# Звезды как пыль

Айзек Азимов

Герой романа Айзека Азимова «Звезды как пыль» Байрон Фаррил, сын влиятельного ранчера Вайдемоса с затуманной планеты Нефелос, учился на Земле в университете. В самом конце учебы на него было совершено покушение.

## Глава первая. Бормотание спальни

Спальня тихонько бормотала. Звук был почти ниже порога слышимости: едва различимый, неравномерный, но при этом безошибочно узнаваемый и просто убийственный.

Но не это разбудило Байрона Фаррилла, не это вытащило его изнутри тяжелого, изнурительного сна. Он беспокойно повертел головой из стороны в сторону, тщетно пытаясь отрешиться от звучавшего через равные промежутки времени «бз-з-з» со стороны прикроватной полки.

Не разжимая век, он неловко протянул руку к кнопке и нажал ее.

Из динамика тут же донесся голос. Он был резким и громким, но Байрон смиренно не стал уменьшать громкость.

Голос произнес:

– Могу я поговорить с Байроном Фарриллом?

Байрон сонно проговорил:

– Слушаю вас. Что вам нужно?

– Могу я поговорить с Байроном Фаррилом? – повторил голос взволнованно.

Глаза Байрона открылись в непроницаемой темноте. Он ощутил неприятную сухость во рту и едва заметный запах, наполнявший комнату.

– Слушаю, – повторил Байрон. – Кто говорит?

Ночной голос, словно бы не обращая внимания на его слова, продолжал звучать все громче:

– Есть кто-нибудь дома? Я бы хотел поговорить с Байроном Фарриллом.

Байрон облокотился о кровать и уставился в ту сторону, где находился визиофон. Он с силой нажал на кнопку видеосвязи, и маленький экран озарился светом.

– Я здесь, – сказал он и узнал слегка ассиметричные черты лица Сандера Джонти. – Позвони мне утром, Джонти.

Он протянул было руку к кнопке, чтобы отключить видеофон, но тут Джонти сказал:

– Алло, алло. Дома есть кто-нибудь? Это общежитие университета, комната пятьсот двадцать шесть? Алло.

Байрон вдруг понял, что не горит маленькая лампочка – индикатор того, что в комнате находится человек. Он еле слышно выругался и нажал выключатель. Лампочка не загорелась. Тут Джонти отчаялся дозвониться, и его лицо исчезло с экрана, превратившегося в маленький светящийся квадрат.

Байрон отключил визиофон, улегся и попытался снова поудобнее устроиться на подушке. Он разозлился. Во-первых, никто не имел права орать на него посреди ночи. Он быстро глянул на тускло светящееся табло чуть выше изголовья. Три часа пятнадцать минут. Освещение в комнате включится не раньше, чем через четыре часа.

Кроме того, он терпеть не мог просыпаться в кромешной тьме. Четырехлетнее пребывание здесь не закалило его, не приучило к обычаю землян строить здания из прочнейшего бетона – приземистые, толстостенные и лишенные окон. Это была тысячелетняя традиция, со времен, когда примитивным ядерным бомбам еще не научились противостоять с помощью силового поля.

Но это осталось в прошлом. Атомное оружие сотворило с Землей самое худшее. Большая часть планеты была безнадежно радиоактивна и бесполезна. Теперь терять было нечего, но все-таки архитектура отражала древние страхи, поэтому, когда Байрон просыпался, его окружала полная темнота.

Байрон снова подпер голову согнутой в локте рукой. Странно. Он ждал. Нет, он заметил не омерзительное бормотание спальни. Нет, это было что-то, пожалуй, еще менее заметное, и определенно гораздо менее страшное.

Он тосковал по легким дуновениям воздуха, всеми воспринимавшимся как нечто самой собой разумеющееся, по этим признакам непрерывного обновления. Он попытался легко и беззаботно сглотнуть слюну, но это у него не получилось. Атмосфера стала еще более угнетающей, когда он понял, в чем дело. Перестала работать система вентиляции – вот это была настоящая беда. А он даже не мог воспользоваться визиофоном, чтобы сообщить об этом. Байрон решил попытать счастья еще раз – для верности. Квадратик экрана озарился млечным светом и тускло осветил кровать. Визиофон работал на прием, но позвонить с его помощью было невозможно. Что ж, это не имело никакого значения. Все равно до наступления дня ничего нельзя было сделать.

Байрон зевнул и, потирая глаза тыльной стороной ладони, поискал шлепанцы. Отключилась вентиляция, да? Вот и причина странного запаха. Он нахмурился и пару раз резко втянул воздух носом. Никакого толка. Запах был знакомым, но Байрон никак не мог его определить.

Он прошел в ванную комнату и машинально протянул руку к выключателю, хотя для того, чтобы налить стакан воды, свет ему вовсе не был нужен. Выключатель щелкнул, но без толку. Байрон несколько раз робко нажал на кнопку. Ничего не работало? Он пожал плечами, попил воды в темноте, и ему стало лучше. Возвращаясь в спальню, он зевнул. Попробовал нажать кнопку главного выключателя. Без толку. Все освещение было отключено.

Байрон сел на кровать, положил руки на мускулистые бедра и задумался. Обычно такие происшествия приводили к свирепым перебранкам с обслуживающим персоналом. Конечно, в университетской общаге не приходилось ожидать гостиничного обслуживания номеров, но все-таки, космос их побери, существовали определенные, минимальные стандарты удобств, которых вправе был требовать человек. Но, правда, прямо сейчас ни в чем острой необходимости не было. Вот-вот должна была закончиться учеба – и все. Через три дня Байрон попрощается с этой комнатой, с Земным Университетом и самой Землей заодно.

