Сергей Сергеевич Козлов
Романовы: преданность и предательство

Взгляд на историю определяется тем, кто и под каким углом вращает калейдоскоп фактов.

Сергей Козлов

Дмитрий Мизгулин

© ООО «Прайм», текст, 2025

© ООО «Прайм», обложка, 2025

© АО «Издательский дом «Комсомольская правда», 2025

Предисловие

Перед нами уникальная книга, которая соединяет в себе исторический роман-хронику и художественное произведение с массой сюжетных линий, основанных на реальных событиях. Увлекающее читателя с первых же страниц повествование о судьбах нескольких вымышленных героев, имеющих, однако, в ряде случаев свои прототипы, тесно переплетается с рассказом о глобальных событиях переломной эпохи в истории нашего отечества и об известных исторических личностях. Главное, что эти события не плод фантазии автора романа – они имеют в основе реальные факты, подтверждённые документами.

Восхищает не только колоссальная работа, проделанная автором на основе массы воспоминаний и мемуаров, дневников, разнообразных печатных источников, но и глубокое проникновение в историческую ткань и тонкое использование подлинных архивных документов.

В романе рассказывается об известных и малоизвестных событиях, происходивших в Российской империи в те годы, описывается заключительная часть жизненного пути государя императора Николая II, всей царской семьи, великого князя Михаила Александровича и других представителей императорской фамилии. В то же время линия судьбы, жизни и любви главного героя романа логически связывает произведение в единое целое и позволяет раскрыть многие «потаённые пружины» тех или иных событий глобального исторического процесса не только в России, но и за её пределами. В романе приведены исторические факты, которые в советские времена замалчивались, а соответствующие документы находились в «спецхранах», да и сама эта тема относилась к разряду табуированных.

Ход событий изложен достаточно ёмко, весьма достоверно и доступно. Автор касается многих актуальных и злободневных проблем, некоторые из них до сих пор являются предметом дискуссий профессиональных историков, что может породить у читателей неоднозначное отношение. Возможно, это и к лучшему, так как послужит хорошим стимулом для сомневающихся ещё раз обратиться к данной теме, но уже привлекая специальные исторические сборники, исследования и т. д. Ведь чем больше познаешь, тем больше расширяется горизонт знаний, и этот процесс постижения истины, то есть своеобразного своего совершенствования (это известно каждому по собственному опыту), бесконечен.

Текст воспринимается легко, хотя требует постоянного внимания читателя, так как автор делает не только частые экскурсы в прошлое, но и забегает в перспективу. Это помогает на протяжении всего повествования сохранять интерес к перипетиям судеб героев и историческим событиям. В ряде случаев автор позволяет себе корректно усилить сюжет собственным видением, реализуя свой творческий замысел. Конечно, это право каждого писателя и художника, ведь данное произведение – не строго научная монография. Таких моментов не так много, и они практически незаметны неискушённому взгляду. Если сформулировать кратко, то перед нами документальная хроника, талантливо изложенная в художественной форме.

Главное, на мой взгляд, то, что данное историко-художественное произведение позволяет внимательному, вдумчивому и неравнодушному читателю составить для себя из «калейдоскопа событий» целостную картину происшедшего в нашей стране более века тому назад, а также сделать на её основе определённые выводы, то есть выстроить собственную чёткую гражданскую позицию в сложном мире настоящего.

В. М. Хрусталёв,

кандидат исторических наук,

главный специалист Государственного архива РФ

От автора

Прежде всего я хотел бы поблагодарить читателей, которые приняли и полюбили мои предыдущие книги – «Мальчик без шпаги», «Время любить», «Дежурный ангел», «Хождение за три ночи», «Мытарь», «Сорок дней», «И. О. В» и другие. Этот роман иной… И это не только мой роман – это огромная коллективная работа, в которой я был только неким стержнем.

Когда продюсер Олег Урушев приехал ко мне с идеей создать проект о Романовых, охватив последние четыре года правления императора Николая Второго (1914–1918), я сначала отказался. Простой здравый смысл подсказывал, что тема слишком сложна и воплотить такой огромный проект в жизнь практически нереально. Планировались сериал, полнометражный фильм и роман. Но мой друг священник Владимир Петров сказал: «Кто, если не ты? Ты верующий человек, и знания у тебя есть! Это благое дело – рассказать о венценосной семье, показать чувства и переживания этих людей, проследить их последний путь».

Итак, получив благословение, я приступил к работе. Однако, погрузившись в документы, понял, что моих знаний явно недостаточно, хоть я по образованию и историк. Тогда я обратился за помощью к своему другу и давнему соавтору по многим сценариям – поэту Дмитрию Мизгулину, и он согласился помогать мне в этом сложном деле. Именно ему удалось найти многие редкие исторические документы, вместе со мной в течение двух лет он неутомимо работал над текстом и по праву является моим соавтором.

Также мы очень благодарны известному историку Владимиру Хрусталёву, который согласился стать научным консультантом проекта и порой разумно сдерживал нашу фантазию ради исторической правды. Большую помощь редкими фотографиями из личной коллекции и дельными советами оказал Сергей Дубинский. Список имён всех, кто оказал нам помощь, приведён в конце книги. Особую благодарность выражаю губернатору Тюменской области Александру Викторовичу Моору, который поддержал этот значимый исторический проект.

По большому счёту, в романе только четыре придуманных героя. Да и не совсем они придуманные, поскольку прототипы у них точно имелись, просто история оставила их за кулисами этой драмы.

В конце романа приводится краткий перечень сведений о судьбах исторических персонажей. Чтобы передать образ эпохи, к каждой главе мы сделали небольшое приложение из мемуаров и газетных публикаций тех лет. Эти тексты также помещены в конце книги.

О том, что у нас получилось, – судить читателю.

Сергей Козлов

Глава первая

1

ИЮНЬ 1914 ГОДА. БЕЛГРАД

Ветер с Дуная и Савы в этот день был сильнее длинного бриза с Адриатики или ароматного ветра с гор. Он пронизывал утренние улицы Белграда и уносил, развеивая, запахи свежевыпеченного хлеба, только что сваренного кофе и нехитрого балканского парфюма, ещё не успевшего впитаться в женскую кожу, голоса дворников, тихие выдохи листвы и цветов, трамвайные перезвоны, а также привычное ощущение белградской умиротворённости и бессобытийности утренних газет в руках посетителей кафан.

Арсений Андреевич Орлов – и в обычной, и в необычной жизни ротмистр ведомства контрразведки полковника Ерандакова, а в данный момент молодой коммивояжёр, одетый соответственно и, стало быть, модно – а это светло-серый костюм, неглубокая плоская светлая шляпа канотье с тёмной лентой, светлые штиблеты и трость – шагнул под летний навес одной из таверн во Врачаре. Окинув нарочито беззаботным взглядом немногочисленных посетителей, отгородивших свои чашки с кофе свежим номером «Политики», он неспешно прошёл к столику, за которым молодой серб со шрамом на лбу в отличие от других обывателей нежно прикладывался к чоканчичу со сливовицей. Впрочем, на Балканах это было так же привычно, как и утренний кофе. Не спрашивая разрешения, Орлов сел напротив.

– Живели, Милан, – поприветствовал он куда-то в сторону, взяв в руки чоканчич, который был для него приготовлен.

– Живели, – кивнул тот, кого назвали Миланом.

Оба выпили, после чего Орлов неспешно достал из кармана серебряный портсигар, раскрыл его и предложил своему товарищу угоститься папиросой. Тот поджал нижнюю губу – русские папиросы на Балканах в диковинку. Взял одну.

– Есть срочные данные. Надо передать немедленно. Не выкури их, – улыбнулся Орлов. – Там шифровка.

– Добро, – ответил Милан и положил папиросу за ухо.

Арсений осмотрелся по сторонам и, всячески подчёркивая свою беззаботность, щёлкнул пальцами официанту – ещё по рюмочке, а потом можно и кофе. Милану он сказал весьма серьёзно, однако сохраняя при этом вид легкомысленного повесы:

– Боюсь, у меня сидят на хвосте. Ещё в Сараево сели. Немчура.

– Немецкая разведка? – озадачился серб.

– Да. Если не выберусь, твоя задача доставить это любой ценой. Важно не опоздать. Правда, после того как я засветился, возможно, обо мне знает не только король Пётр, но и кайзер Вильгельм, – Орлов улыбнулся, будто говорил о той приятной даме за соседним столиком, что подносила к полным коралловым губам тонкую фарфоровую чашечку ароматного кофе.

Официант улыбчиво одарил собеседников новой порцией сливовицы и переставил с подноса на стол кофе и холодную воду в стаканах. Когда он отошёл, Арсений шумно потянул в себя воздух и после долгого выдоха сказал:

– Так хорошо, тепло и свежо, а уже войной пахнет. Большой войной.

Милан поднял свой чоканчич, подмигнул Орлову:

– Не дай Бог! Мы ещё не оправились от предыдущей.

Арсений, выпив залпом, взялся за кофе:

– Хорошо, что мы тогда, два года назад, в Балканскую не впутались. Говорят, Распутин императора отговорил. Великий князь Николай Николаевич очень хотел взять Берлин, у него навязчивая идея повторить поход Александра Благословенного. Думал, как раз через сто лет после предыдущего взятия получится. У нас под Оренбургом даже село Берлин есть. В честь той победы названо.

– Село? Добро име… – Милан с прищуром огляделся, увидел, как за крайний у выхода столик садятся четверо мужчин в тёмных, почти одинаковых костюмах. Бросил взгляд на Орлова:

– Это мне не нравится, надо уходить…

Орлов не выказал и капли тревоги. Только прикрыл веки: мол, понимаю… Потом сделал вид, что засмотрелся на миловидную даму за столиком напротив, а сам смотрел мимо неё на группу новых гостей.

– Аах ты ж… – растянул он свою привычную поговорку на звуки. – Уходи, я с ними разберусь. Сделай то, что нужно.

– Добро, – ответил Милан и, резко поднявшись, двинулся к невысокой оградке заведения.

Один из тех мужчин, что вызвали тревогу Милана, вытащил из кармана маленький маузер, но не успел даже прицелиться, получив пулю из русского нагана Орлова. Впрочем, товарищ его успел выстрелить в Арсения из люгера до того, как получил в лоб встречную пулю. Двое других сидели с побледневшими каменными лицами, не предпринимая никаких попыток ввязаться в перестрелку. Это были начальник немецкой военной разведки полковник Вальтер Николаи и его правая рука Фридрих Гемпп. Арсений сказал им на немецком:

– Я знаю, кто вы. Но в безоружных я не стреляю, – ухмыльнулся. – Отрадно встретить шефа германской разведки и его заместителя в ещё мирном Белграде. А вот вашим людям не повезло…

Он ускорил шаг и не заметил странного человека по фамилии Альтшиллер, что, в свою очередь, видел всех, оставаясь незамеченным. Орлов мельком глянул на свой окровавленный рукав и быстро пошёл, надеясь раствориться в тенистых дворах и переулках Врачара.

* * *

Раненый Орлов скользнул в подъезд, опасаясь, что его преследуют. Он попытался снять пиджак. Ещё увидел, как сорвалась с головы и покатилась шляпа, и, теряя сознание, стал сползать по стене. Рукав пиджака был красным и липким от крови.

Пришёл он в себя на чужой кровати уже под вечер. Закатное солнце терялось за тусклыми стёклами единственного окна в комнате. Он понял, что его рану перевязали, и увидел, что рядом с ним дремлет молодая красивая женщина. Попытался тихо подняться, но она тут же открыла глаза.

– Слава Богу! Ты всю ночь бредил, – сказала девушка по-русски.

– Где я? – он старался осмотреться внимательнее. Не получалось. В комнате царил тихий полумрак. Стоило чуть пошевелиться, как о себе напомнила рана. Девушка смотрела на него насторожённо и внимательно.

– У меня дома. Ты упал в нашем подъезде. Пришлось тебя тащить. Меня зовут Сенка.

– Арсений… – назвал своё настоящее имя Орлов. Произнеся его, он полностью доверился своей очаровательной спасительнице.

Слабость и головокружение мешали ему сосредоточиться, но девушку, в отличие от интерьера комнаты, он видел хорошо. Смуглая, тёмные волосы, стянутые лентой в хвост, глубокий взгляд карих глаз, лёгкая улыбка на губах. Наверное, такая была у прародительницы Евы…

– Красивое имя, – задумчиво сказала Сенка.

– И у тебя. Сенка по-сербски это тень…

– Откуда знаешь? – удивилась девушка.

– Знаю немного сербский, болгарский, английский, немецкий… Вот французский не успел. Греческий учу.

– Тогда я всё правильно поняла. Ты не простой русский.

Орлов снова попытался сесть.

– Мне надо срочно ехать…

– Мёртвый тоже поедешь? – усмехнулась Сенка.

– Поеду. Иначе не успею, – спокойно ответил Арсений.

А Сенка вдруг серьёзно, словно читая его мысли, предрекла:

– Война всё равно будет…

Орлов тяжело вздохнул. Потом посмотрел на неё, уже смирившись:

– А ты откуда русский знаешь?

– Мы учим русский больше, чем вы сербский, – с какой-то общеславянской обидой сказала она. – И… – отвела взгляд, – мой муж учился в Москве.

– Где он? – насторожился Арсений.

– Его убили. Два года назад. Ещё на той войне. Болгары напали неожиданно, но мы всё равно победили. Никто не думал, что славяне будут воевать между собой за османское наследство. Так что теперь я одна.

– Прости. Сочувствую. Мне надо идти… – он снова решился встать, но бессильно осел обратно на подушки.

Иногда обстоятельства надо просто принять – Орлов знал это давно. Со времени смерти отца, а потом и матери. С того времени, когда он терял друзей и ничем не мог им помочь. Нынешние обстоятельства были куда лучше – улыбка и забота Сенки отталкивали все неприятности за стены маленькой уютной квартиры в старом Белграде.

Какое это было утро по счету, Орлов не помнил. Он только старался быстрее набирать силы, и Сенка, как могла, ему в этом помогала. Во всяком случае, кухня маленькой квартирки и частично – ближайшая аптека работали только на русского офицера. Но именно в это утро Орлов проснулся, ощутив вернувшиеся силы, и понял, что здоровой рукой обнимает Сенку. Та безмятежно спала рядом в ночной рубашке. На его руке. Невольно он стал ею любоваться. Но она будто сразу почувствовала его взгляд и открыла глаза.

– Нравится? – спросила Сенка словно не у него, а у противоположной стены.

– Очень, – не стал лукавить Арсений.

– Ты мне тоже очень нравишься, но у тебя будет другая женщина. Твоя суженая.

– Откуда тебе знать? – иронично вскинул брови ротмистр.

– Оттуда, – Сенка глазами указала на потолок, словно этажом выше жил Бог. – Я точно знаю.

– Оттуда… – передразнил Арсений. – Ты – Сенка, меня в детстве звали Сенька, мы – Сеньки… Врут тебе оттуда… Будешь моей тенью? – шутливо предложил он.

– Если только тенью, – наверное, самой себе ответила девушка.

– Такой красивой тени нет ни у кого, – не совсем понял её Арсений.

Сенка молчала, смотрела на него как будто с материнским снисхождением. Орлов тоже долго задумчиво вглядывался в её тёмные, сияющие бархатистым внутренним светом глаза, потом наклонился и поцеловал… Сенка подалась навстречу. Маленькая комнатка во Врачаре отбросила стены, и на неё вылился Млечный путь…

* * *

Вагон покачивало, даже качало на стыках рельсов…

Арсению снилось детство. Макар Иванович, «дядька» Макар, – старый денщик отца, который уже не мог служить на флоте, продолжал служить теперь сыну своего командира. Его окончательно списали на берег как раз накануне отправки балтийской эскадры на Тихий океан в октябре 1904 года, и таким образом капитан второго ранга Андрей Александрович Орлов спас старого моряка от гибели на броненосном крейсере «Адмирал Нахимов» после Цусимского сражения, из которого не вернулся сам. Погибали, как всегда, лучшие. Погибли адмирал Макаров и великий художник-баталист Василий Верещагин, погиб отец четырнадцатилетнего Арсения… Зато спасся великий князь Кирилл Владимирович…

Макару Ивановичу просто некуда было пойти. Он начинал свою службу ещё при Александре Втором, Освободителе, пережил двух императоров, но потерял связь с родными. И тогда Андрей Александрович Орлов попросил его «присмотреть за сыном».

– Я тебя на берегу прошу, – шутил старший Орлов, – будь ему «дядькой».

– Так он же грамотный, чему я его научу? – со слезами благодарности на глазах вопрошал старик.

– Научи его стоять на ногах при любой качке, стрелять научи, – шутливо подмигнул капитан второго ранга, – мужчине это всегда пригодится.

Матрос понял своего командира буквально и потому именно стрельбе стал в первую очередь учить угловатого высокого юношу. Сам он к стрельбе имел талант от природы. А уж качкой старого матроса было не удивить. Причём учил он стрелять и на ходу, а потом к тому же и на шатких поверхностях. Для имитации качки Макар Иванович вместе с деревенскими мужиками устроил ринг на специальных валах, вращение которых создавало эффект качки, так что даже просто устоять на нём было сложно.

Вагон качало… До Петербурга оставались ещё сутки. Ротмистр Орлов отсыпался…

Когда Арсений в первый раз встал на шатающийся во все стороны ринг, он тут же упал и сам не заметил, как повторил приговорку своего «дядьки» Макара «ах ты ж». Последняя заменяла Макару Ивановичу все ругательства, а также несла широкую смысловую нагрузку в зависимости от обстоятельств, и расшифровка её окружающими зависела от тона и высоты голоса, настроения и даже жестикуляции старого моряка. И с этого падения «ах ты ж» прижилась в языке юноши так, как будто он с ней родился.

А вот ободряющее и радостное «ах ты ж» от Макара Ивановича Арсений услышал, когда ему удалось, стоя на этом самом качающемся во все стороны ринге, попасть из нагана в шесть из семи бутылок, выставленных на разной высоте и разном от него расстоянии. В последнюю он промахнулся только потому, что обрадовался и не удержал равновесие.

– Ах ты ж, – радостно шлёпнулся он на доски ринга.

Но качка не пригодилась. Во всяком случае, на воде. После гибели Андрея Александровича мать чуть не на коленях умоляла сына не идти в военные моряки. И что удивительно – Макар Иванович тоже. Потому после кадетского класса пришлось пойти в Павловское военное училище. Любимыми предметами юнкера Орлова были тактика, военная история, иностранные языки (к немецкому и французскому он ещё добирал сербский и болгарский как самоучка) и, как это ни удивительно, Закон Божий. Разумеется, благодаря науке «дядьки» Макара Арсений Орлов был лучшим стрелком и легко осваивал навыки рукопашного боя. Потому и присматривались к будущему молодому офицеру руководители сразу нескольких военных ведомств, где проходили службу друзья отца. В том числе будущий начальник Контрразведывательного отделения Главного управления Генерального штаба Российской империи Василий Андреевич Ерандаков.

Вагон качало… И где-то за окном летел рядом с ним образ Сенки, именно за окном, вплетаясь в унылую красоту русского простора. Она, как и обещала, отпустила Арсения к суженой. Но кто эта суженая? Из детства порой возвращался и тревожил, как первое увлечение, образ Лизы Финкель. В далёкой счастливой жизни, когда отец был жив, а мама не болела, Лиза жила в одном с ним доме в Питере. Её отец владел несколькими магазинами в Петербурге и несколько открыл в Москве, но жить предпочитал в Северной столице. В первый раз они столкнулись в арке двора, куда за Лизой увязались несколько мальчишек, которые её дразнили. У неё были тёмные, цвета спелой вишни глаза, длинные волнистые смоляные волосы, правильный греческий нос и яркие губы. Наверное, мальчишкам она просто нравилась. Почему-то они обзывали её «чудом-юдом» и «колдуньей» или дёргали за волосы. Хранитель порядка – дворник – в тот день приболел, отлёживался в своей каморке, и прогнать мальчишек было некому. И тогда Арсений, не раздумывая, встал между Лизой и мальчишками, и первого, кто решил, что с ним справится, без труда ловко повалил на землю. Остальные вступаться не решились. Лиза стояла чуть поодаль и удивлённо смотрела своими огромными глазами на неожиданно появившегося рыцаря.

– Кто они? – спросил у неё Арсений.

– Они из соседнего дома, – ответила Лиза.

– Почему они тебя дразнят?

– Наверное, потому что я еврейка, – пожала плечами девочка.

– А какая разница? – попросту спросил Арсений. – Ты им просто нравишься, вот они и пристают.

– А тебе? – вдруг спросила Лиза.

Арсений сначала растерялся, опустил взгляд.

– Ну… ты красивая… Я тебя тут часто вижу… Хочешь я буду тебя провожать, чтобы никто не обижал? – предложил он.

– Всегда будешь провожать? – хитро прищурилась соседка.

– Всегда, – по-военному ответил Арсений.

– Хочешь, пойдём в кондитерский магазин? – предложила Лиза. – Возьмём сластей, сколько захотим. Отец меня любит и всё мне разрешает. Это его магазин.

Арсений смутился:

– Вообще-то мне надо на занятия.

– А обещал провожать, – напомнила Лиза.

– Пойдём! – решительно заявил Арсений.

– А у вас, наверное, имение за городом есть? – почему-то спросила Лиза.

– Есть, конечно, – как о само собой разумеющемся ответил Арсений. – Небольшое.

Сколько им тогда было? Около тринадцати.

Вагон качало… В 1905-м качало страну, качало Петербург. Арсений как раз готовился в Павловское училище. А Лиза? Лиза стала стройной высокой девушкой, которую уже не надо было провожать. Или наоборот – как раз теперь её надо было провожать. Теперь мальчишки её не дразнили, а молодые люди с интересом смотрели ей вслед. В то время, как Арсений штудировал учебники, Лиза вдруг стала без объяснений надолго пропадать. На все вопросы Арсения отшучивалась или рассказывала о поездках к родственникам. А потом Арсений узнал, что её арестовали. Мать Арсения сделала предположение, что Лиза связалась с социалистами, но Арсений тогда не придал её словам никакого значения. Он даже попытался найти Лизу, но у него ничего не вышло. А потом на Тихом океане погиб отец, и они с Макаром Ивановичем делали всё, чтобы мама смогла выдержать этот удар.

Лиза появилась неожиданно, как и пропала. Арсений сам открыл дверь и увидел её на площадке.

– Здравствуй, Арсений, – сказала она так, будто они попрощались вчера.

Арсений обнял Лизу, робко поцеловал в щёку.

– Отец меня выкупил, – ответила Лиза на его немой вопрос. – Теперь он хочет уехать в Европу и меня забрать. Поедешь со мной? Ты же обещал меня везде сопровождать.

Вот так, прямо в лоб ошарашила она Арсения.

– Н-но… – Арсений впал в ступор.

– Пойдём ко мне, – пригласила девушка и потянула его за руку, – сейчас папа в Цюрихе. Пойдём.

И Арсений пошёл… Она вела его за руку сначала по лестнице, потом через всю квартиру – прямиком в свою спальню. Там толкнула в кресло: посиди. А сама куда-то выскочила. За чаем или ещё чем-то, решил Арсений. Но когда она вошла, закачалась вся комната. Лиза была в одной ночной сорочке. Арсений хотел отвести глаза, но не мог.

Перед Арсением стояла не робкая девушка, а молодая женщина, решение которой было окончательным и бесповоротным. Более того, она вдруг стала говорить с ним тоном, каким мать разговаривает с сыном. Она вдруг стала старше его. Всё это очень смущало, смущало настолько, что он буквально окаменел в своём кресле. Но волшебница сняла с него заклятие целомудрия первым же поцелуем. Тёмные реки её волос опустились на его лицо и будто заслонили от то ли равнодушно, то ли укоряюще подсматривавшего мира. Арсению в эти мгновения казалось, что Лиза доверяет ему что-то самое дорогое. Именно тогда он понял смысл и вкус слова «нежность»…

У них было только несколько дней, и мать Арсения с тревогой смотрела на буквально летящего через эти дни сына. А потом Лиза снова исчезла. Точнее, уехала к отцу за границу. У него осталась пара магазинов на Невском, и Арсений в свободные минуты заходил туда, чтобы ощутить хоть какое-то присутствие Лизы в своей жизни. Он решил, что обязательно найдёт её после окончания училища, и потому равнодушно смотрел на других девушек, включая тех, с которыми старалась знакомить его мама и среди которых были дочери сослуживцев отца или воспитанницы Смольного института. Нет, среди них не было даже близко такой, что обладала бы силой притяжения Лизы…

Так, может, именно Лиза его суженая? Арсений не знал, что ответ на этот вопрос лежал на столе его шефа полковника Ерандакова.

Вагон качало… В купе заглянул проводник.

– Не желаете газету с сообщением об убийстве австрийского эрцгерцога в Сараево? – предложил он.

– Нет, – ответил Арсений, – я о нём уже знаю…

А когда проводник закрыл дверь, он тихо продолжил:

– Следующая газета будет о начале большой войны…

* * *

28 (15 ст. ст.) ИЮНЯ 1914 ГОДА

ПЕТЕРБУРГ, КАБИНЕТ ПОЛКОВНИКА ЕРАНДАКОВА

Начальник Контрразведывательного отделения Главного управления Генерального штаба Российской империи полковник Василий Андреевич Ерандаков, получив от дежурного офицера папку с утренними донесениями и документами, был более чем озадачен.

– Когда? – не поднимая глаз от бумаг, спросил он.

– Сегодня утром, – ответил офицер.

– Что с ротмистром?

– Вам же доложили, господин полковник. Ранен. Но не смертельно. И… вряд ли в ближайшее время сможет продолжать выполнять задания. Рука, знаете ли…

С улицы стали доноситься голоса разносчиков газет. Мальчишки выкрикивали наперебой:

– Вчера убит австрийский принц!

– Австрийского Франца Фердинанда застрелили в Сараево!

– Австрия выдвинула Сербии ультиматум!

– Убит австрийский принц!

Ерандаков безнадёжно посмотрел в календарь.

– Поздно. Как только вернётся Орлов – сразу его ко мне. Такие люди нужны будут и здесь, и кое-где ещё… – Ерандаков уставился в стол, мысли и даты в голове у него путались, а надо было выстраивать чёткий план действий. – Так, сегодня у нас двадцать восьмое, государь в Ливадии. Надо срочно связаться с начальником Генерального штаба и со Спиридовичем. Получается, немцы специально финансируют сербских националистов, – и словно спохватился. – Ну не стойте же! Срочно! Всё срочно!

Офицер щёлкнул каблуками, кивнул – «слушаюсь» и быстро покинул кабинет. Василий Андреевич проводил его задумчивым взглядом.

– Срочно… срочно… но чувствую, поздно. Эх, Арсений, Арсений… Тут война на пороге… Всё им денег на разведку и контрразведку жалко, больше по карманам распихали…

* * *

Ротмистр Орлов знал, что едет либо за новым заданием, либо за назначением. Но не знал, что буквально несколько дней назад его крёстный – генерал Илья Леонидович Татищев, друг покойного отца, разговаривал с императором, который высоко ценил работу Татищева как дипломата и разведчика в Германии, в представительстве у кузена Вилли, кайзера Вильгельма, особенно в свете попыток предотвращения войны, и оговорился, что ему не хватает людей, которым он мог бы доверять. Государь жаловался, что несколько служб не смогли предотвратить венчание – морганатический брак его брата Михаила, да ещё и где? В империи враждебных Габсбургов! На что Илья Леонидович заметил, что у семи нянек дитя без глазу. Татищев тогда сразу вспомнил о крестнике и предложил его на роль офицера для выполнения особых и даже деликатных поручений.

– Вам нужен, – сказал он императору, – хотя бы один человек на абсолютном доверии. У меня такой есть. Вы его должны помнить по вашей поездке в Германию в 1910 году.

Император нахмурил лоб, но вспомнил быстро.

– Старая крепость… Наследник тогда чуть не упал со стены… Конечно, помню. Мы без охраны ездили, нас даже полиция арестовала за то, что вошли в чужой сад, – улыбнулся государь. – Так теперь-то скажете его настоящее имя?

– Ротмистр Арсений Андреевич Орлов. Отец его погиб при Цусиме. А он после Павловского училища служил в Европе, в основном на Балканах. Удивительно меткий стрелок, и что ещё более удивительно – обучал его стрельбе простой матрос. Я могу за него поручиться, он мой крестник. Недавно в Белграде был ранен.

– Но как нам устроить, чтобы он не выделялся, особенно учитывая те самые деликатные поручения?

– Провести его через контрразведку – через полковника Ерандакова и ввести в Конвой, но лучше в подчинение Александру Ивановичу Спиридовичу. Он, как начальник дворцовой полиции, будет замечательным прикрытием его работы, – изложил свой план Татищев.

– Хорошо, – вдруг быстро согласился государь, который обычно не торопился с важными решениями, – я помню его глаза. Там, на стене замка. Знаете, Илья Леонидович, в них была вера. Я имею в виду веру в справедливость того, что он делает. Это очень важно… Очень… Особенно в наше время.

– Это важно в любое время, – справедливо заметил генерал. – И он сын своего отца…

Татищев был первым, с кем встретился Орлов в Петербурге. Крёстный быстро изложил ему суть предстоящей службы, при этом заметив, что Ерандакову и Спиридовичу он даже виду не должен подать, что уже знает, куда его назначают и с чьей протекции.

– И с Василием Андреевичем, и с Александром Ивановичем у меня прекрасные отношения, но… – начал предупреждать Татищев.

– Я всё понял, Илья Леонидович, – упредил Орлов.

– Ну так дерзай, сынок, и не подведи меня.

– Не подведу.

– Ну вылитый отец, – улыбнулся Татищев, когда Арсений вышел из его кабинета.

* * *

На следующий день ротмистр Орлов вошёл в кабинет начальника контрразведки. Он был свеж и подтянут, но Ерандаков в первую голову озаботился:

– Как рука, Арсений Андреевич?

– Готов продолжать службу! – браво отрапортовал Орлов.

Ерандаков кивнул, пригласил сесть, стал подчёркнуто внимательно перекладывать бумаги на столе, словно тянул время. Ротмистр заметил это, но не подал виду. Терпеливо ждал.

– Да, продолжать службу… – повторил за подчинённым полковник. – Это да… Это надо… Только вот… – Ерандаков явно подбирал нужные слова. – С одной стороны, у нас с полковником Спиридовичем есть приказ государя… Мда… С другой – есть одно препятствие, проблема одна… Женского рода проблема… Мда…

– Это как-то связано со мной? – напрягся ротмистр.

Ерандаков раскрыл папку, достал оттуда несколько листов, положил на другой край стола перед Орловым.

– Вы этой дамой интересовались?

С мутноватой фотографии, приклеенной к бумаге жандармского ведомства, на Орлова смотрела усталая и какая-то чужая Лиза. Он быстро пробежал глазами донесения агентов и филёров со всех концов Европы, Петербурга и Москвы. Особенно его покоробило то, что Лиза обвинялась в поставке в Москву не только политической литературы, но и оружия.

– Не последнее лицо у социал-демократов, – прокомментировал Ерандаков, вопросительно глядя на ротмистра.

– Я хотел на ней жениться, – честно ответил Арсений.

– Мда… – задумался Ерандаков. – Казалось бы, у человека есть всё: достаток, образование, даже вот вы – прекрасный молодой человек. А она лезет в политическую грязь, и что самое неприятное, Арсений Андреевич, – есть данные о её связях с немецкой и австрийской разведками. Поэтому даже встреча с ней может стоить вам карьеры… – Ерандаков нахмурил лоб и добавил, – впрочем, думаю и ей не простят, если узнают, кто её ищет по всему свету.

Орлов опустил голову, он не был уверен, что не будет искать Лизу. Хотя папка Ерандакова и произвела на него гнетущее впечатление.

– Так вы готовы встретиться с полковником Спиридовичем, а затем с государем? – испытующе воззрился на ротмистра Ерандаков.

– Я офицер и не выбираю себе место и время службы, – Орлов даже встал.

– Блестящий ответ, – Ерандаков и не сомневался, – но присядьте, Арсений Андреевич. Есть ещё несколько важных деталей, которые мне нужно до вас довести. Ничего не должен знать полковник разведки Монкевиц…

– Николай Августович? – удивился Орлов.

– Да. И он тоже. Для него вы обычный офицер Конвоя Его Величества и точка.

– Вы ему не доверяете?

– У меня работа – не доверять никому. И у вас тоже. Проще говоря, об этом будут знать только три человека. Помимо меня и вас – ещё Александр Иванович Спиридович. Точка. Вы понимаете, какое доверие вам оказано?

– Да.

– Мне сообщили, что до того, как поехать в Ливадию, чтобы приступить к своим обязанностям, вы попросили два свободных дня. Хотели встретиться с этой девицей?

– Никак нет, Василий Андреевич, – Орлов даже несколько обиделся на начальника. – Я хотел посетить могилу матери, на похороны которой я не мог приехать… И могилу своего воспитателя…

– Простите, – искренне извинился полковник, – я запамятовал. Но всё было проведено как полагается. Ваши друзья по службе всё организовали. Конечно, вам это было необходимо.

Ерандаков действительно был очень смущён, вспомнив о том, что запретил своему подчинённому возвращаться из-за границы даже на похороны матери.

– Я всё понимаю… – прочитал его состояние ротмистр.

– Мда… Так что поезжайте. А уж потом – к Спиридовичу, в Ливадию. Ну и не забывайте меня…

Василий Андреевич встал и дружески протянул руку Арсению, которую тот с благодарностью пожал.

И всё же, вернувшись домой, Арсений поднялся этажом выше, позвонил, потом постучал в массивную дверь Финкелей, но никто не ответил, никто не открыл. Он и сам не знал, чего ждал у этой двери. Он даже не знал, какие слова он сейчас сказал бы Лизе. Арсений стоял у глухих дверей до тех пор, пока ему не показалось, что за его спиной с едва заметной улыбкой появилась Сенка.

* * *

На Орлова начальник дворцовой охраны Александр Иванович Спиридович делал особую ставку. Правильнее сказать, ротмистра приметил сам государь ещё в 1910 году, когда они с семьёй в конце лета отдыхали в небольших немецких городках Фридберге и Наугейме. 23 августа семья на шести моторах отправилась на осмотр развалин древнего замка в Мюнценберге. Император, дети и генерал-адъютант Илья Леонидович Татищев, бывший представителем императора при Вильгельме II, забрались на самую высокую башню, откуда открывался прекрасный вид на окрестности и небольшой городок, прилегающий к её стенам. «Дядьку» цесаревича, матроса Деревенько, с собой не взяли – не хватило места в автомобилях, и потому Алёша был под присмотром только отца и сестёр. Он категорически не захотел, чтобы его брали на руки на лестницах и стенах замка, и сам, проявляя любознательность и даже опасное любопытство, выглядывал вниз с опасной высоты. И когда один из камней на башне под ним колыхнулся, рядом оказался молодой человек, который прибыл сюда по приглашению Татищева и держался от семьи и свиты чуть в стороне. Со словами «ах ты ж» он подхватил цесаревича, который мог соскользнуть вниз, и, улыбнувшись напуганному мальчику, хотел было удалиться, но император пожелал отблагодарить его лично.

– Позвольте выразить вам благодарность, – сказал на немецком Николай Александрович.

– Не стоит, Ваше Величество, – тоже на немецком ответил Арсений Орлов, но с лёгким акцентом, отчего император сразу понял, что перед ним не немец.

– Вы русский? – с улыбкой спросил государь, оглянувшись на Татищева, который помимо представительства при дворе кайзера занимался, разумеется, и вопросами разведки.

– Я серб, – смутился и опустил глаза Орлов.

– Он серб, – подтвердил Татищев таким тоном, что государь понял: лучше не задавать дальнейших вопросов.

– Благодарю вас, – чуть склонил голову Николай Александрович. – Вы всегда можете рассчитывать на мою признательность и поддержку.

Орлов почтительно поклонился и быстро удалился, сопровождаемый лукавым взглядом генерала Татищева.

– Хороший молодой человек. Выправка офицерская, – заметил государь и, казалось бы, должен был раз и навсегда забыть этого молодого человека, однако обладавший феноменальной памятью Николай Александрович никогда и ничего не забывал. Впоследствии он допытал графа Татищева об этом молодом офицере, и Орлов в скором времени получил звание ротмистра. И вот теперь именно по просьбе государя Татищев обратился к Спиридовичу и Ерандакову.

Ерандаков помнил, что Спиридович очень долго не мог простить себе смерть Петра Аркадьевича Столыпина. И Ерандаков понимал, что и контрразведка в тот раз оплошала. Мордахей Богров, стрелявший в премьера в киевском театре, был напрямую связан не только с жандармским ведомством, но и с австрийской и немецкой разведками. Крутился рядом с ним международный авантюрист Александр Альтшиллер, обосновавшийся в Киеве… Его и просмотрели все ведомства.

Неожиданное назначение Орлова Ерандаков и Спиридович восприняли как решение государя, да и ротмистр уже не раз доказал свою преданность, сообразительность, а главное, был далёк от дворцовых интриг и лишён честолюбия. Он был из той редкой породы людей, у которых карьера ладится потому, что они просто любят свою работу и честно её выполняют.

По роду службы Александр Иванович Спиридович пребывал всегда там, где находилась царская семья. Поэтому ротмистра Орлова он встречал в своём небольшом кабинете в Ливадийском дворце, окно которого выходило на Крестовоздвиженскую церковь. После того как ротмистр вошёл и представился, Спиридович выдержал нужную ему паузу, дабы составить впечатление о молодом и многообещающем офицере, который уже успел отличиться по службе.

«Высоковат, – первое, что пришло на ум Спиридовичу, – но не такой громила, как личники Пилипенко и Ящик. Всё-таки дворянская кость. Серые глаза, светло-русый, но безусый (видимо, новая европейская привычка к бритью), ладно сложён, но в чём-то неуклюж. Будто бы стесняется чего-то в себе…»

– Ну что ж, Арсений Андреевич, – сказал он вслух, – вы необходимы в личном Конвое государя. Ваш послужной список и ваши навыки в стрельбе… Сами учились метко стрелять?

– Никак нет, меня учил отставной матрос. Он говорил… что надо уметь стрелять даже при качке… – смущённо улыбнулся Орлов.

Спиридович тоже улыбнулся:

– Это правильно. Признаюсь, я искал людей в Конвой. Но с вами особый случай… Раз вас выбрал сам государь, вы и будете получать задания от самого государя. И, конечно, нам нужны те, кто не только имеет хорошие навыки стрельбы и рукопашного боя, но и… – полковник выдержал паузу, – знает обстановку в некоторых странах, знает, скажем, особенности работы агентов. Тем более сейчас. А вы, как говорится, весьма долго варились в балканском котле. Крепко вас там зацепило?

Орлов машинально, но небрежно глянул на левую руку:

– Пустяки, господин полковник.

– Мы же договорились, Арсений Андреевич… Вы же знаете звание государя – он тоже полковник. Здесь все – по имени-отчеству.

– Виноват, Александр Иванович.

– Рука, может, и пустяки, но целили в сердце… или в голову, – напомнил Спиридович. – Будьте готовы быть представленным государю. Вы раньше встречались?

– Нет, – хотел ответить Арсений, как положено по роду его службы, но ответил другое. – Мимоходом, государь вряд ли помнит.

– Помнит, – убеждённо заметил полковник.

Орлов же помнил, что император и наследник были тогда в Германии в похожих кепках и костюмах. По их виду невозможно было определить, что это государь и наследник, и даже, что они русские, хотя и по самому Орлову тоже. А ещё он отчётливо помнил чуть испуганные пронзительные глаза Алексея Николаевича. Его короткое, но веское «спасибо».

Спиридович ещё раз посмотрел в папку сопроводительных документов, потом вышел из-за стола, подошёл ближе. Доверительно взял ротмистра, ниже которого был на голову, за плечи:

– Ну что ж, принимайте дела, берегите подопечных, и… не посчитайте зазорным учиться у нижних чинов, особенно обратите внимание на Пилипенко и Тимофея Ящика. Идите.

Арсений Орлов вытянулся по стойке смирно, щёлкнув каблуками, сделал красивый разворот, но, когда уже вышел за дверь, поскользнулся на надраенном паркете.

– Ах ты ж… – многосмысленно ругнул он сам себя.

* * *

Император пригласил к себе Орлова в тот же день. Он курил в своём кабинете у открытого окна, когда ротмистр вошёл и вытянулся по стойке смирно.

– Хотите закурить? – предложил Николай Александрович, но ротмистр не посмел согласиться. – Теперь будем говорить на русском, – улыбнулся государь, и в его серых глазах мелькнуло какое-то юношеское озорство. Но только на миг…

– Так точно, – ответил Орлов.

– Присядьте, Арсений Андреевич, – пригласил государь и сам сел в кресло, поближе к пепельнице.

Такого почтения к своей персоне Орлов не ожидал и заметно растерялся.

– Присядьте, не чувствуйте себя стеснённым, – повторил Николай Александрович, – мне нужно с вами очень серьёзно поговорить.

Орлов сел, оставаясь в напряжении.

– Постараюсь без околичностей, – начал император, – хотя, полагаю, Илья Леонидович уже довёл до вас основную суть. Да и Александр Иванович…

Арсений сидел с каменным лицом.

– Вокруг меня не так много людей, которым я мог бы полностью доверять. Вам это может показаться удивительным, но так оно и есть. И меньше всего я могу полагаться даже на, казалось бы, близких мне людей. Даже, – он сделал паузу, – близких по родству. Тем более сейчас, в условиях надвигающейся войны… – государь потушил папиросу в пепельнице, которую держал на колене, какое-то время пребывая в задумчивости. – Вы любите русскую историю?

– Да, Ваше Величество.

– Прекрасно. У меня во время обучения это был любимый предмет. Мне хотелось бы передать эту любовь сыну… – при упоминании наследника по лицу Николая Александровича скользнула тень глубокой грусти. – Н-но… вы знаете о его болезни. И понимаете, что как бы его ни оберегали, случайностей и опасностей избежать почти невозможно. Его оберегают мои «личники» и камер-матросы, сёстры и слуги… Но я был бы рад, если бы рядом с нами появился ещё один человек. И вы, конечно, знаете… – государь снова сделал паузу, – моего деда взорвали бомбой, со смертью отца тоже не всё ясно… Сам я чуть не умер в девятисотом году… Но самое страшное, повторю, что я не могу доверять многим из тех, кто облечён властью и даже принадлежит к роду Романовых. Более того, Арсений Андреевич, многие из них воспользуются любым удобным случаем, чтобы отодвинуть меня от престола… Да… – словно спохватился император, – вы должны понимать, что об этом я не говорил даже с супругой…

– Я понимаю, – позволил себе вставить слово Орлов.

