невидимые, но ощутимые угрозы в этом мёртвом воздухе.

«– Никаких следов, – прошептала она, и её голос прозвучал неестественно громко в звенящей тишине. – Ни зверей, ни птиц, ни даже насекомых. Тишина… мертвая. Как в каменном гробу. Мне это не просто не нравится. Это неправильно.»

«– Здесь нечего охотиться и нечего выращивать, – отозвалась Лира, не оборачиваясь, её голос был ровным, но напряжённым. – Здесь можно только… слушать. Слушать тени прошлого и шепотки, что ползут из-под камней и сводят с ума тех, кто задерживается надолго. Мои предки считали это место проклятым. Местом, где время стекает в одну большую рану.»

«– А твои предки, случаем, не говорили, как это проклятое место побыстрее миновать?» – немного резче, чем планировала, спросила Нора. Давнее, глухое напряжение между ними, копившееся все дни пути из-за разницы в характерах и подходах, начало вырываться наружу, разъедаемое ядовитой атмосферой этого места.

Лира наконец остановилась и резко обернулась. Её зелёные, как лесные озёра, глаза сверкнули в полумраке холодным, обидным огоньком.

«– Они говорили, что его нельзя миновать, барсучиха. Его можно только пройти. Пройти насквозь. И выжить. Если твоя воля окажется крепче, чем голоса, что будут звать тебя сойти с ума. Если повезёт.»

Прежде чем Нора успела парировать, Мейсон вдруг пошатнулся, как от удара. Его лицо побелело. Из особенно густой и непроглядной тени между двумя сросшимися мёртвыми деревьями на него повеяло волной леденящего, до костей пронимающего холода. И сквозь навязчивый свист ветра он услышал… музыку.

Приглушённый, искажённый, словно из сломанного динамика, но узнаваемый мотив из его мира – саундтрек к видеоигре, который он слушал в наушниках по дороге в университет. Одновременно он почувствовал во рту вкус мятной жвачки и уловил чёткий, неоспоримый запах асфальта после летнего дождя.

«– Ты… вы… слышите?» – выдохнул он, замирая на месте и сжимая виски, пытаясь удержать ускользающий образ.

Нора и Лира переглянулись, и в их глазах читалось одно лишь настороженное непонимание.

«– Я ничего не слышу, кроме этого проклятого ветра, – нахмурилась барсучиха, сжимая посох.

«– И я, – добавила Лира, но её поза стала ещё более собранной, готовой к прыжку, а взгляд забегал по теням. – Здесь нет музыки, Мейсон. Только ветер.»

Ветер. Он свистел в мёртвых ветвях, завывал в пустотах каменных глыб. И этот свист на мгновение – короткое, мучительное мгновение – сложился в отдалённый, беззаботный смех его лучшего друга, которого он не видел месяцы. Смех, обрезанный на полуслове, словно кто-то выключил запись. Мейсон почувствовал, как по его спине побежали ледяные мурашки, а желудок сжался в тугой узел.

Это было не просто воспоминание. Это было… эхо. Целенаправленное, злобное. Призрак, созданный из его же тоски. И он был направлен прямо в него, в его самую уязвимую точку.

«– Они играют с нами, – тихо, почти беззвучно прошипела Лира, её когти с тихим щелчком выдвинулись из подушечек, блеснув в тусклом свете. – Тени. Они нашли нашу слабость. Каждого. Они…»

Она не договорила. В этот момент из самой гущи теней прямо позади Лиры, вырвался бесформенный сгусток тьмы. Он сгустился, приняв очертания огромного, свирепого бестиара с горящими красными глазами и шрамом через морду – того самого, что когда-то поймал её в сеть. Он был иллюзией, полупрозрачным, но рык, который он издал, был оглушительно реальным. И самое страшное – в его глазах горела не просто злоба, а личное, знакомое ей обещание боли и унижения.