Тем не менее, у Байрона была возможность сообщить о неполадках, особо не комментируя ситуацию. Он мог выйти из комнаты и воспользоваться визиофоном в коридоре. Тогда к нему в комнату смогут доставить автономный источник электричества и даже предоставить вентилятор, чтобы он смог поспать без психосоматических ощущений удушья. А нет – так и пошли они в открытый космос. Эта ночь, еще две – и все.

При свете бесполезного визиофона Байрон нашел шорты. Надев их, он натянул джемпер и решил, что этого вполне достаточно. Сунув ноги в шлепанцы, он подумал о том, что никого бы не разбудил, даже если бы прогулялся по коридору в туфлях на «шпильках». В этой бетонной громаде имелись невероятно толстые звуконепроницаемые перегородки, но одеваться и обуваться более прилично Байрону не хотелось.

Он прошагал к двери и потянул на себя рычажок засова. Послышался щелчок. Это означало, что механизм открывания двери активирован. Но вот только дверь не открылась. И хотя для того, чтобы ее открыть, Байрон изрядно напряг мощные бицепсы, ничего не произошло.

Он отошел от двери. Это было странно и нелепо. Неужели во всем общежитии отключилось электричество? Этого не могло произойти. Часы же работали. Визиофон на прием работал исправно.

Стоп! Это могла быть проделка студентов – да будут благословенны их грешные души. Порой кто-нибудь проделывал такие шуточки. Конечно, это было сущее ребячество, но он и сам порой участвовал в этих дурацких выходках. Вытворить такое было бы нетрудно. К примеру, кто-то из его приятелей мог пробраться в комнату днем и набедокурить. Но нет: освещение и вентиляция работали, когда Байрон ложился спать.

Ну, хорошо. Тогда, значит, это было проделано ночью. Устройство коридора было несложным, старомодным. Не нужно было быть инженерным гением для того, чтобы отключить вентиляцию и освещение. И даже заблокировать дверь. Теперь весельчаки будут ждать утра, чтобы посмотреть, что будет, когда старина Байрон не сможет выйти из комнаты. Небось, не выпустят его до полудня и будут ржать, как психи.

– Ха-ха, – выговорил Байрон мрачно, еле слышно. Ну и ладно – если это вправду так. Но он должен был что-то с этим сделать, каким-то образом все исправить.

Байрон отвернулся от двери, что-то задел ногой, и оно покатилось по полу с металлическим звоном. Он едва сумел различить тень от этого предмета в тусклом свете экрана визиофона. Опустившись на колени около кровати, он обшарил пол, нащупал и вытащил предмет и поднес ближе к свету. (Не такие уж эти шутники были умные. Надо им было полностью отключить визиофон, а они только принимающий контур вывели из строя).

Байрон держал в руках маленький цилиндр с крошечным отверстием в крышечке. Байрон поднес крышку ближе к носу и принюхался. Сразу стало ясно, откуда взялся странный запах в комнате. Это был гипнит. Ясное дело: шутники должны были воспользоваться снотворным, чтобы Байрон не проснулся, пока они будут возиться с системами жизнеобеспечения его комнаты.

Теперь Байрон мог мысленно восстановить происшедшее шаг за шагом. Дверь открыли отмычкой – проделать это было несложно, и только это было опасно, поскольку он мог проснуться. Видимо, с дверью повозились заранее, днем, чтобы она выглядела запертой, но на самом деле – нет. Перед сном Байрон не проверял, заперта ли дверь. Как только злоумышленники отперли дверь, они могли просунуть в комнату баночку гипнита, после чего дверь снова была заперта. Снотворное должно было выделяться медленно, постепенно достигая концентрации, необходимой для того, чтобы Байрон крепко заснул. Затем шутники могли войти – в масках, само собой. Да какие маски, космос их побери! Смоченного водой носового платка запросто хватило бы на пятнадцать минут, а больше и не потребовалось бы.

Это объясняло сбой в работе вентиляции. Ее непременно нужно было отключить, иначе концентрация гипнита в воздухе быстро бы снизилась. На самом деле, шутники должны были начать именно с вентиляции. Без визиофона Байрон не мог позвать никого на помощь. Дверь заклинило – и он не мог выбраться из комнаты, а отсутствие освещения вызывало панику. Молодцы!

Байрон фыркнул. Жить в обществе и оставаться тонкокожим было нельзя. Шутка. Это шутка, не более того. Сейчас ему хотелось одного: открыть дверь и покончить со всем этим. При мысли об этом мощные мышцы его торса напряглись – но нет, это было бесполезно. Двери здесь были сконструированы с расчетом на атомный взрыв. Будь проклята эта традиция!

Но должен же быть какой-то выход! Он не мог позволить безобразникам остаться безнаказанными. Для начала был нужен свет – настоящий, а не неподвижное, тусклое свечение экрана визиофона. Нет проблем. У него в платяном шкафу лежал фонарик с батарейкой.

На миг, когда он возился с панелью на дверце платяного шкафа, у него мелькнула мысль: уж не заблокировали ли шутники и шкаф, но нет: дверца шкафа-купе плавно заскользила в сторону и убралась в щель в стене. Байрон понимающе кивнул. Все правильно: не имело никакого смысла запирать шкаф, да и времени у злоумышленников было немного.

Но как только он с горящим фонариком в руке отвернулся от шкафа, вся его отлично выстроенная теория в один жуткий миг рассыпалась в пух и прах. Байрон замер на месте, у него противно засосало под ложечкой. Он задержал дыхание и прислушался.

Впервые после пробуждения он услышал бормотание спальни. Он различил еле слышный, сбивчивый разговор, который комната вела сама с собой, и мгновенно догадался о природе этого звука.

Его невозможно было не узнать. Этот звук называли «Предсмертным хрипом Земли». Его впервые услышали тысячу лет назад.