– Да… Так вот… Мне нужен человек, на которого помимо охраны наследника я мог бы возложить личные деликатные поручения, и не только в России. Это если говорить вкратце… Что скажете, Арсений Андреевич?

Орлов снова встал.

– Ваше Величество, это огромное доверие, и оно ко многому обязывает…

– Арсений Андреевич, – перебил эти обязательные слова государь, – вы согласны?

– Да.

– Благодарю вас. И… присядьте…

Орлов опустился на стул. Он вдруг понял, что император смущался своего среднего роста и потому предпочитал беседовать либо находясь на достаточном расстоянии от высокого собеседника, либо сидя.

– Оказавшись в непосредственной близости к высшему свету, – продолжал Николай Александрович, – вы очень скоро ощутите разочарование. Но мне хотелось бы, чтобы вы помнили, что единственным смыслом нашего с вами служения является благо России… У вас есть вопросы, ротмистр?

– Никак нет!

Император внимательно посмотрел на Орлова. Тот всем своим видом старался показать, что задача ему ясна и понятна. Николай Александрович достал из портсигара новую папиросу.

– А теперь расскажите мне о себе. Только учтите, что сопроводительные документы от Ерандакова я читал, – улыбнулся он.

* * *

В июне 1914 года Европа не верила в возможность войны. Даже убийство австрийского эрцгерцога Гаврилой Принципом не казалось европейцам достойным поводом для беспокойства. Атмосфера всеобщего умиротворения царила в щедро прогретом воздухе как на Лазурном берегу, так и где-нибудь на хвойных склонах Баварии. А Балканы представлялись почти такими же далёкими, как Северная Африка. И только Британия, где ещё недавно называли Россию «страной кнута», а старейшие газеты пугали англичан страшными казаками, вдруг переменила тон, заговорила о европейском Петербурге и отправила к русским берегам Балтики свою эскадру. Британию беспокоил растущий военный флот Германии. С политикой «блестящей изоляции» волей-неволей пришлось распрощаться. Но и блистательному английскому контр-адмиралу сэру Дэвиду Битти война не мерещилась даже в страшных снах. Он, как многие, полагал, что всё закончится играми в военные союзы. Но на всякий случай, как уже не раз бывало, предпочитал иметь многочисленную сухопутную армию русских на своей стороне. Линейные крейсеры Британии под его командованием посетили Францию и Россию, демонстрируя дружбу с союзниками. Именно во время этого похода пришло известие об убийстве в Сараево, и по приказу адмиралтейства эскадра из России срочно вернулась в метрополию. И всё же безмятежный июнь не располагал к мыслям об артиллерийских канонадах и удручающих картинах госпиталей.

Впрочем, над русским Крымом стояло такое же беззаботное лето и высокое безоблачное небо. С небом перекликалось ласковое море, передразнивая редкие облачка малыми барашками, если вдруг крепчал бриз. Слово «покой» лениво растекалось по парку Ливадийского дворца, и только дети не желали понимать его созерцательную основательность и безмятежность.

Девятилетний Алёша, наследник русского престола, играл на аллее со своими друзьями – сыном доктора Боткина, сыном «дядьки» Деревенько, племянником камер-матроса Седнёва и сестрой Анастасией в кегли. Они сбивали битами расставленных на позициях более старшей Марией и морским офицером Николаем Деменковым богатырей и рыцарей, истошно кричали при каждом удачном попадании и подначивали друг друга. Старшая сестра Ольга Николаевна сидела на лавочке, держа на коленях толстую тетрадь дневника, и неспешно делала там карандашом какие-то записи. Рядом с ней сидела Татьяна, пытаясь подглядывать, о чём секретничает с бумагой Ольга, а «дядька» Андрей – матрос Деревенько – и сам порой порывался кидать биту или подсказывал ребятам, куда вернее целить, в то время как огромный лейб-казак Тимофей Ящик только довольно подкашливал при удачных попаданиях цесаревича и поминутно снимал папаху, чтобы промокнуть платком лысину. Орлов пока осматривался, прогуливался неподалёку, заложив руки за спину.

– Опять пишешь о нём? Наверное, псевдоним ему придумала? – не выдержала Татьяна.

Ольга закрыла тетрадь, посмотрела на сестру чуть печальными, почти отцовскими глазами:

– Я не хочу об этом говорить, он теперь далеко.

Татьяна улыбнулась ей с такой взрослой иронией, что показалась много старше:

– Надо было соглашаться на предложение Карлуши. Была бы румынской принцессой.

Как ни старалась сдержать чувства Ольга, но не выдержала – при упоминании румынского принца поморщилась:

– Я не хочу уезжать из России, и папа меня понимает.

– А вот с мама ты об этом совсем не говоришь. Почему не заберёшь фото Воронова у Алёши?

– Эта фотокарточка подарена Алёше, а не мне. И о том, что именно мама женила его на Ольге Клейнмихель, ты тоже знаешь.

– Похоже, он не сильно отказывался, – усмехнулась Татьяна.

– Он человек чести. Я желаю ему счастья и буду за него молиться.

– Хорошо Павлу, теперь у него даже две Ольги, – Татьяна не унималась, но потом поняла свою бестактность. – Извини, Оля… Я, наверное, завидую. Ты ведь и стихи ему пишешь, правда?

Ольга хотела что-то ответить, но обеих заставил буквально подскочить резкий крик Алёши. Тот неловко подвернул ногу, когда бежал за битой, и упал на своё злосчастное больное колено. Больше года он хромал после серьёзной травмы, которую обостряла его страшная болезнь.

– Ах ты ж! – бросился к цесаревичу Орлов, но его опередил вездесущий Деревенько и, подхватив наследника на руки, широким шагом направился к крыльцу.

– Опять не углядели… – пробурчал себе под нос Андрей Еремеевич, и было непонятно, кого он при этом имеет в виду.

Боткина уже позвал матрос Седнёв. Евгений Сергеевич сбежал с крыльца навстречу Деревенько и сопровождавшим его, окинул всех несколько раздражённым взглядом. Протянул руки, чтобы взять Алёшу. Деревенько сначала упёрся:

– Я сам.

Но Боткин так глянул на него, что у «дядьки» пропало всякое желание перечить доктору, который к тому же был крупным и физически сильным человеком.

С Алёшей на руках Евгений Сергеевич устремился в спальню, куда уже спешила императрица Александра Фёдоровна, за ней неуклюже семенила на больных ногах Анна Вырубова в сопровождении своей помощницы Анны Васильевой. Боткин осмотрел опухшее и мгновенно посиневшее колено наследника и громко потребовал: «Воды! Холодной воды! Марлю! И мой саквояж!».

Анна Васильева первой ринулась из спальни, налетела на сосредоточенного Орлова, который пытался сделать шаг назад, но наткнулся на заграждавших путь здоровенного лейб-казака Алексея Пилипенко и выглядывавшего из-за его плеча Деревенько.

– Простите, – первой извинилась Анна.

– Это вы меня простите, – бросил на неё взгляд Орлов.

Александра Фёдоровна стала у кровати сына на колени. Было видно, что Алёше больно, но он держится из последних сил, чтобы не заплакать. Почему-то императрица обратилась к нему на английском:

– Бэби, ты опять неосмотрителен, ты не бережёшь себя!

Алёша даже улыбнулся через боль:

– Мама, на русском, на русском, ладно? Я не специально…

Александра Фёдоровна вдруг оживилась.

– Ах… где оно? – она оглянулась на Вырубову, и та подала ей сложенный пополам конверт.

Императрица бережно взяла его обеими руками и сначала прижала к губам, потом сказала Алёше:

– Вот, сейчас мы тебя вылечим. Это письмо от друга. Он сам ранен. Там, в Сибири. Но он написал нам письмо. Евгений Сергеевич, позвольте…

Доктор, пожав плечами, отступил на шаг в сторону, а императрица приложила к колену Алёши конверт. Заметив недоверие на лице доктора, она беззлобно, но твёрдо сказала:

– Вы же знаете, Евгений Сергеевич, он помогал. Он действительно помогал. Вы были тому свидетелем.

Боткин с лёгким поклоном ответил:

– Да, Ваше Величество, но он не всегда может быть рядом.

Алёша не спорил с ними, он просто хотел, чтобы боль отступила, а главное, чтобы колено перестало набухать буквально на глазах.

– Григорий поможет, я верю… – тихо сказал он.

В комнату вернулась Анна Васильева с небольшим тазом воды и марлей.

– Чуть позже… – остановил её Евгений Сергеевич, потом посмотрел на цесаревича. – Вера даёт очень многое, Ваше Императорское Высочество.

– Я знаю, – простодушно ответил Алексей. – Плохо, что опять нельзя будет бегать… Оля, – обратился он вдруг к старшей сестре, – ты мне почитаешь?

– Ну, конечно, мой дорогой, – улыбнулась та в ответ.

– И я, – вызвалась Татьяна.

– И мы! – чуть ли не обиделись Мария и Анастасия.

Императрица осторожно, словно боясь помешать целительному действию, отняла письмо Распутина от колена Алексея. Боткин склонился ниже и увидел, что опухоль значительно уменьшилась. Алёша тоже попытался рассмотреть свою ногу.

– Маменька, уже почти не болит, – сказал он.

Александра Фёдоровна облегчённо вздохнула:

– Ну и слава Богу!

Выдохнули все. Алёша окинул их благодарным взглядом, принимая этот общий выдох как акт всеобщего сострадания.

– Пить хочется… – попросил он.

Из комнаты сразу бросилась за водой Анна Васильева и снова на том же самом месте налетела на Арсения. В этот раз Орлов произнёс своё коронное «ах ты ж», а помощница фрейлины только прыснула над его словами и не соответствующей бравому виду неуклюжестью. Какое-то время они внимательно смотрели друг другу в глаза. Теперь уже без тревоги, как в первый раз.

– Я принесу воды, – убедительно сказала Анна, и ротмистр только послушно кивнул, провожая её взглядом.

На эту короткую сцену никто не обратил внимания, кроме Алёши, ждавшего той самой воды, и романтично-замкнутой Ольги, которая примечала в людях любую, даже самую малую искру чувств.

* * *

В кабинете государя было душно. Принимая доклад Горемыкина, он привычно стоял у окна, заложив руки за спину. Лицо его не выражало никаких чувств, он казался отсутствующим, хотя на самом деле слушал внимательно. Престарелый премьер-министр эту особенность императора знал, поэтому продолжал с должной уверенностью:

– Из доклада Василия Андреевича следует, что немецкие и австрийские агенты развивают обширную деятельность. А английские явно желают столкнуть Россию не только с Австро-Венгрией, но и с Германией…

Император молчал. Тут даже у Ивана Логгиновича несколько сдали нервы. Он оглянулся на стоявших за его спиной Ерандакова и Спиридовича, ища хоть какой-то поддержки. Но собрался духом и снова заговорил:

– Нам необходимо чётко определить нашу позицию, Ваше Величество. Сразу скажу, что я не разделяю никаких идей о возможности быстрой победоносной войны. Жаль, что Владимир Александрович приболел, но у военного министра иное мнение.

Снова оглянулся на Ерандакова, тот, наконец, решился:

– Позвольте, Ваше Величество…

Николай Александрович продолжал смотреть в окно. Негромко ответил:

– Да, Василий Андреевич…

Полковник глубоко вдохнул, словно собирался нырнуть в море:

– Мы располагаем точными сведениями о развёртывании полевых и резервных дивизий, укреплении крепости Бреслау. Полагаю, что после события в Сараево мир и спокойствие мы можем воспринимать только как кажущиеся… При этом вступление в войну может повлечь для России самые неблагоприятные последствия. Англичане и французы привыкли загребать жар нашими руками…

Император, не поворачиваясь, перебил начальника контрразведки и снова обратился к премьер-министру, будто и не слышал ничего:

– Иван Логгинович, что у нас с планом железной дороги на Мурманск? Нужно продолжать строительство. И что с планом подземной дороги в Москве?

Ерандаков и Горемыкин беспомощно переглянулись. Спиридович при этом сохранял каменное лицо.

– Н-но… государь, мы говорим о войне… – попытался было снова вернуться в колею доклада премьер.

– Да-да… я понял, – почти отмахнулся Николай Александрович. – Вы, Иван Логгинович, внимательно следите за Великим Сибирским путём… Надо как можно больше успеть. Как можно больше. Василий Андреевич, а вы продолжайте собирать сведения. Сегодня же приглашу Сухомлинова…

Горемыкин смирился и перешёл на спокойный тон:

– Ваше Величество, Сергей Дмитриевич просил напомнить о просьбе принца Кароля. Насчёт Её Высочества…

Император повернулся к докладчикам. Внимательно осмотрел каждого. Потом вдруг улыбнулся, будто вспомнил что-то смешное:

– Карлуши?

Горемыкин вскинул брови:

– Что, простите?

– Так называют румынского принца великие княжны. Ольга высказала желание остаться в России и служить ей. Я понимаю её… А Мария ещё молода. Насчёт Татьяны есть предварительная договорённость с сербским принцем Александром.

Осторожный и тактичный Иван Логгинович решил проявить настойчивость:

– Так что передать Сазонову, Ваше Величество?

– Пусть пока ничего не отвечает. Главная задача министра иностранных дел сейчас до последнего пытаться предотвратить войну. Вы свободны, господа…

Горемыкин устало кивнул, военные чины откланялись. Дверь за ними закрылась, а император так и продолжал стоять лицом к окну.

Николай Александрович вспомнил, как он и Александра Фёдоровна у этого самого окна заметили, что Ольга влюблена в мичмана «Штандарта» Павла Воронова.

Ольга и мичман разговаривали, гуляя по аллее, а Николай и Александра наблюдали за ними в окно. Император хотел было отойти, но Александра нежно, но твёрдо удержала его за руку.

Они давно заприметили, что Ольга смотрит на Павла Алексеевича не так, как на других офицеров, которые волею службы и судьбы приближены к семье. И хотя Воронов всем своим поведением показывал, что он человек чести, Александра Фёдоровна таким увлечением старшей дочери была явно недовольна. Ещё не так давно, два года назад, именно она встала стеной против сватовства великого князя Дмитрия Павловича к Ольге. Воспитанный при дворе, блестящий офицер, спортсмен, он мог составить Ольге достойную пару. Но Александра Фёдоровна была решительно против. Расстройство помолвки недалёкая придворная молва списала на влияние вездесущего Распутина. В действительности Александра Фёдоровна, имея более чем печальный опыт наследственного заболевания долгожданного сына, опасалась близкородственных браков, ведь Дмитрий Павлович приходился Ольге Николаевне двоюродным дядей. Однако придворным сплетникам проще было в очередной раз приписать всё влиянию Григория и слепой вере императрицы в прозорливость старца. Так Александра Фёдоровна нажила себе новых врагов в Доме Романовых.

Дмитрий Павлович воспитывался бездетными Сергеем Александровичем и Елизаветой Фёдоровной вместе со своей старшей сестрой Марией Павловной. Поэтому или почему-то ещё, но Елизавета с тех пор и слышать ничего не хотела о Распутине. Однако с сестрой её отношения не испортились. Так или иначе, но первое сватовство было отвергнуто. Впрочем, именно это позволило императору не принять во внимание мнение супруги о сватовстве румынского принца и услышать любимую дочь, которой румынский Карлуша, как его звали сёстры, был более чем нелюб. Да и просила Ольга об одном: она хотела остаться в России…

И вот стройный и подтянутый Воронов, любимчик детей, партнёр государя по теннису стал увлечением романтичной, но очень рассудительной Ольги. Николай Александрович ещё не признал официально морганатический брак младшего брата, хотя и простил его сердцем, так что он понимал дочь, которая не хотела подчинять чувства ни придворному этикету, ни рамкам династических браков. И ещё – Николай Александрович верил офицеру яхты «Штандарт» Воронову. Он снова захотел отойти от окна, но Александра его опять удержала.

– Мне кажется, я уже нашла ему невесту, – твёрдо сказала она.

В такие моменты в её речи ярче начинал звучать немецкий акцент.

– Это же невинный разговор, – попытался сменить тему Николай.

– Это невинный разговор дочери императора России, – таким же ледяным тоном уточнила Александра.

– И кого ты определила в невесты этому блистательному офицеру?

– Не менее блистательную Ольгу Клейнмихель, – голос Александры потеплел. Она поняла, что муж её слышит.

Николай глубоко вздохнул, что могло означать: что я тут ещё могу поделать? И теперь уже позволил себе отойти от окна.

* * *

Ольга хорошо помнила те счастливые для неё дни в Ливадии и особенно плавание на яхте «Штандарт». Правильнее сказать, предпочитала только это и вспоминать. Ей было тогда смешно: вокруг бороздят море военные катера и миноносцы, старательно делают вид, что они тут по делам службы, а вовсе не для охраны. Матросы со смехом и прибаутками учат Алёшу играть балалайке, на что Александра Фёдоровна взирает с явным неудовольствием, но не решается вмешаться. Отец в кителе полковника беседует с гостями. Анастасия и Мария играют с Деменковым и Седнёвым в домино. А она вместе с Татьяной донимает расспросами Павла Воронова:

– Ну расскажите, Павел Алексеевич, как вы спасали несчастных итальянцев в Мессине…

Он смущается, очень долго подыскивает кажущиеся ему правильными слова, пытается отнекиваться:

– Да что там рассказывать, Ваше Высочество?

– Ну расскажите, Павел Алексеевич, ведь там было очень страшно! – не унимается Ольга, а Татьяна, хитро поглядывая на сестру, поддерживает:

– Расскажите-расскажите. Великие княжны должны знать о том, как несут службу блистательные русские моряки. И бывает ли им страшно.

Воронов сдаётся:

– Русским морякам не бывает страшно. А вот жителям… Жителям было очень страшно. После подземных толчков поднялась огромная волна. Девятый вал по сравнению с ней – лёгкая качка.

Все наши суда развернуло. Но ничего, выстояли… А потом по приказу государя и командующего эскадрой двинулись в Мессину, где случились самые большие разрушения. Вот там действительно было страшно. Хорошо, что с нами был доктор Бунге, он знал, как правильно помогать пострадавшим, тем, кто выжил. Вдобавок к разрушениям туда пришла другая беда – появилось множество мародёров и грабителей. Один наш офицер с группой матросов даже вступил с ними в рукопашную схватку…

Татьяна не удержалась:

– Победили бандитов?

– Разумеется, Ваше Высочество…

Ольга с намёком на своего героя спросила:

– Их наградили?

– Всех наградили. У меня теперь именной кортик… – сказал Павел Алексеевич и смутился. Получилось, что похвастался.

Ольга с восторгом посмотрела на офицера, а сестра – с улыбкой на неё.

В том совсем недалёком времени было что-то неудержимо светлое, как мечта. Наверное, потому что была надежда. И никто из великосветских язв не шипел за твоей спиной, что ты вздорная, инфантильная девчонка.

Так думала, так помнила Ольга Николаевна Романова, когда ей было девятнадцать лет. Перед самым началом большой войны.

* * *

Николай Александрович сидел за столом над ворохом бумаг и открытых книг. В какой-то только ему одному понятной последовательности он пробегал по служебным докладам и запискам глазами, кое-где делал пометки карандашом, сверял одно с другим, не обращая внимания на покорно ждавшего у двери старика-лакея Чемодурова. Когда в кабинет вошла Александра Фёдоровна, он даже не сразу понял, кто и зачем пришёл, а вот предупредительный Терентий Иванович без лишних слов исчез за той самой дверью, слегка поклонившись императрице.

– Я не помешаю, Ники? – спросила Александра Фёдоровна.

– Нет, дорогая, – не раздумывая, солгал государь.

– Алёша упал, ушиб колено… – она не успела закончить, как император резко встал с мучительным ожиданием на лице, но супруга его остановила. – Уже всё хорошо. Рядом был, как всегда, Евгений Сергеевич и наш друг…

– Друг? – удивился Николай, – но ведь раненый Григорий в Сибири?

– Да, но сегодня утром принесли от него письмо. Я приложила письмо к колену бэби, и опухоль спала буквально на глазах.

Император глубоко и облегчённо вздохнул, подошёл к супруге, обнял, нежно поцеловал в щёку.

– Как там Григорий? – словно извиняясь, спросил он.

– Ты же знаешь, после того как эта сумасшедшая ударила его ножом, я послала к нему лучших врачей, и он пошёл на поправку. Напрасно ты его отослал…

– Надо было прекратить эти мерзкие наветы, Аликс. И помнишь, он говорил, что, если будет убит человеком из народа, то с нашей семьёй и империей всё будет в порядке. Он выжил… – император задумался, по привычке повернувшись к окну, за которым томилось крымское лето.

Александра Фёдоровна даже удивилась:

– Ты жалеешь, что он выжил?

– Нет, что ты, дорогая. Слава Богу, что он выжил. Просто… теперь надо ждать чего-то другого. Я порой вспоминаю предсказания Авеля и… Серафима…

И всё же Александре показалось, что муж не очень-то рад тому, что тобольский старец выжил.

– Возьми. Это письмо тебе, – она протянула императору конверт, на котором было заметно коричневое пятно. – Это его кровь. Наверное, поэтому письмо помогло маленькому…

Николай Александрович покрутил конверт в руках:

– Странно, обычно он пишет тебе.

– Да. Это так. Но сегодня письмо тебе. Я не читала.

Николай вдруг улыбнулся:

– Ты же знаешь, я плохо разбираю его почерк. Прочитай ты, вслух.

Но Александра Фёдоровна отстранилась:

– Тот, кто доставил письмо, сказал, что это письмо лично тебе. Только тебе.

Николай задумчиво взял конверт в руки, посмотрел сквозь него на свет, словно пытался понять, что там внутри. Александра Фёдоровна коротко его поцеловала и вышла из кабинета. Заглянул Чемодуров, но остался за дверью…

* * *

ИЮЛЬ 1914 ГОДА. ЛОНДОН

КАБИНЕТ ШЕФА МИ-6 М ЭНСФИЛДА КАММИНГА

Напротив девственно чистого стола шефа британской разведки разместились Брюс Локхарт (Роберт Гамильтон) – генеральный консул в Москве, и Освальд Райнер – один из лучших агентов, связанный узами дружбы и даже более того с князем Феликсом Юсуповым, знакомством с великими князьями Кириллом, Борисом и Андреем Владимировичами и Дмитрием Павловичем.

– Значит, господа, вы уверены, что Россия точно вступит в войну против Австро-Венгрии после нападения Габсбургов на Сербию? – ещё раз переспросил Камминг.

– Безусловно, – кратко ответил Локхарт.

– Хотя надо учитывать влияние этого сибирского сумасшедшего, Распутина, который имеет огромное влияние и почитателей при дворе, словно он главный жрец, – посчитал нужным добавить Райнер. – Но в данный момент он нейтрализован. Мало того, что ему запрещено появляться в Петербурге, он тяжело ранен.

– В случае его появления в Петербурге он должен быть нейтрализован полностью, – Камминг внимательно посмотрел на подчинённых, – нам не нужна его агитация за мир и прогерманские пророчества.

– Нас заботит другое, – заметил Локхарт.

– Слушаю вас, Роберт, не тяните… – перевёл на него нервный взгляд Камминг.

Какое-то время Локхарт собирался с мыслями, потом заговорил:

– То, что знаем мы, знают и в кабинетах Вильгельма. Русским даже не надо платить за информацию. Они выбалтывают сведения о состоянии войск, возможностях мобилизации… просто так… за рюмкой водки. И делают это самые приближённые к императору люди.

Камминг удовлетворённо откинулся на спинку кресла:

– Что ж. Как раз это нас устраивает. Значит, кайзер знает, что ему грозит война на два фронта. Это, повторяю, нас устраивает. Освальд, не оставляйте ваши наблюдения за этим старцем… И ваша связь с князем Юсуповым, я думаю, вы понимаете, важна для нас. Хорошо, что вас связывают не только дружеские чувства…

Райнер заметно смутился:

– С февраля в наших отношениях есть определённые сложности, связанные с женитьбой Феликса на племяннице русского императора Ирине Александровне. Она прекрасна…

Камминг незаметно ухмыльнулся:

– Так используйте и её. Я думал, у вас будет больше проблем из-за ревности князя Дмитрия Павловича, которого тоже нужно и можно использовать. Мне учить вас элементарным методам нашей работы, Освальд?

Райнер мгновенно напрягся:

– Нет, сэр. Я всё понял.

Камминг, который, было, с наигранным подозрением наклонился в сторону Райнера, снова расслабился и отвалился обратно. Ещё раз посмотрел каждому из собеседников в глаза и, не подводя никакого итога, объявил:

– Более не задерживаю, господа. У меня ещё встреча с премьер-министром…

* * *

ИЮНЬ 1914 ГОДА. ПАРИЖ

Париж всегда безмятежен, но особенно безмятежен накануне любых войн, катастроф и катаклизмов. Он по-другому не может, там по-другому нельзя. У всякого приезжающего туда возникает чувство, что парижане живут в состоянии перманентного праздника жизни, даже если хмурыми идут утром на нелюбимую работу. И подобное состояние заразительно, независимо от того, носителем какого языка и какой культуры является гость европейской столицы. Сегодня бал, а завтра штурм Бастилии, потому сегодня Гранд-Опера, а завтра гранд-война… Почему-то разучившиеся воевать со времён Наполеона французы априори считают себя победителями всех и вся. И Парижу нет никакого дела до того, что сейчас в окно на него смотрит потомок Александра Благословенного, казаки которого сто лет назад пили шампанское на Монмартре.

Впрочем, великий князь Михаил Александрович тоже об этом не задумывался. Да и какой прок размышлять о военных победах предков, когда Париж и так тебе открыт, рядом молодая любимая жена, из-за которой ты, собственно, и обретаешься в Париже, а не в Петербурге или Москве, а также верный друг Джонни – Николай Джонсон.

Потому и не смотрел в окна на беспечных парижан Михаил Александрович, а музицировал в четыре руки с Джонсоном на рояле в гостиной. Они разыгрывали новую песню, которую он сочинил намедни для своей возлюбленной.

Натали слушала её с благодарностью, но с какой-то затаённой грустью в глазах. И когда в соседней комнате заплакал на руках няни маленький Георгий, похоже, даже обрадовалась, что ей не надо выслушивать этот концерт до конца. Улыбнулась, извиняясь, и удалилась в спальню сына.

Михаил и Николай переглянулись: музыка, даже если это вариант серенады, бессильна против женских капризов и тем более инстинкта материнства.

Михаил вспомнил утренний разговор в постели. Он пытался проявить к спящей красавице утреннюю нежность, а она вдруг резко повернулась к нему, будто и не спала, а мучилась всю ночь этим вопросом:

– Наше изгнание когда-нибудь закончится?

Михаил от неожиданности даже отпрянул, с трудом собрался с мыслями, сказал уже не раз повторённое:

– Когда-нибудь, да, брат меня простит, – великий князь подумал и добавил, – Ната, если бы отец был жив, он бы меня… проклял.

Наталья резко сменила гнев на милость, поднялась на локтях, дежурно чмокнула его в небритую щеку:

– Прости, я люблю тебя. Мне всё равно где и как, лишь бы с тобой. Просто иногда становится за тебя обидно…

Михаил обречённо вздохнул. Сел на краю кровати спиной к жене.

– Всё будет хорошо, вот увидишь, Ники полюбит и тебя, и Георгия, – сказал он.

«Ники, может, и полюбит, – подумала Наталья, – но эта Аликс, урождённая принцесса Виктория Алиса Елена Луиза Беатриса Гессен-Дармштадтская… Уффф… И не запомнишь… С русским отчеством куда как проще! Но эта точная, как деталь немецкой машины, Аликс, в душу которой вместо керосина-бензина залили русского огня, не примет она в свой круг какую-то там Наталью Сергеевну, бывшую жену аккомпаниатора в театре, а затем жену поручика в полку кирасир, состоящую теперь в третьем по счёту браке, и уж точно никогда не примет Георгия, имея на руках собственного тяжелобольного сына-наследника. Да удостоит ли она хотя бы разговором?!»

– Всё будет хорошо, – повторил ей шёпотом Михаил.

«Да и твой любимый Ники, – продолжила размышлять Наталья Сергеевна, – он если и примет меня с моим никудышным происхождением, то вряд ли простит два предыдущих расторгнутых церковных брака. Ему же непонятна третья любовь с первого взгляда. Он же такой правильный, показательный христианин. Он император…»

Наталья Сергеевна, ставшая теперь Брасовой, взяв фамилию по названию имения своего третьего мужа, с детства росла избалованной и знавшей себе цену девочкой. Она очень быстро поняла, что красота может приносить весьма значительные дивиденды, а мужчинами можно и нужно владеть и управлять. Мужчины буквально сходили с ума от исходящих от Натальи Сергеевны флюидов, что и произошло мгновенно с Михаилом Александровичем, который увидел жену поручика Вульферта на встрече в полку. И она с первого взгляда тоже испытала взрыв чувств к статному высокому красавцу, а заодно осознала возможность своего нового головокружительного взлёта. Другого такого шанса судьба ей бы не предоставила. А потом был бессмысленный вызов Михаила Александровича на дуэль от Вульферта, их долгий и непростой разговор, в котором великий князь как мужчина мужчине пообещал поручику жениться на Наталье. И женился… Но уже после рождения Георгия. Венчались они тайно в маленькой церкви святого Саввы в Вене, священник которой согласился совершить таинство, а сторож с женой стали восприемниками. Вот только взлёта в высший свет у Натальи Сергеевны не получилось. Не только Романовы её не признали, но и, как ей казалось, секретарь великого князя принял её с подозрением. Хотя Николай Николаевич – добрый Джонни, в отличие от многих, после их венчания остался верен своему другу. Хотелось ли Наталье Сергеевне блистать в высшем свете? Да она просто была уверена, что для того и рождена. Любила ли она Михаила Александровича? Да, любила, но это вовсе не мешало ей устраивать ему истеричные сцены и манипулировать мужем. Он же и дня без неё прожить не мог и всякую разлуку воспринимал как тяжёлое бремя…

Пожалуй, они оба были беззаботно счастливы только в поместье Невборт под Лондоном, где поселились в сентябре 1913 года. Ранее оно принадлежало вице-королю Индии. Огромный дворец 1591 года постройки за три тысячи фунтов стерлингов. И Тата – дочь Натальи от первого брака, а теперь приёмная дочь Михаила сначала пугалась дворецких и лакеев, а потом радостно носилась с маленьким Георгием по просторным залам, с портретов на стенах которых взирали на них родовитые, но незнакомые британцы. Величественные гобелены в анфиладах сопровождали их бег, а они едва успевали огибать подставки с дивными восточными вазами…

А ещё были Австрия, Норвегия и конечно же Франция…

* * *

Завтрак в Париже – это не всегда хруст французской булки. Овсяная каша то ли по-русски, то ли по-английски тоже случается. Особенно, когда надо её есть за компанию с ребёнком, превращая завтрак в игру. И только когда няня увела четырёхлетнего Георгия на первые занятия с кубиками и буквами, Михаил Александрович попросил себе долгожданный кофе.

Отсутствием няни и Георгия снова воспользовалась Натали. Может, настроение у неё такое было сегодня?

– Четыре года мы ждём, когда император разрешит вернуться на родину своему брату, который его любит. А он ведёт себя так, словно ты и не брат ему, – Наталья «перевернула граммофонную пластинку на другую сторону».

Михаил Александрович уже привык к периодичности этих нудных разговоров. В этот раз он пожалел только, что Джонни не завтракает с ними. Джонсон умел обрывать эти разговоры, переведя тему, причём делал это мастерски – так, что Наталья оказывалась в центре внимания со своими красотой и умом. И она легко велась на эту мужскую уловку, потому что это и были два главных её достоинства.

Михаил глотнул кофе. Ответил выверенно и спокойно:

– Он ведёт себя так, как должен вести себя российский император. Потерпи, Натали, тучи над миром сгущаются. Да, он лишил меня всех званий и прочих сословных привилегий, но сражаться за родину он мне не запретит. Вот увидишь, он ещё признает Георгия своим племянником.

Похоже, в этот раз удалось переключить разговор и самому Михаилу. Наталья заметно напряглась.

– Ты думаешь, война всё-таки будет? – она посмотрела в окно, откуда доносились французская песня и посвежевший после ночного дождя дух старых платанов. За окном войной и не пахло.

– Это может показаться странным, но отсюда даже виднее, что война совсем рядом. И это не противоречия между державами ведут к ней, это… – Михаил подбирал слова, покусывая губы… – это какие-то страшные, дьявольские силы, которые всегда остаются в тени, за кулисами, в то время как на авансцене сражаются и умирают миллионы. Ники тоже говорил об этом…

Наталья Сергеевна едва заметно поморщилась при упоминании семейного имени императора и перебила супруга:

– Может быть, тебе стоит написать Марии Фёдоровне? Может быть, она повлияет на старшего сына?

– Она с самого начала на стороне Ники. Если вообще тут есть чья-то сторона. И они оба правы. Прошу тебя, Натали, – Михаил отставил чашку с кофе, подошёл к супруге, встав за спиной, нежно положил ей руки на плечи, – прошу, потерпи немного. Военные предчувствия меня не радуют, но это наш шанс вернуться в Россию. Вот увидишь, и лето не кончится…

Наталья театрально вздохнула, а это она умела делать так, что мужчины всех возрастов и сословий мгновенно забывали обо всём остальном, кроме того, что перед ними красивая женщина, обладающая каким-то колдовским обаянием. Она послушно закрыла своими ладонями руки Михаила. Но, скорее, это был покровительственный жест. Им пора было возвращаться в Лондон.

* * *

НАЧАЛО ИЮЛЯ 1914 ГОДА

РАСПОЛОЖЕНИЕ КРЫМСКОГО ЕЁ ВЕЛИЧЕСТВА КАВАЛЕРИЙСКОГО ПОЛКА

– Вот увидишь, дорогая моя, там будет очень интересно, – убеждала Александра Фёдоровна Анну Вырубову, сидя на заднем сидении «Серебряного призрака», как прозвали выпущенный специально для особых персон «Роллс-Ройс».

– Я знаю, почему государыня любит посещать этот полк, – улыбнулась в ответ Анна Александровна.

Анна Васильева, что сидела на переднем сидении рядом с водителем, зачарованно молчала, погруженная в созерцание крымских красот.

Ну как было не знать любимой подруге и фрейлине, что именно этот полк был удостоен чести встречать и сопровождать невесту цесаревича Николая принцессу Гессен-Дармштадтскую. Теперь полк носит её имя.

– Я даже награждала нескольких отличившихся офицеров и солдат, – совсем как девочка похвасталась Александра Фёдоровна.

Автомобиль остановился у палаточного лагеря. Казаки Конвоя, что сопровождали его, спешились. Браво спрыгнул с коня и Арсений Орлов, подошёл к всезнающему Алексею Пилипенко, который, в отличие от него, бывал здесь уже не раз.

– Надолго мы здесь?

– Ежели как обычно, то до обеда. Учения для государыни делают как в театре. Любо поглядеть.

– Показательные, – подсказал своему огромному напарнику Орлов.

– Ага…

Не успели ещё государыня и фрейлина выйти из машины, как командир полка полковник Дробязгин был уже перед ними и, вскинув к фуражке руку, докладывал:

– Ваше Императорское Величество, Крымский кавалерийский полк имени государыни Александры Фёдоровны проводит плановые показательные учения!

– Вольно, – с дружелюбной улыбкой остановила его Александра Фёдоровна. – Проводите нас, Сергей Аркадьевич, куда-нибудь в тень, чтобы мы могли наблюдать за вашими бравыми гвардейцами.

– Всё уже готово, – полковник указал на скамейку в тени деревьев на краю «ристалища» и позволил себе предложить государыне руку для опоры, которую та приняла, взяв Дробязгина под локоть.

Улыбчивый до поднявшихся на щёки огромных пушистых усов вахмистр принёс холодного лимонада, как только три женщины уселись на скамейку, а за их спинами выстроились Орлов, командир полка и чуть поодаль Пилипенко. Кавалеристы между тем преодолевали препятствия и умело разрубали на скаку тыквы, насаженные на шесты вдоль нескольких скаковых дорожек. Это действительно смотрелось красиво, отчего Дробязгин не удержался и прокомментировал:

– Вряд ли кто-то ещё так сможет, – глядя, как молодой корнет Марков по ходу движения коня рубит налево и направо тыквы, не пропустив ни одной.

Александра Фёдоровна притворно усомнилась, хитро прищурившись:

– Так ли уж?

– Ну, думаю, мало найдётся таких умельцев… – скромно ответил полковник.

Императрица повернула голову к Орлову:

– Арсений Андреевич, сможете?

Орлов встрепенулся, не ожидая такого вопроса. Пожал плечами:

– А зачем, Ваше Величество? У нас другие задачи. Ну, если вы позволите и вас не напугают выстрелы… – достал наган из кобуры. – Вы позволите? – отошёл немного в сторону, чтобы не напугать, не оглушить женщин.

– Интересно… – согласилась на эксперимент Александра Фёдоровна.

– Отзовите гвардейцев, господин полковник, – попросил Орлов.

Когда линия огня освободилась, с приличного расстояния Орлов стал расстреливать тыквы из револьвера, так что они разлетались и падали, пока у него не закончились патроны в барабане. С особым восхищением за этим действием наблюдала Анна Васильева. Закончив, Орлов театрально дунул в дымящийся ствол с хитрой улыбкой: мол, знай наших.

– Вот так, Ваше Величество.

Было понятно, что с такого расстояния из нагана даже просто попасть в тыкву очень сложно.

Дамы зааплодировали. Восхищённая Вырубова воскликнула:

– Браво, Арсений Андреевич. Не зря Спиридович хвастает, что у него служат лучшие люди.

Пилипенко не удержался и пробурчал за их спинами:

– Нехитрое дело – тыквы рубить…

Дробязгин оглянулся на телохранителя:

– А вы, любезный, чем похвастать можете?

– А мы не хвастаем, нам чего хвастать. Мы рубим чего под руку подвернётся, – Пилипенко угрюмо посмотрел на поленницу кругляша рядом с палатками.

Дробязгин перехватил его взгляд:

– Чего под руку подвернётся? Что ж… а ну-ка покажите нам, как рубить надо.

Он кивнул солдатам, и те, быстро сообразив, поставили на стол перед казаком огромный кругляш.

Пилипенко сначала перекрестился, затем вынул из ножен шашку. Увидев необычное оружие, полковник изумился:

– Что за клинок такой огромный?

– Это у них семейная реликвия. От деда ещё к вахмистру перешло. Кылыч турецкий. Под великана кован, – негромко пояснил Орлов.

Казак между тем оглянулся на императрицу: можно? Та одобрительно кивнула. Мгновенно сверкнул в его руках трофейный дедовский кылыч, и полено распалось на две равные части. Но под силой такого удара подломились и ножки стола, так что он рухнул. Пилипенко снова оглянулся, теперь уже виновато: мол, простите, насчёт стола не рассчитал…

– Ну, тут силища какая… Что тут скажешь? – признал мастерство вахмистра Дробязгин.

– А у вас разве таких силачей нет? – подыгрывая Конвою, спросила Александра Фёдоровна.

– Н-ну… даже не знаю… Ваше Величество… – растерялся полковник.

– Вы позволите, Ваше Величество? Обратиться к Сергею Аркадьевичу? – подал голос стоявший неподалёку корнет Марков.

– Да, конечно, – с интересом посмотрела на него государыня.

– Что у вас, корнет? – с осторожным недовольством спросил Дробязгин.

– Штабс-ротмистр Седов мог бы кое-что показать.

Дробязгин недоверчиво согласился:

– Что ж, пригласите его сюда. Насколько я знаю, он у нас больше по части молитвы, о спасении души поговорить…

– Разве это плохо, Сергей Аркадьевич? – возразила императрица.

– Никак нет, Ваше Величество, но в бою… знаете ли…

Седов прискакал буквально через минуту. Спешился в нескольких шагах. Подошёл, низко поклонился императрице, кивнул остальным дамам, козырнул командиру и Орлову. Дробязгин спросил:

– Николай Яковлевич, тут корнет Марков убедил нас, что вы можете показать себя как, простите, рубака. Не соизволите ли порадовать государыню?

Седов звякнул шпорами:

– Сочту за честь. Но… право, я не мастер пеньки рубить, – с улыбкой посмотрел на Пилипенко, – я, скорее, ювелир. Нужен платок.

– Что? – изумился Дробязгин.

Вырубова поняла быстрее и протянула ротмистру платок:

– Вот, пожалуйста…

– Благодарю, Анна Александровна, – с полупоклоном ответил Седов, принимая белый кружевной квадрат. – Сергей Владимирович, не сочтите за труд ассистировать, – обратился он к Маркову, передавая ему платок.

– С удовольствием, – корнет с улыбкой и платком в руках вскочил в седло.

Оба офицера отъехали в сторону. Марков лёгким, почти грациозным движением подбросил расправленную ткань платка вверх. Седов же сделал два молниеносных взмаха саблей, после чего все увидели, что на землю падают уже четыре платка – четыре правильных квадрата белой ткани.

– Ах! – распрощалась с платком Вырубова.

– Уххххх! – не удержался – подивился такой работе Пилипенко, – точно, ювелирная работа. Так я не могу. Жаль, Тимофея с нами нет, он бы, пока они падали, ещё четыре ровные дырочки в них сделал из нагана…

– Благодарю вас, Николай Яковлевич. Удивили, – поблагодарил Седова командир. – Не знал, что у вас такие… ювелирные навыки…

– Позвольте продолжить занятия с нижними чинами? – скромно спросил штабс-ротмистр.

– Да, конечно, продолжайте, Николай Яковлевич, – как-то не по-военному ответил Дробязгин, всё ещё находившийся под впечатлением от увиденного. Потом, чуть склонив голову, обратился к Александре Фёдоровне:

– Ваше Величество, позвольте пригласить вас на скромный офицерский обед в нашем полевом штабе.

Императрица и фрейлина переглянулись.

– Почему нет? – согласилась за всех Александра Фёдоровна.

* * *

ИЮЛЬ 1914 ГОДА

ТЮМЕНЬ. ТЕКУТЬЕВСКАЯ БОЛЬНИЦА

На кровати в отдельной палате лежал раненый Григорий Ефимович Распутин. После удара ножом, который ему нанесла истеричная Хиония Гусева, Распутин некоторое время находился между жизнью и смертью. Так ему отомстил изгнанный из Свято-Духова монастыря иеромонах Илиодор, который от обиды даже с Церковью порвал. Вот он и пел в уши одержимой Хионии о лжепророке Григории и обесчещенных им девицах. Она за них и отомстила, пырнув Распутина ножом. Он ещё успел, защищаясь, огреть её оглоблей, но потом, уже по пути в больницу, потерял сознание. Умирающего Григория повезли в ближний к Покровскому город – Тюмень. И будь он просто крестьянином села Покровского, он, скорее всего, умер бы, но Мама, как ласково и почтительно называл Григорий императрицу, прислала к нему лучших врачей. Григорий выжил, хотя был ещё очень слаб.