Сражённая этим призраком её глубочайшая травма, Лира издала короткий, перекошенный ужасом крик, рождённый не разумом, а древним, животным инстинктом. Её разум, отточенный и быстрый, отключился, уступив место слепой панике.

Она рванулась прочь от группы, её пятнистая шкура мелькнула в полумраке, и через два прыжка она исчезла в лабиринте чёрных, безликих деревьев, преследуемая призраком из собственного прошлого.

«– Лира! Стой!» – отчаянно крикнул Мейсон, делая шаг вперёд.

Но было поздно. Тень поглотила её без остатка, а свист ветра теперь приносил лишь быстро удаляющиеся, прерывистые звуки её панического, ничего не видящего бега, который вскоре и вовсе затих, оставив их в гробовой тишине. Тишине, которая теперь была в тысячу раз страшнее.

Испытание скорости

«– Чёрт! – выругалась Нора, сжимая посох так, что дерево затрещало. – Импульсивная, бестолковая кошка! Побежала на поводу у первого же призрака!»

Но Мейсон уже не слушал. Его взгляд был прикован к той воронке тьмы, что поглотила Лиру. И он не просто видел это – он чувствовал. Чувствовал её страх, острый, животный, знакомый до боли. Это был тот же самый страх, что холодным червём извивался в его собственном нутре – страх быть непонятым, чужим, навсегда потерянным в мире, который отказывается его принять. В этом отчаянном бегстве он увидел не слабость, а зеркало собственной души.

«– Нора, останься здесь!» – его голос прозвучал неожиданно твёрдо, перекрывая навязчивый шёпот. Он повернулся к ней, и в его глазах она увидела не прежнюю растерянность, а новую, выкованную в огне испытаний решимость. – Это ловушка. Если мы оба пойдём, эти тени разорвут нашу связь и разберутся с нами поодиночке, играя на наших страхах. Я должен найти её. Один.»

Нора открыла рот, чтобы возразить, протестовать, но слова застряли в горле. Это был не приказ, а просьба. И безоговорочное доверие к её силе, как к якорю, что удержит их здесь точку опоры.

«– Ладно, – коротко кивнула она, прижимаясь спиной к шершавому, мёртвому стволу, занимая оборонительную позицию. – Но слушай меня, Мейсон. Если через полчаса я не услышу твой голос… я пойду искать. И разнесу этот проклятый лес в щепки, чтобы найти вас. Несмотря ни на что.»

Мейсон бросился в чащу, в ту сторону, где растворилось пятно золотистой шерсти. Бежать по этому мёртвому лесу было настоящей пыткой. Чёрные, скользкие корни цеплялись за его кроссовки, словно живые капканы, острые сучья хлестали по лицу и рукам.

А тени не отставали. Они материализовывались в его периферийном зрении, принимая облик профессора, ворчащего о невыполненной работе; старого друга, машущего ему из окна автобуса; родителей, зовущих его к ужину голосами, полными беспокойства, которое он слышал в последний телефонный разговор.

«– Не сейчас… – сквозь стиснутые зубы, сквозь комок в горле, прошептал он, отчаянно тряся головой, пытаясь рассеять видения. – Лира! ЛИРА, ОТЗОВИСЬ!»

Ответа не было. Лишь эхо его собственного, сорванного крика, которое лес искажал, превращая в нечто чуждое и злобное, и навязчивый, многоголосый шёпот, вдалбливающий ему одну мысль: «Ты медлительный. Тяжёлый. Человек. Ты никогда не найдёшь её. Ты не принадлежишь этому миру. Вернись, пока не поздно.»

Он бежал, спотыкаясь, его легкие горели, а сердце колотилось где-то в висках, готовое вырваться наружу. Он был таким медленным. Таким беспомощным. Человеком в мире, где правили тени и скорость.

Скорость…

И тогда он вспомнил. Вспомнил не боль или страх, а то мимолётное, едва уловимое ощущение во время первого резонанса с Норой. Ту самую, чужеродную тогда ноту – стремительную, грациозную, гордую и… безумно одинокую. Ноту души Лиры.