Говоря точнее, этот звук издавал счетчик радиации, регистрирующий заряженные частицы и волны жесткого гамма-излучения, улавливаемые им. Негромкое тиканье электронного прибора сливалось в звук, похожий на еле слышное бормотание. Да, это был звук счетчика, а отсчитывать он мог только одно – смерть!

Байрон медленно, на цыпочках, попятился назад. Отойдя примерно на шесть футов, он направил внутрь шкафа яркий луч фонарика. Счетчик оказался там, в дальнем углу. Но то, что Байрон увидел счетчик, ни о чем ему не сказало.

Он там лежал с тех времен, когда Байрон был первокурсником. Большинство новичков, прилетавших с Внешних Планет, покупали счетчики радиации в течение первой недели пребывания на Земле. Тогда их сильно пугали мысли о радиоактивности Земли, и они придавали большое значение соображениям защиты.

Затем, перейдя на второй курс, студенты чаще всего продавали эти счетчики первокурсникам, но Байрон от своего не избавился, и теперь был себе за это благодарен.

Он повернулся к письменному столу, на который перед сном положил свои наручные часы. Часы лежали на месте. Чуть дрожащей рукой Байрон направил на них луч фонарика. Ремешок часов представлял собой полоску, сплетенную из гибких, почти прозрачных волокон пластика. Он был белым. Байрон взял часы, и, держа их в вытянутой руке, повертел туда и сюда. Ремешок оставался белым.

Этот ремешок тоже был приобретен во время учебы на первом курсе. Под воздействием жесткого излучения он должен был становиться синим, а синий на Земле был цветом смерти. Днем, если ты вел себя беспечно, можно было запросто оказаться на участке поверхности, зараженном радиацией. Власти огораживали заборами максимально возможное число таких территорий, и, конечно, никто никогда не приближался к обширным, смертельно опасным зонам, начинавшимся в нескольких милях от города. И все же этот ремешок представлял собой некую страховку.

Если он вдруг становился светло-голубым, нужно было явиться в больницу для лечения. Никто не думал сопротивляться. Материал, из которого был изготовлен ремешок, имел такую же чувствительность к радиации, как организм человека, и особые фотоэлектрические приборы можно было использовать для измерения уровня синевы и быстрой оценки серьезности состояния человека.

Ярко-синий цвет ремешка – это был конец. Окраску ремешка изменить было невозможно, как и состояние организма. Не существовало ни лечения, ни шансов, ни надежды. Ты просто ожидал конца – день или неделю, а в больнице могли только все подготовить для кремации.

Но хотя бы ремешок оставался белым, и паника в мыслях Байрона пошла на убыль.

Следовательно, уровень радиации в его комнате был не так уж велик. Не могло ли это быть еще одним проявлением розыгрыша? Байрон подумал и решил, что нет, не могло. Во всяком случае – не на Земле, где нелегальный оборот радиоактивных материалов считался уголовным преступлением. На Земле к радиоактивности относились серьезно. Вынуждены были так относиться. Поэтому никто с таким не стал бы шутить без самой веской причины.

Байрон принялся осторожно и скрупулезно анализировать эту мысль. Очень веской причиной могло бы, к примеру, послужить желание убить его. Но почему? Он не мог понять, какие у кого-то могли быть мотивы для этого. За двадцать три года жизни он не нажил ни одного серьезного врага. Ну – настолько серьезного, чтобы дело дошло до убийства.

Байрон с силой сжал рукой коротко стриженные волосы. У него возникла довольно нелепая мысль, но он не сумел ее отбросить. Он осторожно вернулся к платяному шкафу. Там должно было находиться что-то, испускавшее радиацию. Что-то такое, чего там четыре часа назад не было. И Байрон увидел это почти сразу.

Это была небольшая коробка величиной не более шести дюймов по всем измерениям. Байрон сразу понял, что это такое, и у него слегка задрожала нижняя губа. Раньше он никогда ничего подобного не видел, но слышал о таких приспособлениях. Он взял счетчик радиоактивности и отошел с ним от шкафа. Еле слышное стрекотание сразу стало еще тише, почти прекратилось, но зазвучало снова, когда Байрон повернул счетчик к лежавшей в шкафу коробке той стороной, где под тонкой пленкой находилось устройство, регистрирующее радиацию. Вопросов не осталось. Это была радиационная бомба.

Нынешний уровень радиации не был смертельно опасным, сам по себе, это был всего лишь фон. Где-то внутри коробочки находился крошечный источник радиоактивности. Короткоживущие искусственные изотопы медленно нагревали радиоактивное вещество, обстреливая его необходимыми частицами. Когда достигался порог ядерной реакции и плотности частиц, радиоактивное вещество реагировало на это. Чаще всего – не взрывом, хотя выброс тепла при атомной реакции был достаточным для того, чтобы превратить саму коробочку в кусок искореженного металла, – а сильнейшим выбросом смертельно опасного излучения, способного погубить все живое в радиусе от шести футов до шести миль, в зависимости от размера бомбы.

Определить, когда будет достигнут порог катастрофического развития ядерной реакции, было невозможно. Вероятно, до этого момента могло пройти несколько часов, а может быть, все могло произойти в следующее мгновение. Байрон беспомощно стоял на месте, держа фонарик в опущенной, взмокшей от холодного пота руке. Всего полчаса назад его разбудил визиофон, и с того момента он не знал покоя. А теперь он понимал, что вот-вот погибнет.

Умирать Байрону совсем не хотелось, но он был безнадежно заблокирован в своей комнате, и спрятаться ему было негде.

Расположение комнаты ему было отлично известно. Она находилась в конце коридора, поэтому рядом была только еще одна комната, ну, и конечно, комнаты располагались этажом выше и ниже. О комнате этажом выше думать не стоило. Комната, находившаяся по соседству, граничила с его комнатой стеной в ванной, и за этой стеной также располагалась ванная. Байрон сомневался, что сосед смог бы его услышать.

