Алексей Георгиевич Радов
Реализм и действие

© Радов А.Г., 2025

© «Пробел-2000», 2025

Предисловие

Данный сборник включает в себя социологические и философские статьи, написанные мною в ходе учебы и преподавательской деятельности в Российском государственном гуманитарном университете в 1998–2006 гг. преимущественно. Часть статей была опубликована в научных журналах и сборниках статей к научным конференциям, часть ранее нигде не публиковалась, есть статьи из издававшегося мною в середине 2000-х журнала «Внутренний диалог».

Как явствует из названия, меня интересуют возможности реалистской методологии в социальных науках, я себе причисляю к реалистам. Реализм сегодня выгодная альтернатива постмодернистскому проекту, он широко развивается в странах Запада. Меня в первую очередь интересует коллективный договор об общей терминологии в социальных науках, обязательная эмпирическая проверка выдвигаемых теоретических конструктов, здоровая конкуренция идей, построенная на взаимной критике, строгий подход к проведению прикладных социологических исследований.

Сегодня, когда я издал много известных художественных романов, мой интерес к социологии и социальным наукам в целом не угасает. К сожалению, не всегда есть время на эти занятия, но я не оставляю своей мечты возобновить занятия методологией социальных наук. Также меня по-прежнему интересуют вопросы этики и морали, политическое устройство общества, идеология. Многие мои ранние идеи нашли отражение в моей прозе, но хотелось бы найти время профессионально заниматься наукой по своей профессии.

Буду надеяться, вам понравится этот сборник моих социологических и философских работ, и если у вас возникнут на почве моих изысканий здравые идеи, я буду считать свою миссию выполненной.

Алексей Радов

09.03.2025

Апология договорной реальности: первое приближение[1]

Если мне будет позволено говорить о философии и методологии социальных наук (а именно это я и собираюсь сделать), то смысл моих рассуждений должен заключаться в последующей оптимизации получения и осмысления получаемых знаний. Однако было бы опрометчивым полагать такую цель достижимой. Я полностью принимаю известную точку зрения, что для ученого (или считающего себя таковым) главное – это одобрение членов его научного сообщества, решающих те же проблемы, что и он. Ясно, что критический анализ положения дел в некоторой научной области в первую очередь привлекает внимание не членов исследуемого сообщества, а тех, кто сам изучает науку, тем более конкретную дисциплину. Проще говоря, профессиональный эпистемолог (если такое возможно) скорее заинтересуется предлагаемыми ниже идеями, чем профессиональный социолог. Мне кажется, отчасти подобные рассуждения побуждали таких методологов, как Лакатос и Фейерабенд, присваивать своим методологическим концепциям статус «методологии ради методологии», не интересуясь их приложением к конкретным научным дисциплинам. С другой стороны, Карл Поппер стремился показать «действительное положение дел» и пути его коррекции, однако, в том, что касается, например, описания того, как действует ординарный ученый, его высказывания следует признать нормативными, не соответствующими тому, что можно назвать действительным положением дел или (прошу прощения) историческим контекстом. Если бы все ученые походили на Поппера, его описания выглядели бы более «правдоподобными».

Несмотря на все это, я пока пребываю в уверенности относительно того, что хотя бы косвенное влияние, могущее изменить философскую базу и методологический аппарат социальных наук, мы в состоянии оказать, высказывая свои идеи. В том, что касается «философской базы», постмодернисты дают нам повод верить, что это действительно так, хотя методология (которой руководствуется конкретный ученый) должна труднее поддаваться корректировке.