Он закрыл глаза на бегу, рискуя с размаху врезаться в дерево, и перестал бороться. Перестал отталкивать шёпот. Вместо этого он попытался услышать сквозь него. Услышать не слова, а суть. Услышать её.

И сквозь какофонию страха и чужих голосов, он поймал тонкую, дрожащую нить.

…боюсь… Все боятся меня. Я слишком быстра, слишком чужая, непонятная. Он… он тоже уйдёт. Как и все. Как мой клан. Я всегда одна…

Мысль, чужая, пронизанная болью и годами одиночества, пронзила его сознание как ледяная игла. Это была не тень. Это была Лира. Её голое, незащищённое нутро.

«– Я НЕ УЙДУ!» – закричал он изо всех сил, вкладывая в эти слова не просто звук, а всё своё существо, всю свою волю, всё принятие, на которое был способен. Это был клич не в пустоту, а вдоль этой самой нити.

Он почувствовал отклик. Слабый, дрожащий, как испуганный птенец, – всплеск изумления, недоверия, крошечной искорки надежды. Он свернул с тропы, продираясь через частокол сухих ветвей, которые царапали его как кости, и выбежал на небольшую, круглую прогалину, похожую на мёртвую арену.

Лира сидела на корточках в центре, колени прижав к груди, вся, сгорбившись, словно пытаясь стать меньше. Её уши были плотно прижаты к голове, хвост туго обёрнут вокруг ног.

Её окружали полупрозрачные, мерцающие фигуры – тени её сородичей, элегантных и холодных. Они смотрели на неё без глаз, и их безмолвный шёпот был полон презрения и осуждения: «Предательница. Водишь чужаков к нашим святыням. Отщепенка. Тебе нет места среди нас. Ты никому не нужна.»

Он видел, как она сжимается всё сильнее, её плечи тряслись от беззвучных рыданий. Она была на грани. Ещё секунда – и её дух, её воля, рассыплется в прах.

Нет. Хватит.

В этот миг Мейсон перестал бороться. Он перестал быть Мейсоном Брауном, тоскующим студентом из другого мира. Он стал Хранителем. Точкой опоры.

Он выпрямился во весь рост, игнорируя холодный ужас, сковавший его собственные конечности, и шагнул вперёд – не с грубой силой, а с абсолютной, безоговорочной верой в неё.

«– Ты не одна, – сказал он тихо, но так, чтобы каждый слог, как камень, упал в звенящую тишину её отчаяния. – Твоя скорость – не проклятие одиночества. Это дар. Дар, который ты носишь с гордостью. И он нужен… мне.»

Он протянул руку, но не к ней, а к пространству между ними, к той самой хрупкой ноте её души, что он поймал, к её страху и её силе одновременно.

«– Доверься мне. Дай мне свою скорость.»

И в этот раз это сработало иначе. Не вспышка отчаяния, не шторм ярости. Это был осознанный, добровольный порыв. Ответ на его зов. Энергия ударила в него не как взрыв, а как стремительный, очищающий поток. Он почувствовал, как мышцы его ног наполняются невесомой, сконцентрированной мощью. В его сознании пронеслись, сливаясь с ним, образы: бегущий гепард, чьё тело – воплощение скорости; скалистый утёс, преодолеваемый одним немыслимым прыжком; ветер, свистящий в ушах не как угроза, а как песня свободы.

Белый, слепящий свет окутал его ступни и голени, сформировав идеальные, аэродинамичные лапы-сапоги из сияющей, плотной энергии. Они были невесомы, как мысль, но в каждой их линии чувствовалась сокрушительная мощь, способная разорвать землю и догнать сам ветер.

Он сделал шаг. И исчез.

Он не бежал – он летел над землёй, оставляя за собой лишь развевающиеся, медленно угасающие полосы света. Он не думал о препятствиях – его тело, ведомое её инстинктом, само обтекало стволы и перепрыгивало ущелья. Он был Скоростью. Воплощением того, чего так боялась Лира, и что он теперь принял как часть себя.