Оставалась комната этажом ниже.

В комнате Байрона имелось два складных стула – на случай, если соберется компания. Он взял стул и бросил его на пол. Послышался плоский шлепок. Байрон взял стул за спинку и стал стучать по полу ножками. Звук стал жестче и громче.

После каждого удара Байрон замирал и прислушивался, гадая, удалось ли разбудить обитателя комнаты и разозлить его до такой степени, чтобы он сообщил о том, что ему мешают спать.

Неожиданно он расслышал негромкий звук и замер, подняв начавший трескаться стул над головой. Звук послышался снова. Он был похож на приглушенный крик и доносился со стороны двери.

Байрон бросил стул на пол и закричал в ответ. Бросившись к двери, он прижался ухом к щели, где дверь примыкала к стене, но стена была настолько толстой, что даже здесь голос снаружи слышался едва-едва.

И все же Байрон различил собственную фамилию.

– Фаррилл! Фаррилл! – прозвучало несколько раз подряд, и какие-то еще слова.

Может быть – «Ты здесь» или «Что случилось?»

Байрон проревел во всю мощь:

– Откройте дверь!

Он прокричал эти слова несколько раз подряд. Бомба могла взорваться в любой момент.

Ему показалось, что его услышали. По крайней мере, до него донесся еле слышный крик:

– Осторожно! – Дальше неразборчиво: – Бластер!

Он понял, о чем речь, и поспешно отбежал подальше от двери.

Послышалась пара резких щелчков, и Байрон ощутил, как завибрировал воздух в комнате. Затем раздался громкий треск, и дверь накренилась и упала внутрь комнаты. Из коридора хлынул свет.

Байрон, раскинув руки в стороны, бросился к дверному проему.

– Не входите! – гаркнул он. – Ради всего святого, не входите. Здесь радиационная бомба!

В коридоре стояли двое. Одним из них был Джонти, а вторым Эсбак, суперинтендант, не успевший толком одеться.

– Радиационная бомба? – пролепетал он.

А Джонти спросил:

– Какого размера?

Он все еще сжимал в руке бластер. Только одно было странно: почему Джонти даже в это время ночи был одет как денди.

Байрон показал руками.

– Ладно, – сказал Джонти. Сохраняя спокойствие, он обратился к суперинтенданту: – Вам бы стоило провести эвакуацию студентов из комнат в этом крыле, а если где-то на территории кампуса есть свинцовые пластины, лучше бы их побыстрее притащить сюда и загородить ими коридор. И я бы сюда никого не впускал до утра. – Он повернулся к Байрону. – По-видимому, у этой бомбы радиус поражения от двенадцати до восемнадцати футов. Как она сюда попала?

– Понятия не имею, – ответил Байрон и вытер пот со лба тыльной стороной ладони. – Если не возражаешь, я бы где-нибудь посидел.

Он машинально посмотрел на наручные часы, но вспомнил, что часы с ремешком-индикатором остались в комнате. Он чуть было не вернулся за ними.

Вокруг все закипело. Студентов поспешно выселяли из комнат.

– Пойдем со мной, – сказал Джонти. – Я тоже думаю, что тебе сейчас лучше спокойно посидеть.

Байрон спросил:

– А как ты оказался рядом с моей комнатой? Спасибо, конечно, но все же – как?

– Я тебе звонил. Ты не ответил. Пришлось отправиться к тебе. Мне нужно было с тобой увидеться.

– Увидеться со мной? – Он говорил осторожно, стараясь справиться с учащенным дыханием. – Зачем?

– Чтобы предупредить тебя о том, что твоя жизнь в опасности.

– Я уже сам это понял.

Байрон нервно рассмеялся.

– Это была только первая попытка. Они попытаются снова.

– «Они»?

– Не будем говорить об этом здесь, Фаррилл, – сказал Джонти. – Для этого нам надо остаться наедине. Ты на прицеле, а я, возможно, и сам уже подвергаюсь опасности.

## Глава вторая. Космическая сеть

В студенческой комнате отдыха было пусто и темно. В половине пятого утра иначе и быть не могло. И все же Джонти немного помедлил на пороге открытой двери и старательно прислушался.

– Нет, – проговорил он негромко. – Свет включать не надо. Для разговора он нам не понадобится.

– На эту ночь темноты мне уже по горло хватило.

– А мы дверь оставим открытой.

Спорить у Байрона сил не было. Он плюхнулся в ближайшее кресло и устремил взгляд на дверной проем. Прямоугольник света быстро сократился до узкой полоски. Теперь, когда все осталось позади, он начал дрожать.

Джонти придержал дверь и просунул в щель тонкую тросточку.

– Поглядывай на дверь, – сказал он. – Свет подскажет нам, если кто-то будет проходить мимо или попытается войти.

Байрон сказал:

– Пожалуйста… Мне сейчас не до болтовни про заговоры. Если не возражаешь, мне бы хотелось поскорее узнать, о чем ты мне хотел сказать. Понимаю, ты спас мне жизнь, и завтра я тебя подобающе отблагодарю. А прямо сейчас я бы предпочел немного выпить и хорошенько выспаться.

– Я тебя понимаю, – сказал Джонти. – Но ты только что избежал слишком долгого сна. А мне бы хотелось, чтобы ты его избегал как можно дольше. Тебе известно, что я знал твоего отца?

Вопрос оказался неожиданным. Байрон вздернул брови, но Джонти в темноте вряд ли это заметил.

– А он никогда не говорил мне, что знаком с тобой, – сказал он.

– Я бы удивился, если бы он сообщил тебе об этом. Он не знает меня под тем именем, которым я пользуюсь здесь. Кстати, ты в последнее время с отцом говорил?

– Почему ты спрашиваешь?

– Потому, что ему грозит большая опасность.

– Что?