Он слушал шелест ветвей в парке за окном, когда к нему подошёл врач с газетой. Молча показал ему первую полосу, где сообщалось об убийстве эрцгерцога Франца Фердинанда и его супруги, об австрийском ультиматуме Сербии, о мобилизации, объявленной в России и Германии. Распутин с гневом в глазах попытался сесть на кровати, но со стоном откинулся назад.

– Что вы! Что вы, Григорий Ефимович! – испугался доктор. – Так нельзя! Мы столько времени вас выхаживали! Столько операций!

Распутин простонал, потом уже чётче сказал:

– Я же предупреждал… Всё, теперь ужо война. Страшная война…

– Будем уповать на волю Божью и славное российское воинство, – пытался выглядеть рассудительным врач.

Распутин метнул на него гневный взгляд:

– Что ты знаешь о воле Божьей?! Нельзя ныне России воевать…

Доктор потупился, не решился прекословить, сказал другое:

– Господин Дэвидсон, журналист, что сопровождал вас, просится проведать. Англичанин…

Распутин снова поднялся на локтях:

– Пошли это господина к английским бесам, которые послали его ко мне! Англичанам только и надо, что втянуть нас в эту войну да обо мне какой пасквиль написать. Нам за них воевать… лучше запиши за мной для телеграфа в Петербург…

Снова обессиленный упал на подушку. Врач взял лист бумаги и карандаш, приготовился записывать, но Распутин впал в беспамятство.

* * *

В предвечернее время, когда солнце будто гасило себя на западной границе неба и моря, в Ливадийском дворце, напротив, жизнь оживлялась. Отступившая жара уплывала вслед за солнцем прелым неторопливым воздухом, растворялась в объятьях нежного бриза.

В такие часы Ольга предпочитала общение с дневником или книгой, а Татьяна писала письма.

Порой Ольга подолгу смотрела на сестру, которая в задумчивости по-детски прикладывала к губам обратный край перьевой авторучки, словно на этом кончике скапливались ускользнувшие мысли. Ольга украдкой улыбалась, без насмешки, с любовью.

– Пишешь Александру? – спросила она.

– Да. Знаешь, в письмах он очень… – подбирая слово, – очень нежный. Верится, что он в меня по-настоящему влюблён.

– А ты? – как можно ненавязчивее подкралась старшая сестра.

– Мне кажется, я тоже… – Татьяна даже нахмурилась, определяя качество влюблённости, точно это было какое-то математическое решение.

– Кажется? – прикусила губу Ольга.

– Он милый. И… папа напоминает, что он православный, это ведь важно? – словно спросила у старшей сестры.

– Да, конечно, это очень важно… – успокоила Ольга.

– Карлуша тоже православный, но вы с папой ему отказали.

Ольга глубоко вздохнула. Уж в который раз сестра поднимала эту тему.

– Я не хочу уезжать, тем более в Румынию. Я вижу себя только в России. Лучше я вообще не выйду замуж.

Татьяна беззлобно и понимающе прояснила, скорее, для самой себя:

– Ты всё никак не можешь забыть Воронова. Я тебя понимаю, Оленька, очень понимаю. Я даже завидую. Тебе Бог послал настоящую любовь.

Ольга смущённо опустила глаза, перевела разговор на другую тему:

– Таня, но ведь и вы с Александром на балу так смотрели друг на друга, а потом так танцевали… Мы все видели эту вашу… увлечённость, – она остереглась произнести слово «любовь».

Татьяна закатила глаза. Потом даже зажмурилась. Да, она помнила этот волнующий танец.

* * *

Январь 1914 года. В зале Зимнего дворца, где проходили малые зимние балы, на званый ужин по поводу сватовства сербского принца к Татьяне собрались, кроме семьи императора, сербский король Пётр с сыном Александром, министр иностранных дел Сазонов, посол Сербии в России Никола Пашич, вдовствующая императрица Мария Фёдоровна, сёстры императора Ксения и Ольга Александровны, великий князь Николай Николаевич с супругой, черногорской принцессой Анастасией, дочь сербского короля Елена с мужем князем Иоанном Константиновичем, премьер-министр России Владимир Николаевич Коковцов… У присутствовавших возникало ощущение, что на сербском здесь говорили даже больше, чем на русском. Особенно много болтали Анастасия и Елена.

Николай Александрович, как и его отец, балов не любил. И традиция эта чем дальше, тем больше уходила в екатерининское прошлое. Но в этот раз случай был особый: договорённость о помолвке сербского принца Александра с великой княжной Татьяной. И оба монарха единой веры с надеждой и нескрываемым удовольствием наблюдали за танцем Александра и Татьяны…

А те никого и ничего не видели. Они и музыку едва ли слышали.

– Вы очаровательны, Ваше Высочество… – чуть склонившись к плечу Татьяны, буквально в её тёмные локоны прошептал Александр.

Татьяна улыбнулась:

– А давайте без титулов, Ваше Высочество?

Александр с улыбкой согласился:

– Давайте. По имени?

– По имени.

И они мгновенно стали ближе, закружились в танце, уже совсем по-другому глядя друг другу в глаза. А Ольга смотрела на них с радостью и лёгкой завистью.

Спустя полгода, во время войны, Александру и Татьяне оставалось только писать друг другу нежные письма. Причём у сербского принца они были искренними и горячими, а у Татьяны Николаевны более сдержанными. Но письма обоих были полны надежд…

* * *

– Девочки! Мы с Машкой приглашаем вас в театр! Алёша тоже будет играть! – прозвенел на всю комнату голос ворвавшейся Анастасии. – Даже Джой будет играть! – сообщила Анастасия о любимом спаниеле Алексея.

Татьяна встрепенулась, посмотрела на Ольгу, которая сделала вид, что погружена в свой дневник. Но обе знали, что отказать Анастасии и Алёше они не могут.

* * *

Император в этот вечер сидел у открытого окна с письмом Распутина в руках. Он был явно озадачен и даже опечален. Лёгкий стук в дверь заставил его встрепенуться, отозваться. Дверь уверенно открылась, и на пороге показался Спиридович, озадаченный, судя по виду, не менее государя.

– Позвольте, Ваше Величество?

– Входите, Александр Иванович.

– Депеша из охранного отделения… От Петра Ксенофонтовича, – пояснил своё появление начальник дворцовой полиции. Его явно коробила просьба начальника Петроградского охранного отделения доложить государю о делах, касающихся Распутина.

Николай с некоторым раздражением, что его отвлекли, спросил:

– Что там?

– Гермоген, Ваше Величество, опять Гермоген. Теперь он предсказывает войну и её печальные последствия для России. С тех пор как его отставили от Синода, он никак не может успокоиться. И проклинает Григория Ефимовича…

Государь ещё больше погрустнел, словно ему донесли о старом споре близких родственников.

– А ведь когда-то сам привёл во дворец Григория, – вспомнил о Гермогене государь. – А потом вот разочаровался, испугался его влияния, хотя при дворе Распутин всегда вёл себя более чем скромно.

Гермоген выступил в печати и в Синоде также и против Елизаветы Фёдоровны, которая предлагала ввести чин диаконис в Русской Православной Церкви. Тут уж император с епископом был согласен.

– Это у них взаимно. Вот что, Александр Иванович, передайте Петру Ксенофонтовичу, пусть Гермогена оставят в покое. Бог ему судья. Он точно не враг России и точно не мой враг. А о войне говорят все. Генерал Брусилов, к примеру. Полагаю, у Петроградского охранного отделения есть дела поважнее, чем следить за епископом. Что-то ещё?

Спиридович был несколько удивлён такой реакцией императора, поэтому продолжил уже без служебного рвения:

– В связи… ну… я попросил без вашего ведома усилить охрану яхты «Штандарт», ввёл дополнительные посты вокруг дворца, намереваюсь также…

Император негромко, но твёрдо перебил его:

– Александр Иванович, я не сомневаюсь: всё, что вы делаете, правильно и необходимо. Впредь можете мне об этом даже не докладывать. И, – Николай несколько задумался, внимательно посмотрел на Спиридовича, – вы должны, наконец, простить себе смерть Петра Аркадьевича. Всего предусмотреть невозможно. Просто невозможно…

Спиридович опустил глаза. Любое упоминание об убийстве Столыпина причиняло ему боль, которую он не мог скрыть.

– Благодарю, Ваше Величество. Разрешите идти?

– Идите, Александр Иванович, Бог в помощь…

14 июля Николай Александрович написал короткое письмо министру иностранных дел Сергею Дмитриевичу Сазонову:

«Сергей Дмитриевич,

Я вас приму завтра в 6 час.

Мне пришла мысль в голову, и чтобы не терять золотого времени, сообщаю её вам. Не попытаться ли нам, сговорившись с Францией и Англией, а затем с Германией и Италией, предложить Австрии передать на рассмотрение Гаагского трибунала спор её с Сербией? Может быть, минута ещё не потеряна до наступления уже неотвратимых событий.

Попробуйте сделать этот шаг сегодня – до доклада, для выигрыша времени. Во мне надежда на мир пока не угасла.

До свидания.

14 июля 1914 г.

Николай».

Надежда в душе русского императора действительно ещё теплилась… Видит Бог, император России не хотел войны.

* * *

Вечером вся семья и свита были на службе в Крестовоздвиженской церкви. В притворе замерли в камень два «атланта» – Пилипенко и Ящик. Алёша в этот раз стоял рядом с явно скучавшим на службе Деревенько, а не с родителями, и часто оглядывался на «личников», которые по огромности своей шумно дышали, и наследнику казалось, что они задуют все свечи на кандилах. Протоиерей Александр, напротив, сегодня был негромок. Но в этой негромкой службе чувствовалась какая-то тревожность. Казалось, именно она выступает капельками пота на высоком лбу священника. И вдруг, когда отец Александр стал произносить: «Победы благоверному императору нашему Николаю Александровичу на сопротивныя даруя», голос его возвысился и буквально заполнил собой всё пространство храма. Находившийся в глубоком молитвенном состоянии император вздрогнул, с интересом посмотрел на духовника, потом чуть наклонился к стоявшей по левую сторону Александре Фёдоровне, и она склонила в ответ голову к нему, потому как была чуть выше.

– Ты тоже это заметила? – прошептал государь.

– Как будто у него предчувствие какое-то… – подтвердила Александра Фёдоровна.

А отец Александр вдруг точно намеренно ошибся и перед Феодоровской иконой Божией Матери, нарушив последование службы, начал читать молитву, чтомую у Казанской Её иконы:

«О Пресвятая Госпоже Владычице Богородице! Со страхом, верою и любовию припадающе пред честною иконою Твоею, молим Тя: не отврати лица Твоего от прибегающих к Тебе. Умоли, милосердая Мати, Сына Твоего и Бога нашего, Господа Иисуса Христа, да сохранит мирно страну нашу, Церковь Свою святую да незыблемо соблюдёт от неверия, ересей и раскола. Не имамы бо иныя помощи, не имамы иныя надежды, разве Тебе, Пречистая Дево…»

«Да сохранит мирно страну нашу» прозвучало с особым надрывом. Это услышал и Алёша. Перестал оглядываться, крутить головой и уже неотрывно смотрел на протоиерея и учителя.

* * *

На выходе из храма Николай Александрович тихо сказал Александре Фёдоровне:

– Надо срочно возвращаться в Петербург, дорогая.

– Это из-за надвигающейся войны, Ники? – догадалась она.

Император не ответил, только грустно посмотрел в алеющее закатное небо.

– Милый, ты прочитал письмо Григория? – спросила государыня.

– Да. Он там пророчествует.

– О войне?

– И о войне тоже… Прости, Аликс, я оставлю тебя, мне нужно побыть одному…

Он не успел отойти далеко. Александра Фёдоровна вдруг спросила его вслед:

– Помнишь, как в этом храме ты давал клятву на верность России?

Николай задумчиво повернулся вполоборота:

– Помню… И служил отец Иоанн… Как же его не хватает! Как нужен его совет… Его провидческий взгляд.

Да, всероссийского батюшки Иоанна Кронштадтского не хватало сейчас всем. Григорий его заменить не мог. Григорий был другой. Впрочем, не хватало и Петра Аркадьевича Столыпина. Ой как не хватало…

Император повернулся и пошёл в сторону моря. Охрана двинулась следом на расстоянии. Александра Фёдоровна едва заметно осенила всех их крестным знамением.

Он остановился у кромки шепчущего моря. Стал, казалось бы, бесцельно смотреть в смурневшую даль. Чуть поодаль тихо стояли Арсений Орлов и Тимофей Ящик. Николай смотрел на сторожевые корабли. Взгляд его был тревожен и созерцателен одновременно. Достал из портсигара папиросу, жестом отказавшись от услуги Арсения Орлова, который ринулся к нему с зажигалкой.

– Слишком много совпадений… Совпадение – неправильное слово. Неточное. Авель, Елена Ивановна Мотовилова, теперь ещё Григорий… – это и не мысли, а поток какой-то смятённый в голове или в душе? – император вспоминал дни прославления Серафима Саровского… Дивеево… 1903-й…

* * *

1903 ГОД

Полноводная людская река из паломников разных сословий медленно текла к монастырю и, казалось, вот-вот выйдет из берегов. Многие падали на колени, чтобы осенить себя крестным знамением, воздеть руки к небу. Остальные смиренно обтекали их со всех сторон. То тут, то там слышалось:

– Батюшка Серафим, помолись за нас грешных!

– Отче Серафиме, не оставь молитвами твоими!

– Пресвятая Владычица…

В этой реке двигалась и царская чета в окружении казачьего конвоя. Так же смиренно и величественно, как и все паломники.

Вдруг порыв ветра вырвал у императрицы зонтик. Она и руками всплеснуть не успела, да и подхватить его не смогла бы, но монахиня из толпы поймала полетевший да покатившийся зонт и бросилась к царице. Казаки мгновенно стали стеной между ней и Александрой. Тимофей Ксенофонтович протянул свою огромную ручищу: мол, я передам зонт владелице. Но Александра Фёдоровна сама вышла из кольца охраны, поклонилась паломнице. И не было в этом жесте никакой деланности или показушности, так что и казаки оторопели, и сам Николай Александрович будто остался на другом острове, отсечённый охраной и толпой, за спиной могучего Пилипенко.

А вокруг императрицы женщины разных сословий и званий стали падать на колени и целовать край её платья, отчего она поначалу смутилась и растерялась.

А они причитали слёзно:

– Матушка ты наша родная…

– Царица-сиротинушка, не даёт тебе Бог сыночка…

– Мы всем миром за тебя молиться будем!

Как знали, с какой просьбой, с какой мольбой идёт она к Серафиму. И тут уж сама государыня прослезилась, упала рядом с паломницами на колени и тоже заплакала, ни от кого не скрываясь.

Николай Александрович до крови закусил губу, чтобы удержать просившиеся слёзы.

Это тогда, а сейчас… А сейчас пусть думают, что морским бризом слезу выбило.

* * *

– Простите, Ваше Величество, срочный телеграф от Сазонова! – голос Арсения Орлова вернул императора на крымский берег.

Он с удивлением посмотрел на погасшую папиросу, отбросил её в сторону, ещё раз взглянул на тёмно-фиолетовую полосу горизонта и направился ко дворцу. Орлов и Ящик ринулись следом. При этом казак бурчал себе в бороду:

– Чует моё сердце, не будет нынче мирного лета. Германец не даст…

Арсений Андреевич кивнул. Потом остановился и сообщил Тимофею:

– Ничего, победа будет за нами. Мой предок когда-то конвоировал провидца Авеля в монастырь. Слышал о таком, Тимофей Ксенофонтович? Он точно предсказал и смерть Екатерины Великой, и смерть Павла Петровича, французов, жгущих Москву, предсказал.

Тимофей Ксенофонтович подивился, покачал головой: нет, не слышал.

– Так вот, он и моему предку предсказал, что его потомки будут брать Берлин, – продолжил Арсений. – И не раз. Так и было. В первый раз в тысяча восемьсот тринадцатом, а сейчас, стало быть, наступает время второго раза.

– Слова вашего провидца да Богу в уши, – угрюмо сказал Ящик. – Война – она беда народная. Хоть какая победная, а беда…

Но Арсений его уже не слышал. Он увидел Анну Сергеевну Васильеву, вышедшую на берег как раз в том месте, где только что стоял император. Невольно он залюбовался тем, как ветер обнимает лёгким платьем её стройную фигуру, ручьями струит вдоль лица и за спиной распущенные волосы. На камне рядом лежали заколки, которые удерживали всю эту тёмно-русую копну в порядке, Анна же, прикрыв глаза, вытягивала руки вдоль бриза – к морю.

– Ваше благородие! Государь уже во дворце… – напомнил и прервал чудное мгновение камер-казак.

* * *

Ночью Арсению приснилась Анна. Она стояла на берегу в светлом лёгком платье, в объятьях солёного ветра, и в голове его звучало слово «суженая», и вовсе не голосом незабываемой Сенки звучало, а просто выстроилось по буквам из миллионов обстоятельств, желаний, взглядов, решений, а главное, из какого-то потустороннего чувства. Сверхъестественного. Хотя могут ли любые чувства считаться естественными? У каждого из них своя метафизика.

И каждый, кто в эту ночь попытался бы высмеять вдруг запылавшее чувство ротмистра Орлова, был бы неминуемо вызван им на дуэль. Только обделённый Божьим даром человек не верит в любовь с первого взгляда, в то, что, встретив определённую женщину, мужчина сразу понимает, что перед ним та, с кем он может составить единое целое. Это интуитивное знание о своём выборе сродни пониманию Божьего предназначения и Его Промысла о человеке. Сродни многим сакральным знаниям, которые действуют и применяются на протяжении всей истории, но рационального объяснения не имеют. Их просто принимают на веру, как принимают аксиому в математике.

Вместе с этим пониманием приходит неодолимое желание как можно скорее слиться с этой половиной, стать единым целым, но в то же время разделить весь этот мир со всеми его радостями и горестями надвое. На двоих. При этом Арсений точно знал, так же интуитивно, подспудно, что у Анны Сергеевны Васильевой в тот момент, когда их взгляды впервые пересеклись в комнате Алёши, возникли точно такие же чувства и желания. Объяснить это было невозможно, да и не нужно.

В этой буре, в этом клубке чувств страсть, возможно, и была движущей силой, но далеко не главной.

Арсений спрашивал себя, что у него осталось к Сенке? И понимал, что осталось именно чувство благодарности к этой удивительной женщине, с которой он готов был находиться рядом, но понимал, что не ощутит того чувства слияния, которое ощущал по отношению к Анне. Его удивляло другое: откуда Сенка могла знать об этом задолго до его встречи с Анной? Какое-то знание от прародительницы Евы или опыт уже столкнувшегося с подобным человека подсказали ей? Хотя, допускал он, и утрата любимого человека могла запустить в её сознании некие внутренние процессы, да просто «промыть» её взгляд, сделать его незамутнённым привязанностями и самообманом.

Но была ещё и Лиза! Хрупкая девочка из детства, с которой он вместе читал книги, слонялся по мистическим улицам и закуткам петербургских дворов, искал клады, набивал карманы сластями в магазине её отца… В конце концов, даже первый поцелуй был с ней. И ещё несколько дней какого-то безумного счастья, которые он никогда не сможет вычеркнуть из своей памяти даже по приказу Ерандакова или Спиридовича. Даже по приказу государя… Память приказам не подчиняется. Лиза увлеклась революцией – это её выбор. Другой вопрос, почему она в одночасье и безвестно исчезла? Ни привета, ни ответа, ни строчки на клочке бумаги… А появись она сейчас – что тогда?

Анна, Сенка и Лиза разорвали эту душную ночь на три части. Три женщины без спроса и логики врывались в его сознание и сон и как будто бы не мешали друг другу, но получалось, что самому Арсению в собственном сне не было места просто потому, что он не знал, где оно. Нет, Арсений не был ловеласом, он просто был молод и романтичен. И если Лиза была ярким видением из ранней юности, а Сенка – неожиданным подарком удивительной славянской женственности, то в Анне Орлов вдруг почувствовал то, что можно почувствовать только в близком, родном человеке.

Такой была ночь. Тихой, но беспокойной. А потом утром каждого дня Арсений стал искать «случайных» встреч с Анной, и когда это удавалось, он без труда понимал, что и она рада любой возможности видеть его. Дело оставалось за «малым»: найти слова, чтобы объяснить возлюбленной всё, что с ним происходит, услышать в ответ нечто подобное и, как бывает у двух предназначенных друг другу Богом половинок, совпасть слово в слово. Удивительно, но с Сенкой и Лизой это было бы проще… И сейчас он не знал, чего его ему больше не хватает – решимости или тех самых возможностей, которые во многом зависят от обстоятельств. Помогло третье. Отрадно, что незримую связь между влюблёнными ощущают и видят не только они, но и другие люди, со стороны. Даже те, кому в жизни такого дара не выпало или он был у них украден. В случае Арсения Орлова и Анны Васильевой таким человеком стала Анна Александровна Вырубова.

2

Петроград. Слово прижилось быстро, хотя именно элита и двор его сначала не принимали. На патриотической волне оно укоренилось действительно быстро, но тогда никто не слышал в новом звучании столицы никакого революционного тона. Это новое название располагало к тому, чтобы выводить, выманивать на улицу толпы, или массы (кому как удобнее). И в августовские дни 1914 года по улицам шли маршами и хаотично бродили тысячи людей с патриотическими лозунгами на транспарантах или просто с чем-нибудь тяжёлым в руках, дабы, если встретится что-то хоть отдалённо напоминающее германскую символику, треснуть по ней ото всей русской дури и широкой души. А если встречался на улице серб, то подхватывали его на руки и подбрасывали в подозрительно беспечное и безоблачное небо, радовались и обнимали, тискали и благословляли. И всё это потому, что каждому казалось, что война – это где-то далеко, на страницах газет и журналов, это победоносно и быстро, это как рыцарей на Чудском озере под лёд отправить! А самое главное, мысль о том, что война касается всех и каждого, никак не могла зацепиться ни в индивидуальном, ни массовом сознании, потому как у некоторых ей и цепляться было не за что, другие же буквально через два года так же истошно будут выкрикивать лозунги с противоположным значением, а у третьих хата всегда с краю. И почти никто уже не помнил, что такое «заманный» бег монгольской конницы и каким игом он может закончиться.

Толпа кричала голосами всех сословий:

– Мы пришли к своему царю как к нашему знамени, и мы пойдём за ним во имя победы над немцами!

– Поможем братьям нашим сербам, как деды наши помогали!

– Бей немчуру!

Но уже тогда чувствовалась неуправляемость толпы, прорывавшаяся то тут, то там озлобленность, какая-то мутная ненависть, которая легко могла повернуть в любую сторону. Посольство Германии в Петрограде разгромили и разграбили… Погром продолжался три дня, разорению подверглись магазины и лавки немецких купцов и коммерсантов. И лишь немногие в этом патриотическом угаре угадывали неуправляемую мощь народной стихии и понимали, что завтра она может опрокинуться на тех, кому толпа сейчас кричала «Осанна».

Такие, к примеру, стихи читал в конце июля в салонах громогласный поэт Маяковский:

Вздувается у площади за ротой рота,
у злящейся на лбу вздуваются вены.
Постойте, шашки о шёлк кокоток
вытрем, вытрем в бульварах Вены!

А князья крови посмеивались над своим венценосным родственником. Всё, что они смогли рассмотреть в переименовании Санкт-Петербурга в Петроград, – это то, что Николай Александрович возомнил себя Петром Великим. Министры шептались в кулуарах, сверяя имя главнокомандующего, с которым будут работать, священники уже молились о даровании победы русскому воинству, а государь, как казалось многим, был занят сущей нелепицей – в июле и августе он занимался русским вариантом «сухого закона». Многие шептались, что именно из-за этого он поменял престарелого премьера Коковцова на совсем дряхлого Горемыкина. Коковцов, как известно, был последовательным противником «сухого закона», поскольку продажа спиртного обеспечивала бюджет огромными средствами. А император почему-то думал о второстепенном: о пьяных на улицах, смертях с перепоя, увечьях на производстве, растущей преступности… И Горемыкин, которому было семьдесят с гаком, ему в этом подобострастно подыгрывал. Потому уже 16 августа вышел указ Совета министров, запрещающий изготовление крепких спиртных напитков и даже креплёного вина.

А толпа, что текла по Невскому, пока и без того была пьяна патриотизмом и привычным для самой себя шапкозакидательством… Мало кто задумывался над тем, что сегодня эта толпа славит царя и Россию, но завтра она же будет крушить всё вокруг.

* * *

Великая княгиня Мария Павловна с едва сдерживаемым раздражением отошла от окна:

– Слышали? Они разгромили германское посольство и даже подожгли его. А полиция сгоняет всех на шествия, на которых орут: «Да здравствует Франция». Союзника боятся потерять. Сазонов щебечет что-то газетам о нравственных целях и ответственности перед Богом… Хочет выглядеть спасителем мира. А «наша серость» переименовал Санкт-Петербург в Петроград – возомнил себя Петром Великим! Теперь вот жаждет своей Полтавы.

Средний её сын Борис Владимирович, круглолицый и, казалось, всегда довольный собой, посмел всё же возразить матери:

– Ну что вы, мама, на его стороне весь народ. Во всяком случае сейчас. Немцы – это не какие-то непонятные японцы. И помнится, французскому послу Палеологу вы говорили другое, даже вспоминали свои славянские корни – от первых славянских правителей Мекленбурга.

Мария Павловна посмотрела на него с горечью и сожалением:

– Я помню, Боря, помню японскую кампанию, когда тебя чуть не расстреляли, помню, как он позволил Куропаткину орать на тебя из-за какой-то никчёмной девицы! И ты помни, Боря, что тебя признали ненормальным. Ненормальным, Борис!

– Я помню, мама, но меня потом вернули на службу и повысили в звании. Получается, Николай меня тогда спас!

– А что они ещё могли? Ты внук Александра Второго! Что они могли против великого князя? Его японская авантюра чуть не лишила меня двух сыновей! Кирилл чуть не утонул, тебя чуть не расстреляли! Нет, ему очень далеко до своего отца-солдафона. Тот хотя бы умел командовать! – процедила надменно Мария Павловна, затем резким движением задёрнула штору, словно так можно было отгородиться от царившего на улице всенародного патриотизма, песен и выкриков, взаимных поздравлений, будто на Пасху, а не при начале войны с одним из самых сильных противников в Европе.

* * *

В императорском кабинете был мир книг и пепельниц. Сегодня дым там стоял стеной. Только что выкурили не по одной папиросе и сам Николай Александрович, и его высокий сухощавый дядя – великий князь Николай Николаевич. Император прохаживался вдоль окон, заложив руки за спину. Как обычно, негромко, но весомо он продолжал свою мысль:

– Министры настояли, и я их поддержал. Тебя любят в армии, думаю, это верное решение. Сейчас ждём вестей из Англии. Палеолог был у меня намедни, Франция надеется на выполнение союзнических обязательств. Я уверил его в нашей поддержке. В Думе ему даже устроили овацию.

Николай Николаевич, который только что стал главнокомандующим русской армией и очень опасался любых мирных инициатив, поскольку надеялся на скорые победы, осторожно спросил:

– А что Вильгельм?

Император остановился:

– Вилли? Когда мы обменивались последними письмами и телеграммами, я уже знал, что ему нужна война. Впрочем, кто этого не знал?

Николай Николаевич ещё более осторожно добавил:

– А Распутин подталкивал к миру с немцами… Дружить с ними звал.

Государь сделал вид, что эти слова никак его не трогают. И это ему удалось:

– Григорий не подталкивал, он предупреждал о последствиях войны. И наши стратеги во многом с ним согласны. Мы многого не успели в перевооружении армии, хотя я полагаю, после Германии мы вторые… Во всяком случае – в небе… Я недавно получил отчёт воздухоплавательного отдела Генерального штаба. Я видел, как удачно переделали «Илью Муромца» в гидроплан. Правда, у нас только четыре таких грузоподъёмных самолёта, они будут доставлять на позиции врага тяжёлые бомбы…

– Когда мне приступать к обязанностям?

Николай Александрович теперь уже с благодарностью посмотрел на родственника:

– Немедленно. Указ уже подписан. Я приеду в Ставку вместе с наследником, как только улажу все дипломатические дела в Петрограде.

Николай Николаевич понимающе кивнул, мысли его были даже не в Генеральном штабе, не в Ставке главнокомандующего, а в поверженных Вене и Берлине, куда он въедет победителем, как Александр Благословенный. Для того чтобы быть полководцем, не обязательно быть императором, скорее, наоборот. Великий князь последние три года ждал этой войны, как счастливого случая. И его люди приложили немало усилий, чтобы имя Николая Николаевича постоянно звучало из уст многих весьма средних министров да, собственно, и самого премьера, которому до Витте или Столыпина было дальше, чем русской армии до Берлина.

* * *

В Царском Селе дышалось легче, чем в Петрограде. Но в Александровском дворце даже при регулярном проветривании случались минуты тягостной духоты. Дворец словно замирал в ожидании каких-то событий, а может, напротив, погружался в безмятежный сон, потому как дворцам неизвестна суета доходных домов. И если Анна Александровна Танеева (по мужу Вырубова, хоть этот брак и оказался неудачным) остро чувствовала это тягостное течение времени, то её помощница Анна Васильева, похоже, в последние дни жила вне времени и пространства. Вот и сейчас она со странным романтическим усердием заклеивала за соседним столом конверты, словно готовилась отправлять их далёкому принцу, а не многочисленным разносословным адресатам фрейлины.

Вырубова отложила бумаги, над которыми работала последние полчаса, и внимательно посмотрела на помощницу. Та не почувствовала её взгляда, что уже было на неё совсем не похоже. Но Анна Александровна только улыбнулась, затем раздвигая негромкими фразами вязкую летнюю тишину, спросила:

– Анна, вы в последнее время немного не в себе. И насколько я заметила, это… – она сделала многозначительную паузу, которая легко зависла в плотной духоте, – из-за него…

– Из-за кого, Анна Александровна? – Васильева от неожиданности буквально уткнулась в конверты.

– Этого статного ротмистра из Конвоя с красивым именем Арсений, – с участием и пониманием улыбнулась Вырубова.

И Васильева не стала юлить:

– Н-но… Понимаете, Анна Александровна, он же потомственный дворянин, за границей, я слышала, служил, а я… Вы правы, я не могу скрывать от вас, он мне нравится. Кажется, я его люблю… Думаю, на моё право любить сословные правила не распространяются.

– Не правила, а скорее, предрассудки, – задумчиво поправила Анна Александровна. – Думаю, что для настоящей любви сословий не существует. И давно уже мало кто на это обращает внимание. Вон, великий князь Михаил Александрович не побоялся гнева ни матери, ни венценосного брата, ни того, что лишается права престолонаследия, и женился на любимой женщине. Тайно. В Вене. В сербской церкви обвенчался…

– Я слышала об этом… – ещё ниже склонила голову Аня. – Но государь был очень зол на него. До сих пор он его не простил…

– Думаю, государь и старший брат, – она отчеканила два этих слова, – давно уже простил его. Будет повод – помирятся. Они любят друг друга, что редко бывает между братьями царской крови. Так что забудь о сословиях. Любовь – это дар Божий. Хотя, – добавила Вырубова с грустью, – меня Господь таким даром пока не наградил. Так что даже не знаю, имею ли право советовать тебе, Аннушка. Я не знаю мужчин…

Васильева посмотрела на Анну Александровну с явным удивлением. Та уловила её невысказанный вопрос:

– Аннушка, надеюсь, ты не придаёшь значения непристойным слухам, которые распускают обо мне подлые люди?

– Что вы, Анна Александровна! Я бы и подумать не смела… – поспешно заверила Аня.

– Я заметила, что те, кто сам по уши в грязи, просто поверить не могут, что есть люди, которые живут не по их законам и правилам. Они очень радуются, когда человек высокого духа оступается или ошибается, тогда всю свою грязь они опрокидывают на упавшего… Знаешь, почему они не верят в святых? Да только потому, что их грязное сознание ни под каким видом не может допустить, что кто-то чист и свят. Даже бесы веруют и трепещут, а такие люди – они и допустить этого не могут. Понимаешь?

– Думаю, что понимаю, – снова смутилась и опустила глаза Васильева.

Вырубова, улыбнувшись такой непосредственности, подошла и положила руки на её плечи:

– Вот что, Аннушка, я узнаю, когда твой Арсений Андреевич свободен от службы и дам тебе выходной. Вам давно пора поговорить. Я хоть ничего и не понимаю в мужчинах, но то, как он на тебя смотрит, не оставляет у меня никаких сомнений в его более чем симпатиях к тебе. Ну? Ты готова?

Васильева смущённо молчала. Вырубова приняла это молчание как знак согласия.

– И, Аня, надо торопиться. Война. Надо торопиться. Можно не успеть за своей порцией счастья. Можно вообще не успеть пожить…

* * *

Говорят, что в Старом саду Екатерининского парка можно увидеть тени прошлого, но в редких случаях можно встретить и любовь. Именно это чувствовал Арсений Орлов, догнав на аллее парка Анну Васильеву.

– Удивительно, что у нас с вами совпал свободный день… – улыбнулся обрадованный офицер.

Анна же по простоте душевной всё ему сразу разъяснила:

– Он не совпал. Просто Анна Александровна… – и только на этих словах поняла, что проговорилась, но отступать было некуда. – Она меня специально отпустила, чтобы я могла поговорить с вами.

– Анна Александровна? Удивительная женщина! Она так предана семье. Настоящий друг. И если она устроила нашу встречу – это добрый знак. Знаете, Анна Сергеевна, я давно хотел с вами поговорить, а теперь вот война, и всякое может случиться…

– Вот и Анна Александровна то же говорит. Только вы зовите меня просто – Анна.

Арсений остановился, на мгновение всё заслонили глаза Сенки, в памяти прозвучало её предсказание, он улыбнулся, потом изобразил на лице напускную серьёзность:

– Тогда вы меня зовите просто Арсений! Хорошо?

– Но… Вы потомственный дворянин…

Арсений почти замахал руками:

– Анна Сергеевна!.. Аня! Что нам до этих глупых условностей?! Отец погиб при Цусиме. Имение у нас, как часто пишут русские писатели, захудалое. Я в детстве каждое лето проводил среди деревенских ребятишек. Да и кому сейчас важны сословия? – Арсений обезоруживающе улыбался.

Анна позволила себе внимательно посмотреть ему в глаза.

– Так вот, а мама моя через девять лет тоже умерла. Так как отец большую часть времени проводил на службе, то вместе с мамой воспитанием моим занимался… – Арсений сделал лицо театрального заговорщика, – никому не скажете?

– Нет, – немного испугалась Анна.

– Меня помогал воспитывать матрос. Да-да… Не удивляйтесь. Макар Иванович его звали. Он денщиком у отца был, но потом получил на флоте увечье и до конца жизни хромал. Списывать на берег его было некуда. Не было там у него никого. Тогда отец оставил его в Питере, отправил к маме. Эскадра, как вы знаете, ушла на Тихий океан. Ему была предложена служба: помощь по дому и присмотр за мной. И он очень многому меня научил. Прежде всего – общаться с простыми людьми и любить их. Я, конечно, мечтал стать военным моряком, как отец, но дядя Макар… Он какой-то прозорливостью народной обладал. Он говорил: «Походка у тебя, Арсений Андреевич, не та, сухопутная у тебя походка». И мать меня умоляла, в тон ему, не ходить на флотскую службу. А когда выучил меня стрелять, и у меня обнаружился к тому, как говорил дядя Макар, дар от Бога, он сказал, что служить мне при высоких чинах. Так оно и вышло…

– Как интересно… – Анна пыталась всё это себе представить.

– Вы, Аня, лучше о себе расскажите, – попросил Арсений.

Анна остановилась:

– Обо мне рассказывать особо нечего. У родителей был магазин. Жили вроде не бедно. Но потом случилось поветрие, оба они заболели. А меня, чтобы я не заразилась, отправили в ближайший монастырь. Отец верил, что колокольный благовест убивает всякую заразу. Можете над этим посмеяться.

Орлов и не думал смеяться.

– Они умерли, – продолжила Анна, – а меня в монастыре заметила и приняла под своё крыло Анна Александровна, которая приезжала туда как простая паломница. Мне шестнадцать уже было. Она в Смольный меня отправила учиться. Попросила, чтобы меня взяли в Мещанское училище при нём. Я два года там проучилась. А теперь вот Анне Александровне помогаю…

– Ну вот, а говорите, что ничего в вашей жизни удивительного. Вон вас как Бог ведёт. И прямо ко мне, – Орлов улыбнулся, вдруг остановился и выпалил:

– Анна Сергеевна, а выходите за меня замуж?

Анна замерла, оторопев:

– Что? Как?.. Вот так? Сразу?!

– Так говорит же Анна Александровна, что война и не знаем, сколько времени осталось. Аня, я… просто чувствую, что мы друг другу предназначены. Поверьте, я от чистого сердца говорю…

Анна опустила глаза, потом встрепенулась, внимательно посмотрела на Арсения:

– Знаете… Я, когда вас в первый раз увидела, то же самое почувствовала.

Арсений подошёл ближе, подставил девушке локоть.

– Вы позволите предложить вам руку? – и когда она взяла его под руку, он добавил. – Впрочем, сердце к ней тоже прилагается…

Арсений и Анна двинулись дальше и не увидели, с какой материнской нежностью смотрит им вслед Анна Вырубова, которая как раз вышла в ту же аллею.

* * *

Николай Александрович по привычке задумчиво стоял у окна в своём кабинете. Как вошла Александра Фёдоровна, он не слышал.

– Я не помешаю, милый?

Император повернулся, появление любимой супруги не избавляло от тяжёлых мыслей, но он постарался улыбнуться:

– Не помешаешь…

– Ники, ты мне так и не сказал, что в письме от нашего друга?

– Я же предлагал тебе его прочитать. Но ты не стала. Значит, знала, что Григорий просил не показывать его тебе. Так и написал: «чтобы Маме не стало худо».

И всё же императрице не хотелось оставаться в неведении, и она нажала на главную клавишу:

– Там что-то дурное? О бэби?

Николай подошёл к ней, взял за руки:

– Нет-нет, там, как я тебе уже говорил, Григорий пророчествует. Впрочем, для меня ничего нового. То, что передают в семье из рук в руки, то, что оставил в записях Мотовилов, то, о чём предупреждал отец Иоанн, – всё одно к одному, дорогая, – тяжело вздохнул и без надежды повторил. – Всё одно к одному.

– Передают – это пророчества Авеля? – Александра чуть склонила голову, чтобы заглянуть в серую глубину его непроницаемых глаз.

– И Авеля тоже…

Он прикрыл глаза, чтобы вернуться к тому, что виделось ему до прихода Александры.

* * *

1801 ГОД

Келья в тюремном подземелье. Гулкий и влажный мрак. Горит лампадка перед ликом Спасителя в углу и свеча на столе. На этом же столе металлическая кружка с водой, листы бумаги, перо и чернильница. У стола – измождённый седой старец в ветхой рясе и скуфейке.

Вдруг засов заскрипел, железная дверь открылась, и на пороге появился Александр Первый в сопровождении двух офицеров…

– Я ждал тебя, государь, – спокойно произнёс монах.

– Здравствуй, Авель.

Авель ответил полупоклоном.

Александр Павлович неспешно осмотрелся, будто пришёл не к узнику, а в гости:

– Знал, что я приду? Хотя – о чём я? Ты же многое видишь наперёд. Точную дату смерти бабки моей, Екатерины Великой, за что она тебя отблагодарила тюремным затвором, и точную дату смерти отца моего Павла…

Монах со светлой улыбкой, что читалась только в его водянистых, уставших от темноты глазах, добавил:

– Так это и ты знал, государь, хоть за день, но знал…

Александр нервно подался вперёд, но сдержался. Он действительно знал о готовившемся покушении на отца…

– Я пришёл освободить тебя, – сказал император.

Авель вздохнул:

– Освободить? Отец ваш, государь, уже освобождал меня, чтобы потом снова отправить в темницу. Освободителем прозовут другого, а тебя прозовут Благословенным.

Александр внимательно посмотрел на старца:

– Благословенным? Может быть, ты и мне скажешь о дне моей смерти? Или побоишься, что и я тебя буду держать в тюрьме?

Теперь Авель улыбнулся широко и радостно, как ребёнок:

– Кроме Бога некого мне бояться. Ты не умрёшь, государь, а уйдёшь по своей воле.

Александр Павлович усмехнулся, покачал головой: мол, выкрутился чернец.

– Хитро придумал.

– Не придумываю ничего. Что вижу, о том и молвлю. Хочешь плохих вестей?.. – испытующе поглядел на царя. – При тебе враг Москву сожжёт…

Александр сначала не понял, но потом весь всколыхнулся:

– В своём ли ты уме?! Кому с Россией совладать?!

– Никому, – спокойно согласился монах, – потому и твоё войско по Европе с победой пойдёт. Но Москву сожгут.

Александр оглянулся на офицеров, те стояли с каменными лицами. Он, обращаясь к ним, бросил:

– О чём слышали, молчать.

Офицеры только вытянулись строже.

Александр подошёл к Авелю, и оба они долго смотрели друг другу в глаза. В этом было какое-то внутреннее признание, а не попытка заглянуть в душу. Может, Александр Павлович и подумал тогда, что такого прорицателя лучше держать при дворе, но и без слов и вопросов знал, что Авель от такой сомнительной для него чести откажется. Император сказал другое:

– Сегодня же тебя освобождаю, получишь жалование…

Авель поклонился:

– Ничего мне не надо, государь, позволь только жить в монастыре, какой сам выберу.

– Как скажешь, отче. Храни тебя Бог.

Александр повернулся было к выходу, но остановился, услышав за спиной тихий голос старца:

– Когда придёт время, назначь главным одноглазого генерала. У отца твоего в Михайловском замке рукопись моя есть, там всё. Всё, что видел. И прошу, государь, не допускай никого ко мне – ни простых людей, ни родовитых, ни родственников своих. Ничего и никому больше не скажу. Тяжело, государь, бремя это Божие… Хочу последние дни в тишине, молитве и покаянии провести.