Следуем далее. Я понимаю, что существуют обязательства, побуждающие меня описать проблемную область, то есть высказать некоторое количество предложений, показывающих (хотя бы): а) актуальность описываемого мною (темы) и б) состояние современного обсуждения проблемы. Что касается первого, то эта практика представляется мне в принципе излишней, хотя бы в том виде, как она осуществляется в наше время. Актуальность работы в социальных науках – это именно социальная актуальность (актуализация), актуальность с точки зрения социума и его частей. (Вы сами можете сконструировать вторую часть подобных высказываний, например: «проблемы российской семьи заключаются…» или «изучение современного студенчества представляется…»). Кроме того, социальная актуальность – это и актуализация относительно своей социальной группы – научного сообщества (например, то, что называется «модными темами»). В том случае, когда мы актуализируем не тему, а проблему (аномалию?), мы всегда способны это сделать. То есть невозможна такая ситуация, когда обладающий достаточным интеллектуальным уровнем ученый будет неспособен с помощью определенного числа конвенциональных уловок представить нечто актуальным (или опровергнуть актуальность) чего бы то ни было. Раз так, то и любое прописывание актуальности бессмысленно. Что касается «современного состояния изучения», которое может выражаться в нормативном обращении к кодексу «литературы по теме», изложении результатов недавней дискуссии или еще как-нибудь, то каждый обладает своим видением этой ситуации. Конечно, вместо этого абзаца можно было написать вроде как требуемые до боли знакомые предложения. Или без объяснения начать сразу излагать то, что мне кажется необходимым. Однако сам абзац написан не для того, чтобы показать мое негативное отношение к условностям, принятым научным сообществом, и возможности их безболезненной элиминации, и не для того, чтобы покрасоваться перед аудиторией. Он уже есть начало критического обсуждения, то есть выступает таким образом, как, по моему мнению, и должна структурно строиться «актуальность» в научной статье относительно композиции статьи в целом, так, как она выглядела раньше, когда это еще не было нормой. По мере институализации нормы она выродилась, как это часто бывает, в рудимент, наличие которого важно для целостности системы в той же степени, в какой важен аппендикс для человеческого организма.

Говоря о современном состоянии проблемы, я, в частности, хотел избежать и, на мой взгляд, достаточно необходимой вещи – указания основ, из которых я буду исходить. Практика научных статей для социологии пока преждевременна (я согласен с Куном в том, что написание статей, а не монографий – черта зрелой науки, которой социология не является). Однако норма «исходить из» присутствует. Проблема тут в том, что я могу исходить из чего угодно, так же, как это всегда происходит в философии. А надо (я в этом уверен) из чего угодно, адекватного проблеме. В последнем случае следует защищать свою позицию (как это делает каждый добросовестный ученый), а не излагать некоторую догматику. Если я пишу о «функциях современной семьи», я могу запросто исходить из функций, указанных любым «профессором N-ским», не обосновывая свои посылки, а лишь ссылаясь на опубликованные работы «N-ского». То есть, в качестве посылки у меня будет выступать просто цитата. Ясно, что «N-ский мог показать» или «доказать» нечто, однако, если работа моя направлена не на эмпирическую проверку его высказываний, а имеет (прошу прощения) «теоретический характер», я обязан попытаться обосновать валидность выделенных N-ским функций относительно проблемы и относительно моего решения. Но так действуют лишь немногие, хотя бы потому, что такого рода действие предполагает понимание идей N-ского, а не просто их адаптацию (с помощью интеллектуальных уловок) для моей работы. Неужели подобные практики (даже не указывая на традицию, идущую от школьных сочинений по литературе) могут в одночасье прекратиться по факту становления вчерашнего студента «молодым теоретиком»? Уверен, что если вы знакомы с тем, что происходит обыкновенно в гуманитарных и социальных науках, то скажете, что такие практики очень часто определяют весь «путь ученого». И это не просто издержки образования. Один математик интересовался тем, как социологи обосновывают валидность своих выводов. К его и даже своему удивлению я ответил: главным образом «ссылкой на авторитет». И пропасть не только между тем, «как мы считаем, что должны» действовать, «как мы считаем, что мы действуем», и как мы действуем. И не только между нашим пониманием своих действий и правил научной деятельности вообще (тут включается тлетворное действие «сциентизма»). Пропасть между нашими действиями и нашими «социальными» науками.

Теперь, после этих предварительных замечаний, я укажу композиционную идею моей статьи. Я собираюсь рассмотреть особый вид социальной реальности – «договорную», в контексте цельной реалистской методологии для социальных наук, на примере договорной реальности социологического научного сообщества. Проще говоря, я применю свою концепцию относительно выделенного мною особого «мира», подлежащего изучению методами социальных наук, к самой социальной науке, используя предлагаемую мною методологию.

Я принимаю основные постулаты Роя Бхаскара, «критического реализма» – нового реализма социальных наук. Бхаскар предлагает существование «предвечных» социальных форм, имеющих принудительную силу в отношении индивида, при этом сам индивид может изменять эти формы (которые, в конечном счете, порождены им). Это вполне платоновские рассуждения, и даже попперовские.