Джонти крепко сжал руку Байрона выше локтя.

– Пожалуйста! Говори тихо!

Байрон только тут понял, что до этого они говорили шепотом.

Джонти продолжал:

– Скажу точнее. Твой отец за решеткой. Ты понимаешь, что это значит?

– Нет, конечно же, не понимаю, – съязвил Байрон. – Кто его посадил в тюрьму, и на что ты намекаешь? Зачем ты мучаешь меня?

У Байрона разболелась голова, кровь пульсировала в висках. Воздействие гипнита и то, что он едва избежал смерти, лишали его возможности вести беседу на равных с хладнокровным щеголем, сидевшим так близко, что шепот звучал, будто крик.

– Наверняка, – послышался шепот Джонти, – ты имеешь хоть какое-то представление о том, чем занимается твой отец?

– Если ты знаком с моим отцом, то тебе прекрасно известно, что он владелец ранчо в Вайдемосе. Он ранчер. Вот чем он занимается.

Джонти сказал:

– Что ж, у тебя нет причин мне доверять – за исключением того, что ради тебя я рисковал собственной жизнью. Но я и так знаю всего, что ты мог бы мне сказать. Например, мне известно, что твой отец участвовал в заговоре против тираннийцев.

– Категорически отрицаю, – сердито прошептал Байрон. – Ты очень помог мне сегодня, но это не дает тебе права делать такие заявления о моем отце.

– Ты уклоняешься от ответов, поступаешь очень глупо и попусту тратишь мое время. Неужели ты не видишь, что положение дел не таково, чтобы бросаться словами? Скажу прямо. Твой отец сейчас в тираннийской тюрьме. Может быть, его уже нет в живых.

– Я тебе не верю. – Байрон привстал.

– У меня точные сведения.

– Давай закончим этот разговор, Джонти. У меня нет настроения разгадывать загадки, и мне совершенно ни к чему эти твои попытки добиться…

– Добиться чего? – Голос Джонти зазвучал не так рафинированно, как раньше. – Какая для меня выгода от того, что я тебе это рассказываю? И позволь тебе напомнить: то, что мне известно, и то, о чем ты не желаешь слышать, дало мне ясно понять, что будет предпринята попытка убить тебя. Судя по тому, что только что произошло, Фаррилл.

Байрон проговорил:

– Начни с начала и говори обо всем прямо. Я готов слушать.

– Хорошо. Как я понимаю, Фаррилл, тебе известно о том, что я землевладелец из Королевств Туманности, хотя и выдаю себя за уроженца Веги.

– Я об этом догадывался по твоему акценту, но мне это не казалось таким уж важным.

– Но это важно, друг мой. Я прибыл сюда потому, что так же, как твой отец, недолюбливаю тираннийцев. Они уже пятьдесят лет угнетают наши народы. Это немалый срок.

– Я не политик.

Шепот Джонти снова зазвучал раздраженно.

– Ой, ты только не думай, что я один из их агентов и пытаюсь навлечь на тебя беду. Я говорю тебе правду. Меня схватили год назад – точно так же, как твоего отца сейчас. Но мне удалось бежать, и я прилетел на Землю. Думал, что здесь я буду в безопасности до тех пор, пока не смогу вернуться. Больше мне нечего рассказать тебе о себе.

– Это намного больше того, о чем я просил, сэр. – Байрон никак не мог избавиться от неприязни в своем голосе. Джонти вызывал у него раздражение своей рафинированной манерностью.

– Понимаю. Но мне было необходимо сообщить тебе хотя бы это, потому что именно на этой почве я познакомился с твоим отцом. Он работал вместе со мной – вернее, я работал вместе с ним. Он знал меня, но для меня он не был тем, кем представлялся официально – высокопоставленным аристократом с планеты Нефелос. Понимаешь?

Байрон кивнул, хотя в темноте Джонти бы этого не увидел, и ответил:

– Да.

– Подробнее об этом говорить нет смысла. У меня и здесь есть источники информации, и я знаю о том, что твой отец за решеткой. Об этом я знаю точно. Даже если бы это были просто догадки, то сегодняшнее покушение на твою жизнь стало веским доказательством.

– Каким образом?

– Если тираннийцы заполучили отца, разве они оставят в живых сына?

– Хочешь сказать, что это тираннийцы подсунули радиационную бомбу мне в комнату? Это невозможно.

– Почему же это невозможно? Тебе разве не ясна их позиция? Тираннийцы правит пятьюдесятью мирами. При этом их в сто раз меньше тех, кем они правят. При таком положении простой силы недостаточно. Они прибегают к слежке, интригам, убийствам. Они свили в космосе широчайшую, крепкую, мелкоячеистую сеть. Не удивлюсь, если окажется, что она простирается на пятьсот световых лет, вплоть до Земли.

Байрон еще не отошел от пережитого кошмара. Издалека доносились приглушенные звуки: в коридоре устанавливали свинцовые щиты. А в его комнате наверняка до сих пор стрекотал счетчик радиоактивности.

Он сказал:

– Какая-то бессмыслица. На этой неделе я возвращаюсь на Нефелос. Тираннийцам это должно быть известно. Зачем им понадобилось убивать меня здесь? Подождали бы немного – и заполучили бы меня.

Он обрадовался, найдя промах в рассуждениях Джонти. Ему очень хотелось верить собственной логике.

Джонти наклонился ближе к Байрону. От его дыхания, освеженного какими-то пряностями, у Байрона зашевелились волосы на виске.

– Твой отец популярен. Его смерть – а если уж его тираннийцы посадили в тюрьму, то запросто могут казнить – вызовет возмущение даже у трусливой расы рабов, которую пытаются взрастить тираннийцы. Ты мог бы возглавить сопротивление, став новым ранчером в Вайдемосе. Казнить тебя – это стало бы для тираннийцев вдвое большей опасностью. Они не хотят плодить мучеников. А вот если бы ты погиб на далекой планете, в результате несчастного случая, это было бы для них очень удобно.