Александр теперь уже полностью повернулся и сам поклонился Авелю:

– Прости, Авель. От всего нашего рода прошу – прости.

Император ушёл. За его спиной осталась открытая впервые за долгие годы дверь.

* * *

– Ники!.. Милый… С тобой всё в порядке? – Александра, державшая Николая за руку, вернула его в тревожную действительность.

Император какое-то время приходил в себя, потом как-то наигранно браво приобнял Александру:

– Всё хорошо, милая. Всё пока хорошо. Наши войска ведут успешное наступление.

– Николаша уехал такой самоуверенный. Напыщенный. Главнокомандующий…

– Это меня и беспокоит. Самоуверенность. Одно дело воевать с австрийцами и совсем другое – с Германией. Николаша… Думаю, что они меня за глаза тоже как-нибудь называют. Например, серостью или слабаком, сравнивая меня с отцом. Эх, как мне не хватает Петра Аркадьевича!

Александра тут же воспользовалась случаем, чтобы снова завести разговор о возвращении в Петроград друга.

– Григорий просил его не ездить в Киев, но Пётр Аркадьевич не верил ему, даже после того, как он помог его раненой дочери.

Николай Александрович нахмурил лоб при упоминании Столыпина и тем более Распутина.

– Газеты опять напечатали пасквиль на него. Опять ложь на первой странице, а в другом номере дадут неприметное опровержение где-нибудь в подвале, никто его и не увидит. Помнится, он накормил на пароходе солдат за свой счёт, так написали, что напоил, а потом все вместе они горланили песни…

– Неужели нельзя запретить лгать всем этим скверным писакам?! – в такие минуты голос Александры Фёдоровны становился стальным, в речи ярче звучал немецкий акцент, который в обычное время был почти незаметен.

Николай уже не первый раз отвечал на этот вопрос, поэтому только устало вздохнул:

– Можно, Аликс, можно, но ты должна понимать, что будет дальше… Из Европы посыплются обвинения в том, что мы притесняем человеческие свободы.

– Свобода лгать – это такая важная свобода? – вскинула тонкие брови императрица.

Император не ответил. Он часто так уходил от прямых ответов. Именно поэтому многие принимали его молчание за слабость. А он просто не хотел говорить об очевидном.

Александра снова попыталась вернуться к началу разговора:

– Что такого предрёк в письме Григорий?

Николай натянуто улыбнулся:

– Он написал, что мы побываем у него на родине.

Императрица обрадовалась:

– А у нас и повод есть. Помнишь прошение Тобольского епископа Варнавы о прославлении митрополита Иоанна? И что плохого в том, что мы побываем на родине нашего друга? В том же Тобольске, к примеру?

– Не знаю, будет ли в этом что-то хорошее, – усомнился Николай, – а в Тобольске я уже был. Синод поручил Варнаве провести тщательное изучение всего, что связано с Иоанном (Максимовичем). Он ревностно это делает. Торопиться здесь нельзя…

– Как и с Серафимом? – колко упрекнула Александра Фёдоровна, но потом вдруг словно повинилась. – Это я не тебе. Просто мне иногда кажется, что люди высокого священного сана будто боятся чьей-нибудь уже проявленной святости. Признанной самим народом. Верят ли они сами? И… – Александра выдержала значительную паузу, – мне кажется, тебя они боятся и… – снова пауза, – недолюбливают. Во всяком случае, некоторые – это точно.

– Я знаю, – совершенно спокойно отреагировал на тираду жены Николай и снова погрузился в привычное для себя созерцательное молчание.

Александра Фёдоровна уже давно заметила, что в таких случаях развивать какую-то тему разговора было абсолютно бессмысленно. Она прикоснулась губами к его щеке и направилась к дверям.

* * *

В гостиной дома князя Феликса Юсупова сигаретный дым оседал на вычурно роскошной мебели. Одну за другой курил английский однокашник князя по Оксфорду Освальд Райнер, с которым они разделили весьма буйные юношеские годы. Феликс сидел напротив с бокалом вина и нежно смотрел на своего друга, который рассуждал о перспективах войны так буднично, что, казалось, он ведёт речь о банальной семейной ссоре. Подводя итог, Освальд сказал:

– Пока всё складывается как нельзя лучше, – и тоже поднял бокал, приглашая Феликса выпить.

Князь усомнился:

– Да, пока не вернулся этот сумасшедший мужик из Сибири. Ты же знаешь, он усердно ратует за мир с Германией. Интересно, сколько ему заплатили?

С Феликсом Райнер мог быть предельно откровенен, потому говорил прямо:

– Не думаю, что ему заплатили. Просто правильно преподнесли нужную информацию. Он же играет в пророка и из любого слуха или маловажного события, которые ему подают на блюдечке, может легко сочинить то, что нужно заказчику. Кроме того, он сам является щедрым источником информации, которому и платить не надо.

Феликс сжал тонкие губы, размышляя, затем вынуждено признал:

– Но у него есть определённые способности. Он пару раз избавлял меня от мигрени. Это, конечно, не повод почитать его как святого или пророка, но даже вдовствующая императрица Мария Фёдоровна не может повлиять на Ники. Они считают его святым. Святым! Мракобесие, да и только… А он сделал себе имя в свете, да ещё неплохо, как ты говоришь, на этом зарабатывает.

Освальд потушил сигарету и накрыл ладонью руку своего друга:

– Феликс, я думаю, мы не выпустим ситуацию из-под контроля, – он испытующе посмотрел на князя.

– Не имеем права, слишком многое стоит на кону, – согласился Юсупов.

Неизвестно, сколько с трогательной нежностью они смотрели бы друг другу в глаза, но в залу вошла несравненная Ирина Александровна – жена Феликса Феликсовича и племянница императора. Стройная, красивая настолько, что на неё хотелось смотреть и смотреть, она лучилась женственностью, и сравниться с ней в этом могла, пожалуй, только Елена Петровна, жена князя Иоанна Константиновича. Освальд же смотрел на неё с нескрываемой завистью, и непонятно, кому он в этот момент завидовал больше – своему другу Феликсу или самой Ирине Александровне. Но зато он всегда знал, что сказать в таких случаях.

– Ирэн, напомните, Троянская война началась из-за вас? – и долее, чем положено по этикету, продержал протянутую ему руку у своих губ.

– Главное, что нынешняя война началась не из-за меня, – тонко и с глубоким смыслом парировала Ирина. – Я всегда удивляюсь вашей находчивости, Освальд, и не могу понять, кого в вас больше: джентльмена или опытного искусителя?

– Школяра и пройдохи, – вставил ироническое замечание Феликс.

* * *

Григорий Ефимович стоял на палубе парохода «Китай» и смотрел на берег. Со стороны могло показаться, что высокий, немного неопрятный (точнее – относящийся с пренебрежением к своему внешнему виду), седеющий мужчина, напоминающий то ли философа, то ли священника, пытается решить задачу: он проплывает мимо берега или берег мимо него. Речной ветерок играл в его окладистой бороде, бросал на лицо пряди длинных волос, а он не принимал этой жизнерадостной игры, потому что мысли его были далеко отсюда – в Петербурге-Петрограде. Там, куда путь ему был пока заказан.

Пароход «Китай» неспешно вёз его в Тюмень, чтобы потом Распутин-Новых мог перебраться в Ялуторовск к родственникам. На палубе прогуливались, беседовали или предавались, как Григорий, размышлениям дамы и господа, купцы и студенты, мещане и крестьяне, а также пара филёров, которые по заданию шефа жандармов Джунковского следили за Распутиным. Григорий распознал их ещё при посадке в Тобольске, с досадой подумал, что не на то тратит казённые деньги Владимир Фёдорович, коль двух шпиков ему не жалко приставить к покровскому крестьянину. Филёры были смешны своей напускной серьёзностью, а потому неинтересны.

Зато узнаваемый благодаря газетным сплетням Распутин был интересен всем. И те, кто был посмелее, постоянно пытались вывести его на какой-нибудь важный для них разговор. Купцы звали в ресторан, но тоже не шикануть, а со своим умыслом, крестьяне по простоте своей чаще просили помощи, и Распутин почти никогда не отказывал, священники предупредительно сторонились. А в этот раз к нему смело подошла средних лет дама. Красивая и понимающая, что она красива.

– Григорий Ефимович… – почти пропела она.

Распутин даже не повернулся.

– Григорий Ефимович, простите великодушно, но я слышала, что вы во многих бедах помочь можете.

– Мало ли чего люди говорят… – баритон Григория унёс ветер.

Но дама была не только красивой, но и настырной.

– Вас недавно ранили, я читала, смертельно ранили, а вы вот живы… – долила в голос сострадательности, чем вынудила Распутина повернуть голову:

– Время ещё не пришло и только-то…

Дама ухватилась за ниточку:

– Григорий Ефимович, я бы хотела вам открыться, но дело… – она притворно смутилась, – понимаете ли, щепетильное… интимное…

Распутин снова повернулся в сторону реки:

– Сказывай. Не бойся.

– У нас с мужем нет детей. Мы оба, смею сказать, благородные и скромные люди…

Распутин оборвал её:

– Довольно. Ежели б твой муж не растрачивал свою силу на стороне, всё бы у вас было.

– Да как… вы можете?! – вскинула брови дама с возмущением и праведным гневом в зелёных глазах.

Распутин, мимо которого таких «страдалиц» прошла уже не одна рота, отмахнулся:

– Всё, иди. Спроси у него, отчего третьего дня на службе задержался допоздна, а потом тебе больным сказался.

– Откуда вы знаете? – дама всё больше волновалась.

Григорию она была абсолютно неинтересна, но он всё же завершил разговор доброжелательно и мирно:

– Всё, иди, милая, иди. Покаетесь, помолитесь, всё у вас будет, коли ты его простишь.

Дама попятилась, запнулась, чуть не упала… И было непонятно, чего на её лице больше – недоумения, доверия или неверия, или просто это была такая театральная маска, выверенная перед зеркалом, коих в запасе у неё было определённое количество.

Но Распутина в одиночестве не оставили. Теперь к нему подошёл внешне скромный молодой человек, с виду студент, который наблюдал сцену с дамой. Несколько самоуверенно он оценил предыдущую сцену:

– Мелкие люди – мелкие вопросы…

В этот раз Распутин повернулся, окинул студента взглядом:

– Ну а тебе чего, коли ты великий?

– Я будущий ветеринар, – с гордостью сообщил молодой человек.

– Скотину любишь? – спросил Григорий.

– Чего? – испугался студент слова «скотина», которое ему показалось грубым.

– Животину, говорю, любишь… – догадался Распутин.

– Ну… буду лечить… поголовье увеличивать…

– Ага, а разницы между ватрушкой и шаньгой не знаешь, – улыбнулся Григорий Ефимович.

– Чего? – опять не понял студент.

– Спрашивай, чего хотел, – продолжал улыбаться Распутин.

– А я про войну хотел спросить, долго ли будет, Григорий Ефимович?

Распутин снова окинул его взглядом:

– Боишься, что в окопы загремишь? Правильно боишься. А конца покуда не вижу. Да и не будет ей конца… Так, затишье… А потом с новой силой начнётся, хоть её и другой считать будут. Так ведь те же самые биться станут.

Студент оценил ответ скандального старца скептически, наверное, ради этого и шёл к нему:

– Что, прямо так всё и видите? А про то, что ножиком вас пырнут, не видели?

Распутин ухмыльнулся:

– А говоришь, большие вопросы от большого человека… Нет, не видел. К чему Господу такие мелочи показывать, а? Как сам-то думаешь? Каждой букашке её участь показывать? Не велика ли честь? А вот тебя, милый, в солдаты приберут, чтоб вопросов не задавал, но до войны ты не доедешь.

– С чего это не доеду? – студент не на шутку испугался.

Распутин с хитрецой в глазах ответил, как вопрос задал:

– А мне почём знать про такого большого человека? Может, сбежишь, может, война к тому времени приутихнет, а может, и лихоманка тебя по дороге прихватит. Много народу поветрие возьмёт, много… – и снова уставился в сторону берега.

Студент, стараясь держать позу и не ударить лицом в грязь, размеренно процедил:

– Ну-с… поглядим… поглядим…

Распутин же буркнул себе в бороду:

– Кабы слепые видеть могли, а глухие слышать. Христа-то не услышали… Чего уж там…

Он снова посмотрел на проплывавший мимо его сурового и грустного взора берег, и казалось ему, что это проплывает мимо Россия. Такая, какой уже больше никогда не будет. А может, и не казалось, может, это было исконное знание, данное Самим Богом простому сибирскому мужику. Почему именно ему, а не чернецу какому? Так это к Богу вопрос.

3

Первые выстрелы на фронте прозвучали 19 июля по старому стилю. Сразу после объявления войны. Сначала два германских корпуса захватили Калиш и Ченстохов в русской Польше и проявили себя отнюдь не как цивилизованные европейцы, предавшись зверствам и мародёрству в Калише. 14-я кавалерийская дивизия могла ответить им лишь отвлекающими манёврами, потому как к тому времени на всём протяжении Вислы других русских частей не было. Против 14-й дивизии действовал и польский легион Пилсудского, сформированный в Галиции. 2-я кавалерийская дивизия австро-венгров попыталась с ходу штурмовать Владимир Волынский, но была буквально расстреляна Бородинским полком на подходе.

Первоначально Ставка верховного главнокомандующего великого князя Николая Николаевича размещалась в Барановичах. Николай Николаевич мечтал о наступлении «в сердце Германии», потому планировал наступление на Берлин от Варшавы через Познань, как того требовал (!) французский военный министр Мессими. О скорейшем наступлении умолял государя и французский посол Морис Палеолог, заявляя, что иначе Франция будет неминуемо разгромлена. Николай Николаевич предполагал нанести удар по трём направлениям: от Варшавы на Берлин, на Восточную Пруссию и на Австро-Венгрию на Юго-Западном фронте. Однако распыление сил никогда не приводило к успеху. Кроме того, немецкая и австрийская разведки получали точные данные о переброске и сосредоточении сил русской армии.

Но первоначально наступление в Восточной Пруссии развивалось удачно…

* * *

Корнет 1-го Лейб-гвардии Уланского полка Её Величества государыни императрицы Александры Фёдоровны Дмитрий Яковлевич Малама вошёл с разъездом в прусское селение. Задача была простая: провести разведку перед наступлением. Он не мог не заметить, как его разведчики превратились в зевак, особенно вольноопределяющийся Николай Гумилёв, которого он знал больше как поэта. Разведчики озирались по сторонам, как малые дети, оказавшиеся в сказочном мире, – настолько разительным было отличие немецкой заграницы от русской земли. Он понимал, что их поразила не только скрупулёзная прибранность аккуратного селения с красными черепичными крышами, но даже чистота и незахламлённость прилегавшего к нему леса. А тут ещё и шоссейная дорога через деревню…

Гумилёв подъехал к первому на окраине дому и спросил на немецком у отражавшего тусклый осенний закат окна, где солдаты? Оказывается, оттуда выглядывал какой-то местный житель, осторожно рассматривая русских улан. Он махнул в сторону дороги: мол, отошли туда, но Гумилёв, осмотревшись, почему-то направил коня в другую сторону – к стогам, что видны были на поле поблизости.

Малама отправил ещё двоих вдоль шоссе, вглубь села. Сам с унтер-офицером двинулся по другому флангу. Не успели они проскакать и четверть версты, как со стороны поля, где решился на разведку в одиночку Гумилёв, раздались выстрелы. Выходит, у поэта было настоящее чутьё разведчика, а может, воображение помогало ему. В стогах прятались немецкие солдаты. Один из них даже вылез из сена, пытаясь бегом догнать Гумилёва, который, развернув коня, уходил рысью по небольшому оврагу на краю поля. Над его головой свистели пули. Сам Дмитрий Малама заметил в подлеске за деревней несколько орудий. Он кивнул унтеру, и тот сигнально свистнул – всем отходить.

– Хорошее чутьё, дозорный, – похвалил Малама Гумилёва, когда разъезд был уже на безопасном расстоянии.

– Рад стараться, – ответил Гумилёв, покачиваясь в седле с карабином наперевес. – Жаль я не принял бой, – кивнул он на ствол оружия. – Они могут посчитать меня трусом. Эти… в своих рогатых касках… Наверное, у ландскнехтов на Чудском озере были такие же, – предположил он.

– Значит, и этих мы пустим на дно, – улыбнулся Дмитрий. – А переживать не стоит, очень скоро мы вернёмся туда, бой ещё будет.

И действительно, сообщённые несколькими разъездами данные позволили нанести противнику сокрушительный удар, а двум русским армиям генералов Самсонова и Ренненкампфа углубиться на вражескую территорию. Гумилёв тогда записал в своём дневнике, что и его коснулось крыло победы. А чуть позже он и другие солдаты будут писать письма домой на трофейных открытках с изображением Вильгельма II.

Наступление будет продолжаться до тех пор, пока недоукомплектованные русские армии не увязнут во вражеской обороне, пока не ошибётся хан Нахичеванский, отведя лучшую в мире конницу в глубокий тыл, даже не поставив в известность штаб, пока фон Притвиц, фон Гинденбург и фон Людендорф не сообразят, что наступающий на никому не нужный Кёнигсберг генерал Ренненкампф рассредоточил силы, а геройского Самсонова штабные крысы толкнули на север, вместо того чтобы принять удар с запада. На армию Самсонова надвигалась катастрофа в лице генерала Франсуа.

Но в стойкости и героизме нашим солдатам и офицерам отказать было нельзя. Всей России стал известен подвиг донского казака Кузьмы Крючкова, который с разъездом из четырёх человек принял бой с разъездом же прусской кавалерии, в котором было 27 всадников. В конце боя из них на конях остались только трое. Кузьма уничтожил 11 немцев, но сам получил 16 ран, оставаясь в строю до конца боя. А ещё был подвиг прорывавшегося из окружения Невского пехотного полка во главе с командиром Первушиным в бою с 17-м корпусом Макензена, который погиб, захватив вражеские батареи. Был отряд штабс-капитана Семячкина, который шесть дней пробивался к своим через расположение всё того же 17-го корпуса Макензена, и прорвался не с пустыми руками…

А главным итогом наступления в Восточной Пруссии стала переброска сил с решающих участков Западного фронта на Восточный… Франция была спасена… А Париж, в 40 километрах от которого были немцы, отстоял смертельно больной военный комендант Жозеф Симон Галлиени и поверившие ему офицеры и солдаты. А также парижские таксисты, которые перебросили ему в помощь 6000 солдат…

Францию отстояли – русские на Восточном фронте.

* * *

Окончив курсы сестёр милосердия, сдав все необходимые экзамены, Александра Фёдоровна, Ольга и Татьяна, две Анны, Вырубова и Васильева, теперь работали в госпитале и часто ассистировали даже при сложных операциях. Младшие великие княжны Мария и Анастасия были немного обижены, что по возрасту им не разрешили вместе с сёстрами делать перевязки, подавать хирургам инструменты, но зато они не гнушались никакой другой работой. Причём нижние чины русской армии не сразу понимали, кто за ними ухаживает. Анастасия взяла на себя ещё посильное дополнительное послушание – она читала вслух выздоравливавшим раненым книги. Правда, те, что ей самой нравились. А Марию можно было увидеть молившейся рядом с тяжелобольными и умирающими. Причём Мария, по природной своей простоте и отзывчивости, лучше всего находила язык с солдатами и унтер-офицерами.

Дни в госпитале должны были бы тянуться, подобно сероватым застиранным бинтам, но они были настолько насыщены тяжёлой работой, что иногда Александра Фёдоровна жалела подругу, что едва ходила, дочерей и помощницу Вырубовой и не вела их после госпиталя на службу в госпитальную Благовещенскую церковь. Ограничивались молитвой в домовом храме. Но чаще всё же шли на службу вместе с солдатами и офицерами, которые могли дойти туда своими ногами. Александра Фёдоровна очень гордилась, что церковь эта была обновлена и расширена в честь 300-летнего юбилея Дома Романовых. Она даже пожертвовала для неё два дорогих кресла-трона – одно для императора, другое для патриарха, хотя последнего со времён Петра Великого в России не было. Но очень помнилось императрице из истории российской, что после смерти священномученика патриарха Гермогена, который и прославлен был к этой знаменательной дате, патриархом в России стал Филарет – отец первого русского царя из Дома Романовых, юного Михаила…

В один из таких буднично-суетливых госпитальных дней санитары прикатили к операционной кушетку, на которой лежал без сознания Николай Яковлевич Седов. Хирург осмотрел его, прочитал записи полевых коллег в анамнезе и скептически резюмировал:

– Штабс-ротмистр Седов… Очень тяжёлый случай… – в голосе хирурга прозвучала безысходность.

Услышав это имя, Александра Фёдоровна, которая должна была ассистировать вместе со старшими дочерями, кинулась к раненому:

– Николай Яковлевич?! Ювелир…

– Ювелир? – удивился хирург.

– Он ювелирно владеет холодным оружием. Его надо спасать! – пояснила встревоженная сестра-императрица.

– Ваше Величество… мы сделаем всё возможное…

Александра Фёдоровна ответила тихо, но внушительно:

– Здесь нет величеств, высочеств, сиятельств. Здесь есть вы и мы, ваши помощницы. И сейчас от вас зависит жизнь этого блистательного офицера…

– Скорее, от воли Божьей, Александра Фёдоровна… – неуверенно потупился хирург.

– Тем более… Давайте поможем Господу Богу, если хоть что-то в наших силах, – призвала государыня.

– В операционную, – дал санитарам команду хирург. Теперь в его голосе звучала решимость.

– Спасите его, Ваше Величество! – услышала Александра Фёдоровна голос со стороны.

Обернулась и увидела корнета Маркова с перевязанной рукой.

– Корнет? И вы тоже ранены?

– Да, но не так тяжело, как ротмистр. Он спас мне жизнь… Если он не выживет…

– Он выживет. Молитесь, корнет, молитесь… – твёрдо и решительно оборвала его сетования государыня. – Позвольте, я буду ассистировать, – обратилась она к хирургу…

* * *

Сложная и утомительно долгая операция шла к завершению. На лбу хирурга постоянно выступали крупные капли пота, которые едва успевала промокать салфеткой Ольга. Александра Фёдоровна подавала ему инструменты, а Татьяна принимала использованные. Наконец, врач сделал шаг от стола, доверяя младшему коллеге наложение швов.

– Ну вот. Я сделал всё, что мог. Дальше, – хирург поднял глаза к потолку, – действительно Его воля и… воля к жизни нашего офицера.

– Благодарю вас, – тихо сказала Александра Фёдоровна, а за ней повторили Ольга и Татьяна.

– Теперь ему нужен особый присмотр и уход, – заметил врач, снимая перчатки.

– Ольга Николаевна будет лично за ним присматривать.

Ольга кивнула в знак безропотного согласия.

– И я. Я сама буду за него молиться, – добавила императрица. – Может, Царица Небесная услышит царицу земную…

Оба хирурга посмотрели на Александру Фёдоровну с нескрываемым уважением, даже восхищением.

В операционную заглянула Анна Александровна:

– Как он? – тихо спросила она.

– Как Бог даст, – ответила подруге царица.

– Будем молиться, – точно слышала последние слова Александры Фёдоровны, подтвердила Вырубова. – Там Марков волнуется…

– Сейчас все пойдём в церковь, – тоном, не терпящим возражений, объявила Александра Фёдоровна, – и закажем благодарственный молебен.

– Уже благодарственный? – тихо усомнилась в правильности выбора Татьяна.

– Именно благодарственный, – уверенно подтвердила мать.

4

Начальник немецкой разведки, полковник Генерального штаба Вальтер Николаи сидел за столом в своём кабинете над ворохом иностранных газет, пребывая в наилучшем состоянии своего духа – рабочем. Перед столом его вольготно развалился в кресле один из лучших агентов в России Александр Альтшиллер – вездесущий и пронырливый, умный, наглый и умеющий из всего извлекать собственную выгоду. К примеру, Николаи знал, что с каждой переправки людей или информации через фронт Альтшиллер имеет свой процент и, кроме того, пользуясь «служебными окнами» на линии фронта, помогает коммерсантам в прифронтовой торговле с обеих сторон, опять же получая от них немалую мзду. Но полковник вынужден был закрывать на это глаза, потому что то, что мог делать Альтшиллер, мог делать только Альтшиллер.

– Что у нас с Сухомлиновым? – спросил Николаи о русском военном министре, поднимая глаза от русских газет.

– Да, господин полковник, – вернулся откуда-то из своих мыслей или расчётов Альтшиллер. – Я уже докладывал, что его связь с девицей Екатериной Бутович позволила нам поставить его в полную зависимость. А его родственник Николай Гошке-вич согласился работать добровольно. За деньги, разумеется. Я… оплатил… – намекнул агент.

При упоминании денег Вальтер Николаи поморщился:

– Вы же знаете, вам всё компенсируют с процентами. За деньги – это как раз надёжно. Уж если мы платим русским революционерам, то почему не платить нашим друзьям, поставляющим нам ценные сведения. Из русских либеральных газет я сделал вывод, что англичане ведут кампанию, в которой намерены представить русскую императрицу и её ближайших друзей нашими друзьями и борцами за сепаратный мир. Это интересно…

– Нам следует противостоять этому? – поднял брови Альтшиллер.

Шеф разведки не уловил иронии агента, потому что судьба Аликс его никогда не волновала, а вот в её сестру Эллу в молодости был по-настоящему влюблён кайзер Вильгельм. Но теперь её звали Елизавета Фёдоровна, и она, овдовев, чем дальше, тем больше превращалась в самую обычную русскую монахиню.

– Господин Альтшиллер, я считал вас более дальновидным человеком. Ведь вы мастер замечательных шахматных партий на поле разведки. Вы ставите сети, из которых никому не выпутаться. Неужели вы не понимаете, что англичане тратят время и силы попусту, но так или иначе это нам на руку. Их работа обеспечивает рост недоверия к русскому трону, помогает партиям, которые мы финансируем, ну и, если немного пофантазировать, действительно оставляет России шанс пойти на сепаратный мир, когда мы прижмём их чуть посильнее. Вы же помните, как всё удачно сложилось на Дальнем Востоке. Революция, англосаксы, которые ослабили своего будущего союзника, а мы выигрывали в любом случае, – закончил свою тираду Николаи и улыбнулся, как ребёнок, который знает, где родители спрятали для него подарок. – Пусть работают. Не мешайте им. Что с переправкой данных в прифронтовой полосе?

– Всё в порядке, господин полковник. Местные жители всего за двадцать рублей готовы перевести за линию фронта хоть чёрта. Особенно лавочники и трактирщики. А русская контрразведка даже не пытается с этим бороться. Некоторые из жандармов сами наживаются…

– Прекрасно, продолжайте, Александр. Я доложу о вашей успешной работе лично кайзеру.

После этих слов Альтшиллер, несмотря на то, что на нём был щёгольский костюм, а не военная форма, театрально поднялся и даже сделал вид, что вытягивается по стойке смирно. На что полковник ухмыльнулся и чуть ли не руками замахал:

– Ну, вам не следует так подчёркивать свою преданность. У вас другая работа. Да, и доставьте мне подробные сведения об этом Распутине, о котором говорят, что он убеждал императора Николая не вступать в войну с Германией. Нам важно знать, что сейчас у него на уме. Я читал, что он был ранен и еле выжил в Сибири. Уверен, у вас есть люди в его окружении. Узнайте всё.

– Хорошо, господин полковник.

– О финансировании не переживайте. В этот раз через ваши счета проведут средства для двух партий в России. Проследите, чтобы они дошли точно до адресатов.

Альтшиллер, который хоть и заметно расслабился, но продолжал стоять, не смог скрыть своего привычного интереса:

– Должно быть это очень большие средства…

– Пусть это вас не заботит. Это намного меньше, чем стоит построить крейсер или оснастить артиллерийскую батарею. Но ваша доля там, как обычно, предусмотрена. Хотя, – полковник подмигнул агенту, – вы по обыкновению возьмёте больше.

* * *

К осени даже самым ярым русским патриотам стало ясно, что война не будет победоносно быстрой. Впрочем, как и немецким. И хотя Османская империя, памятуя о русских победах, как могла, затягивала выполнение обязательств перед своими союзниками – Германией и Австро-Венгрией, было ясно, что вот-вот придётся открывать ещё один фронт на Кавказе.

Теперь император часто бывал на фронте, в Генеральном штабе, но главное – постоянно брал с собой Алёшу, если тот не был болен. Правда, и Алёша радовался каждой такой поездке, что весьма тревожило Александру Фёдоровну.

– Ники, может быть, не стоит брать с собой Алёшу в Ставку? Он ведь совсем ребёнок, больной ребёнок? – спрашивала Александра, когда они вместе с Николаем смотрели, как дети веселятся в парке, подбрасывая вверх вороха опавших листьев.

Вместе с детьми резвился их учитель Сидней Гиббс, а под ногами всей этой ватаги суетился неутомимый спаниель Джой – друг Алёши. И только «дядька» Деревенько уныло стоял в стороне, прислонившись к стволу, и больше смотрел по сторонам, чем за всей этой бессмысленной с его точки зрения игрой.

Зная любимую забаву детей, император специально приказал садовникам не убирать листья из парка. Ему доставляло огромное удовольствие наблюдать за этой детской непосредственной радостью, будто наступила не военная осень, а скажем, болдинская, пушкинская.

И хотя вопрос супруги застал его врасплох, он ответил твёрдо, тоном, не терпящим возражений:

– Аликс, он наследник. Он должен бывать в армии. Кроме того, он сам просился посетить госпиталь в Киеве, чтобы увидеть Ольгу.

Александра Фёдоровна чувствовала, когда надо покорно отходить в сторону, потому ухватилась за тему несчастной в замужестве сестры императора:

– Да… Ты давно не виделся со своей сестрой. И я помню, что Алёша – наследник престола Российской империи. Но я мать… Я буду молиться о вас… Мы с девочками будем молиться о вас…

– А мы возьмём с собой нашу походную церковь, – улыбнулся супруге государь. – Если б ты видела, как любят Алёшу простые солдаты.

– Ну они и должны его любить, – сказала Александра.

– Нет, тут другое. Они чувствуют, что он любит их.

* * *

«Евгенинский госпиталь № 1 имени Её Императорского Высочества великой княгини Ольги Александровны» – гласила вывеска над двухэтажным зданием красного кирпича на платформе для тяжелораненых, куда император и конвой подъехали на двух моторах. Великая княжна Ольга Александровна Романова встречала брата просто, без помпы и даже без урезанного фронтовой жизнью этикета, будто приехал неприметный полковник. Впрочем, так он просил сам. Она выбежала на низкое крыльцо, когда император и наследник уже вышли из машины.

Сестра, а теперь ещё и медсестра, видимо, только что из операционной, простоватая, с абсолютно неблагородным крестьянским лицом, но лучащимися добротой глазами, она ничем не отличалась от других сестёр и санитаров. Более того, легко могла затеряться среди них. По-христиански троекратно поцеловала брата, затем наследника, кивнула Орлову и казакам Конвоя и тут же, словно куда-то торопилась, повела всех внутрь.

– Я знаю, ты ещё в матушкин госпиталь собираешься, – говорила она на ходу, – потом спохватывалась, что перед ней всё-таки не просто брат, а император. – Офицеры на втором этаже. Вот лестница.

– Мы сначала пойдём к нижним чинам.

Ольга Александровна, понимая его, всё же предупредила:

– Здесь все равны, Ваше Величество. Даже пленные у нас лежат…

Николай, чуть наклонившись к сестре, вполголоса попросил:

– Тогда и не величай меня, – и заулыбался, как подросток, но в усы и бороду.

Правда, улыбка тут же сошла с его лица, когда он шагнул в палату, где лежали тяжелораненые. Некоторые, увидев государя и цесаревича, даже попытались встать, хотя некоторым стоять было буквально не на чем. Они подтянулись на руках к спинкам кроватей. Николай так же тихо попросил их:

– Лежите, лежите, дорогие мои, это я вот постою перед вами, братцы.

Один из воинов, у которого голова была перевязана так, что закрыты были бинтами и глаза, чуть громче императора удивлённо сказал:

– Неужто не соврали! Неужто государь пришёл! А я теперя его и не увижу… Никогда уже не увижу… – и протянул в свою тёмную пустоту руку.

Николай подошёл к его кровати, сел рядом на табурет, который заботливо подставил Пилипенко, и положил свою ладонь на руку ослепшего воина:

– Я здесь. Как тебя зовут, братец?

Солдат притих, собрался с силами, в другое время заплакал бы, а сейчас нечем, и ответил:

– Михаилом. Я в день Михаила Архангела родился, да и прадеда Михаилом звали. В храме у нас службы красивые в этот день. Поют так, что душа улетает. Службы-то уже не увижу, а пение и сейчас слышу…

Император отвёл глаза, на которых выступили слёзы, как будто солдат мог их увидеть. Но тот почувствовал:

– Не печалься, государь, не печалься. Я вот своё отплакал уже, а тебе ещё многих оплакивать…

Император всё же хотел подбодрить своих верных воинов и потому громче обычного спросил:

– Как вам тут, братцы? Не обижают? Кормят как?

С разных сторон послышались радостные ответы:

– Да как в Москве, Киев ведь мать городов русских!

– Ольга Александровна, дай ей Бог здравия, о нас, как о родных, радеет…

– Хорошо кормят, дома и то не всегда так получается…

Алёша между тем направился к солдату, который вытачивал ножиком из деревяшки коня. Стал с интересом наблюдать. Солдат посмотрел на него, улыбнулся, подмигнул. Алёша вдруг заметил, что у кровати стоят костыли и один сапог. Солдат, перехватив взгляд наследника, прокомментировал так, как это мог сделать только русский солдат:

– Не грусти, Ваше Высочество, это же целая экономия – всего один сапог надо, – и попытался улыбнуться.

Цесаревич с честной грустью посмотрел ему в глаза:

– Вы герой, дядя.

– Да какой я герой, – смутился калека, – всего только в одну атаку сходил, – подумав, добавил, – на двух ногах. – Но теперь он тоже честно улыбался, потому что шутка удалась. – А ежели понадобится, на одной поскачу. На-ка… – поставил на ладонь вырезанного коня, – сыну делал, ещё сделаю, время-то есть…

Алексей бережно взял в руки коня. Осмотрел со всех сторон простую эту игрушку и тоже подмигнул солдату. Император наблюдал за этой сценой с грустью и состраданием в серых, чуть влажных глазах. Казалось, он вот-вот заплачет. А солдат смотрел в глаза цесаревичу.

– Глаза у тебя не по возрасту… Ты как будто всё наперёд знаешь… – сказал солдат, протянул руку, чтобы погладить наследника хотя бы по плечу, но не решился – так и повисла рука в воздухе, в сгущённых больничных запахах и любопытных взглядах.

Зато Алексей достал из кармана оловянного солдатика и протянул его инвалиду:

– Вот. Это вашему сыну. Передайте от меня.

Теперь уже солдат смущённо, едва сдерживая чувства, принял подарок:

– Ай спасибо! Вот ему радости будет!

Император поднялся:

– Простите, братцы, нам надо идти, проведаем ещё офицеров…

Солдаты понимающе закивали, с разных сторон просторной палаты послышались их искренние пожелания:

– Доброго здоровья, государь.

– Храни вас Господь…

– Алексей Николаевич, доброго здоровьица вам…

Когда уже все вышли, солдат-инвалид с подаренным солдатиком на ладони сказал:

– Взгляд у него какой… Какой взгляд… Будто не от мира сего. По всему вижу, что не жилец…

* * *

У офицеров, даже увечных, было всё же веселее. Не витала в их палате исконная русская грусть. Или, может, вытолкнула её в осенние окна напускная бравада вчерашних юнкеров и начинавших седеть гвардейцев. Потому и прошли по ней быстро, раздавая во все стороны «здравие» и обратно получая то же самое.

Вот только у постели одного из офицеров Ольга Александровна задержалась приметно дольше обычного. Брат заметил, как она обменивается с раненым нежными взглядами, заботливо поправляет ему простыни. И ни у кого в палате это не вызывает никаких эмоций, даже ироничных взглядов. Но и по лицу государя ничего нельзя было прочитать, впрочем, по нему редко можно было судить о движениях его души, эмоциях или даже о физическом состоянии.

Когда уже всей группой прошли в кабинет Ольги, Николай почти шёпотом спросил великую княгиню:

– Оля, ты, часом?..

Ольга решительно перебила его жестом, протянув ему сложенный вчетверо лист:

– Вот. Это прошение о разводе. Четырнадцать лет вы с мамой мне отказываете. Отказываете в простом человеческом счастье. В праве быть любимой женщиной…

Николай, потупив взгляд, развернул лист:

– Тебе мало родни с непонятным происхождением? Ты же знаешь, Михаил… Он женился…

– Знаю. Но я не наследница престола! А мой муж, начиная с первой брачной ночи, проводит время с мужчинами и бутылкой… Я… – на щеке сестры появилась слеза, но она решительно справилась с собой, не расклеилась и продолжала твёрдо, почти резко. – Никогда не думала, что скажу тебе это, но теперь, когда я люблю по-настоящему, люблю русского офицера, скажу, что четырнадцать лет мы не живём с Петром как муж и жена!.. Пётр не дал мне развода, но взял моего настоящего мужа к себе в адъютанты… Это можно скрывать от людей, но нельзя скрыть от Бога! Впрочем, ты и сам всё знаешь. Что я тебе рассказываю!..

Сталь во взгляде императора исчезла, Николай заметно сжался, бросил взгляд на Алексея, который в стороне беседовал о чём-то с ранеными офицерами, словно беда эта могла и Алёшу зацепить или, напротив, Алёша был в чём-то виноват перед сестрой своего отца. Получалось, что виноваты были все. И прежде всего матушка Мария Фёдоровна, что силой выдала дочь за сына подруги, несмотря на его явные психические и половые отклонения. Собравшись с духом, Николай спросил:

– Кто он? Николай Александрович Куликовский?

– Да. Твой тёзка… Как я уже сказала, чтобы придать всему пристойный вид, муж мой взял его к себе в адъютанты и даже разрешил жить в нашем доме. Но разве это жизнь? Я люблю его с третьего года… ты проводил тогда смотр, там я его и увидела. А теперь ему нужна помощь. В то время, когда мой муж предаётся постыдному греху и пьянствует, этот человек защищает родину…

Николай положил ладони на плечи сестры, привычная негромкая твёрдость снова зазвучала в его голосе:

– Я подпишу, я дам вам развод, Оля. А Миша… Мики тоже прислал письмо. Я разрешил ему вернуться. Уже подписал все бумаги – Георгия признаю своим племянником.

Ольга не сдержалась, бросилась на грудь брата, расплакалась.

Алёша же бесхитростно пояснил офицерам-собеседникам эту сцену:

– Это папина сестра. Моя тётя…

Те понимающе улыбались.

Николай знал всю историю младшей сестры, но ему словно хотелось ещё раз проверить её решимость. Похоже, она была решительнее Михаила и прятаться где-то для венчания не собиралась.

* * *

И в Царскосельском госпитале боль и страдания сближали людей самых разных сословий. Где бы ещё довелось увидеть молящуюся на коленях у постели тяжелораненого офицера императрицу? Многим нынешним людям и не объяснить, что это не для пиара, что никто фотографию в соцсети не выставит, молва это не разнесёт. У молвы того времени была своя колея, потому быстрее она разносила дурное и скверное. Конечно, героев и святых в народе знали, но, как водится, о власти предпочитали говорить чаще худое. Видно, таким образом та самая молва позволяла последним стать в один ряд с первыми. И звучало подтекстом мелковатое и подленькое: они такие же, как и мы, да ещё и хуже!..

А императрица Александра Фёдоровна стояла на коленях перед ликом Богородицы на Её иконе «Целительница» и, как заметил после операции хирург, уповала теперь только на помощь Божию. Почти каждый день она подолгу стояла на коленях в молитве рядом с кроватью штабс-капитана Седова, что пребывал в горячечном бреду и беспамятстве. Она молилась, а дочь её Мария прикладывала к его раскалённому лбу холодные компрессы.

«Приими, о, Всеблагословенная и Всемощная Госпоже Владычице Богородице Дево, сия молитвы, со слезами Тебе ныне приносимыя от нас, недостойных раб Твоих, ко Твоему цельбоносному образу пение возсылающих со умилением, яко Тебе Самой зде сущей и внемлющей молению нашему. По коемуждо бо прошению исполнение твориши, скорби облегчаеши, немощным здравие даруеши, разслабленныя и недужныя исцеляеши, от бесных бесы прогоняеши, обидимыя от обид избавляеши, прокаженныя очищаеши и малыя дети милуеши…»

Александра Фёдоровна не заметила, как в один из хмурых осенних дней Николай Яковлевич открыл глаза, чем добавил в этот день недостающей небу лазури. Императрица продолжала читать:

«…ещё же, Госпоже Владычице Богородице, и от уз и темниц свобождаеши и всякия многоразличныя страсти врачуеши: вся бо суть возможна ходатайством Твоим к Сыну Твоему, Христу Богу нашему. О, Всепетая Мати, Пресвятая Богородице! Не престай молитися о нас недостойных рабах Твоих, славящих Тя и почитающих Тя, и поклоняющихся со умилением Пречистому образу Твоему, и надежду имущих невозвратну и веру несумненну к Тебе, Приснодеве Преславней и Непорочней, ныне и присно и во веки веков. Аминь».

И лишь когда она закончила, штабс-капитан позволил себе прошептать:

– Ваше Величество… Как вы здесь? И где я?

Александра Фёдоровна встрепенулась, поднялась с колен, с надеждой и радостью наклонилась к раненому:

– Николай Яковлевич, дорогой вы наш, вы в госпитале, в Царском Селе, теперь всё будет хорошо. Сейчас я подам вам воды.

– Вы? Мне?

Александра Фёдоровна, не услышав в его голосе удивления, побежала за водой.

– Сейчас, сейчас… – так, как если бы вода нужна была Алёше.

Седов скосил взгляд на икону:

– Царица Небесная… Царица земная…

В палату вбежал оповещённый Марией о пришедшем в себя друге радостный корнет Марков:

– Николай Яковлевич, друг мой сердечный, как же я рад! Вымолила вас государыня, вымолила. Сама хирургу ассистировала, вы только подумайте!

Седов тоже попытался улыбнуться:

– Серёжа… Стало быть, ещё повоюем?

– Повоюем, Николай Яковлевич, повоюем!

Седов спросил задумчиво:

– Меня вымаливала Александра Фёдоровна?

– А великие княжны помогали делать тебе перевязки, постель меняли, Николай Яковлевич.