Одним мгновенным, невозможно быстрым рывком он преодолел дистанцию, пронзил невидимую, но прочную стену её страха и оказался рядом с ней, опускаясь на колени уже в тот миг, когда сияние на его ногах погасло, вернув ему обычную форму.

Лира вздрогнула, как от прикосновения, и подняла на него глаза, полные слёз. Но в них не было прежнего страха. Было потрясение, граничащее с шоком. Он пришёл. Не Нора, не кто-то сильный и устойчивый. Он. Человек. И он не просто пришёл – он использовал её дар, её самую суть, как своё оружие. Он не убежал от неё. Он прибежал к ней.

«– Как… – прошептала она, и её голос был хриплым от слёз. – Как ты…»

«– Потому что я тебя услышал, – просто сказал Мейсон, его собственное дыхание также было сбившимся. – И я пришёл.»

Тени вокруг них заколебались, их формы поплыли, словно дым на ветру. Без подпитки её страха, без её веры в их реальность, они с противным, завывающим звуком рассеялись, оставив после лишь густой мрак и тишину.

Они сидели на коленях среди мёртвого леса, тяжело дыша, приходя в себя. Но теперь их дыхание, хоть и неровное, находило общий ритм. Связь, хрупкая и новая, но настоящая, была установлена. Хранитель не просто обрёл свою Стремительную Лапку. Он доказал ей, что её скорость – это не изгнание, а мост. И что по этому мосту можно прийти к ней.

Лёгкая тяжесть на душе

Вернуться к Норе оказалось на удивление просто. С новой, обретённой связью, пульсирующей в его ногах как приглушённый энергией ручей, Мейсон вёл их сквозь чащу с непривычной лёгкостью. Его шаг стал увереннее, почти бесшумным, а ориентация в пространстве – острее, словно он приобрёл лёгкое эхо-зрение. Он не видел в темноте, но улавливал малейшее движение воздуха вокруг веток, ощущал текстуру земли под ногами за шаг до того, как наступить, предвосхищая каждую кочку и корень. Это было смутное, но безошибочное ощущение – словно часть восприятия Лиры, её инстинктивное понимание пространства, теперь деликатно подсказывало ему путь.

Нора сидела на том же месте, прислонившись спиной к шершавому стволу, но её поза была не расслабленной, а собранной, как у зверя в засаде. Каждый мускул был напряжён, а пальцы сжимали посох так, что, казалось, вот-вот вдавят в дерево вмятины. Увидев их, выходящих из мрака, она резко выпрямилась, и на её обычно невозмутимой мордочке мелькнуло столь явное, почти болезненное облегчение, что у Мейсона сжалось сердце и стало тепло на душе. В этом мгновенном провале её защиты он увидел, как сильно она за них волновалась.

«– Живы! – выдохнула она, делая шаг навстречу, и её голос был чуть хриплым от сдержанных эмоций. – И, кажется, даже целы. Что это, чёрт возьми, было?»

«– Тени, – коротко, без лишних эмоций ответила Лира, отряхивая пыль и пепел с своей золотистой шерсти с кошачьей небрежностью. Её уши снова гордо и высоко торчали, а хвост плавно, уверенно вилял из стороны в сторону, восстанавливая привычный ритм. – Они играют на самых тёмных струнах. На страхах. Но… мы разобрались.»

Нора внимательно, почти пристально посмотрела на Мейсона, застывшее напряжение в его плечах, потом на Лиру, её новую, чуть более мягкую осанку. И её чуткий, невероятно восприимчивый нос дрогнул, уловив то, что было скрыто от глаз. В воздухе вокруг них витал лёгкий, почти неосязаемый, но совершенно новый запах – запах озона после молнии, смешанный с пылью с горных троп, запах статики и чистой, нерастраченной скорости. Запах их новой, только что рождённой связи.