Однако, в отличие от «мира 3» Поппера, Бхаскар, как мне кажется, не делает очень важного различия (тут я в целом на его стороне) – а именно не разделяет субъективные и объективные сущности (то есть попперовский «мир 2» от «мира 3»), хотя вроде разделяет «природу» и «общество», а также «общество» и «человека» (онтологический разрыв между человеком и обществом). Далее Бхаскар предлагает модель взаимовлияния общества и индивида (в рамках «трансформационной модели социального действия» (ТМСД). Модель, построенную на аналитической философии, которая отрицает всецелое определение обществом индивида (вроде реификации) и индивидом общества (волюнтаризм Вебера, сведение общества к людям и их группам) и любые конфляционистские модели взаимовлияния. Вместо этого мы имеем «онтологический разрыв» и влияние индивидов на общество через некоторые «пазы в тотальностях». Я довольно долго некритически принимал идею «онтологического разрыва», чтобы перестать сейчас уделять ей какое бы то ни было внимание. Есть этот разрыв или нет – это все метафизические рассуждения. Тут Бхаскар заявляет о чрезмерном увлечении эпистемологией в противовес онтологии и подмене первой последней (идея, близкая следующей: «вся европейская философия суть история понятий, а не их анализа»). Самое важное, что дает концепция Бхаскара, это не его модели (подобных моделей и так слишком много, и ни одна из них не формализована до степени проверяемости) и даже не его философская критика, глубоко затрагивающая проблемы социальных наук (аргументы вроде «в то время как взгляд на магнитное поле как…»), но его спасение реалистской методологии, которая в любом виде лучше (чтобы защитить слово «лучше», нужна отдельная работа) любых субъективистских построений для социальных наук.

Реализм Бхаскара может превратиться в эпистемологического монстра, так как оставляет в поле социального все, что только ученые могут «съесть» имеющимися методами. Он совместим практически с любой методологией, так как не ставит эпистемологических ограничений на универсум. При этом объяснительная способность этой методологии не выше, чем у менее скромных, если под объяснительной способностью понимать потенциальную возможность отвечать на вопрос «почему?». Бхаскаров реализм начинает выступать как транссубъективизм, признание всего ведет не к объективности сущностей, но к признанию их онтологического равенства, к признанию субъективных сущностей существующими в объективном смысле. Кроме того, реалисты, как и большинство других социальных философов, поражены идеологией, а именно марксистской (Ханс Эрбар: «Маркс был критическим реалистом задолго до того, как критический реализм появился»). Идеология довольно сильно влияет на конкретные теории, особенно это касается того, что Поппер назвал «наблюдательными теориями».

Формат этой статьи не позволяет мне подробно излагать реалистскую концепцию или соотносить ее с средневековыми реалистскими решениями проблемы универсалий, критическим реализмом 20-х гг. в Америке, рационализмом Поппера, а также с конкурирующими методологиями для социальных наук.

Мы же перейдем к описанию того, как устроен мир (и уточнение «социальный мир» вряд ли спасет автора от снисходительной усмешки). Как бы то ни было, описывать, как устроен мир, сколь бы претенциозно это ни казалось (хотя я не вкладываю сюда никакого пафоса) лучше (полезнее), чем «рассуждать» на тему «Макс Полани и роль его концепции личностного знания для американских интеллектуалов 70-х гг.» или «Реализм Роя Бхаскара: новая парадигма?» и т. п. Осмысление и описание – хорошая цель для философа, но количество неявных, но «обладающих научной новизной» описаний давно превысило необходимые для развития знания пределы. Не все, о чем говорится вслух, следует повторять.