– Не поверишь, – штабс-капитан облизнул потрескавшиеся губы, – я Богородицу в липком мраке беспамятства своего слышал. Голос Её. Точно знаю, что Её. Потом Она меня за руку взяла и через этот мрак сюда привела. Но видеть я Её не видел, недостоин, наверное…

В это время появилась Александра Фёдоровна со стаканом воды:

– Вода, вот вода, Николай Яковлевич. Сейчас придёт доктор.

Седов уже не находил слов, он просто смотрел на государыню с восхищением и благодарностью.

5

Уже в который раз собирались они в кабинете министра иностранных дел Сазонова: сам Сергей Дмитриевич, французский посол Морис Палеолог и английский – лорд Бьюкенен. Как и принято, правда в Великобритании, в пять часов вечера министры пили чай. Традиция ﬁve-o’clock существовала в Соединённом королевстве с середины прошлого века как противовес растущему употреблению алкоголя. И раз уж Бьюкенен пожаловал к пяти, Сазонов велел принести в кабинет чайный сервиз, потому как договариваться в основном предполагалось с англичанином. Палеолог, может быть, и предпочёл бы вина, но уважал традицию русских выпивать всегда по поводу. Повода пока не было…

Ну, традиции традициями, а во внешней политике Палеолог следовал в фарватере британского флага. Потому, отставив чашку, в который уже раз спросил у Сазонова:

– Может ли гарантировать Россия, что у неё не будет к Турции территориальных претензий? Вы же знаете, что полная самостоятельность Турции есть один из руководящих принципов французской внешней политики.

Сазонов едва сдержался, чтобы не пошутить о том, откуда исходят руководящие принципы французской внешней политики, но у него и так не выходили из головы французские займы.

– Если Турция сохранит нейтралитет, то, полагаю, всем нам – России, Франции, Англии следует гарантировать ей неприкосновенность и помочь освободиться от притеснительной опеки Германии как в отношении экономическом, так и финансовом, – чётко и правильно выстроил свою мысль русский министр.

Бьюкенен молча пил чай, внимательно наблюдая за своими собеседниками. Его работу вежливо, но напористо делал француз.

– Сергей Дмитриевич, простите, что я повторяюсь, но для нас действительно менее важен вопрос Польши, чем вопрос Турции.

Сазонов всё же не сдержался и улыбнулся, перевёл ироничный взгляд на Бьюкенена:

– Я знаю, какая разведка никак не может успокоиться насчёт союзнических обязательств России, а сама подумывает о протекторате над Турцией, не так ли, лорд Бьюкенен?

Бьюкенен ответил холодно, но как джентльмен:

– Простите, господа, я не уполномочен обсуждать эти вопросы. Англия будет до конца верна своим союзническим обязательствам. И мы готовы подписать будущий мирный договор в том ключе, в котором его сформулировал Сергей Дмитриевич.

Палеолог восторженно напомнил всем последний приезд Николая Александровича в Москву:

– Вы же помните, как встретила императора Москва, какое там воодушевление, многие сравнивают его с подъёмом народным… – и осёкся.

Бьюкенен тоже, в свою очередь, не сдержался и крякнул, ухмыльнувшись:

– Вы не договорили, что многие сравнивают нынешнюю войну с нашествием Наполеона.

Палеолог согласился, как пойманный со шпаргалкой школьник:

– Да. Именно так. Но это уже история, из которой все сделали свои выводы.

Сазонов, как принято у русских, с одной стороны, попытался уйти от скользкой темы, с другой – постарался повернуть разговор в русло российских интересов:

– Господа, я хотел бы отойти от этой непростой темы, а вернуться к обсуждению судьбы проливов, относительно которых Россия настаивает на применении одинакового режима для всех прибрежных государств Чёрного моря – России, Турции, Болгарии и Румынии.

О чём умалчивал в этих беседах русский министр Сазонов? О том, что интерес к черноморским проливам у России не столько геополитический и оборонительный, сколько обуславливающий противостояние с Османской империей, в которой большинством населения в тот момент были православные христиане. Конечно, чаяния русских патриотов отвечали и греческим мечтам о возвращении Константинополя, но Сазонов, в отличие от левых и правых, был прагматиком. Впрочем, то, о чём он умалчивал, европейским правительствам было хорошо известно, и они, в свою очередь, думали больше о том, как ограничить влияние России на тех же Балканах, где у них, как и у тех, с кем они воевали, были собственные интересы. Но все присутствовавшие то ли не знали, то ли забыли итальянскую пословицу: после того, как шахматная партия завершена, короли и пешки падают в одну коробку…

* * *

В это же время Николай Александрович просматривал донесения и сводки штабов. Казалось бы, было чему радоваться. Николай Николаевич докладывал об успешном наступлении в Пруссии. Но что-то подсказывало, что немец не так прост и рано ещё радоваться. Да и наступали Самсонов и Ренненкампф в разные стороны и неслаженно. Что там у них на стыке армий?

Тем не менее он поделился новостью с вошедшей Александрой Фёдоровной.

– Аликс, Николаша, наш главнокомандующий, сообщает об успешном наступлении в самое логово Гогенцоллернов в Пруссии. Наши армии отбросили их далеко вглубь.

Александра Фёдоровна почти обрадовалась:

– Так быстро?! Мы уже побеждаем?

Николаю Александровичу очень этого хотелось, но он понимал, с какой силой имеет дело. При этом он прекрасно знал, что генералы считают его никудышным стратегом, но с такой же скрытой иронией относятся и друг к другу. Тщеславие и гордыня мешают им слиться в едином порыве. И, что непривычно для русской армии, у них давно не было ярких побед. После японской кампании армия чувствовала себя одураченной. Каждый понимал, что справиться с японцами было можно, если бы…

Николай всё же ответил Александре:

– Нет, дорогая. Это будет долгая и трудная война. Германия обладает технически лучше оснащённой армией. Никаких иллюзий быть не должно. И… – он сделал паузу, – наши генералы смелые, а у Вилли генералы умные. Нет, я не хочу сказать, что наши глупее, но… вот это вечное авось, быстрее в атаку, быстрее доложить… – император привычно погрузился в задумчивость.

Следовало бы добавить, что настоящими боевыми генералами зачастую командовали «штабные крысы», которые даже на учебных манёврах бывали лишь для того, чтобы посидеть за обеденным столом.

А газеты уже вовсю кричали о наступлении. Даже те, которые очень не любили радоваться успехам русской армии и малейшую неудачу мусолили как величайший крах и зияющую рану на теле России. Именно это более всего настораживало.

Император не мог сказать, что он любит или не любит газетчиков, он просто не мог понять, чем, кроме денег, питается их ненависть к родине. За деньги могли бы просто «состряпать», а тут изливались от души и с талантом. И если бы ненависть эта касалась только его, он так и оставался бы равнодушно молчаливым, но они смели вторгаться в круг его семьи и посягали своими грязными перьями на национальные святыни. И всё чаще он задумывался о том, как поступил бы в тех или иных обстоятельствах его отец.

Это Мише отец всё прощал. Все его проказы. А вот старшему, Николаю, выпало, как наследнику, всей положенной строгости в полной мере. Может, именно поэтому Николай Александрович не был надлежаще строг с другими? Что называется, самому хватило. А может, это они не умели понять его природной доброты.

* * *

Когда двадцатитрехлетний ротмистр Дмитрий Малама, сын прославленного генерала и атамана Кубанского казачьего войска, возглавил конную атаку, он вовсе не думал, что попадёт на обложку журнала «Огонёк». Высокий, стройный, с прямым пробором над высоким лбом и открытым взглядом, он относился к той уже редкой в те годы части русского дворянства и офицерства, для кого понятия долга и чести были превыше всего. Отец его до великой войны не дожил, умер два года назад, но на стене в его кабинете продолжала висеть золотая сабля с гравировкой «За храбрость». Дмитрий дал себе слово, что возьмёт её в руки только тогда, когда получит такую же. Ну или похожую… В прошлом году ещё корнетом он победил в стовёрстном конном пробеге, но, разумеется, мечтал о настоящих победах. И время пришло…

Это была первая атака Лейб-гвардии Уланского Её Императорского Величества Александры Фёдоровны полка на Юго-Западном фронте, куда он был переброшен из Пруссии. Уланы буквально врубились клином в превосходящие силы противника и, несмотря на численное его превосходство, стали теснить вражеские войска. Пехотинцы противника сновали между свистящими саблями русской кавалерии, и приметный Малама не мог не оказаться под прицелом. Пуля попала ему в ногу и, видимо, задела кость. Он помнил, как оберегавший его унтер закричал, что надо в тыл, на что Дмитрий браво улыбнулся: «Руби-стреляй!». Но только противник обратился в беспорядочное бегство, сильно побледневший ротмистр буквально соскользнул с коня. Его, теряющего сознание, подхватили солдаты с криками «Санитара!». Этого командира они полюбили сразу, потому что он готов был умереть рядом с ними.

А Малама начал приходить в себя только в Царскосельском госпитале и никак не мог понять, почему все его узнают, пока друг по палате Степанов не положил перед ним тот самый первый с начала войны номер журнала «Огонёк», где среди прочих героев на обложке был и Дмитрий Яковлевич Малама. А ещё его ждала Георгиевская шашка из рук государыни – шефа полка, после чего можно было подержать в руках и отцовскую награду. Но Дмитрий сразу после операции, даже когда ещё не мог вставать, уже стал проситься обратно на фронт. И более зрелые офицеры не смеялись над этим рвением, поскольку видели его искренность, а не желание выслужиться.

А потом рядом с Маламой появилась великая княжна Татьяна Николаевна, и на какое-то время он забыл вообще обо всём. И хотя он пользовался особым расположением самой государыни и повышенным вниманием всех сестёр, именно Татьяна стала для ротмистра ангелом, на которого он готов был молиться. Так первое ранение привело Дмитрия Юрьевича к первой любви. Надо заметить, что и Татьяна отвечала ему более чем просто заботой. Это замечала и Александра Фёдоровна, но в условиях войны, учитывая ежедневно увеличивавшееся количество боли и страданий в госпитале, она покровительственно молчала, глядя на увлечение дочери. Тем более, что рядом с той часто была и Ольга, которую Александра Фёдоровна таким покровительством обошла. Впрочем, Малама стал любимчиком не только императрицы, но и всей женской половины семьи Романовых, и потому в госпитальном парке Ольга, Татьяна, Мария и Анастасия могли даже поспорить, кто будет толкать по аллеям его кресло-каталку, отчего лицо молодого ротмистра становилось буквально алым на фоне бледного цвета застиранной больничной пижамы.

Но Татьяна…

Когда он увидел её в первый раз, ещё не поняв, кто поправляет ему подушку и простыни, то произнёс:

– Теперь я знаю, как выглядит мой ангел-хранитель.

А когда понял, что перед ним дочь императора, стал усиленно вспоминать придворный этикет. Оба были близки не только по возрасту, но и по духу. Чувства их друг к другу были светлыми и незамутнёнными, и потому все вокруг очень быстро перестали обращать внимание на то, что Татьяна много больше времени, чем с другими ранеными, проводит у постели Дмитрия Маламы.

Однако в их разговорах не было ничего от воркования влюблённых, хотя глаза говорили о многом, и то, как они смотрели друг на друга, не могло обмануть никого.

– Дмитрий Яковлевич, я принесла вам журнал «Огонёк». Вы там на обложке. Это вас вдохновит к выздоровлению.

Малама, конечно, молчал, что в тумбочке у него давно лежит такой же журнал, который отдал ему Степанов. А Степанов предупредительно в таких случаях уходил покурить.

– Спасибо, Татьяна Николаевна. Но что мне журнал, когда вы рядом. Это вы меня вдохновляете.

– Вы с таким ранением не покинули поле боя. Доктор сказал, что вы могли потерять столько крови, что вас не довезли бы до госпиталя.

– Разве можно жалеть кровь, пролитую за родину?

И только проходившая мимо Ольга могла сказать:

– Таня, надо бельё на пародезинфекцию отправить…

При этом трудно было понять, чего в её голосе больше: необходимости исполнять сестринские обязанности по госпиталю или незлобивой иронии по отношению к младшей сестре.

Татьяна отвечала несколько недовольно:

– Сейчас. Я скоро. Я принесла Дмитрию Яковлевичу журнал, где о нём написано…

Ольга, понимающе вздохнув, двигалась дальше. И даже думала, передразнивая Татьяну: «…о нем написано… А сама вечером сядет писать Александру…» Но, оглянувшись на Дмитрия и Татьяну, вдруг начала по-доброму улыбаться.

От природы романтичная, а потому точная в своих наблюдениях Ольга замечала влюблённость не только Татьяны, но и младших сестёр. Однако в отличие от них троих она никогда бы не побежала делиться своими секретами с матерью. Разве что с отцом. Он был для неё воплощением скромной справедливости и высшей любви, но сам предпочитал почему-то говорить со старшей дочерью о делах государственных, словно она была его главным советником. Ей даже казалось, что он меньше советуется с мамой, чем с ней. Скорее всего, так и было. Справедливости ради надо сказать, что Александру Фёдоровну это не раздражало, она чувствовала какую-то гложущую вину перед старшей дочерью за Воронова, особенно теперь, во время войны. Нет, они всё так же любили друг друга, как любили друг друга все в этой семье, но некоторых тем в разговорах невольно старались избегать.

А поговорить им было о чём…

* * *

Ольга с полным тазом буро-серых бинтов шла по коридору госпиталя с романтичной улыбкой, появившейся у неё при взгляде на Маламу и Татьяну, но тут ей пришлось улыбнуться ещё шире.

У окна она увидела немного неуклюжую Марию и такого же неуклюжего старшего лейтенанта Николая Деменкова, что когда-то служил на императорском «Штандарте». Если Мария была крупной, но не полной, то полноватый офицер в больничной пижаме был похож на смешного литературного персонажа, а его смущённая улыбка терялась в таких же смешно подкрученных усах на круглом лице. Деменков был «душка», как называли его в семье все без исключения. Или «толстячок». Доброта ощущалась в каждом его слове и каждом движении. В отличие от других офицеров он был немного простоват и, может быть, именно поэтому близок Марии.

– Вот, я сама сшила эту рубашку. Вам, к выздоровлению… И святой водой окропила, Николай Дмитриевич. Надеюсь, она вам впору будет.

Деменков, принимая подарок, окончательно растерялся, а тут ещё появилась Ольга.

Увидев улыбавшуюся старшую сестру, бесхитростная Мария тоже стала улыбаться ей навстречу. И, словно оправдываясь перед ней, добавила:

– Я ещё вольноопределяющемуся Корнееву заплатку на китель поставила, там, где дырка от пули была…

– Умница, Маша, – Ольга всем своим видом старалась показать, что не видит в происходящем ничего предосудительного, потому сказала о чём-то более важном:

– Но мне больше нравится слово «доброволец», чем вольноопределяющийся.

Мария, чуть задумалась и согласилась:

– Да, доброволец – это красиво.

Ольга с той же улыбкой двинулась дальше, а Деменков и Мария проводили её долгими взглядами.

* * *

В кабинете старшей сестры милосердия всегда много хозяйственных бумаг, банок, склянок, книг и папок всяческого учёта, и поначалу Александра Фёдоровна даже терялась в них, хотя порядок здесь ей помогали наводить многие. Она никогда не думала, что банальный учёт и контроль требуют так много времени, поэтому, погружаясь во все эти приходы-расходы, просила её не беспокоить. На это решались только дочери. Когда в кабинет, погасив счастливую улыбку, вошла Ольга, Александра Фёдоровна бросила на неё чисто рабочий вопросительный взгляд: что?

– Пародезинфектор загружен, скоро привезут провизию, выгрузку мне организовать? – доложила-спросила старшая дочь.

Александра Фёдоровна потеплела взглядом, отвлеклась от бумаг:

– А Татьяна чем у нас занята?

– Рядом с любимчиком нашей семьи – Маламой. Расспрашивает о геройствах его.

– Мария?

Ольга ответила уже с иронией:

– В данный момент преподносит своему толстяку рубашку, сшитую собственными руками.

Александра Фёдоровна с достоинством выдержала эти «уколы» Ольги. Взгляд её остался доброжелательным.

– Мило. А Настенька?

Ольга ответила, как на докладе:

– Читает рядовому Ильину «Ромео и Джульетту». В переводе Григорьева…

– Шекспира? – удивилась императрица.

– Да, и, пожалуй, это самый благодарный её слушатель.

– Это она сама придумала – читать раненым?

– Конечно, сама. Но, похоже, больше всего ей нравится читать рядовому Ильину. Николаю Ильину.

– Вы все так повзрослели с начала войны, – сказала, по-видимому, сама себе Александра Фёдоровна, а потом уже обратилась к Ольге – Скажи девочкам, что после госпиталя пойдём в храм.

Ольга кивнула, хотела было уже повернуться и уйти, но Александра Фёдоровна вдруг посмотрела на неё по-матерински пронзительно и спросила:

– Оленька, ты всё ещё не можешь мне простить Воронова?

Ольга заметно вздрогнула, опустила глаза:

– Что тут прощать, мама? Я всё понимаю. Да и он… если бы он не хотел жениться, то не женился бы.

– Он поступил, как русский офицер, как подданный Его Величества, – гордо сказала императрица.

Ольга с некоторым вызовом продолжила:

– Да, я знаю. Я просто молюсь о нём, чтобы на этой войне он остался жив. Полагаю, это не нарушает правил придворного этикета?

Александра Фёдоровна почти отмахнулась:

– Война, не до этикета, – выдержала паузу. – Ты у меня светлая и добрая… – тяжело вздохнула. – Я вижу, как ты страдаешь, не думай, что твоя мать чёрствая и педантичная немка…

– Мама, я никогда не думала, что ты чёрствая, и тем более, что ты немка, – она подошла к матери и поцеловала её в щёку.

Лоб Александры Фёдоровны вдруг пересекли страдальческие морщины. Она прижала ладонь дочери к своей щеке. Хотела ещё что-то сказать, но прочитала в глазах Ольги, что та действительно всё понимает.

– Иди с Богом… – кивнула она и осталась уже одна в печальной задумчивости русской царицы.

* * *

Анастасия действительно проводила немало времени с раскрытой книгой у кровати очень молодого солдата Николая Ильина. Впрочем, слушали её человек двадцать, а когда и тридцать, потому как слушатели собирались даже из соседних палат. И никому не приходило на ум приметить, что садится она всегда рядом с Николаем. Даже ритуал у неё был особый: сначала поправит его костыли у стены, потом чуть поклонится всем, как актриса, и объявит:

– Сегодня продолжаем читать «Ромео и Джульетту» Шекспира.

И ведь читала так, что в самых драматичных местах хлюпала носом, а рядом тихо плакал Ильин. Остальные – в зависимости от возраста и духовного склада – либо покусывали губы, либо покачивали головами, но никто, кроме Ильина, не смел перебивать юную великую княжну.

А она читала с каким-то недетским надрывом:

Джульетта: Ступай! а я… отсюда не пойду я!
Что это? Склянку мёртвая рука
Возлюбленного сжала? яд – виною
Безвременной его кончины? Да!..
О, жадный, жадный! Выпил всё! ни капли
Спасительной мне не оставил он,
Чтобы могла за ним пойти я? Целовать
Уста твои я буду… Может, к счастью,
На них ещё остался яд,
И я умру от этого напитка!
(Целует Ромео).
1-й сторож (за сценой). Куда? веди же, малый!
Джульетта. А, шум!
(Схватывает кинжал Ромео).
Я поспешу… О, благодетель —
Кинжал!.. сюда! где твои ножны! (Закалывается).
Заржавей тут – а мне дай умереть ты!
(Умирает).

Николай Ильин, весь в бинтах, в слезах приподнялся на постели.

– Да как же так! Как же так! – опустился на постель, – хотя о чём я? У нас вот тоже работник в деревне полюбил дочку купца Телятьева. А тот, как прознал, сделал всё, чтобы его на войну забрали. Ещё раньше меня ушёл. Вот и вся любовь. Только у Шекспира этого, Ваше Высочество, красивее…

Анастасия, уткнувшись носом в платок, одёрнула его, как ученика в школе:

– Мы же договорились, в госпитале нет высочеств!

– Да, Анастасия Николаевна… – послушно согласился такой же юный воин Коля.

Анастасия сидела спиной к окну, и Ильин вдруг увидел, как обрамляют её голову чуть туманные осенние солнечные лучи. Словно нимб.

– Вам кто-нибудь говорил, что вы ангел?.. – неожиданно для самого себя спросил солдат.

– Нет, – даже оглянулась Анастасия, будто за ней наяву мог стоять ангел.

А Ильин вдруг набрался мужицкой твёрдости и сказал так, что в дальнем конце палаты кто-то одобрительно крякнул:

– Так вот, я вам скажу. Вы ангел. Я точно вижу…

Анастасия, напустив на себя серьёзность, снова его одёрнула:

– А я вижу, что нам совсем немного осталось. Ну так дочитывать будем?

– Будем, – заметно обиделся Николай, – хотя и так всё ясно…

– Что же ясно?

– Родители теперь будут убиваться и помирятся. Дураки, право…

Анастасия удивилась этому простому народному толкованию и уже без напора предложила:

– Ну так я всё равно дочитаю…

– Читай, милая… – решился вмешаться кто-то из раненых неподалёку. – Кабы моя дочка так читать могла!..

Анастасия повернулась на голос:

– А давайте мы ей письмо напишем. Пусть приедет и будет помогать мне читать.

От этой детской наивности слёзы выступили у многих куда сильнее, чем от трагедии Шекспира.

* * *

Алёша в свободное время по всем правилам тактики играл в солдатиков. Иногда с ним играли дети прислуги или сын лейб-хирурга Коля Деревенко, но порой рядом с ним был только «дядька» Деревенько, который с каким-то странным высокомерием наблюдал за передвижением его «войск».

– Никак германца бьёшь, Ваше Высочество? – ухмылялся Андрей Еремеевич.

– Бью. Но папа говорит, что его не так просто разбить.

– А то мы их не бивали? – сказал матрос так, будто участвовал во всех баталиях, начиная с битв Александра Невского. – Вот тока много ныне их у нас на службе. Не верю я им.

Лопоухий и широколицый Деревенько никак не тянул на стратега или государственного мужа. Потому Алексей дал рассудительное пояснение:

– Это ещё со времён Петра Великого, нам же надо было учиться, как воевать, а у кого учиться, как не у тех, с кем воевать придётся, – переставил одного солдатика и вдруг заметил, что он один в один такой же, какого он подарил воину-инвалиду в киевском госпитале. Поднёс солдатика к глазам, затем перевёл взгляд на Деревенько. – Дядя, передай от меня своему сыну. Я такого же в госпитале сыну одного героя подарил.

Деревенько взял в руки солдатика, осмотрел:

– Спасибо, дорогой мой, – погладил Алексея по голове.

В это время в комнату заглянула Анна Демидова – комнатная девушка императрицы:

– Алексей Николаевич, мама зовёт.

Алёша неохотно поднялся, потому как абсолютным законом было для него только слово отца, и направился к выходу. Деревенько, оставшись один, снова достал из кармана солдатика.

– Ишь ты. Герою он подарил, – сказал с явным недовольством и даже пренебрежением. – Велика щедрость. Сквалыга какой… – потом взял со стола другого солдатика, – и этого тогда для полного строя прихватим, а то с кем воевать-то? – улыбнулся своей шутке и обе игрушки сунул в разные карманы.

В последнее время Андрея Еремеевича беспокоило, что наследник больше предпочитает играть и встречаться с сыном почётного лейб-хирурга Владимира Николаевича Деревенко Колей, чем с его сыновьями, несмотря на явное сходство фамилий и на то, что дети Андрея Еремеевича были не менее образованы, потому как обучались на деньги семьи и были крестниками императрицы. Прагматичный, точнее, хваткий Деревенько подмечал всё. К примеру, даже в играх в «войнушку» Алёша выбирал себе в напарники Колю, а его сыновья Алексей и Сергей становились «по другую сторону фронта». Самих детей это нисколько не задевало, а вот «дядька» всё подмечал и мотал на седеющий ус. Да, доктор тоже спас наследника, когда тот получил травму в Восточной Польше, но ведь Андрей Еремеевич совершил свой геройский поступок куда раньше! Хотя некоторые матросы сомневались, что надо было нырять с больным цесаревичем на руках с борта налетевшей на мель яхты «Штандарт», мол, и пробоину тогда заделали быстрее, чем спустили шлюпку за Деревенько, который победно держал на поднятых руках спасённого наследника. Но у него-то времени на всякие там мысли и расчёты не было. Во всяком случае так думал сам матрос.

«А солдатиков я отдам младшему, Саше», – решил Андрей Еремеевич.

Саше было два года, и он был крестником Алексея Николаевича.

Деревенько подошёл к зеркалу. Да, от того матроса яхты «Штандарт» мало что осталось. Точнее, наоборот, много. Оплыл матрос. А что ж ему ещё делать, если плавать не доводится и с харчами полный достаток?

– Камердинер, – сам себя назвал Деревенько, хотел ещё добавить крепкое словцо, но жизнь во дворце научила его даже наедине с собой говорить не всё, что приходит на ум.

6

Ночь была тихая, насколько может быть тихой осенняя ночь в селе Покровском, когда у мужиков нет повода выпить и буянить, как когда-то позволял себе и Григорий Ефимович. Но в эту ночь была тишина, которую почему-то называют мёртвой, как будто нет в ней загадочной, потаённой жизни. Не брехали собаки, отзудели своё комары, и только полная луна чуть дрожала в окне от напора наплывавших на неё кружевных туч.

Распутин вдруг закричал так, что и в соседних домах, пожалуй, услышали, сложился кочергой на кровати с вытаращенными от ужаса глазами.

Вбежала дочь Матрона:

– Тятя, ты чего?

Распутин посмотрел на неё, ещё не переместившись в реальность. В глазах его стояли слёзы и потустороннее страдание. Последний раз Матрона видела отца таким, когда её чуть не убило молнией, а тот истово молился, чтобы Мотя вернулась на землю.

– Сон плохой? – уже тише спросила Матрона, села рядом на край кровати.

– Ой, плохой. Ой, жуткий… – простонал Григорий Ефимович.

– Может, выпил вчера лишку? Ведь не пил совсем, как на Святую Землю пошёл… А закусываешь-то одной зеленью… Поди убивица твоя снилась?

– Я и не пил особо, окромя вина немного. И не дурная баба мне эта снилась… – встал, подошёл в исподнем к окну, уже успокоился, снова стал немного суров.

– Так чего ж так кричал? – спросила в спину Матрона.

– Приснилось ли, привиделось ли, как бывает, что я уже мёртвый, а всё вижу. Уже не первый раз такое. Я видел, как их убили…

– Кого их-то? – вскинула брови Матрона, хотя и догадалась.

– Папу, Маму, девочек и даже Алёшу… Силы сатанинские… Закричал, думал – Алёшу предупредить хоть… И тут проснулся…

– Может, папа, хватит тебе простым дурачком деревенским прикидываться, может, тебе с ними на одном языке говорить начать? И ты им не ангел-хранитель.

Распутин посмотрел на блуждавшую в тучах луну, ответил с горечью:

– Да кто б меня тогда вообще слушать стал… А так – я диковинка… Только отец Иоанн меня, как письмо какое, читал.

Он вдруг увидел за окном доброе лицо отца Иоанна Сергиева.

* * *

Когда стало ясно, что тысячи людей со всей России стекаются на службы всероссийского батюшки Иоанна Кронштадтского, Синод специальным решением разрешил священнику проводить общую исповедь. Именно на такую исповедь в Андреевском соборе попал Григорий Распутин. В огромном храме яблоку негде было упасть, да и вокруг него стояло немало людей, вытягивая шеи, чтобы хотя бы одним глазком увидеть отца Иоанна.

Сам отец Иоанн, держа крест в руке, звонким тенором с амвона возвещал, и его голос летел к сводам собора:

– Грешники и грешницы, подобные мне! Вы пришли в храм сей, чтобы принести Господу Иисусу Христу, Спасителю нашему, покаяние в грехах и потом приступить к Святым Тайнам. Приготовились ли вы к столь великому Таинству? Знаете ли, что великий ответ несу я перед Престолом Всевышнего, если вы приступите, не приготовившись? Знаете, что вы каетесь не мне, а Самому Господу Богу, Который невидимо присутствует здесь, Тело и Кровь Которого в настоящую минуту находятся на жертвеннике?!

Почти все плакали, многие падали на колени. Некоторые вдруг не выдерживали, бросались прочь, расталкивая повторяющих за отцом Иоанном слова покаяния, и убегали в слезах из храма. А голос отца Иоанна – в обычной жизни не очень и громкий – рос и крепчал, веско падая словами молитвы из-под сводов собора на головы кающихся:

«Исповедую Господу Богу Вседержителю, во Святей Троице славимому и покланяемому Отцу и Сыну, и Святому Духу все мои грехи, зле мною содеянные мыслию, словом, делом, и всеми моими чувствами. Согрешил пред Господом и Спасителем моим самолюбием, плотоугодием, сластолюбием, чревоугодием, объядением, леностью, саможалением, гордостью, самомнением, уничижением других, завистью, неприязнью, ненавистью, злобою, похотью, блудом…»

И сначала Григорий не заметил, что плачет вместе со всеми. Вот-вот и образа на стенах заплачут, замироточат…

«Во всех сих беззакониях я согрешил и ими Всесвятаго Господа моего и Благодетеля безмерно оскорбил, в чём повинным себя признаю, каюсь и жалею. Сокрушаюсь горько о согрешениях и впредь, при Божией помощи, буду от них блюстися».

И теперь уже все, кто ещё оставался стоять, опустились на колени. На какое-то время в соборе воцарилась торжественная покаянная тишина, в которой утонули даже неуместные женские всхлипы, крики и плач младенцев, так что стало слышно потрескивание свечей. Голос отца Иоанна не взорвал эту тишину, а отверз своды, за которыми открылось Небо.

– Господь Бог, Иисус Христос, дал власть апостолам, а те – архиереям и священникам, в том числе и мне, грешному иерею Иоанну, разрешать кающихся, прощать или не прощать грехи их, судя по тому, как люди каются. Братья и сёстры! Каетесь ли вы? Желаете ли исправить свою жизнь? Сознаёте ли грехи свои? Ленились ли Богу молиться? Пьянствовали? Прелюбодействовали? Обманывали? Клятвопреступничали? Богохульствовали? Завидовали? Воровали? Много грехов у вас, братья и сёстры, все их и не перечесть. Кайтесь же, кайтесь, в чём согрешили!..

– Каемся! – единым словом выдохнул храм так, что и птицы по всему Кронштадту поднялись над крышами и тревожными стаями пошли вкруг Андреевского собора.

И потом уже каждый выкрикивал свои частные грехи, умоляя отца Иоанна молиться о нём или о тех родственниках и друзьях, что не смогли прийти в храм. Только сейчас Григорий Ефимович словно вернулся из забытья, смог узреть всё происходившее вокруг и почувствовать, как через русского священника нисходит несокрушимая благодатная сила.

– Да он святой… – с глубокой уверенностью прошептал Григорий и осенил себя крестным знамением.

Отец Иоанн и сам плакал вместе со всеми и, подняв глаза вверх, тихо молился о чём-то. Плач же людской не умолкал, а кое-где вырывался вдруг отчаянным рыданием. Но вот отец Иоанн вернулся из-под сводов небесных к своей пастве:

– Тише, тише, братия! Слушайте! Властью, дарованной мне Богом, вязать и разрешать грехи человеческие… Слушайте! Я прочитаю молитву разрешительную. Наклоните головы, я покрою вас епитрахилью, благословлю, и вы получите от Господа прощение грехов…

Все без исключения склонили головы, как один человек. Отец Иоанн теперь уже тихо, соучаствуя в великом Таинстве, прочитал молитву, краем епитрахили провёл по воздуху на все четыре стороны и благословил народ.

И снова единый вздох облегчения улетел в стальное в тот день кронштадтское небо 1903 года.

Вокруг всё снова стихло.

А Распутин, склонив голову, вдруг подумал о том, что русский человек в одних обстоятельствах легко всё принимает на веру, а в других – так же легко всё подвергает сомнению. Вот и сейчас бес шептал самому Григорию Ефимовичу: а не актёрство ли всё это? А есть ли такая благодать и сила у отца Иоанна? И только подумал об этом, только открыл глаза, как увидел стоявшего над ним отца Иоанна, который протянул над его головой ладонь. Распутин поцеловал руку священника, а тот наклонился к нему и тихо сказал:

– Дождись меня после причастия.

И, благословив, направился обратно к амвону.

* * *

Потом они пили чай в квартире отца Иоанна, который подала им сама матушка Елизавета Константиновна. Обычно не самая молчаливая, а порой даже чуть ворчливая, при Григории она держалась отстранённо, словно вслед за отцом Иоанном понимала, что пришёл не самый простой человек и сначала надо понять, какая сила его привела. Но позвал-то, в конце концов, его сам батюшка, который и вопросил:

– Так что привело тебя в столицу?

Григорий не сразу ответил, отхлебнул чаю, искал слова. Кронштадтский пастырь терпеливо ждал.

– Именно, что вело, батюшка. Вот и привело. Пошто – не разумею. Одно чую – душно мне тут, тесно. Но я с ранних пор чувствовал, что ведёт Он меня.

– Ну раз привёл, значит, так тому и быть, – спокойно согласился с доводами Григория священник.

– Чему быть, батюшка? – попытался прознать ему самому невидимое Григорий.

Иоанн улыбнулся, понимая, чего от него ждёт странник:

– Тому, зачем тебя сюда Господь привёл. Ты Его слушай. А то вот смотрю на тебя и всё же понять не могу…

– Чего, батюшка?

– Вера в тебе сильная, коренная, народная… Дар у тебя есть Божий… А всё ли верно будешь делать, то не вижу.

Распутин глубоко и отягощённо вздохнул:

– Тяжко мне от того дара бывает, отче… Ой, тяжко… – и размашисто перекрестился.

Отец Иоанн без упрёка напомнил:

– А апостолам легко было? А мученикам?

– Да ладно бы только меня ломало и крутило, так ведь, батюшка, понимаешь ли, я какую-то страшную смуту впереди и вижу, и чую…

Отец Иоанн долго и пристально смотрел в колкие глаза Григория. После некоторой паузы признался:

– И я вижу. Только никому не сказываю. Даже бумаге. Тут сто раз подумать надо. Молиться надо, чтобы понять. Слёзно молиться. Заступничества у Пресвятой Владычицы нашей просить, Домом Которой Россия наша названа. И я опасаюсь, а то ли мне, грешному, открывается? Так ли я понимаю? Может, ты в простоте своей и правильнее видишь. Господь всё рассудит… Смута, она отчего бывает? Заповеди и молитву народ забывает, отходит от Бога…

Григорий опустил взгляд:

– А меня, грешного, благословишь, батюшка?

Иоанн, ещё раз пристально взглянув на него, ответил просто и привычно:

– Бог благословит…

Григорий вдруг всколыхнулся:

– А позволь мне вопрос ради праздного интереса?

– Спрашивай…

– Правда ли, что ты императора Александра Миротворца в последний путь провожал?

Иоанн сказал с грустью:

– Провожал. Это да. Меня сначала к нему не пускали. Дня три… Что с того, что провожал? Я по воле Божией многих вымаливал, а его не смог. Таков Промысл Божий о нём был. И ты когда-нибудь чего-то не сможешь… На всё воля Божия. Потому давай-ка лучше помолимся вместе…

* * *

Даже спустя десять с лишним лет Григорий Ефимович не мог осознать, какой встречи был удостоен, всё ли понял правильно, и всё ли правильно увидел в нём отец Иоанн. Как ни крути, но даже те, кого уже при жизни считают святыми, это люди. Более того, сначала толпе привычно возносить одарённого, а потом кто-нибудь да найдётся, чтобы тыкать грязным перстом, указывая на обычные человеческие изъяны и слабости – и реальные, и вымышленные. И всё это, чтобы убедить почитателей: да он такой же грязный, как мы, а может, и хуже. Камни такие летели в отца Иоанна ещё при жизни, а уж о себе Григорий знал, что ему вовек не отмыться. Тем более, что ни днём, ни ночью от врагов нет покоя. Распутин будто принюхался, поднялся с постели и вдруг резко распахнул окно и уверенно посмотрел в пасмурную темноту улицы. Матрона с удивлением следила за ним.

У дома напротив Распутин приметил филёра с цигаркой.

– И не лень тебе было за мной с самого Петербурга приплясывать? Подошвы стаптывать? Много чего высмотрел-то?! – громко, чтобы над всем Покровским неслось, спросил его Григорий Ефимович.

Филёр аж подскочил от неожиданности:

– Никак нет, Григорий Ефимович!

– Ты Джунковскому-то передай, чтобы не шалил, а то скажу Папе – он его враз поменяет. А сам огнём тут не балуй, – ткнул на цигарку, – мужики у нас суровые, пожгёшь чего, калекой в столицу вернёшься…

Закрыл окно, оставив растерянного и напуганного филёра со всеми его вопросами. Глянул на Матрону:

– Ложись спать, Мотя.

И сам, показывая пример, буквально упал на кровать, словно только что сделал какое-то важное дело и теперь может отдохнуть.

Матрона ничему не удивилась. С детства уже насмотрелась на многое, что происходило с отцом и вокруг него.

– Спокойной ночи, тятя.

– Спокойной ночи, милая…

А незадачливый филёр ещё долго смотрел в окно спальни Распутина. Пока не обжёг пальцы окурком. В сердцах бросил его на землю и растоптал, будто гадюку какую. Потом снова, уже осмелев, глянул в окно и с ненавистью стал передразнивать последние слова Распутина:

– Я Папе скажу… Ух ты ж… – и погрозил кулаком, а потом, на всякий случай, огляделся по сторонам – вдруг услышал кто.

А то ведь могли и вправду рожу набить, как обещал Григорий.

7

Наверное, два царственных брата после долгих лет разлуки должны были встретиться хотя бы в некоем подобии торжественной обстановки, но и в обычное-то время не любивший этикетной пышности Николай Александрович во время войны считал такие церемониалы неуместными. Он так и не пришёл в себя после событий на Ходынском поле. Поэтому во время пышных торжеств празднования 300-летия Дома Романовых император и вся его семья выглядели отбывавшими некую повинность. Озадаченные фотографы не могли поймать в свои объективы их улыбки. Получалось, скорее, наоборот – какая-то вселенская грусть. Спустя некоторое время многие увидят на этих снимках разное – кто пренебрежение радующимся народом, а кто и предзнаменование.

Братья встретились в осеннем парке, где император с Алёшей прогуливались, ожидая Александру Фёдоровну и Чемодурова. Михаил подъехал на моторе, его друг Джонни помог маленькому Георгию, а Михаил Александрович сразу отправился размашистым шагом по аллее навстречу брату. За ним, предупредительно отставая, шли маленький Георгий и Николай Николаевич Джонсон с ним за руку. Алёша, не дожидаясь, бросился к дяде, тот радостно подхватил его на руки, крепко обнял, что-то нашёптывая, и лишь когда подошёл Николай, опустил мальчика на землю.

Братья долго пронзительно смотрели друг на друга. В этом не было ничего показного, не было недоверия – просто там, где другие бы бросились с весёлыми криками обнимать друг друга, Николай Александрович предпочитал сдерживать чувства. Только после того, как император сделал первый шаг навстречу брату, они обнялись.

– Благодарю тебя, брат, – почти со слезами сказал Михаил.

– Ты мне нужен, Миша, – ответил на чувства младшего брата государь, снова крепко обняв его. – Мама ждёт нас, – перевёл взгляд на маленького Георгия, который с интересом наблюдал за всем происходящим, держа за руку Джонсона. – А это кто у нас? Георгий Победоносец? Иди сюда, милый… Иди, не бойся…

Джонсон слегка подтолкнул мальчика к императору. Тот боязливо и нерешительно сделал пару шагов к дяде. Николай подхватил его на руки, поцеловал, потискал и бережно опустил на землю.

Государь, поручив Георгия заботам Алёши, сразу перешёл к делу. К военному делу.

– Хочу поручить тебе Кавказскую туземную дивизию. Там исключительно добровольцы. Но, сам понимаешь, дело непростое. И… после печальных событий с армиями Самсонова и Ренненкампфа… Я знаю, что ты рвёшься в бой, но очень прошу беречь себя. Николаша мечтает быстро войти в Берлин, и французы умоляют давить сильнее. Я тоже хочу, чтобы мы быстрее вошли в Берлин, но нам всем надо понимать, что против нас воюет не только Германия… Помнишь записку Дурново?

Михаил кивнул.

– Это хорошо… – Николай снова заглянул брату в глаза. – Когда готов выехать в дивизию?

– Да хоть сейчас, – просто ответил Михаил. – И Джонни тоже, – оглянулся на своего друга, – это мой новый секретарь. Русский офицер английского происхождения.

Наверное, им нужно было поговорить о многом, но даже эта встреча была не предусмотрена ни Спиридовичем, ни пресловутым придворным этикетом. Получалось, что чаще они общались в письмах.

* * *

В редкие свободные часы Арсений и Анна гуляли под руку по Невскому, по набережной Фонтанки, а то и просто шли от Зимнего дворца куда глаза глядят. В такие часы о маршрутах не думается, и Арсений часто ловил себя на мысли о том, что в нём просыпается не мужество, а пожалуй, мальчишество. Он подшучивал над прохожими, над самим собой, видел в привычном и обычном нечто воображаемое и делился этим с Анной. Она отзывчиво смеялась, заглядывала ему в глаза, будто ничего интереснее в жизни не слышала, чем ещё больше распаляла в нём тот самый мальчишеский порыв. И только поцелуи в укромных арках возвращали их во взрослую нежность да встречавшиеся на улицах увечные воины прерывали смех. Но однажды причиной неожиданной серьёзности ротмистра Орлова стала обычная вывеска над магазином. «Финкель. Кондитерская» – гласила она.

Арсений резко остановился, будто навстречу плеснули ведро ледяной воды. Стал пристально всматриваться в витрины, на которых были аккуратно выстроены горками шоколад, мармелад, печенье…

– Что с тобой? – спросила, встревожившись, Анна.

– Так… ничего… воспоминания… – неопределённо ответил он.

– Ты тут покупал в детстве сласти?

– Мне их здесь давали бесплатно…

– Вот как? А за что?

– Мы жили в одном парадном с владельцем этого магазина.

– Интересно, – Анна почувствовала неладное и не знала, уместно ли донимать возлюбленного дальнейшими расспросами.

– Я был дружен с его дочерью, – Арсений подбирал слова, – а она… в общем, она как-то связалась с социалистами. Её даже арестовывали. И отец её потом уехал за границу. Часть магазинов продал, а этот оставил…

– Дочь? – начала догадываться Анна.