«– "Разобрались", – медленно, растягивая слово, повторила она, и в её низком голосе прозвучала едва уловимая, но оттого не менее колючая нотка. Она шагнула к Мейсону, решительно, но без агрессии, и потянулась к его лицу. – Не двигайся. У тебя… тут. Вся щека в царапинах. Будто сквозь терновник продирался.»

Её прикосновение было твёрдым, шершавым и до боли знакомым, несущим в себе память всех предыдущих дней пути, всех перевязанных ран и молчаливой поддержки. Она аккуратно, с привычной заботой провела подушечкой большого пальца по ссадинам, и Мейсон непроизвольно расслабился, улыбнувшись.

«– Пустяки. Честно. Я в тот момент даже не почувствовал.»

«– Ага, конечно, герой, – фыркнула Нора, но её серебристые глаза, внимательно изучавшие его лицо, смягчились, утратив боевую готовность. Затем она повернулась к Лире и, скрестив руки на груди в позе, которую Мейсон уже мысленно окрестил «позой старшей сестры», с преувеличенной суровостью спросила: – А с тобой-то всё в порядке? Нигде не покусали нашу стремительную лапку эти теневые призраки?»

Лира, обычно такая небрежно-надменная, под её прямым, немного упрямым взглядом на секунду смутилась. Она отвела глаза, будто разглядывая узор на ближайшем камне, и провела рукой по предплечью, как бы проверяя целостность шерсти.

«– Нет. Всё… всё в порядке, – ответила она, и её голос, обычно звонкий, сейчас звучал тише и ровнее. Она на мгновение встретилась взглядом с Норой, и между ними пробежала какая-то беззвучная договорённость. – Спасибо. За то, что ждала.»

Наступило короткое, немного неловкое, но уже не враждебное молчание. Три очень разных существа, стоящие в сердце мёртвого леса, были связаны теперь не просто общей целью или необходимостью. Между ними протянулась куда более сложная, тонкая и хрупкая паутина – общее пережитое испытание, новая связь, лёгкая ревность, чувство долга и зарождающаяся, пока не озвученная, привязанность.

Нора первая нарушила паузу, и сделала это с присущей ей практичностью. Она вздохнула, и всё оставшееся напряжение разом ушло из её мощных плеч, сменившись привычной, деловой энергией.

«– Ну и ладно, – сказала она, разворачиваясь и с решительным видом хватая свою потрёпанную котомку. – Раз уж вы тут вдвоём теперь такие быстрые и ловкие, и можете общаться шепотом ветра, может, теперь найдёте нам наконец этот чёртов Камень? А то я уже проголодалась не по-детски, а жевать этот противный лишайник, – она брезгливо ткнула ногой в пепельную подстилку, – как-то совсем не улыбается.»

Мейсон встретился взглядом с Лирой, и в её зелёных, как летний лес, глазах он увидел тот же самый сдержанный, понимающий смех, что плескался и в нём самом. Эта лёгкая, почти бытовая ревность Норы, её попытка вернуть всё в привычное, «земляное» русло, была как глоток свежего, холодного воздуха после удушающей, ядовитой атмосферы Ущелья.

«– Конечно, – кивнул он, чувствуя, как новая, стремительная сила в его ногах обещает быть невероятно полезной в поисках. – Давайте закончим с этим местом. Чем быстрее найдём Камень, тем быстрее выберемся отсюда к нормальному солнцу.»

И на этот раз, когда они двинулись вперёд, это было уже не как «двое и один», не как спасатель и спасённая, а как трое. Их связи, пусть всё ещё натянутые, как новые струны, и местами колючие, стали неизмеримо прочнее, выкованные в горниле общего страха и взаимовыручки. Они шли, и сам мёртвый лес вокруг, казалось, отступал перед этой новой, родившейся в его же сердце силой.