Социальный мир – это не общество, а область социальных фактов, которые могут быть (а могут и не быть) присущи общественным и индивидуальным сущностям. Социальный мир – это особая реальность. Определяя то, что есть реальность, а что нет – мы встаем на мост столь тонкий, что падение с него неизбежно (по крайней мере, пока все падали). Поэтому в большинстве своем «мыслители» или отказываются работать с «реальностью», или работают с ее сегментами, или дают определение на уровне здравого смысла (в духе «но ведь все мы знаем»). Я определю то, что я понимаю под реальностью, и избавлюсь хотя бы от необходимости ставить слово «реальный» в кавычки. Реальность – это то, что потенциально может изменить наши действия и установки или является ими (главное условие). Причем под «потенциально» я подразумеваю в том числе и «умозрительно» (интеллигибельно). Спорить о том, что такое реальность «вообще», я не буду, тут меня «мои метафизические друзья» (прекрасное выражение Уинстона Черчилля) задавят, в худшем случае – массой. Я буду подразумевать лишь «социальную реальность», мир, в который мы так или иначе погружены. Реальность неоднородна в смысле выражения в ней различных элементов. Конкретный элемент может выражаться в реальности множеством способов, таким образом, что мы с необходимостью разделяем его выражения как разные элементы. Действия исследователя-социолога часто сводятся к поиску первичных элементов через их проявления (на инструментальном уровне можно привести в пример концепцию «косвенного измерения»), и после «отыскания» (теоретического вычленения) такого элемента – к анализу того, как он может выражаться в различных мыслимых средах, или, как он выражается, «на самом деле». Это логично и полезно, по крайней мере полезнее, чем «социологическое фотографирование» кучи невзаимосвязанных проявлений неизвестно чего, под прикрытием формул «истина зависит от метода» или «истина зависит от объекта» (последнее – важная часть методологии критического реализма: «изучение яблока по-яблочному»). Истина – это вообще независимое событие (добавлю, что и маловероятное). То, как социолог вычленяет эти «первичные» элементы (элементы «предвечных» сущностей) я назвал бы социологической индукцией, то есть тем методом, которым в большинстве случаев (пусть и неосознанно) пользуются социологи. То, как этот вид индукции соотносится с тем, что обыкновенно понимается под «индуктивным выводом», здесь рассматриваться не будет. Я лишь заострю ваше внимание на слабости возможности валидизации данных, получаемых социологами в их исследованиях (как следствие их метода).

Мы приходим к тому, что существует множество реальностей (или миров). Например, реальность физическая. Я буду называть совокупность фактов отдельной реальностью в том случае, если а) она отвечает главному условию (см. выше), b) эта совокупность несводима к фактам, ее составляющим (то есть обладает эмерджентными свойствами) и с) никакая другая реальность не может выражать всю цельнокупность свойств определяемой реальности. Я не закрываю перечень того, что может быть отдельной реальностью. Ниже я представляю несколько реальностей, состоящих из социальных фактов (и высказываний), при этом пока закрываю глаза на любые попытки назвать нечто реальностью, используя релятивистские аргументы и исходя только из моих ограничивающих условий а), b) и с). Конечно, можно опровергнуть все мои рассуждения, все более и более увеличивая число онтологически отличных, несводимых друг к другу реальностей, вроде «реальности Академии Наук» или «реальности моего товарища Димы». Любая теория суть приближение, эта не исключение, и без некоторой догматики на начальном этапе никакая теория не может добиться успеха.

Существует ментальная реальность, или ментальный образ реальности, что точнее. Это то, как мы представляем себе реальность. Я постулирую, что любое наше представление в той или иной степени определяемо социальными фактами (окружением, процессами социализации). Нет такого факта-представления о мире, который не может выступать как потенциально определяемый социумом (чтобы опровергнуть меня, надо указать на такой факт). Я не придерживаюсь идеи «социального детерминизма» о том, что все определено обществом, средой, мы в плену навязанного нам «теоретического каркаса». Я вообще не хочу здесь обсуждать вопрос о возможности воли или свободы. Я только указываю на то, что каждый факт внутри нас – любое представление о действительности – соотносится нами с тем, что мы социальные существа. Не важно, как это происходит: реагируем мы на «обобществленного другого», явные санкции группы (пример которых известен) или на «образ себя в себе». Эта ментальная реальность первична. Мы не можем изменять ее факты вследствие рационального обдумывания, потому что она – это и есть, в конечном счете, мы. В том, что касается структуры, она походит на «мир 2» Поппера, однако именно этот субъективный мир, а вовсе не мир «объективных сущностей», с необходимостью определяет наши установки, действия и установки о действиях. Конечно, она не неизменна, однако мы не можем отрефлексировать ее изменение, потому что как только изменение происходит, мы принимаем его как данность (можно сказать – как предданность). Мы верим в каждый элемент этой реальности и не в состоянии критически относиться к ним. Я говорю о той части ментальной реальности, в которой содержатся социальные факты, и я не говорю о том, совпадает эта часть с целым или нет. Впрочем, ее изменение возможно под корректирующим воздействием других реальностей, при возрастании диссонанса (смысл которого до конца не сознается), когда ментальный «образ мира» приходит в противоречие с чем-либо вроде физиологических особенностей организма или комплекса норм, предъявляемых группой. Воспроизводство одного и того же элемента в разных реальностях может привести к их противоречию и последующему изменению характера его воспроизводства (как элементов разных реальностей), при этом сам элемент измениться не может (но лишь представление о нем и его характере). Мы подошли к важной идее: элементы, равно как и человеческие организмы, не являются частью реальности (-стей). Элементы – это структурные компоненты некоего мира сущностей, могущие проявляться в реальности (-стях) определенным образом. Сама идея явно не нова, но представление ее в этом контексте снимает важный вопрос, связанный с субъективистским, релятивистским или идеалистским решением о мире. Нам не важно, существует этот мир в принципе или он нам кажется, какого рода вещи существуют, а какого – нет. Существует все, что есть реальность, а реальность есть Все (а логический круг не всегда должен порицаться). Единственное, что я отрицаю элементарный мир в противовес реальности лишь в поле науки. Познание первичных сущностей и «законов» их проявления – важная проблема для метафизики, ценность которой я никогда не буду отрицать.