– Да, Лиза. Мы дружили…

– Дружили… – повторила Анна, потом вдруг заглянула Арсению прямо в глаза. – У тебя какое-то чувство вины перед ней?

– Не знаю… Наверное… – честно ответил он. – Она потом просто исчезла, а я после училища… В общем, служба… – Арсений вдруг встрепенулся, сбросил морок. – Аннушка, это никак не касается моих чувств к тебе. Просто я не могу тебе лгать. Если ты спросишь, значила ли она для меня что-то, я отвечу утвердительно. Но это было в какой-то другой жизни и, знаешь, она почему-то говорила, что мы никогда не сможем быть вместе.

– Не рассказывай мне больше об этом, – попросила Анна.

Арсений смутился, посчитал себя наивным простаком, который не учитывает устройство женского ума и души, даже улыбнулся, вспомнив о том, что он разведчик. Нужно было поставить точку в этом разговоре, и он, слегка склонившись, поцеловал Анну.

– Давай купим конфет! – предложил он.

– Только в этот раз мы заплатим, – улыбнулась Анна.

Они перешли мостовую и скрылись за дверями магазина. Оба не видели, как всё это время за ними из стоявшей неподалёку пролётки следила грустная девушка. Лиза.

* * *

Перед очередной поездкой в Ставку император, наследник, Арсений Орлов и Алексей Пилипенко посетили госпиталь Её Величества в Царском Селе. Арсений был рад лишний раз увидеться с Аннушкой, которая служила там сестрой милосердия. Пилипенко повстречал на обходе земляков, а цесаревич был рад повидаться с сёстрами, у которых не только внешность, но даже выражение глаз в госпитале менялось. Даже у быстрой придумщицы и проказницы Анастасии.

В одной из палат, услышав, как с выражением, по ролям она читает книгу раненым, Алёша остановился и замер, даже рот приоткрыл от удивления. Взрослые дядьки с уважением и неотступным вниманием слушали сказку.

Анастасия же, как заправская актриса и одновременно как учительница, читала:

«Платов плечами вздвигнул и закричал:

– Где ключ от блохи?

– А тут же, – отвечают, – где блоха, тут и ключ, в одном орехе.

Хотел Платов взять ключ, но пальцы у него были куцапые: ловил, ловил, – никак не мог ухватить ни блохи, ни ключика от её брюшного завода и вдруг рассердился и начал ругаться словами на казацкий манер.

Кричал:

– Что вы, подлецы, ничего не сделали, да ещё, пожалуй, всю вещь испортили! Я вам голову сниму!»

Раненые солдаты хохотали. Улыбался вместе с ними и государь, которого они даже не заметили у входа в палату.

– Что это? Народное такое… – повернулся к Орлову государь.

– «Левша». Лесков написал, – ответил ротмистр, который тоже с умилением следил за Анастасией.

– Как же я такую книгу упустил? – спросил сам себя Николай Александрович. – Обязательно буду читать Лескова!

– За неё автора и левые, и правые критики ругали, – сообщил Орлов.

– Как меня? – снова с улыбкой обернулся государь.

Орлов не сдержался и тоже в ответ улыбнулся, Пилипенко благодушно крякнул в бороду.

Николай тихо, чтобы их не заметили и далее, позвал:

– Пойдёмте, не будем мешать.

Вышли на крыльцо, где вышедший на перекур солдат на костылях, завидев императора, поторопился освободить им дорогу, поскользнулся и упал. Выронил и самокрутку… Государь неожиданно сам для себя бросился ему помогать подняться, но его опередил огромный Пилипенко.

– Прости, братец… – подхватил лейб-казак солдата, как пушинку, и, пронеся несколько шагов, усадил на скамье рядом с госпиталем. Государь подошёл, достал из кармана коробку и угостил раненого, который снова попытался встать, папиросой.

– Вот, покурить задумал… А ноги-то… – оправдывался солдат.

Император положил ладонь на его плечо:

– Ничего, ничего, братец, – потом вдруг повернулся к Орлову, – надо продумать, чтобы инвалидам и раненым было проще преодолевать такие препятствия.

– Я доложу главному доктору госпиталя, – кивнул ротмистр.

Император перевёл взгляд на госпиталь и увидел, что там в окне первого этажа стоит Деменков, а ему машет с аллеи великая княжна Мария. Сначала государь заметно напрягся, но потом улыбнулся и, качнув головой, направился в другую сторону. Алёша тоже качнул головой, подражая отцу, и бросился следом.

Орлов и Пилипенко понимающе переглянулись и направились за ними. Удивлённый солдат с папиросой во рту, которой угостил его государь, так и забыл её прикурить. Вспомнил, взял в руку, осмотрел, подивился ещё раз и положил за ухо. Из кармана пижамы достал привычный кисет и курительную бумагу.

Глава вторая

1

В августе по приказу государя нужно было встретить посланца от графа Игнатьева из Парижа, чтобы забрать письма императора к важным европейским персонам, написанные ещё до войны.

«А сейчас их можно истолковать совсем по-другому, даже… как измену, – пояснил Николай Александрович. – Граф Игнатьев нашёл, обменял, а кое-где и выкупил их, теперь доставьте их в Петроград, Арсений Андреевич. Я думаю, вы понимаете важность этого задания».

Кроме писем следовало также привезти пачку разведданных и шифровок для Ерандакова.

Орлова намечено было встретить на третьей линии окопов, что практически уже считалось тылом. Там стояли блиндажи, где можно было отдохнуть, смыть с себя в полевых банях гарь и пот войны, здесь играли в карты, читали газеты месячной давности, журналы «Искра» и «Огонёк», иногда пили запрещённый самогон. Считалось, что там спокойно, но спокойно там не было, потому как повадился туда летать австрийский «Альбатрос», которым, по данным разведки, управлял сам барон Фридрих фон Розенталь – искусный лётчик. Он собирал информацию для проведения перегруппировки перед наступлением, которое планировала австро-венгерская армия. И никак не получалось его сбить. Увидев летящую махину с крестами на крыльях, Орлов понял, что, если даже снайперским выстрелом её и достанешь, то вреда особого не причинишь.

За плывущей по небу вражеской машиной наблюдала толпа солдат и несколько офицеров той самой фронтовой разведки. На всякий случай Орлов загнал «Руссо-Балт», на котором ехал от станции, в подлесок, от греха подальше. Хотя прекрасно знал, что «Альбатрос» бомбить не способен. Зато и свалить его с такой высоты не было никакой возможности. Русские солдаты и офицеры равнодушно наблюдали, как экипаж разведчика, в свою очередь, наблюдает за ними. Кто-то пару раз пальнул для острастки, за что получил от товарищей в ухо, потому как, во-первых, красиво летит, во-вторых, не буди в немчуре беса: а ежели у них всё же есть что кинуть вниз?! И вдруг откуда-то сверху над «Альбатросом» появился маленький и юркий «Маран» с кругами триколора на крыльях.

– Наш, наш ведь! И чего он с этим слоном делать будет? За хвост укусит?

И всё же всем хотелось, чтобы наш сбросил на землю наглую немецкую технику. И он это сделал – укусил. Это был первый в мире таран в воздушном бою.

– Смотри! Он же его протаранил!

– Это мог сделать только Нестеров, – сам себе сказал Орлов.

Падать аэропланы начали оба. Но по-разному: «Альбатрос» клюнул носом, а «Маран» свалился на крыло и пошёл по спирали, но почему-то лётчик из него выпал, когда самолёт ещё не коснулся земли. В полусотне метров над ней. У Арсения замерло сердце, а вот ушлые фронтовики не растерялись, и сразу несколько солдат побежали туда, где упал лётчик.

Арсений сначала не понял, зачем, подумал, что бегут грабить немцев, но они почему-то бежали именно в сторону русского лётчика. Орлов двинулся следом. И действительно, солдаты стали шарить по карманам пилота, который, судя по всему, был мёртв.

– Прекратить! – крикнул подбежавший Орлов.

– А чего? Он зашибся насмерть. Ему уже ничего не надо.

– Подойдёте ещё раз – перестреляю, – предупредил Арсений, и те поняли, чутьём внутренним поняли, что этот офицер их вправду застрелит.

– Ты что, вашбродие? Он же мёртвый?

– Он Нестеров!

– Хм… А я Кочкин!

Орлов достал из деревянной кобуры внушительный маузер, который взял специально для стрельб:

– Если тебя, Кочкин, Бог не заровнял до сих пор, то будет кочка с дыркой от меня.

В этот момент подбежали два офицера, что наблюдали за воздушным боем и первым в мире тараном.

– Вы что, братцы, совсем совесть потеряли? – обратился к солдатам первый.

– Вы не нарывайтесь, этот шутить не будет, – предупредил второй, кивнув на Орлова.

Кочкин, злобно глядя на ротмистра, излился злостью из своей солдатской темноты:

– А ты, вашбродие, посиди с нами месяцок в окопе, ты и Бога, и мать родную забудешь, – Кочкин презрительно посмотрел в глаза Орлову и сказал своим, – пошли, братцы…

Он махнул рукой, плюнул, и вся их группа направилась в сторону окопов.

– Что ж вы их так распустили? – спросил Орлов смущённых офицеров.

– Вы, ротмистр, не повышайте тон. Здесь другие законы. Мы с ними в атаку ходили, и никто из них не струсил, а многие полегли. Но если солдат месяц сидит в окопе без дела, он сам начинает придумывать себе и дело, и отдых.

– Простите, господа, – извинился Орлов, – но это же Пётр Николаевич. Мне противно, когда грабят мёртвых врагов, но грабить русских офицеров! Да и с каких пор мародёрство – норма в русской армии? Тем более, перед нами лежит ас русской авиации…

– Мы все тут знаем, что это Нестеров. Нам жаль. Очень…

– Это великий Нестеров! – возмутился Орлов, тоже махнул в сердцах рукой, в которой ещё оставался маузер, и пошёл к машине…

За его спиной вокруг великого лётчика уже беспомощно суетились санитары.

Не таким, ох, не таким предполагал увидеть фронт ротмистр по особым поручениям Арсений Андреевич Орлов.

* * *

На обратном пути Арсений почувствовал за собой слежку. Ему показалось, что в разношёрстной и хаотичной толпе на станции его высматривает лощёный коммерсант. На всякий случай ротмистр решил перепровериться. Зашёл в небольшой трактир, примыкавший к вокзалу, заказал у сыпавшего местечковыми еврейскими прибаутками хозяина кофе, отказался от предложенного шёпотом коньяка и сел в углу. Медленно пил водянистый напиток, отвечал на заискивающие улыбки хозяина и его дочери, что прислуживала в прокуренном зале, и поглядывал на дверь. Никто за ним следом не зашёл. Ротмистра это не убедило, и он, поднявшись в тамбур поезда, прошёл два вагона неспешным шагом, вышел из следующего и направился, помахивая портфелем, в здание вокзала. Там снова смотрел на перрон в окно, но и в этот раз никто за ним не последовал. Мысленно поиронизировав над своей профессиональной мнительностью, которая хоть и не бывает лишней, но порой вынуждает самому себе казаться смешным, он прыгнул на ступеньку вагона уже на ходу, навстречу удивлённому проводнику.

В коридоре вагона Арсений увидел у одного из окон того самого коммерсанта. Он пристально смотрел в окно и лишь на мгновение бросил взгляд на опоздавшего офицера. И то не в глаза, как показалось Арсению, а на нагрудный знак Собственного Его Императорского Величества Конвоя, к которому офицер был приписан, хотя обретался в ведомстве Спиридовича, а это уже дворцовая полиция. Орлов, привыкший за границей больше работать в гражданской одежде, про знак этот даже забыл. Самого его поразил абсолютно отстранённый взгляд неожиданного визави. На вид ему было чуть больше сорока, он был статен и одет с иголочки. Арсению бросился в глаза перстень на руке мужчины, бриллиант в котором, наверное, стоил больше, чем квартира ротмистра на Никольской вместе со всем её скарбом. Арсений ещё раз ругнул себя за ту самую профессиональную мнительность. Как можно было принять за банального шпика такого солидного господина.

Действительно, коммерсант был влиятельным человеком, входившим в близкое окружение военного министра Сухомлинова, владевшим несколькими предприятиями и доходными домами в Киеве и Петрограде, имевшим нужные дружеские связи в жандармских управлениях всех прифронтовых округов, которого принимали во всех банковских домах. Звали его Александр Альтшиллер. И если бы Орлов знал, что человек этот является выходцем из империи Габсбургов, то не стал бы ругать себя за чрезмерную осторожность…

Но уставший ротмистр уже через несколько минут дремал на диванчике в купе и никого, кроме Анны, не видел. Впрочем, и не хотел видеть.

* * *

В сентябре, после поражения Австро-Венгрии в Галицийской битве, Германия стала перебрасывать силы под командованием Августа фон Макензена на Ивангород и Варшаву, чтобы ударить во фланг русской армии и выручить союзника. Перед битвой сотни русских солдат стали свидетелями чудесного явления – в ночь на 8 сентября в небе явилась Богородица с Младенцем на руках, указывавшая рукой на запад. Солдаты и офицеры, что сподобились видеть это знамение, упали на колени и стали усердно молиться. А через несколько дней под городом Августовом разыгралось большое сражение, в котором не погиб ни один солдат из тех, что видели в ночном небе Матерь Божию. Свидетелей было столько, что никто даже не подумал усомниться. Святейший Синод всего за полтора года принял решение «запечатлеть помянутое событие явления Божией Матери в памяти последующих поколений русского народа и посему благословить чествование в храмах Божиих и домах верующих икон, изображающих означенное явление Божией Матери русским воинам…».

Так в русских храмах появились списки почитаемой Августовской иконы Божией Матери.

А Россия с осени 1914 года принимала на себя главный удар центральных держав и несла основное бремя войны…

* * *

Зима не приходит в окопы неожиданно, как на городские улицы. С середины ноября она медленно и настырно вымораживает всё, что есть вокруг. Вымораживает так, что солдат начинает понимать, что главная его задача – не уклониться от пули или снарядных осколков, не подняться в атаку или отбить наступление противника, а просто хоть на какое-то время найти тепло. И это касается даже самого неприхотливого в мире русского солдата.

Ни печь в блиндаже, ни даже привычный костёр не являются спасением от всепроникающего холода. Дым из трубы или от костра – хороший ориентир для вражеской артиллерии. И даже если действуют джентльменские соглашения не стрелять по дымам, то никто не может гарантировать, что на другой стороне находятся одни джентльмены или просто у кого-то не сдали нервы. Если в блиндаже всё же есть печь, она становится средоточием жизни, к которому тянутся все свободные от службы, несения боевого дежурства и нарядов. Такая печка – это хотя бы разговор, короткий сон и разогретая еда. И рассредоточенная по окопам пехота и пластуны только и мечтают поскорее сесть к ней поближе. С тоской солдаты смотрят на дымы дальних деревень и завидуют чьему-то далёкому уюту, во всяком случае, пока этот уют не разрушен шальным или прицельным снарядом.

Другое дело – кавалерия. Отогрелись, налетели, помахали, постреляли и поминай как звали. Не надо им вгрызаться в стылую землю. Они и в поле, если уж придётся залечь, упадут за свою же мёртвую или живую лошадь. Хотя последнее маловероятно, особенно у казаков и всадников «дикой дивизии», которые коня ценят как первого боевого друга.

Но как пехота приходит на помощь кавалерии, так и кавалерия приходит на помощь вмерзающей в землю пехоте и артиллерийским батареям.

Зима в Карпатах обманчива. С вечера вроде гладь и тишина, и даже звёзды в небе ярче и теплее, а под утро с горных склонов начинают хлестать ветры, превращаясь в ущельях и горных проходах, за которые бьются люди, в стылую пургу.

Враг перчит её своей шрапнелью, отчего и сам холод становится свинцовым. Вот и сейчас Осетинская пешая бригада, которую мало чем напугаешь, понуро сидела в окопах, ожидая, когда кончится артобстрел, но у австрияков, рвавшихся на Перемышль, снаряды, похоже, не кончались. Великий князь Михаил Александрович, оторвавшись от своего навязчивого опекуна – начальника штаба дивизии полковника Юзефовича, шёл по окопу, что называется, во весь рост. Если хочешь командовать горцами, покажи им презрение к смерти, покажи, что ты вместе с ними. За ним испуганно семенил малорослый штабс-ротмистр – ординарец. Испуган он был не вражеской канонадой, а тем, что, случись что с великим князем, не сносить ему головы от полковника Юзефовича. Впрочем, и тому тоже не сносить, но уже от генерал-лейтенанта Гусейн Хана Нахичеванского, а Хану, в свою очередь, от генерала Николая Иудовича Иванова, ну а последнему от самого императора.

При близких взрывах Михаил даже не склонял голову, и штабс-ротмистр чуть подпрыгивал, дабы показать, что его голова тоже на уровне головы великого князя под градом осколков и комьев земли.

– Ваше Императорское Высочество, побереглись бы, – пытался увещевать он.

Михаил на это отвечал, вполоборота указывая на поднимавшихся во весь рост при его приближении горцев:

– Ротмистр, и как вы себе это представляете? Давайте вперёд, готовьте коня, сам в атаку поведу. Пора остановить эту венскую оперу… Татарский полк со мной и чечены.

– Уфф… – представил себе эту атаку штабс-ротмистр.

* * *

Конная лава «дикой дивизии» с гиканьем устремилась сквозь метель на позиции врага. Взрывы шрапнели косили всадников. Но общая масса лавы неуклонно приближалась к окопам противника и главное – к его батареям. Опоздавшему к атаке полковнику Юзефовичу в бинокль было видно, как некоторые артиллерийские расчёты неприятеля уже бросили свои орудия и убегают. Одно его успокаивало – не деревню берут, значит, не растекутся по улицам за военными трофеями, оставив без опеки великого князя.

Юзефович не сразу заметил, как конь Михаила Александровича упал вместе с наездником. Ротмистр, следовавший рядом, спрыгнул с коня, с ужасом наклонился над великим князем. Тот, похоже, был без сознания.

– Ваше Императорское Высочество! Михаил Александрович!.. – начал почти заклинать офицер.

Горцы же, увидев упавшего с конём командира, бросились не на помощь ему, а сразу же мстить, что означало – пленных в этом бою не будет.

– Ваше Императорское Высочество!

Михаил сначала удивлённо открыл глаза, как всякий человек, который не верит, что в него могут попасть, но быстро пришёл в себя.

– Коня! – крикнул он так, что штабс-ротмистр отпрянул.

– Что – коня? – изумился ординарец.

– Коня убило, давай твоего, атаку надо продолжить.

Встал и тут же схватил коня ротмистра под уздцы. Прыгнул в седло и устремился сквозь пургу вслед за другими всадниками, что уже вовсю мстили несчастной австрийской батарее, офицеры и солдаты которой тысячу раз пожалели, что переполнили своей стрельбой чашу терпения отважных горцев. Они только сейчас поняли, почему эту дивизию называют «дикой».

Юзефович увидел, как ротмистр-ординарец озадаченно смотрит вслед ускакавшему великому князю, а сам подумал о том, какой же рапорт ему придётся составлять, если придётся…

* * *

Но хоть Михаил Александрович был неробкого десятка – хороший наездник, спортсмен и стрелок, все штабные изо всех сил старались не давать ему возможности участвовать в открытом бою и под всяческими предлогами удерживали подальше от передовой. Потому и в петроградских салонах мало верили в подвиги великого князя, которого после нескольких представлений всё же наградили орденом Святого Георгия 4-й степени. Ходатайствовал о награждении генерал Брусилов и, как человек дальновидный, привлёк к этому совет георгиевских кавалеров, которому император отказать не мог. До этого государь отказывал по той простой причине, что награждать родственников считал весьма сомнительным для Дома Романовых делом. А родственники, и без того недовольные Николаем Александровичем, перемывали ему кости в элитных салонах и даже не гнушались одарить какой-нибудь пусть и ложной, но компрометирующей информацией прессу. Природную доброту и христианское терпение императора они принимали за его слабость.

Первоначально во главе этой фронды стоял внук императора Николая Первого и дядя нынешнего – великий князь Николай Михайлович. Недаром его прозвали Филипп Эгалите, в честь герцога Орлеанского, который поддержал Французскую революцию, но свой путь закончил на плахе. Его взгляды и открытая убеждённость в необходимости перехода к парламентской монархии пугали даже его сторонников из «великокняжеской фронды». Он, помимо прочего, предсказывал печальные последствия войны для всех европейских монархий. А так как слыл человеком умным и незаурядным историком, то к нему прислушивались. Его сторонники собирались в петербургском яхт-клубе. Другой такой салон открыла и содержала супруга брата царя Наталья Сергеевна Брасова, которая умело пользовалась своей красотой и любовью общества. Быть в центре внимания, царить в кругу элиты всегда было её мечтой и важнейшей целью в жизни. Зимой 1915 года салон Натальи Сергеевны Брасовой процветал. Публика в нём собиралась весьма разношёрстная: от творческой интеллигенции до князей императорской крови. Чем дальше, тем больше этот салон превращался то ли в стан, то ли в притон оппозиции императору и его семье. На столах там всегда находилось место для либеральных газет, подвыпившие лицедеи карикатурно изображали монарха и его супругу, не называя, конечно, имён, графоманы читали обличительные стихи, а размалёванные певички и куплетисты надрывали горло со сцены. Бывали там и настоящие актёры, и большие голоса России, и тогда весь зал, позабыв о своих идейных расхождениях, погружался в уважительную тишину. Даже шампанское в бокалах, казалось, не смело пениться.

Но в этот вечер таких звёзд в салоне супруги великого князя не случилось. В сторону престарелой певицы, что вяло тянула из-под веера нудный романс о безответной любви, никто и не смотрел. Потому компания трёх сыновей Марии Павловны – Кирилла Владимировича, Андрея Владимировича и Бориса Владимировича, а также великого князя Дмитрия Павловича, князя Феликса Юсупова и Освальда Райнера предавалась неспешной беседе о своём… о судьбах России. Это на людях и для газетчиков они говорили об устройстве госпиталей и снабжении армии, о помощи Красному Кресту или приютах для детей погибших воинов. Между собой они говорили только о своём понимании правильного управления огромной страной под названием Россия. Кстати, присутствие в таких компаниях иностранца, инициативного или штатного шпиона во все времена было просто необходимым атрибутом и практически гарантией качества оппозиционных настроений. А беседа нынче началась с плохого пения…

– Довелось мне когда-то побывать на концерте покойной Вяльцевой. Это, надо вам сказать, и голос, и красота в одном теле. За такую можно стреляться, – поморщился, глядя на певичку, ловелас Борис Владимирович.

Кирилл Владимирович с ухмылкой поинтересовался:

– А тебя не за такую хотели расстрелять?

Великие князья хохотнули. Борис Владимирович вяло отмахнулся, мол, всё давно прошло:

– Не за такую, но тоже ничего. А Вяльцеву жалко, рано ушла. Говорят, муж отдал ей свою кровь – не помогло. И нет ведь покуда такого голоса в России.

Райнер понял, что пора приступать к нужному разговору.

– Россия большая, господа, и красоты, и голосов ещё хватит, если только… – умышленно осёкся он, желая увидеть реакцию своих друзей.

– Что – если, Освальд? – прищурился на друга Феликс.

– Если вы не проиграете войну. Но не только внешнюю. Смею вас заверить, что немцы увеличили финансирование ваших так называемых революционеров. Речь идёт об очень больших суммах. Помимо этого они, да это вы и сами знаете, подарками и просто деньгами давно уже подкупают высоких жандармских чинов.

Дмитрий Павлович невольно напрягся:

– Да они и так на контрабанде жируют! Неплохо бы знать имена этих чинов, Освальд.

Райнер вскинул брови под прямым пробором прилизанных волос:

– Что вам это даст? Но не переживайте – скоро узнаете!.. Думаю, будут громкие дела…

– Ну да… – не дослушав ответа, согласился Дмитрий Павлович. – Наша Аликс обеспечит им алиби по протекции Распутина.

Кирилл Владимирович посмотрел на него с ироничным подозрением, а Феликс Юсупов с ревностью:

– Не можешь простить ей расторгнутую помолвку с Ольгой?

– Да я благодарен ей за это. Ольга предпочла мичмана! Подумать только!.. – ухмыльнулся Дмитрий Павлович.

– И всё же, Ваши Высочества, вам следовало бы подумать о возможных вариантах развития событий. Простите, если, как у вас говорят, я суюсь не в своё дело, со свиным рылом в калашный ряд… – продолжал ползучее наступление Райнер.

Юсупов, расчувствовавшись, накрыл своей ладонью руку английского друга:

– Ну что ты, Освальд, ты наш друг… И… союзник!

– Жаль, что Михаил не смог приехать, – посетовал Кирилл Владимирович.

– Он подвиги совершает, – заметил Борис Владимирович.

– Так мы вроде все воюем… – включился младший и, пожалуй, самый добродушный из трёх братьев – Андрей Владимирович.

Кирилл Владимирович посмотрел на младшего брата с ехидцей:

– Ну, находясь при Генеральном штабе, Андрей, тебе ли говорить. А Миша, говорят, конные атаки лично возглавляет. Во всяком случае один раз точно подтверждён.

Все понимающе улыбнулись. Андрей обиженно замолк, сделал несколько глотков из бокала.

– А я поговорю с Мишей, – загорелся вдруг Дмитрий Павлович, статный и красивый, он вдруг даже возвысился над всеми. – Я поговорю… И помогут нам в этом Ксения и Сандро. Ольге «наша серость» разрешила развод, она теперь его обожает.

«Нашей серостью» великие князья меж собой называли императора.

Андрей Владимирович хмыкнул над своим бокалом:

– Хм… только сейчас пришло на ум, что в слове «обожать» звучит слово «бог»…

Борис Владимирович поправил его:

– Божок…

К столикам князей между тем приближалась элегантной, чуть покачивающейся походкой Наталья Сергеевна Брасова. Кирилл Владимирович, оценивающе глядя на неё, заметил:

– Да вот и Наталья нам поможет…

Дмитрий Павлович бросился к ней навстречу и надолго приложился к её руке, а потом что-то негромко зашептал ей на ухо. Наталье Сергеевне, которая томилась от одиночества и скучала по мужу, судя по всему, внимание Ландыша (как звали красавца-князя в узко-княжеских кругах) нравилось. Нравилось так, что она даже прошептала ему на ухо что-то в ответ.

В это время на подиум вышел вдохновлённый то ли кокаином, то ли алкоголем интеллигент во фраке, которого представили как создателя эпиграмм поэта Вертикольского. Он жеманно поклонился великосветской публике, а кому-то в зале даже помахал рукой:

– Дамы и господа, герои моих эпиграмм безымянны и чисты, яко агнцы, но все их знают, потому что их величины застят высший свет.

По залу прокатился хохоток понимания и одобрения. Воодушевившись, Вертикольский начал задиристым тенором декламировать:

Намедни старец приходил
И лаптем всех благословил,
Он вышел прямиком из бани,
С божественными словесами,
Ведь и графини, и княгини,
Ему пророчество помыли.

В зале хихикали… Какой-то купчик первой гильдии, случайно попавший в этот зал, даже пьяно хохотнул. Великие князья холодно смотрели на исполнителя. Они были с ним согласны, но, скорее, предпочли бы видеть этого паяца на эшафоте, чем на сцене. А некоторые всё же понимали, что завтра такое могут начать читать и о них. Но в стихе говорилось о ненавистном им тобольском старце и напрямую никто из Дома Романовых не упоминался, впрочем, как и сам старец.

Свобода слова, что тут скажешь? И какой ещё свободы слова надо народу, если со сцены можно нести такую похабщину?

– А как на пророчества этого старца смотрит Елизавета Фёдоровна? – спросил как бы невзначай Райнер у Дмитрия Павловича о его названной матери.

На холодном мраморном лице великого князя, которому он постарался придать подчёркнуто благородное выражение, проступил румянец негодования:

– Она на него не смотрит! Не на кого там смотреть!

– Простите, Ваше Высочество, – поторопился унять юношеский огонь князя англичанин, – простите великодушно, я спросил лишь потому, что он рядится под некое духовное лицо, а Елизавета Фёдоровна всю себя отдаёт Марфо-Мариинской обители и делам благотворительности.

– Да, это правда, – обмяк Дмитрий Павлович. – Но он такое же духовное лицо, как этот Вертикольский – Шаляпин, – он с презрением посмотрел на сцену.

Взгляд этот заметила Наталья Сергеевна и моргнула распорядителю зала: убери стихотворца со сцены. Не прошло и минуты, как унылая певичка снова затянула что-то о неразделённой любви.

* * *

После убийства губернатора Москвы великого князя Сергея Александровича террористом Каляевым его жена и сестра императрицы Елизавета Фёдоровна фактически приняла монашеские обеты и решила отдать свою жизнь служению благотворительности. В память о муже на месте его убиения в Кремле она установила крест, на котором была сделана надпись из Евангелия от Луки: «Отче, отпусти им, не ведают бо, что творят». И люди, ежедневно проходившие мимо, снимали перед ним головные уборы, читали евангельский текст, творили молитву… Крест этот будет порушен 1 мая 1918 года при личном участии Владимира Ильича Ленина…

Красавица-княгиня, в которую в юности был безответно влюблён германский император Вильгельм, решила умереть для этого мира вместе с мужем. Распродав ценности, коллекции искусства, Елизавета, как могла, сузила своё общение со внешним миром и стала вести аскетический образ жизни. Вместо покойного мужа она возглавила Русское Православное Палестинское общество, а также Русское отделение Красного Креста, что позволило ей в короткие сроки в самом начале войны превратить Москву в столицу госпиталей и лазаретов. Имя великой княгини произносили с благодарностью тысячи раненых и увечных, а размаху её трудов поражался сменивший своего шефа на посту губернатора Москвы Джунковский, от которого не всякий мог дождаться похвалы. И, конечно, главным смыслом жизни Елизаветы Фёдоровны стало обустройство Марфо-Мариинской обители, здания для которой она тоже выкупила на собственные средства. Уж к кому-кому, а к ней не прилипали грязные сплетни, и даже самые левые газеты не решались чернить её имя. За это, как водится, могли и в морду дать.

Светская жизнь её вообще не интересовала. И от церковной, после спора об институте диаконис, который она хотела ввести в Русской Православной Церкви и проиграла, несколько отошла. Потому, когда черногорские княжны Милица и Стана привели ко двору тобольского крестьянина Григория Распутина, которому удавалось унимать боль и купировать приступы смертельной болезни наследника, Елизавета отнеслась к нему более чем прохладно. Зато ей не понадобилось менять своё мнение, как черногоркам, Владыке Гермогену и иеромонаху Илиодору, которые испугались то ли честного признания Распутина в том, что он никакой не пророк, а грешный человек, которому Бог дал некий, непонятный самому сибирскому крестьянину дар, либо, что скорее всего, растущего влияния этого мужика на императрицу Александру Фёдоровну. У неё хватало своих забот, и, конечно, ближе и роднее, чем сомнительные целители, ей были монахи Оптиной пустыни. В конце концов, она сама давно уже поняла, что делать добро «сверху», а потом ещё и собирать никчёмную мирскую славу легко и удобно, но не этого требует её душа, потому и решила быть первой среди равных – сестрой милосердия в обители. Просто делала то, чего требовала и от других: показывать стяжание благодати и служение нуждающимся собственным примером.

Духовником Марфо-Мариинской обители стал отец Митрофан, с которым Елизавета познакомилась заочно, через его книгу «Дневник полкового священника». Единственное, чего добилась Елизавета, пользуясь своим положением, – это принятия особого Устава для обители и создания особого облачения для сестёр, эскизы которого создал большой русский художник Михаил Нестеров. Одежды были не чёрные, монашеские, а серые, более подходящие, по мнению Елизаветы Фёдоровны, к медицинскому служению сестёр и помощи страждущим. Когда Синод отказал ей в учреждении специального института диаконис, она восприняла это спокойно. Хотя тому же епископу Гермогену противостояние неканоническому новшеству вышло боком – его отстранили от Святейшего Синода и выслали. Правда, скорее, так отозвались ему публичные выступления против Распутина.

А ещё у Елизаветы Фёдоровны, так или иначе, оставалась забота о племянниках – Марии Павловне и Дмитрии Павловиче, детях Павла Александровича, шестого сына Александра Второго. Когда она удалилась в Марфо-Мариинскую обитель, Дмитрия забрали к себе в Петербург Николай и Александра. Но потом поползли небезосновательные слухи о порочной связи Дмитрия с эпатажным богатейшим князем Феликсом Юсуповым. Елизавета купила Дмитрию особняк в Петербурге, желая защитить своё имя и имя Ландыша, в слухи о котором ей верить не хотелось. Но и в этом особняке рядом с ним тут же объявился Юсупов. И только в феврале 1914 года у неё немного отлегло от сердца: Феликс женился на дочери Сандро и Ксении – прекрасной Ирине Александровне, хотя против этого брака выступили единым фронтом и вдовствующая императрица Мария Фёдоровна, и сам император. Николай Александрович боялся отдавать скандально известному Феликсу прекрасную дочь своей сестры, руки и сердца которой готовы были добиваться все свободные венценосные женихи Европы.

Но свадьба всё же состоялась… потому что так хотела Елизавета Фёдоровна.

* * *

Елизавета Фёдоровна открыла при обители мастерскую по производству протезов, которых так не хватало и в мирное время. Сама вникала во все детали работы, следила за точностью поставок и выполнением подрядов. Рабочие собирали из деталей костыли, протезы для ног, инвалидные коляски и даже пытались делать особые протезы, имитировавшие кисти рук, о чём особенно просили пострадавшие офицеры.

Почти ежедневно она навещала управляющего, которого сама нашла среди инвалидов. У него не было правой руки, но он отличался добродушным характером и талантом организатора. А у многих его подчинённых не было ног, но остались золотые руки. Всё это общество великолепно ладило друг с другом, работало, как и обитель, с раннего утра до позднего вечера.

Собираясь к сестре и племянницам в госпиталь, она уточнила у управляющего:

– Я выезжаю в Петербург. Всё ли отгрузили, что запрашивали из Царскосельского госпиталя?

– Уже сделано, матушка! Всё уже отправили на станцию и погрузили. И я тут посамовольничал… – управляющий опустил глаза. – Да, Елизавета Фёдоровна, питание работников решил обеспечить прямо здесь. Сёстры с этим помогают, – доложил он.

– Это очень правильно, – обрадовалась великая княгиня, – храни вас Бог. Если в чём-то будут затруднения, сразу телеграфируйте мне.

– Слушаюсь…

2

Премьер-министр Великобритании Герберт Генри Асквит сидел за столом в своём кабинете. Через дубовую столешницу от него расположился пожилой человек в тёмном костюме, с аккуратно подстриженной бородой и застывшим, каким-то мёртвым, но всё примечающим взглядом из-под массивного лба, переходящего в литую залысину. Асквит на всём протяжении разговора ни разу не назвал его по имени, но иногда употреблял слово «лорд» и заметно волновался, беседуя с ним. Казалось бы, гость говорил дружелюбным, мягким голосом, но звучала в нём такая нотка, что премьер-министр не решался даже косвенно возражать ему.

И всё же Асквит порой до предела возвышал голос, пытаясь убедить собеседника:

– Поймите, после вступления Турции в войну Россия потребует свою мечту – Константинополь и контроль над проливами…

Гость снисходительно улыбнулся наивности премьера:

– Так пообещайте. Вместе с французами пообещайте. Обещание ни к чему не обязывает. Пока за интересы Британии воюет русское пушечное мясо, вы даже и не думаете увеличить производство снарядов и закупать их в большем количестве, нежели сейчас.

– Мы подумаем! Но парламент не всегда поддерживает выделение нужных средств на военные нужды.

– Это дорого может стоить лейбористам. И в первую очередь вам, мистер Асквит. Вы, как премьер, будете отвечать за все неудачи на фронте, а ваши коллеги быстро найдут вам замену. А мы профинансируем выборную кампанию более достойного кандидата.

Асквит на какое-то время замешкался. Стал покусывать губы. Теперь он выжидал, что ещё скажет его гость. И тот сказал:

– Нам очень дорого обошлось втянуть Россию в войну, потому свяжитесь с Вивиани и не торгуйтесь с Сазоновым. И… помните про снаряды… За каждым снарядом, за каждой винтовкой идут деньги, на которые мы содержим всю вашу политическую машину… А в России поползли слухи о сепаратном мире. И всё из-за этого мужика из Сибири… Как его?..

– Распутина… – подсказал фамилию главного героя лондонских новостей премьер-министр Великобритании.

– Да… Постарайтесь снизить его влияние на царскую семью и лиц, принимающих решения. А лучше совсем устранить это влияние.

– Мы занимаемся этим, но это непросто.

– Если бы это было просто, я бы обратился не к премьер-министру Великобритании, а в страховую компанию «Ллойд». Не провожайте…

После этого гость встал и, более не говоря ни слова, направился к выходу. Асквит, в свою очередь, несколько приподнялся, растерянно провожая его с озадаченным видом.

В этот момент Асквит понял, что рано или поздно в эту войну вступят и Соединённые Штаты, страна, на которую у гостя и его друзей были какие-то особенные планы. И сейчас он даже не мог определить, что его больше волнует – собственная отставка или назревающие события мирового масштаба, которые перекроят карту Европы и заложат основы для следующей войны.

* * *

Арсений Орлов, как и многие в России, вслед за Александром Третьим давно понял, что у России нет и не может быть настоящих союзников. Они появляются только тогда, когда нужна евразийская сила России, чтобы потом, при первом же удобном случае, свести на нет все победы русского оружия, а то и объединиться против неё в новый военный союз. Потому отец нынешнего императора внешне подчеркнуто индифферентно относился ко всему происходящему в Европе до тех пор, пока не появлялась какая-то угроза России, и всегда вовремя давал понять, что лучше к нам с европейскими мелочами не соваться. То есть держал руку на пульсе европейской политики, но так умело, что больше времени уделял внутреннему устроению своей страны. Его прозвали Миротворцем, а можно было и Строителем…

Но Арсений Орлов знал ещё одну, в этом случае уже печальную истину: военная элита России, почти весь этот лощёный генералитет, использовала службу в своих личных целях. В основном ради карьеры. Что называется – каждый был сам за себя. Потому ротмистр Орлов уважал своё начальство в звании до полковника включительно и внутренне гордился, что император носит именно такие погоны. Полковники ещё относились к тем воинским начальникам, которые поднимались в атаку сами, воодушевляя подчинённых, а стратегами порой были не худшими, чем генералы, которым надо было тратить время на интриги друг против друга, проявлять порой излишнюю, даже неуместную в военном деле осторожность из боязни навредить своей карьере. Суворовых среди нынешнего генералитета не случилось. Разве что Брусилов, но и тот был амбициозен выше своих возможностей и так же, как и все, больше переживал о собственном имени, чем об общем деле. Хотя таким, как Брусилов, весьма трудно было смотреть на откровенную глупость и брюзжащую осторожность вышестоящих чинов. Объём их таланта явно не помещался в установленные им системой рамки. Но так, наверное, было и будет всегда.

Хотя в последнее время ротмистр Орлов меньше думал о делах служебных, а больше об Анне Сергеевне. В любой свободный от службы день он приходил к Царскосельскому госпиталю, где трудились Анна Вырубова и её помощница. Набросив на плечи какую-нибудь видавшую виды шинельку, что висели в комнатке сестёр милосердия, Анна Сергеевна выбегала к нему в парк, где они могли хотя бы несколько минут побыть вместе, украдкой поцеловаться да просто посмотреть друг на друга.

Аня боялась верить своему счастью, а ротмистр Орлов постоянно боялся каких-нибудь своих неправильных слов или неуклюжих движений, чтобы не доставить своей возлюбленной даже маломальского неудобства, не позволить ей и на секунду усомниться в серьёзности его намерений.

И оба они даже не замечали, что над Петроградом стоит какой-то мартовский декабрь, когда с низкого неба не летит, а хаотично падает снег с дождём, но не застывает, а превращается на земле в мокрую серую кашу и одинаково липнет как к равнодушным ко всему памятникам, так и к бегущим свозь эту непогодь прохожим. Они не замечали, как иногда с тихой материнской улыбкой за ними наблюдала в госпитальное окно Анна Александровна Вырубова. А иногда – великая княгиня Ольга Николаевна. Белая зависть, наверное, всё же бывает. Именно так она смотрела на ротмистра и Аннушку.

А вот на фотографию в спальне брата она могла смотреть куда дольше. На комоде рядом с кроватью Алёши стояли три фотографии: любимого спаниеля Джоя, фотография семьи и к большому неудовольствию «дядьки» Деревенько – фотография мичмана Воронова. Однажды Деревенько поставил туда фотографию, на которой он был вместе с наследником во Фридберге, но уже через пару часов Алёша убрал её в стол. А Воронов со своего фото с доброй улыбкой наблюдал молчаливое негодование матроса.

Однажды Алексей, неслышно войдя в комнату, застал старшую сестру у этой карточки. Какое-то время он стоял молча, не решаясь её потревожить, а Ольга, погружённая в свои переживания, даже не почувствовала присутствия брата.

– Ты всё-таки приходишь на него посмотреть? – наконец решился спросить Алёша.

Ольга даже не вздрогнула. С братом у неё была та незримая духовная связь, что подразумевает полное доверие.

– Я молюсь за него, ведь война, – ответила она.

Алексей заговорщическим тоном сообщил:

– А Мария с дядей Колей гуляют по дальним аллеям парка. Но я никому не скажу.

– И почему не скажешь? – шутливо наморщила лоб Ольга.

– Потому что мама и дядю Колю женит, а Мария будет потом, как ты, смотреть на его фотографию.

Ольга прижала Алексея к себе. Иногда ей казалось, что младший брат знает нечто большее, чем многие взрослые…

Это замечали и учителя цесаревича Пьер Жильяр и Сидней Гиббс, которые души в нём не чаяли.

* * *

А сам Алексей менее всего любил иностранные языки, однажды даже сказал, что они ему не нужны, потому как, даже если он доживёт до того, чтобы стать царём, разговаривать со всеми, тем более с иностранцами, он будет на русском. Но учить языки приходилось. И он, чуть высунув для пущего старания кончик языка, старательно выводил латиницу под диктовку Жильяра.

Жильяр, диктуя, заглядывал через плечо своего ученика, и заметил порез на указательном пальце Алексея:

– У вас рана, Алексей Николаевич? Когда это случилось? Вам больно писать?

Алексей приложил тот самый палец к губам, даже оглянулся, не слышит ли кто:

– Тсс… Пётр Андреевич, тише, а то мама услышит и будет сильно переживать. Мы с Евгением Сергеевичем договорились ничего никому не говорить.