Сердце ущелья

С новой, хрупкой, но действенной связью между Мейсоном и Лирой их продвижение вглубь Ущелья превратилось из отчаянного блуждания в целенаправленное, пусть и не менее опасное, шествие. Теперь Мейсон мог чувствовать приближение опасности за секунды до её проявления – неясное, похожее на щекотку беспокойство, исходившее от Лиры, служило ему лучшим предупреждением, чем самый громкий крик. Он учился читать малейшие изменения в её энергетическом поле: лёгкий спазм страха, когда тень на скале была чуть гуще обычного, или внезапное затишье, предвещавшее сгущение тьмы. Нора шла сзади, прикрывая тыл, её тяжёлый, уверенный, укоренённый в земле шаг был полной противоположностью их стремительной, почти бесшумной поступи. Она была их скалой, их фундаментом, в то время как они стали их зрением и слухом.

Чем глубже они забирались, тем сильнее искажалась сама реальность Ущелья. Мёртвый лес с его костяными деревьями внезапно оборвался, сменившись зловеще прекрасным и абсолютно безжизненным полем гигантских, отполированных до зеркального блеска обсидиановых монолитов. Они торчали из растрескавшейся земли под неестественными углами, как чёрные, отравленные клыки неведомого исполина, вонзенные в плоть мира. Воздух не просто звенел – он вибрировал от невыносимого напряжения, и каждый вдох обжигал лёгкие. Под ногами хрустел осколочный туф, и этот звук был похож на скрежет костей. Но самым ужасным был ветер. Он выл, завывал и свистел в этих каменных иглах, и его безумные трели складывались в отчётливые, чёткие звуки – душераздирающий плач детей, предсмертные хрипы воинов, проклятия, выкрикиваемые на давно забытых языках, полные такой ненависти и отчаяния, что кровь стыла в жилах.

«– Мы близко, – прошептала Лира, и её голос, обычно такой звонкий, был едва слышен и тут же унесён вихрем. Её глаза были расширены, а шерсть на загривке стояла дыбом. – Я чувствую… не просто тяжесть. Как будто сама память мира, вся его боль, сконцентрировалась здесь и давит на тебя, пытаясь вмять в камень.»

Мейсон молча кивнул, с трудом разжимая челюсти. Он чувствовал то же самое, но преломленное через свою собственную призму. Его тоска по дому, обычно тлеющая угольком, здесь разгорелась в адский пожар, став физической болью, сжимающей горло и выжимающей слёзы. Ему мерещились огни его ночного города, знакомые неоновые вывески, отражающиеся в гладких, как стекло, поверхностях обсидиана. Но стоило ему, обессиленному, подойти ближе, как огни превращались в зарево горящих деревень Терингала, а в чёрной глубине камня проступали искажённые ужасом лица незнакомых ему, но от этого не менее реальных людей.

Нора шла молча, но её молчание было красноречивее любого крика. Она сжимала свой посох с такой силой, что древко вот-вот должно было треснуть, а костяшки на её лапах побелели. Её не преследовали сложные видения чужих эпох – её терзали простые, но оттого выворачивающие душу наизнанку образы: засохшие, потрескавшиеся поля её дома, пустые, холодные норы, в которых не слышно дыхания детей, и лица её семьи – отца, матери, братьев – искажённые немым ужасом, взирающие на неё с немым вопросом и укором.

Наконец, продираясь сквозь частокол каменных игл, они вышли на край обширной, идеально круглой площадки, словно вырезанной в самой скале гигантским резцом. Здесь не было ветра. Воздух стоял неподвижный, густой и тяжёлый, как расплавленное стекло. И в центре этого каменного амфитеатра, на невысоком, грубом постаменте из того же тёмного камня, лежал Камень Воспоминаний.

Он не был ни огромным, ни сияющим, ни украшенным рунами. Это был просто большой кусок минерала неправильной формы, цвета спрессованной ночи и пепла, испещрённый тончайшими серебристыми прожилками. Эти прожилки слабо, но заметно пульсировали в такт медленному, глубокому дыханию спящего великана. Ритмичный, гипнотизирующий свет.