Постепенно мы приходим к решению проблемы реалистской методологии в социальных науках (а вовсе не к догматическому принципу устройства мироздания, как может показаться). Теперь я опишу еще две реальности, отличных от ментальной, и дам структуры их взаимосвязи, после чего перейду к описанию того, что такое договорная реальность (на примере научного сообщества социологов), укажу способы ее изучения и отделения фактов, имеющих к ней отношение, от всего универсума фактов, и лишь затем подведу итоги решения проблемы реалистской методологии. Такая композиция статьи может показаться парадоксальной, а быть названа – неверной, ведь статья посвящена «договорной реальности», а не «актуальным вопросам» методологии познания в социальных науках. Однако я не собираюсь уходить от решения проблемы договорной реальности и описания того, что это такое, я лишь не собираюсь заканчивать этим описанием конкретную статью (равно как и использовать фразы вроде: «изучение проблем, связанных с “договорной реальностью”, представляется необычайно…»). Вместо заключения я предлагаю проблему протокольных предложений и договорной реальности статьи (скажу модно: в поле науки).

То, что я называю реальной реальностью (или реальностью объективных сущностей) – это множество фактов-поступков «как они есть», формализованное в продукты жизнедеятельности человека. Я хотел бы, чтобы читатели соотнесли мою идею с «миром 3» Поппера. Главное отличие в том, что моя «реальная реальность» предполагает любой артефакт, порожденный или порождающий социальные факты, своим членом, равно как и действия людей. Мне кажется, что каждое действие или высказывание предполагает осадок – артефакт. Если же такого нет, то или не было никакого действия (высказывания), или оно имеет отношение к другой реальности, или мы имеем дело с несовершенством нашего методико-процедурного аппарата и/или ошибками в эмпирическом измерении. Я называю ее «реальностью объективных сущностей», подразумевая независимость ее элементов от психологического восприятия индивида. Реальная реальность более абстрактна (как моя теоретическая идея), но и более доступна изучению, по сравнению с ментальной реальностью. Однако социологи чаще изучают вторую, даже когда думают, что изучают первую (то есть чаще исследуют установки индивидов, а не их действия). Одна из самых распространенных ошибок в современной социологии – исследование установок о предполагаемом действии (например, с помощью опроса) и построение на основании полученных результатов прогнозов о действии людей в конкретной ситуации в будущем. Это работает в тривиальных ситуациях (вроде выборов президента), которые на самом деле можно просчитать и не поднимаясь с дивана, в ситуациях с ограниченным набором альтернатив. Однако при решении действительно важных социологических проблем ничего, кроме псевдоинтеллектуальных и вроде бы логических построений, мы не получаем. Как можно совместить в прикладном исследовании изучение элементов в разных реальностях, будет показано ниже.