– Как это договорились?

– Просто. Я порезался о край бумаги, всего-то. Боялся, что кровь опять будет не унять, побежал к Евгению Сергеевичу, и ему удалось обычным способом медицины её остановить.

– Обычным способом медицины? – улыбнулся Жильяр. – Несомненно, доктор Боткин замечательный врач и преданный вам человек. Но… почему ничего не говорить Её Величеству?

– Евгений Сергеевич сказал, что мама тогда будет настаивать, чтобы папа вызвал обратно Григория. Она очень сильно верит ему.

Жильяр вскинул бровь:

– А вы, Алексей Николаевич?

– Я знаю, что он меня по-настоящему любит и бережёт, что молится за меня. Несколько раз он и, правда, снимал мне боль, просто приложив свою руку. Но сегодня и Евгений Сергеевич сказал, что сейчас мы вылечим порез с Божьей помощью…

Пётр Андреевич, не сдержавшись, с улыбкой воскликнул:

– Ай да доктор Боткин!

Алексей, наклонив голову набок, с хитрым прищуром спросил:

– Вы не любите Григория, Пётр Андреевич?

Жильяр присел перед цесаревичем на корточки:

– Ну почему же? Я просто не боюсь его, как некоторые при дворе, я спокойно отношусь и к тому, что говорят о нём плохого, и к тому, что говорят о нём хорошего. Я видел, как он однажды помог вам. Я не знаю, какими силами он это делает. Но… не любить его? Нет, Ваше Императорское Высочество, не любить – это слишком большие слова, что в русском языке, что во французском. Я думаю, вы меня поймёте.

Алексей простодушно улыбнулся своему учителю.

– Вы хороший и добрый, Пётр Андреевич. А вот я не люблю французский язык, хотя это и большие слова, – улыбнулся он. – Давайте на сегодня закончим занятия и пойдём гулять.

Жильяр в ответ подмигнул цесаревичу:

– И снова не скажем Александре Фёдоровне?

– И не скажем, – подмигнул в ответ Алексей.

* * *

Бывший вахтенный офицер императорской яхты «Штандарт» Павел Алексеевич Воронов и его молодая жена Ольга Воронова-Клейнмихель нечасто бывали в Петрограде. Но теперь жена настояла, чтобы он поехал к столичным медицинским светилам проверить барахлившее сердце. Павел Алексеевич, как и все русские люди, не любил обращаться к докторам, потому как одно-единственное обращение влекло за собой целый список диагнозов, процедур, ограничений и вынуждало к признанию себя несостоятельным по части здоровья. Но когда приступы стали случаться во время боевого дежурства, Ольга настояла – надо ехать в Петроград. Документы на обследование в столице уже были готовы в штабе.

Павел же меньше ходил по врачам, а больше по храмам. Да и дома часто молился под лампадкой в красном углу, где помимо образов Спасителя, Богородицы и Николая Чудотворца на угловой полочке стояла небольшая иконка равноапостольной княгини Ольги.

Он мог подолгу шептать молитвы или просто молча стоять, склонив голову. Ольга подходила со спины и порой ревниво смотрела на него, забывая о молитве. А тут он вдруг неожиданно оглянулся на полуслове…

Ольга внимательно посмотрела ему в глаза, он выдержал её взгляд. И она решилась и спросила о том, что мучило её ещё со времени помолвки:

– Ты ведь любишь или во всяком случае любил её?..

– Ты прекрасно знаешь, я не имел на это никакого права. Да, она прекрасна, но с таким же успехом я мог бы любить полотно великого художника. Смотреть, восхищаться, но не более того. Самое большое, что было между нами – мы танцевали. И знаешь, меня ещё тогда посещало странное чувство… – он немного замялся, подбирая слова.

– Какое же?

– Будто я танцую с неким неземным существом. И ты же знаешь, как я тебя люблю… Ты моя жена, данная мне Богом, и мне идти с тобой до конца жизни. Надеюсь, ты не против?

– О чём ты спрашиваешь, любимый, – смутилась Ольга.

Она сама потянулась к нему за поцелуем, затем, вернувшись к своей основной заботе, спросила:

– Как твоё сердце, милый? Были ли ещё приступы сегодня?

– Давило, но я перенёс это на ногах.

– После комиссии тебе необходимо подать в отставку.

Павел Алексеевич тяжело вздохнул. Он чувствовал нарастающее ухудшение своего здоровья, но не желал мириться даже со временной слабостью, а не то, что с хроническим заболеванием.

– Пока ещё я могу стоять в строю. И… можешь мне не верить, я чувствую, что Бог меня хранит. Твоими молитвами…

Ольга, прижавшись к его груди, добавила, но уже без прежней обиды:

– И, видимо, её молитвами…

3

Мало кто знает, что устойчивое армейское выражение «шуршать», означающее любое действие и потому абсолютно непонятное иностранцам, пришло из штабов и в первую очередь из Ставки Верховного главнокомандующего, потому как Ставка живёт интригами и шуршанием карт. Советские старослужащие, обращаясь к молодым солдатам со словами «нашурши то-то и то-то», даже не подозревали о давности происхождения этого жаргонизма, видя в нём нечто мышиное, а вовсе не историческое и штабное.

Вот и сейчас великий князь Николай Николаевич склонился над картой вместе с генералами Алексеевым, Ивановым и Брусиловым. Брусилов был одним из немногих, кто решался перечить начальству, и приводил он свои доводы грамотно и взвешенно.

– Ваше Высочество, позвольте высказать иное мнение. Мне видится, что наступление сейчас может быть недостаточно продуманным и подготовленным. Памятуя печальный опыт армий Ренненкампфа и Самсонова, нам следовало бы укрепить тылы, особенно вот здесь, – указал на пятно на карте под ладонью Николая Николаевича. – Части Николая Иудовича, он сам это скажет, – бросил взгляд на генерала Иванова, – здесь сильно растянуты. Неприятель непременно этим рано или поздно воспользуется. Кроме того, не все части обеспечены противогазами…

Иванов поспешно, но нерешительно кивнул:

– Да, я подтверждаю слова Алексея Алексеевича.

Николай Николаевич бурлил:

– Полно вам, господа! Алексей Алексеевич, ваши части уже показали свою успешность. А восемнадцать тысяч немецких снарядов с ядовитым газом на морозе не подействуют! Вспомните, что было под Болимовом! Остался Макензен не солоно хлебавши! А их штурм Осовца?! Мы должны развивать наступление. Что вы скажете вашим командирам, Алексей Алексеевич? Каледину скажете – сидеть в окопах?

Брусилов тактически отступил, перешёл к обороне:

– Н-но… В стратегическом плане… Нужен хотя бы отвлекающий манёвр на Венгерской равнине. Восьмая армия могла бы…

Николай Николаевич, не слушая, перебил Брусилова:

– А что я доложу императору? Что командующий Юго-Западным фронтом и его лучший генерал Брусилов боятся развивать наступление? Мы так до Берлина никогда не дойдём, господа. Никогда! Жаль, война в позапрошлом году не началась, мы бы его ещё в 1913-м взяли, как раз к столетию!

Иванов, вздохнув, согласился:

– Приказ главнокомандующего выполним.

Брусилов сжал в бессилии губы, опустил голову.

Николай Николаевич, заметив состояние Брусилова, подбодрил:

– Алексей Алексеевич, вы боевой генерал, вам ли унывать?! А этих тыловых крыс, я вам обещаю, я потороплю. Оружие, боеприпасы, провизия они у меня на себе таскать будут! Более не задерживаю…

Генералы кивнули и вышли.

* * *

В кабинете Сазонова снова собрались послы Антанты, того самого Сердечного союза. И в этот раз их союз был куда сердечнее, чем когда-либо.

Морис Палеолог торжественно и радушно сообщил:

– Ну вот, Сергей Дмитриевич, как и договаривались, лорд Бьюкенен привёз решение правительства, которое удовлетворяет всем требованиям России. Совместное владение проливами Босфор и Дарданеллы для черноморских держав и даже… – он сделал многозначительную паузу, – русская мечта – Константинополь.

Сазонов, протягивая руку Палеологу, как близкому другу, ответил:

– Благодарю вас, Морис.

Затем Бьюкенену:

– Благодарю вас, Джордж.

Бьюкенен ответно кивнул и напомнил:

– Теперь можно публиковать общий меморандум о Константинополе и проливах. Мы, как вы видите, придерживаемся своих союзнических обязательств.

Но у русской простоты и доверительности есть границы, особенно у той, что имеет историческую память. Тут важно с широченной улыбкой на добродушном лице подвести общий счёт, что и сделал министр иностранных дел России.

– Ещё раз благодарю, господа, за совместную работу, хотя вы должны понимать, что однажды вы уже остановили победное шествие генерала Скобелева на Константинополь. Именно в связи с этим государь уполномочил меня обеспечить юридическое обоснование наших претензий при поддержке верных, – Сазонов снова сделал многозначительную паузу, – я повторяю, верных союзников.

И снова превратился в рубаху-парня:

– Предлагаю по русской традиции выпить за успех нашего дела и за победу. Что вам предложить?

Бьюкенен патриотически, но безнадёжно, потому что с русскими не выпить – себе дороже, коротко попросил:

– Скотч.

Палеолог радостно сказал:

– Шампанского.

А Сазонов и не из патриотизма даже, а просто по настроению, махнул рукой:

– А я, знаете ли, водочки…

Палеолог, улыбнувшись, вдруг подхватил:

– А что, Сергей Дмитриевич, раз такое дело, давайте и мне…

Бьюкенен не удержался, улыбнулся.

– Водочки!.. – он произнёс это в точности так, как мог сказать какой-нибудь купчик в московском трактире.

* * *

Если в кампании 1914 года на фронте друг другу противостояли в основном профессиональные армии, то начиная с 1915-го значительную роль стали играть запасные части и способность страны к мобилизации, в чём Россия имела неоспоримое преимущество, в отличие от технического оснащения. Чаще всего эту способность механически сводят к воспроизводству живой силы и её маломальскому обучению военному делу, не учитывая, что она включает в себя и собственно организацию мобилизации, и силу добровольческого желания в народных массах. Именно в обоих последних показателях России не было равных, и именно эти способности старались изо всех сил на протяжении истории так или иначе подорвать её враги.

В начале января 1915 года командующий Восточным фронтом Германии фельдмаршал Пауль фон Гинденбург планировал двумя ударами на флангах остановить и обескровить русскую армию, в то время как в русской Ставке приняли неосторожное решение вести наступление силами Северо-Западного и Юго-Западного фронтов как против Германии, так и против Австро-Венгрии.

В Карпатах развернулось упорное сражение, а генерал Иванов постоянно ездил к Верховному, уже предлагая ему свой (или брусиловский?) план вторжения в Венгрию. В то же время генерал Рузский провёл несколько бездарных и практически никчёмных операций, что позволило Гинденбургу поставить под угрозу уничтожения 10-ю русскую армию генерала Сиверса. Последний же не смог оценить опасности, не отвёл войска из Пруссии, чем вынудил несколько полков и дивизий в ужасных погодных условиях сдерживать кратно превосходящего их противника. Примечательно, что с обеих сторон там столкнулись армии под номером 10. И хотя целые немецкие дивизии буквально исчезали в этой мясорубке, именно русским частям было тяжелее, чем противнику.

Император внимательно читал доклады Николая Николаевича. Особенно его поразила попытка подкупить полковника Бржозовского, который командовал обороной крепости Осовец. Парламентёр, прибывший к нему, имел наглость предложить полковнику продать крепость. Да-да! Именно продать! После чего был публично повешен. Это подтверждало версию ротмистра Орлова о том, что до чина полковника военные в большей мере сохраняют понятие чести и служебное рвение. Хотя это была не аксиома.

Между тем австрийский комендант сообщал в Вену, что ещё немного и он вынужден будет сдать Перемышль, который осаждали русские войска. И австрияки бросали на помощь гарнизону всё новые и новые дивизии, которые сдерживали потрёпанные в боях части генерала Драгомирова. А самого Драгомирова, докладывавшего в штаб армии и Ставку, что вот-вот и не сдюжим, отступим, сдерживал решительный Брусилов, который искренне верил в силу русского оружия и суворовскую науку побеждать.

В феврале в Карпатах началось уже второе сражение, а 9 марта Перемышль сдался. Это, несомненно, было крупной победой русского оружия, которая насторожила не только открытых врагов России, но и её союзников, а также тех, кто «заказывал музыку» в европейской политике.

* * *

В кабинете государя в этот пасмурный, но тёплый мартовский день собрались Александра Фёдоровна, Елизавета Фёдоровна, великие княжны – дочери и наследник, премьер-министр Иван Логгинович Горемыкин, Сергей Дмитриевич Сазонов, Александр Иванович Спиридович, протоиерей Александр Васильев. У самой двери притихли Орлов и Пилипенко. Николай Александрович пребывал в самом радостном расположении духа. Говорил громче, чем обычно, и не скрывал своих эмоций. Он даже распахнул окно.

– Весна, дорогие мои! Эта весна несёт добрые вести! И я собрал вас всех, чтобы сообщить о телеграфе Верховного главнокомандующего великого князя Николая Николаевича. Вчера наши доблестные войска взяли крепость Перемышль!!!

Какое-то время в комнате стояла напряжённая тишина, но потом все начали аплодировать, и только Пилипенко и Орлов ещё более подтянулись по стойке смирно.

– Мы немедленно подготовим приказ о награждении Верховного главнокомандующего, генералов, офицеров и нижних чинов. Все мы помним, как последние два месяца войска Юго-Западного фронта упорно бились в Карпатах. Именно это заставило гарнизон Перемышля сдаться. Генерал Кусманек сдался генералу Селиванову, а с ним сто двадцать пять тысяч человек и более тысячи орудий! Отец Александр, надо отслужить благодарственный молебен! Сергей Дмитриевич, проведите все необходимые консультации с нашими союзниками о дальнейшем наступлении. Александр Иванович, я завтра же выезжаю в штаб Юго-Западного фронта и намерен лично побывать в крепости Перемышль. Алексей Николаевич поедет со мной! И предупредите Брусилова, что обедать будем у него!

– Слушаюсь! – козырнул Спиридович.

– Спасибо всем. Более никого не задерживаю, – кивнул государь.

Орлов и Пилипенко предупредительно открыли двери. Императору хотелось побыть одному. В этот день он снова поверил в скорую победу, в то, что все мрачные пророчества и предсказания об этой войне могут и не сбыться. Он даже поверил в единение всех сословий и наций в России, в единение армии и тыла. И уходившей последней Александре Фёдоровне он ещё раз шепнул, что надо заказать благодарственный молебен и помянуть павших.

* * *

Александра Фёдоровна и Елизавета Фёдоровна остановились у окна в коридоре.

– Надо срочно телеграфировать Григорию об этой славной победе, – сияя от радости, поделилась с сестрой императрица. – Он её предвидел!

– А зачем телеграфировать, если он её предвидел? Он же пророк? – вопросом на вопрос холодно ответила Елизавета Фёдоровна.

Александра Фёдоровна было вспыхнула раздражением, но быстро справилась с ним. Перед ней была сестра. Ближе неё никого у императрицы не было. Разве что Анна Вырубова. Но роднее – точно не было. Даже вторую подругу-фрейлину Лили Ден Елизавете удалось настроить против Григория. Но сестре она сказала не с гневом, а почти с обидой:

– Ты даже ни разу с ним не встречалась, а повторяешь досужие сплетни!

– Мне достаточно того, что говорят о нём настоящие духовидцы. Я говорила с иноками в разных обителях…

На глазах Александры Фёдоровны выступили слёзы.

– Если бы у тебя был больной сын… – и тут же пожалела о несправедливом упрёке.

– У меня нет детей, Бог не дал, – с горечью напомнила Елизавета. – Но я воспитывала чужих как своих. И я хочу, чтобы ты знала, даже если я говорю что-то, то я говорю тебе… только тебе. Я… – она остановилась, подыскивая слова, – я с вами… И прежде всего с Алёшенькой…

Сёстры обнялись и какое-то время стояли так.

– Спасибо, дорогая, я знаю об этом, и Ники тебя очень любит… Поедем в госпиталь? Девочки уже заждались… – пригласила Александра.

– Поедем.

Александра вдруг снова остановилась и, взяв сестру за плечи, заглядывая ей в глаза, спросила на английском:

– Я знаю, что ты постоянно постишься и спишь на голых досках… Но правда ли, что ты носишь власяницу, а то и вериги? Я тебя обняла…

Елизавета устало вздохнула и ответила-перебила по-русски:

– И не нашла под платьем цепей? О том должен ведать один Бог. Важно не что мы носим и что мы едим, а что мы делаем. Пойдём, ты же сама сказала, что девочки ждут.

4

В поезде государь много курил. Чтобы не дымить рядом с Алёшей, он курил в своём кабинете. Понятно, что Николай Александрович нервничал, а нервничает человек не только от печали, но и от радости. Взятие Перемышля его окрылило и, возможно, он уже строил планы дальнейшего наступления, хотя прекрасно понимал, что ничто легко не даётся. Но любой случай, любое обстоятельство, порождающее надежду, волнует сердце… И он курил одну за другой…

В этот раз в Ставку вместе с государем поехал и духовник семьи отец Александр Васильев. Император был этому рад, да и сам батюшка любил служить в походной церкви, которую Николай Александрович брал с собой в такие поездки. Кроме того, именно в такое время император и его духовник становились ближе. Дорога располагала к неспешным разговорам.

Были они одного возраста, Николай Александрович даже чуть постарше, ровно на четыре месяца – день в день. Отец Александр уже четыре года преподавал Закон Божий царским детям и детям прислуги, которые учились вместе с ними, а с начала войны был назначен пресвитером Большой церкви Зимнего дворца. Несмотря на то, что батюшка по отношению к себе и взрослым был весьма строг, к детям и особенно к Алёше он относился мягче – не то чтобы снисходительно в вопросах христианского благочестия, нет, с той же, но отеческой любящей строгостью, и, обладая огромной силой убеждения и любви к людям, пользовался их ответной любовью. Именно он более других поддержал Ольгу во время её влюблённости в мичмана Воронова. Как-то Николай Александрович спросил духовника, почему он легко прощает шалости Анастасии и Алексея, на что тот ответил просто:

– Хочу, чтобы они как можно дольше оставались детьми. Пусть и царскими.

И Николай Александрович глубоко задумался над его словами. Впрочем, самому императору священник и убеждённый трезвенник спуску не давал. Он часто приходил в его кабинет в поезде, чтобы поговорить по душам. Николай не стеснялся курить при отце Александре, хотя и ощущал внутреннюю неловкость.

– Вы много курите, государь, – заметил, как обычно, отец Александр.

– Да, много, – признал император, – какое-то, знаете ли, внутреннее волнение. И… не могу сосредоточиться.

– А молитва? Молитва помогает сосредоточиться, – тихо напомнил священник.

– Да, несомненно, – снова согласился Николай Александрович, – особенно внутренняя молитва.

Он всё равно чувствовал себя неловко, поэтому поспешно затушил папиросу. Хотя в тот момент ему больше всего хотелось побыть одному и курить, он не решился просить священника оставить его.

В кабинет заглянул старик Чемодуров, за спиной его маячил Ящик.

– Простите, Ваше Величество, чаю не желаете? – спросил он.

Император рассеянно кивнул.

– Батюшка, а вы как? – перевёл государь вопрос отцу Александру.

– Отчего же нет, – улыбнулся тот. – Терентий Иванович меня даже чай благословлять просит. Удивительной доброты человек, – заметил он о Чемодурове. – Вы бы, говорит, батюшка, Алёшу перекрестили, а то гулять он идёт. Мне-то, говорит, почему-то всегда везёт, а вот Алексею Николаевичу дополнительная защита нужна.

Все, кроме Чемодурова, понимающе улыбнулись.

Чемодурову было шестьдесят пять, хотя выглядел он старше. Жизнь бобыля быстро состарила его именно внутренне. Однако старение это проявилось в нём несколько слащавой добротой, которую он готов был разливать по поводу и без повода, а одиночество обратилось преданностью и бескорыстной любовью к царской семье.

* * *

На перроне литерный поезд встречали почётный караул 1-й роты 16-го стрелкового полка 8-й армии и сам генерал Брусилов в окружении штабных офицеров.

Государь, наследник, отец Александр, Орлов и Пилипенко, который постоянно страховал Алёшу, спустились из вагона на перрон. Небольшой военный оркестр не очень ровно и не очень точно заиграл приветственный марш, отчего император слегка поморщился, потому как ещё позавчера слушал, как филигранно исполняют Чайковского в четыре руки Аликс и Вырубова. Но лицо его мгновенно обрело серьёзность, когда под этот марш, подтянутый, в отличие от многих располневших генералов, Брусилов, чеканя шаг, подошёл с докладом. Император, цесаревич и Орлов взяли под козырёк. Пилипенко вытянулся по стойке смирно, успевая «бегать» глазами по перрону – нет ли какой скрытой опасности.

– Ваше Императорское Величество, почётный караул и штаб 8-й армии построены в честь вашего прибытия и прибытия наследника, Его Императорского Высочества Алексея Николаевича!

Николай Александрович протянул генералу руку:

– Здравствуйте, Алексей Алексеевич, рад вас видеть в добром здравии.

Тут он вдруг повернулся к Алёше, который, судя по всему, ждал ещё чего-то:

– Алексей Николаевич, что у нас дальше? – спросил отец у сына, сдерживая улыбку.

Алёша, вроде и готовился, но немного растерялся, однако потом вдохнул полной грудью и почти воскликнул:

– Здравствуйте, братцы!

Караульная рота дружно, уж куда точнее, чем оркестр, ответила:

– Здравия желаем, Ваше Императорское Высочество!

Алёша немного наивно улыбнулся, посмотрел на отца, ища поддержки: мол, правильно ли? Тот одобрительно кивнул. Солдаты в оцеплении и офицеры в строю добродушно улыбались.

– Спасибо, братцы! – негромко, но так, чтобы слышно было всем, поблагодарил император.

– Позвольте вас пригласить в штаб, – Брусилов указал на стоявшие у станции «Руссо-Балты» – фронтовые лошадки российского автопрома.

– Пойдёмте, Алексей Алексеевич.

Все двинулись к машинам, а отец Александр, стоявший за спиной государя, торопливо раздал небольшие иконки офицерам штаба и солдатам, а напоследок благословил роту караула.

* * *

После докладов у карты и определения дальнейшей стратегии все собрались в офицерской столовой. За по-фронтовому праздничным, но скромно накрытым столом разместились император, цесаревич, Брусилов и его окружение, чуть поодаль усадили и Орлова. Отец Александр прочитал молитву.

Наступил момент, когда все замерли в ожидании, что император первым возьмёт ложку или вилку, потянется к хлебу.

У входа стоял «каменный» Пилипенко. Алёша, увидев его, вдруг громко спросил:

– А почему дядя Лёша с нами не садится?

Вопрос его вызвал неловкую паузу. Телохранитель никак не отреагировал на это.

Брусилов нерешительно прошептал Николаю:

– Это ваш камер-казак, Ваше Величество…

– И правда, Алексей Петрович, садитесь с нами. Я думаю, бравые брусиловцы обеспечат нам охрану, – пошутил государь, потому как Конвой уже стоял в оцеплении вокруг Штаба.

У Пилипенко, который в этот момент смотрел на цесаревича, подступила слеза, но он сдержался.

Орлов, указал великану-личнику на свободный стул рядом:

– Садитесь, садитесь, вахмистр, рядом со мной.

Пилипенко неловко и смущённо уселся, сняв папаху, явно возвышаясь своей громадностью над остальными. Шепнул Орлову:

– Честь такая… для меня…

– Вы наследника на руках часами носите, – спокойно ответил ротмистр.

Пилипенко с благодарностью посмотрел на Орлова, затем с любовью на Алёшу, который ему помахал.

– Тёзка мой… святая простота, – сказал казак.

Николай, обращаясь к Брусилову, спросил, чтобы избежать помпезных тостов:

– Так что вы говорили, Алексей Алексеевич, о сложностях ближнего противостояния с противником?

Брусилов, которому ход царя был близок и понятен, с готовностью включился в разговор:

– Да, Ваше Величество… Сложность в том, что с обеих сторон зачастую оказываются родственники. Австрийцы, когда узнали, что передовые части у нас составляют малороссы, тут же сделали то же самое. Ну… и если случается штыковая…

Николай быстро понял и задумчиво резюмировал:

– Родственники друг против друга. Да… истерзанная земля… И сколько ей ещё достанется, если мы её не вернём.

– Они всегда будут использовать Малороссию как плацдарм против России.

– Ну ничего, я не предполагал, что эта война будет лёгкой и мы набегом возьмём Берлин, но нынешние победы подтвердили доблесть нашей армии. Предлагаю тост за восьмую армию и её блестящего командующего… – так умело император обошёл тост в свою честь, отчего отец Александр, сидевший с ним рядом, светло улыбнулся.

Первым встал император с бокалом вина, затем поднялся Брусилов, штабные тоже подскочили, и только отец Александр и наследник в стороне от всех чокнулись бокалами с морсом. Пилипенко и Орлов подмигнули друг другу и выпили по рюмке из фляги камер-казака, потому как водки на столе не было и быть не могло. Сухой закон хотя бы при императоре действовал.

* * *

На обратном пути в кабинет императора в поезде пришёл малорослый и юркий дворцовый комендант Воейков. Будучи крёстным цесаревича и зятем барона Фредерикса – министра двора, он пользовался почти неограниченным доверием монарха, славился скупостью, но был человеком очень полезным для организации любой хозяйственной деятельности. Слыл рачительным хозяином, но некоторые за глаза называли его скупердяем, а кто-то и «котищей» из-за пышных усов, на заботу о которых Владимир Николаевич тратил немало времени. Тем не менее дворцовый комендант не был навязчив, особенного для себя ничего не выговаривал, потому как имел достаточное состояние, но никогда, даже по болезни, не отказывался составить компанию Николаю Александровичу – будь то поездка из Петрограда в Царское Село, в Москву или на край света, потому как к своей службе при дворе относился более чем серьёзно. Но в последнее время он, что называется, злоупотреблял служебным положением, самолично принимая решения, какие бумаги и когда подавать государю, кого к нему допустить, а кому отказать.

В этот раз Воейков зашёл с пакетом от Ерандакова, для которого у государя не нашлось времени перед отъездом. Владимир Николаевич согласился ознакомить императора с бумагами главного контрразведчика в пути.

Николай Александрович, пробежав глазами по докладу Василия Андреевича и его аналитическим запискам, спросил:

– Я не понимаю, почему контрразведка делает то, что должна делать разведка? Или хотя бы Джунковский? Как будто Ерандакову больше всех надо.

– Я тоже не понимаю, – на всякий случай согласился Воейков, он действительно ничего в этом не понимал, а в папки Ерандакова и Джунковского предусмотрительно не заглядывал.

– Ах да, – спохватился Николай Александрович и поторопился просветить своего друга. – Тут, Владимир Николаевич, Ерандаков собрал и подытожил доклады агентов из Европы. Татищев его, видать, накрутил. Но касаются они не действий военных разведок, а наших доморощенных социал-демократов. Вот, к примеру, суть противоречий между Плехановым и неким Лениным по вопросам войны. И что вы думаете? Последний совершенно справедливо называет эту войну империалистической, династической, захватнической и колониальной. Обидно другое – то же самое место он отводит и России. Как будто для нас присоединение пресловутой Галиции – вопрос территориального захвата, или, скажем, вопрос черноморских проливов – они же не понимают или умело скрывают за своей риторикой, что для наших черноморских берегов это в первую голову безопасность! Или, может, их не интересует угнетение православных и армян в Османской империи? Лучше всего о них судил Пётр Аркадьевич, – вспомнил император Столыпина. Он постоянно напоминал, что социалистов кормит Европа, содержат разведки. – Главное для нас не какой-то там интернационализм, а славянское единство!

– Да, Пётр Аркадьевич… – снова согласился Воейков. – Он всё понимал.

– Страшно другое, – задумчиво продолжал Николай Александрович, – они считают, что войну надо немедленно закончить, хотя я предлагал всем вообще не начинать никаких войн, но они полагают, что уместно сейчас сделать из этой войны революцию. Вот, взгляните, в Цюрихе социал-демократы начали издавать газету «Известия», это первый, февральский номер. Вот… – император развернул первую полосу, – письмо каких-то Аксельрода и Семенковского: «…все ответственные руководящие центры нашей партии в согласии с преобладающими в партийных организациях и в среде передовых рабочих мнениями и настроениями остались чужды уклону в сторону национального единства, остались верны старой тактике интернационализма и самостоятельных задач международного пролетариата в мировой войне»… – прочитал государь. – И как это называть?

– Предательством, – коротко ответил Воейков. – И судить их надо по законам военного времени.

– Где? – вскинул брови Николай Александрович. – В Цюрихе? Ерандаков пишет, что наших социал-демократов содержат в гостиницах Европы, кормят и дают им денег на агитацию не только немцы, но и наши союзники-англичане. Сазонов едва добился закрытия газеты «Голос» во Франции. Они называют защиту родины социал-шовинизмом! Слово-то какое…

– Иностранное слово, – сказал вдруг молчавший всё это время отец Александр, и государь с Воейковым посмотрели на него с интересом. Обычно батюшка по политическим вопросам не высказывался.

– Французское, – уточнил император.

– Эти революционеры – мастера на сочинение подобных новых слов, что придаёт их речам вид правильности и научности, чтобы запутать простого человека. Главное, чтобы среди других слов звучали слова «справедливость», «равенство», «братство»…

– Эх, отче, – покачал головой комендант дворца, – и так уже Союз русского народа называют мало того, что черносотенным, и с опричниной сравнивают, так и любой его член априори считается в прессе антисемитом.

– Страшно, что этим революционерам абсолютно неважно, какими путями добиваться своих целей, страшно, что болезнь эта похожа на поветрие, которое медленно и, казалось бы, незаметно разъедает тело и мозг государства, а ещё страшнее, что не только тело, но и душу… – печально продолжил отец Александр. – Самое страшное, что они действуют по указке врага рода человеческого, что они сами идут и других зовут против Бога! Страшно, что они… – батюшка опустил глаза, боясь посмотреть на Николая Александровича, – охотятся на царей, убивают их и вас хотят убить…

– И что же делать? – с интересом, без испуга спросил император священника, хотя понимал, что рецепта от этого «недуга» у того нет.

– И что же делать? – повторил вопрос государя Владимир Николаевич с таким выдохом, что и усы распушились.

– А не участвовать в делах тьмы. Помазанник Божий должен им противостоять, – просто и всё с той же добродушной улыбкой ответил отец Александр. – Любые партии, движения, общества там разные – все они делят, а не единят народ по древнему, как и само древнее зло, принципу «разделяй и властвуй». И я лучше с муллой или раввином обнимусь, чем с представителем хоть какой партии, даже если он лоб в православном храме будет разбивать на службе. По делам их судите… – сослался на Писание священник. – В делах тьмы не участвовать, а огромную работу делать надо, ведь народ, он как ребёнок, обмануть его легко, обещаниями сладкими приманить; народ просвещать надо, сберегать, чтобы он с царём в голове был… – то ли пословицей, то ли намёком закруглил свою мысль отец Александр.

Такой оценки состояния политической жизни от пусть и непростого, но всё же далёкого от политики священника никто не ожидал. В кабинете повисло многозначное молчание, пока туда не заглянул Алексей в сопровождении Тимофея Ящика.

– Я выиграл у ротмистра и вахмистра два гривенника! – радостно объявил он.

– Во что? – с трудом переключился государь.

– В шашки! В поддавки!

– И кто поддавался? – улыбнулся Николай Александрович.

– Ну, там все должны поддаваться, – уклончиво ответил цесаревич.

– Но ты играл на деньги? – попытался быть серьёзным император.

– Папа, но на интерес они и в поддавки бы поддались! – почти возмутился Алексей, и первым от души раскатисто засмеялся отец Александр.

Тимофей Ящик между тем уже давно «пхыкал», едва сдерживаясь, в коридоре. Усы Воейкова обратились от смеха в одёжную щётку, а у государя подпрыгивали плечи.

Просмеялись. Замолчали.

Воейков вдруг засмотрелся в окно и сказал:

– А вот предлагали же мы с супругой заменить все войны на олимпийские соревнования! Вы посмотрите, какой простор, какая красота.

Мало кто в этот момент вспомнил, что Воейков ко всему ещё и председатель Олимпийского комитета России…

– Именно эта красота и простор не дают нашим врагам покоя, – заметил Николай Александрович. – Нужна им эта земля, только вот без русского народа…

Все снова замолчали, но теперь уже молчание было тягостным. Воейков, продолжая заворожённо смотреть в вагонное окно, повернул разговор в философское русло:

– Посмотрите – проезжаем мы станцию, а там вот жмётся к вокзальчику маленькая лавка, где калачи, да пирожки, да молоко свежее. Минеральная вода опять же… И живёт там человек, которому кажется, что вся главная жизнь мимо него с этими поездами проходит, и невдомёк ему, что это мы со всей нашей значимостью мимо нормальной жизни проезжаем. Тут она, тут. Вот за этим окном. На каждом разъезде и станции.

– Надо остановиться на такой станции! – восторженно подхватил Алёша.

– Остановимся как-нибудь, – пообещал сыну Николай Александрович.

– Надо остановиться, пока эта жизнь нас сама не остановила, – согласился протоиерей.

Николай Александрович внимательно посмотрел на священника, а тот ловил взглядом убегающий за окном пейзаж.

5

В тёмном зале царил полумрак, и в полумраке царил один человек. Тот самый, что на равных разговаривал с премьер-министром Великобритании Асквитом. Нет, он был в этом зале, украшенном странной геометрической лепниной под высокими потолками, не один. Но он был здесь главный.

За длинным овальным столом сидели люди, одетые в до мелочей одинаковые фраки. Руки в белых перчатках они держали на столе. И головы у всех были повёрнуты, как у солдат на плацу по команде «равняйсь», в сторону мистера X. Тот же вовсе не командным, а вполне будничным голосом вещал:

– Господа, как вы заметили, Россия, как обычно, проявила себя на фронте «силой духа», как они это называют. Нас это устраивает, и нам необходимо её участие, но пора вернуть равновесие и остановить её. Это решение высшего совета. Думаю, что вам не следует напоминать банальную истину о том, что с такими, как русские, надо воевать не внешними силами, а изнутри, и лучше всего их собственными руками и руками их так называемых братьев. И нам надо готовить почву для вступления в войну нового лидера… Что там у нас?

Ответил ему один человек за столом, который, судя по всему, чувствовал себя несколько вольнее, чем остальные:

– После потопления турбохода «Лузитания», где находились американские граждане, Вильсон заговорил о международном праве. Но германские субмарины продолжат атаки по правилам неограниченной подводной войны.

– Хорошо, – похвалил то ли Вильсона, то ли докладчика мистер X. – Это совершенно правильное развитие событий. Обеспечьте необходимое сопровождение в газетах. И… пусть немцы пригласят в союзники мексиканцев. Повлияйте на это. Мексика, сами понимаете, под брюхом Америки, а нашим братьям там нужны кое-какие территории. И что, в конце концов, с этим мужиком Распутиным? Сколько можно слушать его пропаганду за мир? При этом он вмешивается в деловые отношения между нашими людьми. Я спрашиваю у наших братьев из России, сколько можно терпеть на авансцене лапотника, который заставляет плясать под свою дудку монархов и князей? – но затем мистер Х смягчился. – А теперь приглашаю всех на обед.

Все как один встали, чтобы перейти в другой, более светлый зал.

* * *

Только оставшись один, мистер X повеселел. В своём кабинете он с явным пренебрежением и нетерпением стянул со своих рук, покрытых старческими пигментными пятнами, белые перчатки. Перчатки принял камердинер. Аккуратно стал укладывать их на специальный поднос, но хозяин его одёрнул:

– Да бросьте вы эту бутафорию! Мне нужно пообщаться хоть с одним умным человеком. Позовите Луизу…

Камердинер удалился, а из соседней комнаты зазвенел колокольчик юного голоса:

– Дядя, вы меня звали?

Племянница была самым желанным гостем в его кабинете.

– Да, милая, я просто хочу поболтать с тобой… о науке… – мистер X буквально сиял.

Хрупкая девушка подошла ближе и улыбнулась:

– Я смогу сегодня поехать в Ковент-Гарден?

– Конечно, милая. Только не влюбляйся там в принца, они все ненастоящие, а ты не Золушка. Их предки махали мечами, а надо было делать деньги. Теперь они покупаются и продаются вместе с мечами, именами и даже вместе с честью. Родовая бутафория! – хохотнул старик.

– Вы же знаете, дядя, ближе вас у меня никого нет, – тихо сказала Луиза.

Старик окончательно растаял.

– Я купил тебе новейшие исследования по ботанике. Они ещё даже не изданы… – проворковал он – Ты единственная, кому от меня не надо денег, влияния, тебе даже нет дела до моего завещания!..

* * *

МАЙ 1915 ГОДА В салоне Натальи Сергеевны Брасовой собирались всё те же лица. А чаще других – великие князья Кирилл Владимирович, Андрей Владимирович и Борис Владимирович. Приходил и великий князь Дмитрий Павлович, князь Феликс Юсупов и вездесущий Освальд Райнер. Приходили ещё князья крови – то Иоанн Константинович, то великий князь Александр Михайлович, а иногда заходил почитать свои стихи восторженный юный герой войны Владимир Палей. Его Наталья Сергеевна привечала больше других, не потому что он был романтик и красавец, а потому что, как и её сын Георгий, он родился от морганатического брака и не мог считаться членом императорской семьи. Но никто, в принципе, не отказывал ему в чести зваться внуком Александра Второго, как и многим другим наследникам подобных браков в Доме Романовых. Наталья же Сергеевна старалась держать в зоне своего женского обаяния прежде всего молодых, статных и красивых, потому что ей это нравилось. В этот раз послушать Палея пришёл и великий князь Михаил Александрович.

Палей, глядя именно на него, читал со сцены непривычные в этом салоне стихи:

Огради меня, Боже, от вражеской пули
И дай мне быть сильным душой…
В моём сердце порывы добра не заснули,
Я так молод ещё, что хочу, не хочу ли —
Но всюду, во всём я с Тобой…
И спаси меня, Боже, от раны смертельной,
Как спас от житейского зла,
Чтобы шёл я дорогой смиренной и дельной,
Чтоб пленялась душа красотой беспредельной
И творческой силой жила.
Но коль Родины верным и преданным сыном
Паду я в жестоком бою —
Дай рабу Твоему умереть христианином,
И пускай, уже чуждый страстям и кручинам,
Прославит он волю Твою…

Когда он закончил чтение, Михаил Александрович начал громко аплодировать и тут уж, нравится – не нравится, все были вынуждены подхватить. Смущённый Палей спустился со сцены, уступив место какому-то иллюзионисту с мраморно-бледным от грима, как у Пьеро, лицом.

– Ох, вам ещё жить и жить, Владимир Павлович, – покровительственно оценила последнее стихотворение Наталья Сергеевна.

– Как Бог даст, – потупился Палей.

А Михаил Александрович бросил на супругу взгляд, в котором блеснула ревность.

– Стихи вам нужны, чтобы смущать юных дам, граф? – спросил Дмитрий Павлович.

Палей вспыхнул негодованием, но сдержался. Ответил холодно:

– Я бы хотел писать, как великий князь Константин Константинович.

Тут все примолкли, потому как человека, пишущего под псевдонимом К.Р., никто не решился бы задеть даже словом. В самом начале войны Константин Константинович потерял своего сына, князя Олега, который был очень похож на юного Палея. Пули не спрашивали, какого рода и сословия человек. И теперь известный всему литературному миру К.Р. тяжело болел в своём родовом имении в Павловском…

В тяжёлую паузу вбросил перца Кирилл:

– Мда… Какие ещё ждут нас потери? Это только в штабе Николаши вслед за ним не понимают, что сейчас немцы совершают не отвлекающий манёвр под Горлицами, а настоящий прорыв! Это может кончиться очередной катастрофой… Полагаю, не одному мне приходит в голову мысль, что нужно что-то менять и на престоле необходим решительный, а главное, уважаемый человек.

Михаил, догадавшись, куда клонит Кирилл, резко оборвал его:

– Я бы не хотел участвовать в подобных разговорах!

Далее Михаил говорил тихо, только для Кирилла:

– Я нарушил своё обещание императору, впрочем, как и ты, Кирилл, да, это любовь, это наш выбор, но это не повод плести против него интриги, хуже того – заговоры…

В этот раз Кирилл уже не смутился, а с лёгкой прохладцей в голосе резюмировал:

– Надеюсь, Миша, наш разговор – это наш разговор. Я просто высказал своё мнение…

Михаил ответил тем же тоном:

– Не следует мне напоминать об этом. Или я похож на жалобщика и доносчика? Я же понимаю, почему в вашей семье не любят Ники… Марии Павловне не даёт покоя само имя Александры Фёдоровны. Или напомнить тебе, кто дал команду стрелять 9 января? Генерал-губернатор Петербурга великий князь Владимир Александрович. Он подвёл императора, а сам развлекался в салонах…

Он не стал договаривать, поднялся и направился к Наталье, которая отошла дать какие-то распоряжения по залу.

Кирилл Владимирович, Борис Владимирович и Андрей Владимирович проводили его тревожными взглядами. Они знали, чего не договорил Михаил. За всем этим скрывалось противостояние их матери Марии Павловны и Александры Фёдоровны. Как раз Мария Павловна благословила в 1905 году своего старшего сына Кирилла на брак с Викторией Фёдоровной, которая ещё недавно была замужем за братом императрицы. На брак этот Николай Александрович высочайшего разрешения не давал, а ведь Кирилл был следующим после Михаила наследником престола России. По сути, и Кирилл, и Михаил в буквальном смысле пренебрегли интересами династии и страны. Разница была в том, что последний хотя бы понимал это и вместе с любовью к Наталье Сергеевне его не оставляло чувство вины перед братом.

За всем этим из своего угла в зале внимательно следил Райнер. К нему и подошёл князь Феликс Юсупов после того, как удалился Михаил.

– Этот хотя бы не слушает взбалмошного старца и умеет радоваться жизни, – резюмировал он увиденную сцену.

Оба они подошли к Владимировичам, и Райнер почувствовал, что пришло его время.

– Всё меняется, господа, меняются и люди. Если я правильно помню, первым царём династии был Михаил, – со значением сказал он.

Все с интересом посмотрели на англичанина. Ход его мыслей им явно нравился. Всем, кроме Палея. И Райнер их не разочаровал:

– Обстоятельства могут сложиться так, что, скажем, новый этап истории России начнётся с нового Михаила. В этом даже можно усмотреть, как вы говорите, Промысл Божий. И в любом случае надо говорить с главнокомандующим – великим князем Николаем Николаевичем.