Но от него исходила такая мощная, почти осязаемая аура – коктейль из чистейшей скорби, тлеющей надежды, слепящей ярости и жертвенной любви, – что у Мейсона перехватило дыхание, а в глазах потемнело. Это был не просто артефакт. Это было Сердце. Сердце, вобравшее в себя всю боль, всю радость и всё отчаяние этого мира. Один большой, открытый нерв вселенной.

«– Итак… – Нора сглотнула, и звук был оглушительно громким в звенящей тишине. – Кто его… активирует?»

Мейсон знал ответ. Он всегда его знал, с того самого момента, как старец Тэл сказал ему о «взгляде со стороны».

«– Я, – сказал он, и его голос прозвучал твёрдо и чётко, без тени сомнений. Он сделал шаг вперёд, к краю площадки.

Лира молча кивнула, её глаза были полны не страха, а суровой решимости и странного предвкушения. Она сделала шаг назад, давая ему пространство, но оставаясь на линии видимости – его стремительный щит.

Нора, не говоря ни слова, подошла и на мгновение сжала его плечо. Это был не нежный жест, а короткое, твёрдое, почти что воинское прикосновение, в котором читалось: «Иди. Мы здесь. Мы с тобой.» Затем она отступила, занимая позицию рядом с Лирой, создавая невидимый защитный периметр.

Он шагнул на площадку.

С первым же его шагом Камень отозвался. Его серебристые жилы вспыхнули ярче, а пульсация участилась, словно сердце, в которое впрыснули адреналин. Воздух, и без того густой, застыл окончательно, превратившись в тягучий, плотный сироп. Мейсону пришлось прикладывать нечеловеческие усилия, чтобы отрывать ноги от земли и двигаться вперёд, как будто он шёл по грудной клетке великана, который не хотел, чтобы его тревожили. Тишина сменилась оглушительным рёвом. Шёпоты тысяч голосов, доносившиеся извне, теперь обрушились на него единым водопадом звука, в котором тонули его собственные мысли, его память, его личность. Это был хаос вселенской памяти, и он грозился смыть его сознание.

Шаг. Ещё шаг. Казалось, прошли часы. Его мышцы горели, виски сдавила стальная тиски, а в ушах стоял неумолчный гул.

Наконец, он оказался перед постаментом. Его рука, будто чужая, медленно поднялась. Пальцы отчаянно дрожали, и он видел их как бы со стороны – бледные, беспомощные на фоне тёмной, пульсирующей массы Камня.

Всего одно прикосновение. Один миг между тем, кто он был, и тем, кем он станет. Он коснулся Камня. И мир взорвался.

Синий всплеск в сердце тьмы

Мира не стало. Снова. Но на этот раз это было не слияние душ, наполненное теплом и взаимопониманием. Это было падение. Стремительное, неудержимое низвержение в бездну, где не было ни верха, ни низа, ни времени, ни пространства – только чистая, нефильтрованная боль.

Он не видел картинок, как в кино. Он чувствовал их, впитывал каждой клеткой своего существа. Агонию целого мира. Он ощутил, как Тьма родилась – не как вторжение извне, а как чудовищный, раковый паразит, выросший из семян страха, проросших в почве взаимного непонимания, взлелеянных водоёмом ненависти и взошедших под солнцем разобщённости самого Терингала. Он был свидетелем того, как первые Хранители, могучие и доблестные, гибли не от меча или когтя, а от собственного отчаяния, не в силах сразиться с врагом, который был зловещим эхом их собственных сердец.

Боль была вселенской, липкой и удушающей. Он тонул в этом чёрном, бездонном океане отчаяния, и его собственная, такая человеческая тоска по дому, его личный страх оказаться не на своём месте – стали всего лишь последней каплей в этом море скорби. И Тьма, эта безликая сущность, с жадностью ухватилась за них. Она не атаковала, она соблазняла. Её голос был шепотом уставшей души, звучащим изнутри него самого.

Останься… Зачем бороться? Здесь нет боли… Только покой… Тишина… Забвение. Твой мир далёк. Этот мир не стоит спасения. Отпусти…

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.