– Я тебе не верю, – прошептал Байрон.

Других средств защиты у него не осталось.

Джонти встал, поправил тонкие перчатки.

– Ты заходишь слишком далеко, Фаррилл. Ты выглядел бы куда более убедительно в своей роли, если бы признал, что совсем ничего не знаешь. Твой отец, вероятно, оберегал тебя от жестокой реальности ради того, чтобы тебя защитить, но все же я сомневаюсь, что на тебя никак не повлияли его убеждения. Твоя ненависть к тираннийцам не может не быть зеркальным отражением его ненависти. И ты не можешь быть не готов к борьбе с тираннийцами.

Байрон пожал плечами.

Джонти сказал:

– Он даже может признать, что ты уже взрослый, поручив тебе важное дело. Это очень удобно – то, что ты находишься здесь, на Земле. Вполне вероятно, что ты сумеешь совместить полученное образование с определенным заданием. Например, с таким заданием, чтобы тираннийцы не смогли тебя прикончить.

– Какая-то глупая мелодрама.

– Вот как? Что ж, пусть все так и остается. Если до тебя сейчас не доходит правда, все покажет развитие событий. Будут новые попытки покушений на тебя, и следующая будет удачной. С этого мгновения, Фаррилл, ты мертвец.

Байрон встрепенулся.

– Постой! А тебе-то какое дело до всего этого?

– Я патриот. Мне бы хотелось снова увидеть Королевства свободными, чтобы там народ сам выбирал себе правительства.

– Нет. Каков твой личный интерес? Я не поверю в идеализм чистой воды, потому что тебе это не свойственно. Прости, если я тебя обидел.

Байрон произносил слова веско, упрямо.

Джонти сел и сказал:

– Мои земли конфисковали. До моей ссылки мне претило получать приказы от этих карликов. И с тех пор для меня нет ничего важнее того, чтобы снова стать таким человеком, каким был мой дед до прихода тираннийцев. Разве это недостаточно практичная причина, чтобы мечтать о революции? Твой отец стал бы вождем этой революции. Ты предаешь его!

– Я? Мне двадцать три года, и я понятия не имею обо всем этом. Ты мог бы найти людей получше меня.

– Несомненно, мог бы, но кроме тебя у твоего отца нет сыновей. Если твоего отца казнят, ты станешь владельцем ранчо в Вайдемосе, и для меня ты был бы столь же ценен, даже если бы тебе было всего двенадцать лет, и ты был бы идиотом с рождения. Ты нужен мне по той же самой причине, по которой тираннийцы хотят от тебя избавиться. И если все, о чем я говорю, звучит для тебя неубедительно, то для них все как раз наоборот. В твоей комнате лежала радиационная бомба. Она могла предназначаться только для одного: убить тебя. А кто еще мог бы захотеть тебя убить?

Джонти терпеливо дождался ответа Байрона. И тот прошептал:

– Никто. Я не знаю никого, кто хотел бы убить меня. Значит, насчет моего отца все правда!

– Это правда. Смотри на это так, словно он – жертва войны.

– Думаешь, от этого мне станет легче? Наверное, ему даже памятник воздвигнут когда-нибудь? Со светящейся надписью, которую будет видно за десять тысяч миль в космосе? – У него начал срываться голос. – И я от этого должен быть счастлив?

Джонти ждал, но Байрон больше ничего не сказал.

– Как ты намерен поступить? – спросил Джонти.

– Я вернусь домой.

– Значит, ты все еще не понимаешь своего положения.

– Я сказал: я вернусь домой. А ты от меня чего хочешь? Если отец еще жив, я его освобожу. А если мертв, тогда я… тогда я…

– Тише! – В шепоте Джонти, который был старше Байрона, послышалось раздражение. – Ты бунтуешь, как дитя. Тебе нельзя лететь на Нефелос. Неужели ты не понимаешь, что нельзя? Я говорю с ребенком или с разумным молодым человеком?

Байрон пробормотал:

– Что ты предлагаешь?

– Ты знаешь Правителя Родии?

– Приспешника тираннийцев? Знаю. И знаю, кто он такой. В Королевствах все знают, кто он такой – Хинрик V, Правитель Родии.

– Ты с ним когда-нибудь встречался?

– Нет.

– А я именно это имел в виду. Если ты с ним не встречался – значит, ты его не знаешь. Он имбецил, Фаррилл. В буквальном смысле слова. Но когда ранчо в Вайдемосе конфискуют тираннийцы – а они непременно конфискуют твои земли, как и мои – вашу собственность передадут Хинрику. Тираннийцы решат, что ваше ранчо попадет в надежные руки. И ты должен лететь туда.

– Почему?

– Потому, что Хинрик имеет хотя бы какое-то влияние на тираннийцев – не более того, на что способна слюнявая марионетка. Но он может все устроить так, что ты там получишь вид на жительство.

– Не понимаю, с какой стати. По идее, он должен выдать меня тираннийцам.

– Так и есть, но ты будешь начеку насчет этого, и есть кое-какой шанс, что ты сумеешь этого избежать. Помни: ты – носитель высокого и важного титула, но этого, самого по себе, маловато. В этой сфере заговоров самое главное – практичность. Люди станут крутиться около тебя из сентиментальных соображений и из уважения к твоему имени, но, чтобы их удержать, тебе понадобятся деньги.

Байрон задумался.

– Мне нужно время, чтобы решить.

– У тебя нет времени. Твое время закончилось тогда, когда тебе в комнату подсунули радиационную бомбу. Пора действовать. Я могу дать тебе рекомендательное письмо к Хинрику Родийскому.

– Значит, ты с ним так хорошо знаком?