Третья реальность, несводимая к двум предыдущим – это идеальная (нормативная). Сразу же отсылаю читателя к замечательной работе Ю.М. Лотмана «Культура и взрыв», где описывается традиция представления нормы как идеала. Я буду подразумевать под идеальным пространством комплекс норм (требований), предъявляемых (и известных) индивиду или группе (ясно, что многое зависит от того, членом какой группы или общности индивид, как ему представляется, является, например, кто-то может мыслить себя гражданином, а кто-то нет, с соответствующим нормативным кодексом). Также оговорю, что норма может быть известна индивиду, однако он может осознавать, что именно это та норма, которую он выполняет. Вообще, главное отличие нормативного пространства от ментального в том, что индивид может знать о существовании некоторой нормы и о необходимости выполнения ее, и даже испытывать в нем потребность, однако он не обязательно будет ее воспроизводить. Он может воспроизводить ее лишь отчасти или чисто символически. Например, индивид имеет психологическую установку на свою нонконформность относительно групповых норм и правил вообще, и даже зная об этом (и как существо социальное стремясь к этому), он может не воспроизводить элемент идеальной реальности в силу своей установки. Таким образом, идеальная реальность, хотя она столь же умозрительна, как и ментальная, не требует с необходимостью воспроизводства своих элементов, но лишь знания о том, что такие элементы принципе существуют или могут существовать, или что-либо существует вместо них.

Ясно, что все эти три реальности, хотя и могут содержать проявления одних и тех же изначальных элементов, в том виде как, я их описал, несводимы друг к другу. Несомненно, существуют общие законы развития для всех трех реальностей (как и вообще для всех мыслимых реальностей) и отдельные закономерности воспроизводства элементов в конкретной реальности. Также следует обозначить эволюционную теорию, то, как они развиваются вместе; я думаю, такая теория будет тесно связана с нашими представлениями об эмерджентности (т. е. будет «уровневой»). Однако ни того, ни другого в настоящей статье в явном виде не содержится. Здесь у меня другая цель, надеюсь, что даже если сейчас она еще видна читателю довольно смутно, то раз он дошел до этого места, значит, видит определенный смысл в моем изложении, и, следовательно, ему надлежит верить, что рано или поздно вся цепь моих рассуждений предстанет перед ним как единое целое.

Сошлюсь на конкретное социологическое исследование, в котором были использованы вышеизложенные теоретические конструкты. В ходе исследования я пытался выявить, как функционируют механизмы воспроизводства пространства прикладных социологических исследований (на примере современной России). Для этого я выделил ментальное, идеальное и реальное пространства, где ментальное – это образ пространства прикладных социологических исследований, имеющийся у конкретных акторов, в нем действующих; идеальное – комплекс норм, им известных (в указанном выше смысле), а реальное – множество конкретных исследований, проведенных в выделенном социокультурном и географическом ареале акторами, формализованное в сообщения об исследованиях. Сообщение о прикладном социологическом исследовании суть некоторая формула, по крайне мере существует множество норм, как явных, так и нет, диктующих, что считать сообщением, а что – нет. Скажем, пока в этом абзаце не было ни одного такого сообщения, хотя я прямо написал, что есть некоторое исследование, и даже пообещал сослаться на его результаты. Мое исследование состояло из четырех концептуально отличных эмпирических работ, и вот их описание:

(1) Проект «Реальное пространство социологических исследований». Цель: описание элементов «реального» пространства социологических исследований, касающихся его топонимики (реальные географические места, в которых проводились исследования); объект и метод: анализ документов с помощью процедуры контент-анализа по генеральной совокупности публикаций в журнале «Социологические исследования» («СОЦИС») за 1994–2001 гг. (около 3500 статей).

(2) Проект «Объект современного российского исследования. Ментальная география». Цель: описание ментально-географического пространства социологических исследований, ментального образа «России-социологической», в контексте «реальных» исследований; объект и метод: анализ документов с помощью процедуры контент-анализа по отвечающей специальным критериям совокупности статей в журнале «СОЦИС» за 2000–2001 гг. (288 статей).

(3) Проект «Идеальное прикладное исследование». Цель: качественное описание некоторых структурных элементов идеального (нормативного) пространства социологических исследований; объект и метод: опрос (процедура – полуформализованное анкетирование) студентов социологического факультета РГГУ 2–4 курсов (N = 27);

(4) Качественный анализ материалов сборника статей, присланных на первую студенческую социологическую конференцию, проводимую ЦСИ РГГУ совместно с социологическим факультетом РГГУ (архив автора), цель: иллюстрация характера элементов структуры идеального пространства социологических исследований, дополнение проекта (3).

Мною была построена модель воспроизводства элементов пространства прикладных социологических исследований, которая была проверена относительно их топонимики (места проведения) для «реального» и ментального пространств на одном объекте за один и тот же период времени, зафиксированный в артефактах. Несмотря на норму, в которую, в частности, входит обязательное упоминание, где именно проводилось исследование, в сообщениях о «реальных» исследованиях лишь около четверти содержало упоминания о месте проведения (это один из результатов). Различные географические топонимы (которые можно понимать как первоначальные элементы) по-разному выражались в сообщениях о «реальных» исследованиях и в упоминаниях в контексте «реальных» исследований (то есть в ментальном образе). Картоиды (карты идеальных пространств), составленные за определенный промежуток времени, для реального и ментального пространств существенно отличаются.

Я не буду далее останавливаться на моем исследовании. Скажу лишь, надеясь на то, что вы мне поверите, что оно дало «положительную эвристику» в решении конкретных проблем. При этом я не настаиваю, что реальности следует изучать (рассматривать) как пространства – это только одна из возможностей. Также я хочу привести общую формулу: ментальная реальность определяет реальную (реальность объективных сущностей) под корректирующим воздействием идеального (нормативного).

Теперь, когда мы некоторым образом описали некоторые реальности, показали возможности для их исследования (или, что вернее, для социологического исследования в рамках этой теории), можно перейти к описанию того, что я называю «договорной реальностью». Договорная реальность существует лишь потому, что люди верят в существование одной реальности (напомню, что я имею в виду «социокультурную»), Реальности с большой буквы. Проистекает это свойство из некоей глубинной человеческой природы, или продиктовано средой, в который мы все вместе оказались, – однозначно я ответить не могу. Может быть, вера в Реальность продиктована наличием физической природы, однозначной и неделимой (с точки зрения здравого смысла). Договорная реальность – это реальность в смысле действительность. Однако нам свойственно по-разному представлять эту реальность себе, включать в нее разные элементы. Тем более, нам известно, что некоторые верят в существование множества различных реальностей, а некоторые вообще солипсисты. Однако и первые, и вторые обыкновенно покупают хлеб в магазине, и никакой солипсизм не делает покупку хлеба менее объективной. Нет, я не собираюсь указать солипсисту, что он «тоже жрет», однако, если при покупке хлеба он попытается обойтись без протокольных предложений, то придется ему в своем сне поесть нечто другое (в конце концов «не хлебом единым…»). Договорная реальность существует тогда, когда существует коммуникация, более того, кажется, что если бы не было такого вида реальности, никакое мыслимое общение было бы невозможно. Я имею виду общение с использованием низших функций языка (следуя Бюлеру и Попперу), я могу представить описание без ссылки на договорную реальность, но никак не экспрессию-сигнализирование (синтез двух низших функций, то есть коммуникацию). Самое интересное в структуре этой реальности, это то, что больше всего она напоминает помойку. Элементы, в нее входящие, никоим образом не похожи друг на друга, более того, кажется, что между этими элементами нет никакого взаимовлияния. Эти элементы не воспроизводятся, то есть не изменяются отличным образом от своих проявлений в других реальностях. Более того, в отличие от всех указанных выше реальностей, один и тот же «предвечный» элемент может проявляться в ней различными способами. Как уже становится понятно, договорная реальность не есть реальность в том смысле, в каком я определил, что есть реальность, выше. К сожалению, я не могу вывести четкого критерия, который бы отделял элемент договорной реальности от элемента другой реальности (то есть разделить проявление элемента в договорной и недоговорной реальности). Она не сообщает элементу характер его проявления, она лишь использует его (или мы используем – что здесь не важно). Я был бы благодарен, если мне укажут работающий критерий для опознавания элементов договорной реальности. Пока я могу лишь апостериорно указать, как определить, что некое высказывание (факт) относится к договорной реальности.

Мне кажется, мое описание структуры договорной реальности достаточно сумбурно, однако его следует оставить пока именно таковым, чтобы вы поняли, из чего я исхожу. Теоретический сумбур не так уж плох, как это обычно представляется, во всяком случае, правдоподобно, что такая подача материала не хуже четких формулировок. С помощью редакции своих взглядов в вопросах, касающихся социокультурного контекста, мы всегда способны сформулировать нечто так, чтобы это выглядело стройным и «верным», однако больший вопрос, что лучше для понимания текста и особенно для понимания проблемы. Эта статья подается как «первое приближение», что налагает на меня меньшие обязательства. Сейчас я хочу пояснить, почему изучение договорной реальности кажется мне необыкновенно важным. Рассмотрим следующую ситуацию.