– Твоя подозрительность никогда крепко не засыпает, да? Однажды я возглавлял делегацию, посланную ко двору Хинрика автархом Лингана. Поскольку Хинрик умственно отсталый, он меня вряд ли вспомнит, но не осмелится в этом признаться. Мое письмо послужит тебе для того, чтобы представиться Хинрику, а дальше импровизируй. Письмо я тебе подготовлю к утру. В полдень вылетает рейсовый звездолет к Родии. У меня есть для тебя билет. Я тоже вылетаю, но другим рейсом. Не задерживайся. Ты ведь здесь все дела закончил?

– Еще предстоит защита диплома.

– Бумажка? Она что-то значит для тебя?

– Теперь уже нет.

– Деньги есть?

– Достаточно.

– Отлично. Будь их слишком много – это выглядело бы подозрительно. Фаррилл! – резко окликнул Байрона Джонти.

– Что? – отозвался погрузившийся в легкий ступор Байрон.

– Вернись к своим однокашникам. Никому не говори, что улетаешь. Пусть обо всем говорят твои действия.

Байрон заторможенно кивнул. В дальних уголках его сознания проснулась мысль о том, что он не выполнил свою миссию и тем самым тоже подвел отца, которому грозила смерть. Он ощутил горечь провала. Почему он так мало знал? Знай он больше, он бы смог разделить с отцом грозящую тому опасность. Ему не должны были позволить действовать, почти ничего не зная.

А теперь, когда ему открылась правда, или, по крайней мере, открылось больше правды, чем он знал раньше, об истинной роли его отца в заговоре, он понимал, насколько важен тот документ, который он должен был раздобыть на Земле, в здешнем архиве. Но теперь у него не было на это времени. Не было времени на размышления об этом. Не было времени спасти отца. Наверное, даже не осталось времени жить.

Он сказал:

– Я все сделаю, как ты скажешь, Джонти.


Сандер Джонти, остановившись на ступенях лестницы общежития, быстро обвел взглядом университетский кампус. Восторга у него это зрелище не вызвало.

Зашагав по мощеной дорожке, не слишком плавно вьющейся по псевдо-сельской территории, присущей всем кампусам с античных времен, он увидел впереди огни главной улицы города. За этими огнями сияла вечная радиоактивная синева горизонта – молчаливое свидетельство доисторических войн. Сейчас она была хорошо видна, а днем почти исчезала.

Джонти на пару секунд задержал взгляд на небе. Миновало уже больше пятидесяти лет с тех пор, как явились тираннийцы и положили конец свободной, процветающей жизни самостоятельных в политическом отношении двух дюжин планет, расположенных в далеких глубинах космоса за Туманностью. И вот теперь, неожиданно и преждевременно, этим мирам грозило полное удушение.

Они до сих пор не успели оправиться от потрясения, нанесенного им налетевшей грозой, поразившей их будто мощнейшим ударом молнии. Остались только судорожные подергивания, тщетно возбуждавшие то одну планету, то другую.

Не так просто было сделать эту дрожь более организованной, чтобы объединить ее в один мощный, четко рассчитанный всплеск. Это была трудная и долгая задача. Что ж, он слишком долго ржавел здесь, на Земле. Настала пора возвращаться.

Другие, остававшиеся дома, почти наверняка сейчас пытались дозвониться ему в комнату общежития. Джонти зашагал быстрее.


Войдя в комнату, он уловил луч. Луч – это было личное послание, за безопасность которого пока можно было не бояться. И, кроме Джонти, это послание прочесть никто бы не смог. Для получения такого луча не нужен был никакой обычный приемник. Не требовалось ничего металлического, снабженного проводами, для того, чтобы уловить слабые потоки электронов, шепот импульсов, летящий через гиперпространство с планеты, отстоящей от Земли на полтысячи световых лет.

Пространство в комнате Джонти было поляризовано и готово к приему. Текстура пространства была лишена каких-либо искажений. Поляризацию заметить можно было исключительно во время приема луча. И в этом ограниченном пространстве приемником могло работать только сознание Джонти, потому что только электрические характеристики системы его нервных клеток были способны откликаться на вибрации луча, несущего послание.

Послание было таким же личным, как уникальные характеристики волн, испускаемых головным мозгом Джонти, и во всей вселенной, где обитали квадриллионы людей, вероятность того, что послание продублируется и попадет к кому-то другому, равнялась цифре с двадцатью нулями к одному.

Джонти ощутил покалывание в мозге в ответ на вызов, тянущийся к нему через бескрайнюю пустоту и непостижимость гиперпространства.

– Вызов… вызов… вызов… вызов…

Отправка луча была не таким простым делом, как его прием. Для того чтобы сформировать специфическую волну-носитель, предназначенную для отправки послания конкретному человеку за пределами Туманности, требовалось механическое устройство. Это устройство располагалось внутри узорчатой пуговицы, которую Джонти носил на правом плече. Устройство автоматически активировалось, как только Джонти вошел в поляризованное пространство своей комнаты, а потом ему нужно было только сосредоточиться и настроить соответствующим образом мысли.

– Я здесь!

Уточнять смысла не имело.

Занудное повторение сигнала вызова сразу же прекратилось и превратилось в слова, формировавшиеся в сознании Джонти.

– Мы приветствуем вас, сэр. Вайдемос казнен. Эта новость пока, естественно, не обнародована.

– Это меня не удивляет. Еще кто-нибудь пострадал?

– Нет, сэр. Ранчер никого не назвал. Он отважный и верный делу человек.

– Да. Но требуется не только отвага и верность делу – иначе его бы не схватили. Не помешало бы немного трусости. Ну да ладно! Я говорил с его сыном, новым владельцем ранчо. Он только что побывал на грани гибели. Мы его используем.

– Можно поинтересоваться, каким образом, сэр?