Группа социологов разрабатывает исследование. Они по-разному представляют свою деятельность. Один полагает, что он решает проблему, как формируются ценностные ориентации вообще, другой думает, что их проблема – это читательские интересы индивидов, попадающих в их выборку. Один считает, что они планируют социологическое исследование, другой – что социально-антропологическое, третий вообще не мыслит такими категориями, для него все исследования – это культурные акты, а наука вообще – лишь малоувлекательная отрасль творческой деятельности. Это все элементы, образующие ментальные реальности наших ученых. Происходит некоторое обсуждение, предлагаются для проверки некоторые теоретические положения, выделяются эмпирические индикаторы, это фиксируется в материалах для, скажем, опросника, эти действия относится к реальности объективных сущностей (реальной).

Все наши ученые имеют представления о том, как должно выглядеть подобное исследование подобной проблемы, как они должны вести себя при обсуждении (например, больше доверять специалистам, имевшим опыт подобных исследований), как вообще они должны поступать и даже думать в такой ситуации: это идеальная (нормативная) реальность для ситуации. Как мы помним, исходя из ментального образа, ученые будут стараться решить поставленную задачу (что выльется в реальное исследование), их поведение и установки будут подвергаться корректировке со стороны нормативной реальности. Представим себе, что в конце обсуждения (часов в 11 вечера) один из ученых скажет: «уже поздно». И на этом обсуждение закончится. Почему? Ведь «поздно» – понятие весьма относительное (например, для меня в последнее время поздно – это три часа ночи). Однако под этим «поздно» будет скрыто множество невысказанного: от бомжей в метро и опасности ночи до временной нормы подобных собраний. Сказав это, я чувствую, как со всех сторон на меня направлены стрелы жесткой критики. Пусть они вонзятся. Среди этих стрел, уверен, будет одна, обратив которую от себя, я снижу урон от остальных. Вот эта стрела: [мне могут сказать]: «но ведь действительно поздно!». Ведь одиннадцать часов вечера правда поздно. Вроде бы этот довод я должен легко побить, указав на относительность такого понятия как «поздно». Но я не собираюсь этого делать, я обращу этот довод против остальных: и мой гипотетический ученый, и предполагаемый оппонент уверены в существовании этого «поздно». И хотя я легко могу указать и тому и другому на их необъективность, и более того, убедить их в относительности «поздно», дело уже сделано: и тот, и другой пытались опереться на некое твердое основание, на то, что и они, и я, и вообще все мы знаем, когда поздно, а когда нет.

Вернемся к нашей гипотетической ситуации собрания. Я думаю, что высока вероятность (не в смысле их исчисления), что после «поздно» собрание прекратится. Мне можно опять же возразить: «просто другие твои “гипотетические ученые” задискутировали и не заметили, как пролетело время, а этот твой, который “поздно”, посмотрел на часы. Вот так вот все, без умных слов вроде «договорная реальность», красивых, но бессмысленных, просто решается». Я предлагаю представить себе, что слова «уже поздно» были высказаны не в 11 вечера, а в семь летом, когда солнце еще не зашло: какова была бы реакция на них? Думаю, что в общем случае (то есть исключая социокультурный подтекст: правила подобных собраний, авторитет сказавшего, время, когда заканчивается рабочий день) такого человека сочли бы неадекватным. Выглядит правдоподобно? Вроде бы, однако я не исключаю, что влияние «уже поздно» элиминировало бы эффект неадекватности. Ведь важно и то, какой смысл мы вкладываем в свои слова, и то, с какой уверенностью мы их произносим, и с какой целью. Мне кажется, высказывания из договорной реальности говорятся с бесконечной уверенностью. Подобно тому, как, приходя в хлебный магазин, я ожидаю увидеть на прилавке хлеб, а не запчасти для велосипедов.

Мой пример с «уже поздно» не выглядит бесспорным аргументом, однако попытка доказать что-либо более слабыми средствами гораздо интереснее и труднее, как указывает Поппер, а в случае успеха такой аргумент будет представляться более сильным. В ходе философского рассуждения всегда можно привести примеры, подтверждающие что угодно, поэтому я полагаю использовать примеры лишь для иллюстрации, выбрал первый, который пришел мне в голову, и развил его. Предлагаю эксперимент, который может выявить то, что я называю договорной реальностью…

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Публикуется впервые.

Вернуться