– Будет лучше, если на твой вопрос ответит развитие событий. Пока что я не могу предсказать последствия. Завтра он отправится на встречу с Хинриком Родийским.

– С Хинриком?! Молодой человек очень рискует! Ему известно, что…

– Я рассказал ему все, что знаю сам, – резко ответил Джонти. – Мы не можем доверять ему сильнее, пока он не покажет себя. В нынешних обстоятельствах мы можем рассматривать его всего лишь как человека, которым можно рискнуть и пожертвовать, как любым другим. Да, им вполне можно пожертвовать. Сюда мне больше не звоните. Я покидаю Землю.

С этими словами Джонти взмахнул рукой и прервал ментальный контакт.

Затем он спокойно и сосредоточенно обдумал события дня и ночи и старательно взвесил каждое из них. Он медленно улыбнулся. Все было сделано идеально, и теперь комедия могла продолжаться сама по себе.

Места для случайностей не осталось.

## Глава третья. Случайность и наручные часы

Первый час перед тем, как звездолет покидает орбиту планеты, самый что ни на есть прозаичный. Происходит суета отправления, во многом точно такая же, какая, наверное, сопровождала отталкивание от берега выдолбленного древесного ствола, которому предстояло плыть по какой-нибудь первобытной реке.

Вы проходите в свою каюту, ваш багаж куда-то уносят. В первые мгновения вы испытываете смущение, суета вокруг вас кажется вам бессмысленной. Вы слышите, как люди выкрикивают сентиментальные слова на прощанье, как кто-то кого-то успокаивает. До вас доносится приглушенный лязг закрываемых люков шлюзовых камер, потом – медленное шипение воздуха в то время, когда люки автоматически ввинчиваются внутрь, будто гигантские сверла, и обеспечивают герметичность обшивки.

Потом – зловещая тишина и мигающие в каждом помещении красные буквы на табло: «Наденьте взлетные костюмы… Наденьте взлетные костюмы… Наденьте взлетные костюмы…»

По коридорам ходят стюарды, коротко стучат в двери кают и приоткрывают их.

– Простите. Наденьте взлетный костюм.

И вы сражаетесь со взлетным костюмом – холодным, тугим, неудобным, но при этом подключенным к гидравлической системе, смягчающей жуткое давление во время старта.

Вы слышите далекий гул атомных двигателей, работающих пока на малых оборотах для маневрирования в атмосфере. Вскоре срабатывает масляная система амортизации взлетного кресла, и вас бесконечно долго опрокидывает на спину, а потом возвращает в сидячее положение по мере того, как уменьшается ускорение. Если в это время вам удастся избежать рвоты, то вы, скорее всего, будете надолго избавлены от космической болезни.

Обзорная палуба на протяжении первых трех часов полета для пассажиров открыта не была, и к тому времени, когда звездолет покинул атмосферу Земли, перед двустворчатыми дверями выстроилась длиннющая очередь. Тут собралось не только сто процентов тех, кто прежде ни разу не бывал в космосе, но и немалое число более опытных путешественников.

В конце концов, Землю из космоса, просто «обязан» был увидеть каждый турист.

Обзорная палуба представляла собой нечто наподобие пузыря на обшивке звездолета. Ее оболочка была сделана из изогнутого, прочного, как сталь, прозрачного пластика толщиной в два фута. Выдвижная крыша палубы, изготовленная из сплава стали с иридием и предназначенная для защиты «пузыря» от трения об атмосферу и частицы пыли, содержащейся в ней, сейчас была убрана. Освещение было погашено, и галерея заполнилась людьми. Лица стоявших за барьером озарял свет, исходивший от Земли.

От Земли, поскольку она сейчас располагалась внизу – гигантский и сияющий оранжево-сине-белый пятнистый шар. То полушарие, которое было видно с обзорной палубы, было почти целиком освещено солнцем. Материки проглядывали между облаками. Оранжевые пустыни кое-где пересекались тонкими линиями зелени. Синева морей выглядела особенно яркой на фоне черноты космоса в тех местах, где моря встречались с горизонтом. И повсюду на фоне черного, незагрязненного неба сияли звезды.

Те, кто смотрел на Землю, терпеливо ждали.

Им хотелось увидеть не освещенное солнцем полушарие. По мере того, как звездолет сохранял небольшое и незаметное ускорение, двигаясь в сторону от эклиптики Земли, в поле зрения наблюдателей возникла ослепительно яркая полярная шапка. Постепенно на земной шар начала наползать тень ночи, и в картине планеты главное место торжественно занял огромный, всемирный остров Евразия-Африка, повернутый севером «вниз».

Больная, неживая почва материка пряталась под ночным сверканием. Радиоактивность Евразии-Африки выглядела бескрайним морем радужной голубизны, мерцающим причудливыми волнами, показывающими, где упали ядерные бомбы – за время жизни целого поколения до того, как была придумана защита от ядерных взрывов с помощью силового поля. Эта защита была создана для того, чтобы больше ни одна планета не совершила такого самоубийства.

Наблюдатели не спускали глаз с Земли несколько часов, до тех пор, пока она не превратилась в половину монетки в бескрайней черноте.

Среди пассажиров был и Байрон Фаррилл. Он сидел в первом ряду, сам по себе, положив руки на поручень. Его взгляд был рассеянным и задумчивым. Не так он собирался покидать Землю. Все было не так. И корабль не тот, и летел он не туда. Кожа на загорелом предплечье прикоснулась к щетине на подбородке, и Байрон мысленно выругал себя за то, что утром не побрился. Он решил сделать это, как только вернется в каюту. Но пока он не решался уходить. Здесь были люди. А в своей каюте он останется один.

Но разве не по этой самой причине он вынужден был покинуть Землю?

Ему совсем не нравилось новое ощущение – чувство, что за ним следят, что у него не осталось друзей.