– Да, надо говорить с Николашей… – первым согласился Андрей Владимирович.

– Николаша, хоть и тщеславен, но… вряд ли… А вот с генералом Алексеевым говорить надо, – задумчиво, но весьма точно подметил Дмитрий Павлович.

Райнер умело ушёл в сторону. В принципе, происходившее за этим столом уже можно было назвать плетущимся заговором. И англичанину лучше было в таком случае хотя бы формально оставаться в стороне. А так, он ничего особенно не сказал, не сделал, просто напомнил великим князьям и князьям крови, что в любой такой задумке неплохо бы опираться на армию. Во всяком случае, на генералитет.

* * *

Пока в салонах, редакциях газет и потайных кабинетах одни решали судьбы мира и России, другие любили и умирали. Причём одно не мешало другому. Разве что любовь бывала порой более безнадёжной, чем даже смерть. Во всяком случае так думал ротмистр Дмитрий Малама, который пришёл попрощаться в парк Царскосельского госпиталя Её Величества с той, кого любил, но даже себе в этом боялся признаться. На руках у него был очаровательный щенок французского бульдога по имени Ортино. А рядом стояла великая княжна Татьяна Николаевна, для которой он и принёс этот живой подарок. Подарок в его руках время от времени пищал, поскуливал и неуклюже ворочался.

– Ой, какой миленький! – растаяла Татьяна, рассматривая щенка, но вспомнила о главном: – Когда вы обратно на фронт?

Малама ответил по-уставному:

– Завтра, Ваше Высочество…

Татьяна поморщилась, услышав титулование, Малама тут же исправился:

– Простите, Татьяна Николаевна, забыл правила госпиталя…

Татьяна смотрела на него с нежной улыбкой. Она понимала, что с её стороны это безнадёжное увлечение, но ей так не хотелось даже ненадолго отпускать этого статного, высокого молодого человека с удивительными светло-серыми глазами, которые излучали не какое-то страстное обожание, а готовность умереть за своего ангела, потому как даже с формулировкой «предмет любви» этот офицер не согласился бы. Тем более ей не хотелось отпускать его на фронт, где, в сущности, у него будет в основном три вида деятельности: защищать, выживать, умирать… Нет, и ещё один – убивать. А теперь он стоит со смешным щенком на руках, сам смешной и вовсе не похожий на отважного воина.

Растерянный Малама вспомнил, что носом в его ладонь тыкается Ортино.

– Вот, принёс вам подарок. Хотел передать через Анну Александровну, а потом решил, что сам. Но вы скажите родителям, что я его передал. Не хочу, чтобы…

Татьяна перебила:

– Не волнуйтесь…

Она нежно взяла щенка на руки.

– Какой он забавный, – ткнулась своим носом в маленькую мокрую пуговку носа Ортино.

Тот с благодарностью за доверие с французской галантностью лизнул очаровательный носик наследницы русского престола. Татьяна засмеялась. Малама тоже. Щенок заволновался, всё ли он правильно сделал, а может, просто захотел в туалет, и великая княжна опустила его на землю. А он, словно выполняя обещание, напрудил лужицу.

Татьяна и Дмитрий засмеялись. Но потом офицер сосредоточился и выпалил:

– Я должен вам сказать, потому что может случиться, я уже никогда не смогу этого сказать… – Малама снова растерялся, опустил глаза. – Вы прекрасны, Татьяна Николаевна. Наверное, я даже не имею права об этом говорить, но… вот так уйти… тоже не могу… Анна Александровна посоветовала… Сказала, что я за эти слова не получу пощёчину и не буду разжалован… Хотя последнее меня не пугает.

Татьяна взяла его руки в свои, на большее не решилась. Окна всего госпиталя смотрели на них. И более всего она боялась взгляда матери из одного из этих окон. Наклонилась, взяла Ортино на руки.

– Я вам благодарна… – тихо, ласково и честно ответила она. Качнулась в сторону Маламы… и сразу отступила. Будто всё же чувствовала, что на них кто-то смотрит. А смотрела на них с умилением и печалью Александра Фёдоровна с неуместной амбарной книгой в руках. От увиденного она нервно покусывала губы. Госпитальный любимчик и самая открытая для неё дочь… Они ещё продолжали о чём-то говорить, затем Татьяна протянула Дмитрию руку, тот вдруг по-рыцарски опустился на колено, нежно поцеловал её, потом встал, кивнул, повернулся и почти строевым шагом направился к воротам. Александра Фёдоровна осенила его вслед крестным знамением. То же самое, будто эхо матери, сделала Татьяна Николаевна. И совсем из другого окна движение их повторила её старшая сестра Ольга.

* * *

– Оля, там в операционной требуется помощь… Кого ты там высматриваешь? – Мария в любую ситуацию врывалась, как быстрый эсминец в бухту. – А! Малама хорошенький поехал воевать? Скоро и Настиного солдатика выпишут. Представляешь, она ему и всей их палате уже пять книг прочитала!

Ольга повернулась к сестре, подмигнула:

– Я всегда верила в силу русского слова…

– А я всегда хотела почитать твои стихи, – хитро прищурилась вдруг Мария.

– Как-нибудь… – смутилась Ольга. – Пойдём, ты же сама говорила, нас ждут в операционной.

Мария театрально вздохнула:

– Пойдём, а то сейчас наша егоза сама прибежит туда помогать.

Но егоза Анастасия никуда бежать не торопилась. Она как раз убедила рядового Николая Ильина, что и он может быть д’Артаньяном, читая ему о приключениях мушкетёров. Она понятия не имела, что популярного во всём мире Дюма, по большому счёту, «пустил» к русскому читателю её прадед-реформатор Александр Второй, Освободитель. Роман вышел в 1866 году. И хотя при Николае Первом перевод тоже выходил (причём первый) и ставились даже пьесы Дюма, но сам император по каким-то причинам плодовитого автора недолюбливал. Возможно, из-за его раннего романа «Учитель фехтования», который он запретил, но, видимо, не очень строго, потому что роман читали, пусть и на французском, но даже в семье самого императора. В романе, как известно, помимо француза, героями были и декабристы. Впрочем, он мог его не любить и по той простой причине, что Дюма не особенно утруждал себя изучением русской ономастики и русского быта и порой попросту врал. Но в романтизме и увлекательности сюжета равных Дюма по сию пору не было. Потому в семье Николая Второго Дюма полюбили.

– Я бы этого Рошфора пришпорил! – искренне и громко переживал Ильин, под улыбки соседей по палате.

Но и они порой не выдерживали и вступали в битвы с гвардейцами кардинала Ришелье, едва сдерживая непереводимые на французский язык русские слова в обществе Анастасии Николаевны. Но были и такие, кто специально уходил на перекур, чтобы уже в более перчёных выражениях «мыть кости» французским королям и графьям, а заодно и своим офицерам и генералам, а там и…

– Чего её слушать? Почитает и во дворец, пирожные кушать.

– Я тут валяюсь, а у меня там земля стынет, Антонина моя диктовала почтарю, что не управляются… Голодать будут.

– Я слышал, что французскому королю народ башку отрубил на специальной штуке такой. Гильтина, что ли?..

* * *

Между тем Григорий Ефимович получил в Покровском под Тюменью телеграмму от Мамы (как он называл императрицу, и в этом не было никого панибратства, а лишь народное понимание места русской царицы в общественной иерархии). Как получил телеграмму, так и заперся в спальне, долго молился перед образами, а потом точно окаменел, сидя на кровати с той телеграммой в руках. В таком виде его и застала Матрона.

– Ну так ты скажешь, что там? – поинтересовалась она, не страшась отцовского гнева.

Распутин не любил, когда его отвлекали от пророческих видений. Но он вздохнул и совсем буднично ответил:

– Мама пишет, что взяли важную крепость и большая победа. Чтобы я молился о них.

Матрона, тут же потеряв к телеграмме интерес, посетовала:

– Ааа… А я думала, тебя обратно ко двору зовут.

– Не зовут. Но ехать надо. Не победа это. Не понимают они. Измена уже созрела. И немец вот-вот так вдарит… – он поднялся, в сердцах скомкал телеграмму. – Ехать надо, Мотя, ехать! То ли ещё будет, то ли ещё будет! Они же, шельмецы, что удумали, враги Папины, которые друзьями зовутся, они сделают так, что снарядов у наших не будет, а те, что и будут, через раз разрываться станут. А всё для чего? Всё для того, чтобы во всём их обвинить. Папу и особенно Маму! Ехать надо… И понимаю, что сейчас не ко двору буду.

– Так, может, и подождёшь до зимы, может, когда всё у них покатится, как ты говорил, тогда и тебя услышат?

Распутин задумчиво посмотрел на дочь.

– А, может, ты и права, дочка. Успею ещё в гадости вдоволь наплескаться… – бросил он пронзительный взгляд в окно, словно там можно было увидеть тех, к кому он обращался. – Никому веры нет, никому! И у тех, кто его не предаст, хата с краю будет!

– Да так ли уж всё худо?! – с сомнением всплеснула руками Матрона.

Распутин молча упал на колени перед иконами в красном углу, где тускло мерцала лампадка. Матрона пожала плечами, на всякий случай тоже перекрестилась и ушла. Вместо неё заглянул сын Дмитрий:

– Бать, может, надо чего?

Но ответа не дождался и тоже ушёл. Набожная Прасковья Фёдоровна вообще в такие часы досаждать мужу глупыми вопросами не решалась, а младшая Варя, что редко видела отца, подходила только, когда он звал, чтобы её приласкать или одарить гостинцем.

В газетах могли над Григорием Ефимовичем смеяться и не верить, но в семье, разумеется, не раз сталкивались с проявлениями его дара, как и во всём селе Покровском. Наверное, он был единственным, на кого слова Спасителя «несть пророка в отечестве своём» не распространялись. Земляки Распутина уважали, даже когда он стал Новых, получив довесок к фамилии, потому как не отказывался он ни советом помочь, ни деньгами, ни даром своим – совершенно бескорыстно.

* * *

К весне 1915 года русская армия стала испытывать «снарядный голод». Да и стрелкового оружия не хватало… Странно, но хвалёные товарно-денежные отношения, что называется, не сработали. Более того, союзники нагло перестали выполнять свои обязательства по поставкам вооружений, хотя получали за это огромные деньги от России. Сначала Соединённые Штаты, а потом и Франция… И, как водится при товарно-денежных отношениях, даже на поставках собственной, русской промышленности грели руки столько предпринимателей и чиновников, что, несмотря на огромные государственные заказы, до фронта мало что доходило. И именно те, кто больше всех воровал, обвиняли в этом саботаже царскую семью и даже тобольского крестьянина Григория Ефимовича Распутина. Оборудованные Романовыми госпитали и санитарные поезда, закупки оружия в расчёт не брались.

Дмитрий Малама на себе почувствовал, что деньги и патриотизм это плохо совместимые категории. Во всяком случае многие из тех, кто с высоких трибун восклицал о патриотизме, не забывали наживаться на той самой войне, отчего до фронта доходило далеко не всё, что отправляло в армию государство и даже лично семья Романовых.

Во время атаки на вражеские позиции полк улан попал под шквальный огонь вражеской артиллерии, и шрапнель просто выкашивала всадников и коней. Атака вот-вот должна была захлебнуться. Эскадрон Маламы атаковал по правому флангу через подлесок, где прицельная стрельба была затруднена, и потому нёс меньшие потери. Как раз позади стояла батарея поддержки. Ротмистр развернул коня и бросился именно в ту сторону. Там он застал непонятную картину.

Солдаты и молодой офицер-артиллерист у 76-миллиметровых орудий молча с печалью смотрели на происходящее на поле – как уланы идут с пиками на пушки и пулемёты.

– Почему молчите?! – вздыбил коня Малама. – Где поддержка?! Нас же в упор! Шрапнелью! Почему дивизион молчит?! Ваша батарея почему молчит?!

От орудия ему навстречу поднялся взволнованный молодой поручик конной батареи, козырнул:

– Поручик Ольховский. С кем имею честь?

– Штабс-ротмистр Лейб-Гвардии Уланского Её Императорского Величества Александры Фёдоровны полка Дмитрий Малама.

– Всё, что я могу сделать, господин штабс-ротмистр, это бросить своих людей в атаку пешим строем. Думаю, пользы от этого будет мало. Хотя готов прямо сейчас, нам смотреть на этот разгром уже невозможно, – сухо ответил офицер.

– Поручик, орудия у вас зачем?!

– Вот, посмотрите… – Ольховский стал пинать пустые ящики из-под снарядов. – На каждое орудие осталось по три снаряда.

Строгий приказ расходовать только при наступлении противника. И то… – опустил глаза, – на пятнадцать их залпов мы сможем ответить одним… если успеем.

Малама снова поднял коня на дыбы, разворачиваясь.

– Ээ-эх! Да как же так-то… – и с разворота бросился вскачь обратно.

Контратака улан удалась. Они даже достали одну батарею противника, и шансов сдаться у вражеских канониров не было: их безжалостно поднимали на пики на полном скаку и рубили шашками. Но потерь среди товарищей Маламы могло быть кратно меньше. Кратно…

* * *

Это был тот редкий случай, когда император вышел из себя.

Военный министр Сухомлинов, подавленный и растерянный, стоял перед ним, как провинившийся унтер. Император, заложив руки за спину, мерил кабинет шагами. Николай Николаевич, главнокомандующий, сурово смотрел на Сухомлинова.

– Итак, Владимир Александрович, что с обеспечением фронта?! Я так и не услышал толкового объяснения. Вы понимаете, что под угрозой результаты всех наших побед и жертв на Юго-Западном фронте?

Сухомлинов крутился на месте, дабы оставаться лицом к государю:

– Понимаю. Но это саботаж, Ваше Величество. Других объяснений у меня нет.

Николай Николаевич едко подбросил дров в костёр:

– Лучше скажите, господин военный министр, сколько денег ушло в карманы ваших друзей на закупках для фронта?! Я вас поддерживал в 1912 году, когда вы утверждали, что война неизбежна. Вы сами проверяли готовность частей… Что случилось теперь?!

– Ваше Императорское Величество, я… я готов сам хоть завтра на фронт.

Николай прищурился:

– Вы ещё три года назад докладывали о нашей полной готовности, а что теперь, Владимир Александрович? Теперь, когда боеприпасы нужны как воздух?! Мне французы говорят, что только наши петроградские заводы способны обеспечить фронт. Я понимаю, что у нас не хватает своих сил, понимаю, почему вы разместили заказы за границей, но почему вы не добились их выполнения?

Николай Николаевич снова добавил:

– Земгор и товарищи нашего министра руки на этом грели. Оно ведь как: кому война, а кому мать родна. Так у нас в народе говорят.

Сухомлинов почти взмолился:

– Ваше Величество! Наши американские партнёры были всегда точны. Ведь это известные по всему миру Винчестер, Ремингтон, Вестингауз… Но заказ на винтовки выполнил только Винчестер. Остальные под разными предлогами заказ не выполнили, даже свернули сотрудничество с нами…

– Это после того, как год назад мы отправили к ним две тысячи лучших инженеров для обустройства тяжёлой промышленности… Хороша благодарность, – горько резюмировал император.

Главнокомандующий со своей сухой высоты напомнил:

– Винтовка Мосина – самая лучшая и безотказная. Зачем было доверять американцам?

Сухомлинов потупился.

– Не скажу, что Путилов на своём заводе расстарался… И многие другие наши заводчики срывают поставки… – Сухомлинов подбирал слова для обвинения крупного промышленника. – Они будто тоже участвуют в саботаже. А наш представитель в Америке, профессор Артиллерийской академии Сапожников докладывает из-за океана, что причина срыва поставок туманна и неясна… и… там очень сильно немецкое влияние.

– А вы бы ещё немцам винтовки и снаряды заказали! – воскликнул Николай Николаевич. – А что?! У них замечательное оружие. Вот они бы нам поставили! И знаете, от кого мы в первую голову ждём предательства?! Нет, не от всяких там левых, а от тех, кто кричит о патриотизме, собирает деньги и пожертвования, но львиную долю оставляет у себя в кармане. А потом обвиняет ваше же правительство, господин военный министр! Своего заместителя Кузьмина-Караваева вы выгнали со службы, когда он вам прямо сказал, что снарядов будет не хватать… – главнокомандующий отошёл к окну. Было видно, как ходят желваки у него на скулах.

Сухомлинов, продолжая крутиться на месте, совсем опустил голову. Над ним, помимо прочего, висело громкое дело недавно повешенного за предательство полковника Мясоедова. Сухомлинову чудом удалось остаться хотя бы формально в стороне, и помог ему в этом их общий с Мясоедовым друг Александр Альтшиллер, как помог он военному министру устроить развод его будущей жены… Но как только «запахло жареным», Альтшиллер умчался в Европу, где и растворился. Начальник военной разведки Монкевиц найти его там не мог или не хотел, а Ерандаков не доверял никому, даже военному министру. Потому Сухомлинов остался сам за себя, утопая во всеобщем остракизме, с лёгкой руки бывшего председателя Государственной Думы Гучкова. А ведь Мясоедов даже стрелялся с обвинившим его в шпионаже Гучковым. Но промахнулся, а Гучков выстрелил в воздух… Тогда в воздух, а вот теперь попал в Сухомлинова.

– Но ведь мы обратились к нашим партнёрам… союзникам… – жалко пытался оправдываться Владимир Александрович.

– У нас нет верных партнёров и быть не может, – почти повторил знаменитые слова своего отца государь, – хотя мы выполняли и будем выполнять наши союзнические обязательства. И… – император, наконец, остановился, впился взглядом в поникшего Сухомлинова, – вам не кажется, Владимир Александрович, что кому-то очень выгодно организовать снарядный голод, о чём мне не раз докладывали Татищев и Ерандаков. Почему на складах снаряды есть, а на фронте нет? Мне докладывают, что нет солдатских сапог, а весь Петроград ходит в солдатских сапогах! Больше шестидесяти миллионов пар! Их десяти армиям не стоптать! Что это, Владимир Александрович?!

Николай Николаевич сквозь зубы бросил:

– Это не просто саботаж, это предательство!

Он с удовольствием и праведным гневом добивал своего старого врага Сухомлинова.

Император пронзил военного министра своим известным в придворных кругах долгим серым взглядом. Тихо сказал:

– Я вынужден буду думать о вашей отставке, Владимир Александрович. Вы свободны.

Вспотевший и окончательно расстроенный Сухомлинов спешно покинул кабинет.

Николай Николаевич сказал ему вслед:

– Давно надо было. Легко хвастаться победой у Босфора и совсем другое дело… Ах, о чём я… Надо больше твёрдости, – он почти с вызовом посмотрел на императора, лицо которого не изменило своего выражения, потому что он помнил, как в 1912 году его дядя – нынешний главнокомандующий и Сухомлинов пели дуэтом одну партию. В этом же кабинете… Только в тот день рядом был ещё и Распутин.

* * *

Император уже не помнил, как и зачем Распутин оказался в его кабинете, когда туда явились Николай Николаевич и Сухомлинов. Тем более не помнил, почему он «друга семьи» не отослал, а просто попросил выйти в смежную комнату, потому как речь сразу зашла о ситуации на Балканах и возможной войне…

– Вступить в балканскую войну сейчас – это значит сработать на упреждение, – с железной уверенностью говорил в 1912 году Сухомлинов.

– Поддерживаю, – вторил ему Николай Николаевич и, скорее всего, это была его мысль, а не мысль военного министра. – Если немцы попытаются вмешаться, мы напомним, как ровно сто лет назад наши войска вошли в Берлин.

– Поймите, Ваше Величество, эта война рано или поздно будет, – убеждал министр.

Николай Александрович такого мнения о быстрой победе не разделял.

– Я вообще против войн, – напомнил он. – И… мы не готовы. Армию необходимо достойно вооружить. Более того, Белград и София не очень-то нас услышали, как будто и не было моего обращения к ним. Одно дело, когда речь идёт о защите веры и единокровных братьев, и совсем другое, когда они преследуют корыстные интересы.

– Но нас всё равно втянут в балканский котёл… – попытался снова заговорить Сухомлинов, но император посмотрел на него задумчиво, затем на дядю и глухо сказал:

– Идите… Я должен подумать…

Сухомлинов кивнул и двинулся к дверям. А великий князь какое-то время раскачивался на подошвах подчёркнуто недовольно, будто искал ещё какие-то слова убеждения для венценосного племянника, но под спокойным и взвешенным взглядом серых глаз императора неожиданно растерялся и вышел следом за военным министром.

И вдруг Распутин, который до этого недобро сверкал глазами в соседней комнате, вышел оттуда быстрым шагом и упал перед Николаем на колени:

– Не слушай их, государь, Христом Богом молю! От войны беда будет! По всей России бунт пойдёт. Крови будет много! С немцем мир держать надо. Там, – он ткнул пальцем в окно, – в Европе той привыкли нашими руками воевать и жар загребать. Но нынче они нам могилу готовят…

До сих пор Распутин о военных делах ничего не говорил. Император посмотрел на него нерешительно:

– Встань, Григорий, встань, я прошу…

– Буду тут на коленях стоять и молить, пока не скажешь, что в войну не ввяжешься, – упёрся Григорий.

Николай взвешенно, тихо, но твёрдо сказал:

– К войне мы ещё не готовы. Ещё многое надо сделать для армии…

Распутин вздохнул с облегчением и размашисто осенил себя крестным знамением, лишь потом медленно поднялся с колен. Низко поклонился императору:

– Попомни моё слово: они все тебя предадут. И ближние, и кто подальше. И Россия им неважна, а уж народ и того более. И война та будет не ради войны…

Николай как бы равнодушно отмахнулся:

– Иди, Григорий.

А ведь было ещё письмо Дурново!..

* * *

Именно за этой папкой послал старого слугу Николай Александрович. Ему захотелось заново перечитать это показавшееся когда-то странным послание. Почему-то ничего не сведущий в этих делах камердинер Чемодуров помнил папку с запиской бывшего министра внутренних дел Петра Николаевича Дурново. Наверное, в памяти его отложилось, как нервничал (что бывало с ним редко) император во время чтения бумаг из этой папки.

Потому старый слуга быстро нашёл её в библиотеке. Император кивнул ему, желая остаться в одиночестве, чтобы спокойно погрузиться в чтение. Он быстро выхватывал взглядом нужные абзацы в хорошо знакомом документе:

«Центральным фактором переживаемого нами периода мировой истории является соперничество Англии и Германии. Это соперничество неминуемо должно привести к вооружённой борьбе между ними, исход которой, по всей вероятности, будет смертельным для побеждённой стороны. Слишком уж несовместимы интересы этих двух государств, и одновременное великодержавное их существование, рано или поздно, окажется невозможным…

Германия может вызвать восстание в Индии, в Южной Америке и в особенности опасное восстание в Ирландии, парализовать путём каперства, а может быть, и подводной войны, английскую морскую торговлю и тем создать для Великобритании продовольственные затруднения, но, при всей смелости германских военачальников, едва ли они рискнут на высадку в Англии, разве счастливый случай поможет им уничтожить или заметно ослабить английский военный флот. Что же касается Англии, то для неё Германия совершенно неуязвима. Всё, что для неё доступно, – это захватить германские колонии, прекратить германскую морскую торговлю, в самом благоприятном случае – разгромить германский военный флот, но и только, а этим вынудить противника к миру нельзя. Несомненно поэтому, что Англия постарается прибегнуть к средству, не раз с успехом испытанному, и решится на вооружённое выступление не иначе, как обеспечив участие в войне на своей стороне стратегически более сильных держав…

В каких же условиях произойдёт это столкновение и каковы окажутся его вероятные последствия? Основные группировки при будущей войне очевидны: это Россия, Франция и Англия, с одной стороны, Германия, Австрия и Турция – с другой.

Более чем вероятно, что примут участие в войне и другие державы, в зависимости от тех или других условий, при которых разразится война…»

– Он знал это ещё зимой прошлого года… – прокомментировал вслух император.

Снова погрузился в чтение:

«Главная тяжесть войны, несомненно, выпадет на нашу долю, так как Англия к принятию широкого участия в континентальной войне едва ли способна, а Франция, бедная людским материалом, при тех колоссальных потерях, которыми будет сопровождаться война при современных условиях военной техники, вероятно, будет придерживаться строго оборонительной тактики. Роль тарана, пробивающего самую толщу немецкой обороны, достанется нам, а между тем, сколько факторов будет против нас и сколько на них нам придётся потратить и сил, и внимания…

В этом отношении нужно прежде всего отметить недостаточность наших военных запасов, что, конечно, не может быть поставлено в вину военному ведомству, так как намеченные заготовительные планы далеко ещё не выполнены полностью из-за малой производительности наших заводов. Эта недостаточность огневых запасов имеет тем большее значение, что при зачаточном состоянии нашей промышленности мы во время войны не будем иметь возможности домашними средствами восполнить выяснившиеся недохваты, а между тем с закрытием для нас как Балтийского, так и Чёрного морей ввоз недостающих нам предметов обороны из-за границы окажется невозможным.

Далее неблагоприятным для нашей обороны обстоятельством является вообще чрезмерная её зависимость от иностранной промышленности, что, в связи с отмеченным уже прекращением сколько-нибудь удобных заграничных сообщений, создаст ряд трудноодолимых затруднений. Далеко недостаточно количество имеющейся у нас тяжёлой артиллерии, значение которой доказано опытом японской войны, мало пулемётов. К организации нашей крепостной обороны почти не приступлено, и даже защищающая подступ к столице Ревельская крепость ещё не закончена…».

Николай не отрывался от текста. Он даже не заметил, как в кабинет вошла Александра Фёдоровна.

– Я помешала, Ники?

– Нет, дорогая, я снова читаю меморандум Дурново. Если ты помнишь, я тебе рассказывал… Григорий ведь говорил то же самое, только по-своему… А Пётр Николаевич – это искренне преданный человек. Один из очень немногих. Вот послушай, – и, не дав супруге даже подготовиться, продолжил чтение вслух, скорее, для себя самого:

«Жизненные интересы России и Германии нигде не сталкиваются и дают полное основание для мирного сожительства этих двух государств».

Николай остановился, перепрыгнул далее.

– А потом он говорит, что единственным призом в случае победы будет для нас Галиция. Вот… – и продолжил читать с листа:

«Нам явно невыгодно во имя идеи национального сентиментализма присоединять к нашему отечеству область, потерявшую с ним всякую живую связь. Ведь на ничтожную горсть русских по духу галичан сколько мы получим поляков, евреев, украинизированных униатов? Так называемое украинское, или мазепинское, движение сейчас у нас не страшно, но не следует давать ему разрастаться, увеличивая число беспокойных украинских элементов, так как в этом движении несомненный зародыш крайне опасного малороссийского сепаратизма, при благоприятных условиях могущего достигнуть совершенно неожиданных размеров».

Снова поднял глаза на супругу.

– Звучит даже как предупреждение будущим поколениям. Мазепинское движение… Брусилов уже жаловался, что на Юго-Западном фронте часто сталкиваются малороссы с обеих сторон… И, как и Григорий, Дурново предупреждает об опасности для обеих монархий. Насколько я знаю, Вилли читал этот документ… Послушай ещё:

«Крестьянин мечтает о даровом наделении его чужою землёю, рабочий – о передаче ему всего капитала и прибылей фабриканта, и дальше этого их вожделения не идут. И стоит только широко кинуть эти лозунги в население, стоит только правительственной власти безвозбранно допустить агитацию в этом направлении, Россия, несомненно, будет ввергнута в анархию, пережитую ею в приснопамятный период смуты 1905–1906 годов. Война с Германией создаст исключительно благоприятные условия для такой агитации. Как уже было отмечено, война эта чревата для нас огромными трудностями и не может оказаться триумфальным шествием в Берлин. Неизбежны и военные неудачи – будем надеяться, частичные, неизбежными окажутся и те или другие недочёты в нашем снабжении. При исключительной нервности нашего общества этим обстоятельствам будет придано преувеличенное значение, а при оппозиционности этого общества всё будет поставлено в вину правительству».

Николай замолчал. Александра же слушала не очень внимательно, потому как пришла по своему делу. Однако зацепилась за последние слова:

– Уже поставлено, Ники… Вот, посмотри. Я захватила свежие газеты… Просматривала утром. Как они смеют печатать такую омерзительную пошлость?!

Николай бегло глянул на страницу, лицо его чуть заметно дёрнулось:

– Не в первый раз.

Александра же снова наступила на больную мозоль:

– Вот так они и нашего друга травят. Может быть, нам пригласить его обратно?

Николай Александрович внимательно посмотрел на супругу. Как всегда, только она, да и то с трудом, могла понять, что происходит в его душе. После короткой паузы он ответил:

– Ещё не время… И нам особенно сейчас не нужны излишние слухи и пасквили в печати… подобные этой мерзости, – он с негодованием посмотрел на первую полосу либеральной газеты с карикатурой на его семью. – Григорию въезд в столицу запрещён, – тихо, но твёрдо напомнил он супруге.

Александра Фёдоровна спорить не посмела. Просто взяла Николая за руку:

– Я здесь. Я с тобой. Я рядом.

К просьбе «вернуть друга» она вернётся ещё не раз. И Николай Александрович понимал, почему она так неуверенно чувствует себя без него. Причиной тому была болезнь Алёши, с которой Григорий справлялся, заговаривал, замаливал её… Это видели и лейб-медики, и учителя, и слуги. Но этого не видели и не хотели знать за пределами дворца.

* * *

Райнер с трудом смог договориться через великого князя Дмитрия Павловича о свидании с секретарём великого князя Михаила Александровича. Николай Николаевич Джонсон упреждающе не видел в их встрече никакого смысла. Тем не менее теперь они вместе шли по опавшему яблоневому цвету, и со стороны могло показаться, что именно неспешное хождение по нежным лепесткам доставляет им удовольствие. Между тем вряд ли кто-то мог догадаться, что английский англичанин никак не может подобрать ключ к англичанину русскому. Внешне они даже были похожи, но внутри…

– Мистер Джонсон, я понимаю, что вы не просто секретарь великого князя, вы его друг… – подкрадывался Райнер.

– Я бы попросил вас, мистер Райнер, называть меня русским именем Николай, – сухо ответил Джонсон.

– Понимаю, Николай Николаевич, но ваш отец был… – поторопился согласиться англичанин.

– Мой отец – русский офицер! И я православный, – снова упредил Николай Николаевич.

– Но, право же, вы позволяете Михаилу Александровичу называть вас Джонни.

– Он друг. Я же не называю вас Оззи…

Райнер знал, что у русских понятие «друг» иногда выражает даже более тесные узы, чем «брат». Хотя и у англосаксов такое случается.

– Простите, но я тоже могу стать для вас другом, если, конечно, вы позволите, – он испытующе посмотрел на Николая.

Тот выжидательно молчал. Райнер продолжил:

– Вы же понимаете, что моё предложение для великого князя – это не моё личное предложение. А дела на фронте складываются не лучшим образом.

– А вы, в свою очередь, прекрасно знаете, что всей Европе никогда не справиться с Россией, – спокойно парировал Джонсон. – Поэтому неудачи на фронте в большей степени имеют внутреннее происхождение.

– Внутренний характер могут носить и те обстоятельства, благодаря которым русский престол попадёт под угрозу, и тогда, возможно, великому князю Михаилу всё равно придётся принимать решение. И мне бы хотелось, чтобы вы организовали мне встречу с Михаилом Александровичем…

Джонсон выдержал паузу независимого человека.

– Я же понимаю, о чём пойдёт разговор – о регентстве великого князя над Алексеем, и считаю оскорбительным даже обсуждение этой темы!.. Это предательство!.. – Джонсон гневно посмотрел на Райнера. – Я знаю великого князя со времён училища. Честь для него не пустое слово. А Россия – тем более.

– Я друг России, – Райнер очень старался произнести эту фразу как можно искреннее, но у него не получилось. – Как минимум союзник. Я всей душой переживаю за происходящее. Но… вашего друга великого князя любят и уважают в высшем свете. И…

– Мы с вами прекрасно знаем, что нет более ненадёжных людей, чем в том самом высшем свете, – вернул Райнера на землю Джонсон. – И даже если вы искренне переживаете за российские дела, вы так или иначе выполняете задание тех, кто вас послал… – он испытующе посмотрел на собеседника.

Райнер в этот раз принял его взгляд с хладнокровным спокойствием.

– Хорошо. Я скажу вам напоследок, Николай Николаевич, что вы всегда можете рассчитывать на меня. Мало ли что, кажется, так у них… – тут же исправился, – так у вас говорят. Не посчитайте зазорным обратиться ко мне за помощью. И убедите в этом великого князя, если наступит такое время.

– Благодарю вас, мистер Райнер.

Оба откланялись и разошлись в разные стороны уже навсегда.

Райнер только буркнул себе под нос с досадой:

– Ох уж эта загадочная русская душа. Оказывается, она ещё и заразна…

* * *

В конце апреля 1915 года немецкая и австрийская армии начали большое наступление, масштаб которого не сразу смогли оценить в Генеральном штабе, а вот масштаб последовавшего отступления оценили сразу, назвав его «Великое отступление русской армии». Отправной точкой стал германо-австрийский прорыв под Горлицами-Тарновым. И это притом, что Германия и Россия несли на себе основное бремя войны. В Германии ещё в конце 1914 года были введены продуктовые карточки на хлеб и молоко, а российский фронт к началу 1915 года стал остро нуждаться в боеприпасах, амуниции и оружии. И если на Западном фронте воюющие стороны перешли к затяжной позиционной войне, то на востоке Германский штаб опасался нового удара русских армий с попыткой проникнуть вглубь Германии. Потому на Восточном фронте происходили главные события. Кроме того, с весны Россия вынуждена была держать фронт с Турцией, которая вступила в войну на стороне Центральных держав. И только император Николай Александрович понимал важность и значение Кавказского фронта и возможной операции на Чёрном море, где русский флот имел преимущество. На эту операцию очень рассчитывал британский лорд Китченер, но в ней не торопилась принять участие ослабевшая Франция. Странно, но именно эту операцию не поддержал главнокомандующий – великий князь Николай Николаевич. А её успех гарантировал ослабление позиций врага на всех фронтах… В кулуарах поговаривали, что на его решение повлияло мнение французов. Именно с французского фронта были сняты 14 дивизий, пополнивших 11-ю армию Макензена на востоке… 572 его орудия против 130 русских, которые могли расходовать не более 10 снарядов в день, при неограниченных запасах у противника. У Горлиц к тому же немцы сосредоточили силы, трёхкратно превышавшие силы русских армейских корпусов. Несмотря на героизм русских войск, им пришлось отступать, пробиваться через окружение, как это было с дивизией Корнилова, который тяжелораненым попал в плен… А Макензен выходил уже в тыл Юго-Западного фронта, где весь удар приняла на себя 8-я армия генерала Брусилова… Командующий Юго-Западным фронтом генерал Иванов показал свою полную беспомощность. Французы сделали вид, что пытаются помочь союзникам, и 9 мая 1915 года генерал Фош бросил в наступление свои армии на Северном французском фронте, но, понеся большие потери, дал приказ остановиться…

Русское общество было исполнено справедливым гневом по отношению не только к врагу, но и к союзникам. В конце апреля и начале мая в Москве начались погромы: сначала всех магазинов, лавок, контор, где хоть как-то читались немецкие фамилии или названия, а затем толпы стали крушить всё, что казалось им нерусским, даже если название было выведено русскими буквами. Громили и квартиры, на которые любой из толпы мог указать как на жилище немцев. Винили в этом анархическом хаосе всех – социалистов и черносотенцев, правительство и русских предпринимателей, которые таким образом якобы устраняли конкурентов, шептались о тайных обществах, ну и, разумеется, о действиях всех разведок. На деле причастны к этому были и те, и другие, и третьи. Одни – действием, другие – бездействием. Начальник Московского охранного отделения полковник Мартынов в своём докладе по поводу происшедшего отмечал: «Такой взрыв может оказаться только репетицией для другого, настоящего и серьёзного взрыва». Но мало кто обратил на это внимание, в том числе и новый градоначальник Москвы князь Юсупов, граф Сумароков-Эльстон. Этому назначению пытался противостоять товарищ министра внутренних дел, начальник Отдельного корпуса жандармов генерал-майор Свиты Его Императорского Величества В. Ф. Джунковский, но безуспешно. Чего опасался Джунковский? Легкомысленности Юсупова, из-за которой впоследствии и вылилась на улицы Москвы толпа погромщиков… За назначением Юсупова стоял великий князь Николай Николаевич, который, просиживая в Ставке, хотел влиять на внутренние дела и на ключевых постах иметь своих людей. А газета бывшего председателя Государственной Думы Гучкова выдавала передовицы типа «Против фиктивных россиян»… И, конечно, как во все времена, битва шла за контроль над денежными потоками. Однако все кукловоды не могли и представить, в какую кровавую купель, в какой хаос они погружают первопрестольную, и какое эхо пролетит по всей России. Газеты писали о том, что немцы испокон веков считали русских скотами и свиньями, правительство кайзера ещё до войны оплачивало просвещенческие проекты, в которых невооружённым глазом просматривалось презрение к «дремучести русских»… А весной к тому же подскочили цены на продукты, прилично подскочили. И на фронте сдали Перемышль…

Ставший к тому времени генералом Спиридович докладывал царю, что в Москве в числе прочих немцев клянут и Александру Фёдоровну, и Елизавету Фёдоровну, обвиняя чуть ли не в шпионаже и предательстве. «Православные» погромщики не прочь были разгромить даже Марфо-Мариинскую обитель, потому как там, кричали они, скрываются немецкие шпионы.

За пиковые дни погрома было убито 5 человек немецкого происхождения, четыре из них были женщины, разгромлено 732 отдельных помещения, в число которых входили магазины, склады, конторы и частные квартиры. Насчитали 60 поджогов…

Пострадали даже те предприятия, которые выполняли военные заказы. Расследование установило, что в результате трехднёвных беспорядков пострадали не только 113 германских и австрийских подданных, но и 489 подданных Российской империи с иностранными и 90 с чисто русскими фамилиями.

Толпа действует, как толпа, даже если её называют народной массой.

* * *

В такое время мало вывесить над своим магазином табличку «просьба не говорить на немецком», если на главной вывеске крупными буквами написано «Финкель», хоть и продаются там сласти, а не снаряды. Погромами Петроград уже отметился в самом начале войны, когда толпа напала на германское посольство. А вот московские события в Северной столице отозвались только глухим эхом. Хоть и был в Петрограде Особый комитет по борьбе с немецким засильем, но размахом деятельности, как в Москве, он не отличался.

Анна Васильева пришла в магазин Финкеля за печеньем и мармеладом. Ну, во всяком случае, она сама так думала. Ей почему-то хотелось побывать в том месте, с которым у её возлюбленного были связаны какие-то тревожащие его воспоминания, однако сласти она покупала по реальной надобности. Входя в магазин, она не обратила внимание на то, что из ближайшей к нему арки грузят в пролётку какие-то пачки, связанные крест-накрест бечёвкой. Грузят и грузят – может, заказ большой для какого-нибудь праздника или заведения. Она оглянулась только тогда, когда стекло витрины разлетелось от брошенного сорванцом булыжника. Мальчишку тут же подцепил за шиворот околоточный, но самого его оттеснила быстро собравшаяся группа разночинных людей, из которых кто-то первый крикнул: «Немецкое отродье наживается».

Полетели камни в другие окна, в магазин ворвались молодые люди, похожие на рабочих и студентов, стали крушить витрины, сбрасывать на пол любовно составленные пирамиды шоколада и конфет, не забывая при этом распихивать их по карманам. Анна видела, как двое не преминули очистить кассу, предварительно отвесив зуботычину испуганному продавцу.

Она выбежала из магазина и тут же оказалась в толпе, что окружила пролётку, в которую двое молодых людей ещё пять минут назад загружали какие-то пачки. Самих грузчиков, надавав им тумаков, оттеснили к стене, инвалид в застиранной солдатской гимнастёрке с костылём под мышкой уже вспорол первую пачку, затем вторую, но оттуда вместо упаковок с конфетами или печеньем скользнули невзлетевшими птицами газетные листы: «СОЦIАЛ-ДЕМОКРАТ» и «ПРАВДА»… Погромщики растерялись. Некоторые подняли газеты и начали читать. В это время над головами прозвучал выстрел. Толпа инстинктивно шарахнулась в сторону, и оставшаяся в свободном пространстве Анна увидела, как из арки двора на улицу вышла девушка с маленьким пистолетом в руке. С холодной ненавистью она смотрела на погромщиков из-под чёрной вуали на шляпке. Чёрное платье, смоляные волосы, тёмные глаза… Тут же с двух сторон к ней подскочили грузившие пачки молодые люди, в руках у них были наганы.

– Разойдись! – скомандовала девушка, и толпа послушно отхлынула ещё на три-четыре шага.

Растерянная Анна так и оставалась в центре. Девушка сделала несколько шагов и остановилась напротив неё. Взгляды их пересеклись. Анне вдруг показалось, что та сейчас выстрелит в неё, но именно в этот момент её осенила мысль, что это именно та девушка…

– С дороги! – Лиза грубо оттолкнула Анну, парни забросили вскрытые пачки в пролётку, и Лиза, вскочив на приступку, ткнула стволом в спину напуганного извозчика. – Трогай!

Рассекая толпу и зевак, пролётка понеслась по улице, послышались свистки городовых, толпа стала разбегаться, и только Анна, как заворожённая, продолжала стоять на месте и смотреть на удаляющийся экипаж.

«А она красивая», – подумала Анна. Ей ещё предстояло решить, надо ли рассказывать об этой встрече Арсению.

6

Госпитальная улица в Царском Селе была самой грязной и неопрятной. Всё потому, что по ней беспрестанно осуществлялось движение моторов и подвод – везли раненых, продовольствие, провиант. Выздоравливающие воины из нижних чинов по собственному желанию порой выходили, чтобы навести на ней порядок. Но стараний их хватало ненадолго. И на этом фоне даже офицерский павильон дворцового госпиталя выглядел неказисто.

Но стоило перешагнуть порог, и за ним начиналась настоящая санитарная чистота. А уж в операционных, через которые ежедневно тёк поток раненых, где посменно работали хирурги и сёстры, соблюдалась максимальная стерильность. Но несмотря на эту медицинскую чистоту, крался по коридорам унылый больничный запах, от которого даже у бывалых людей периодически кружилась голова.

Александра Фёдоровна, Ольга и Татьяна ассистировали двум хирургам, а Марии в этот раз позволили наблюдать, чтобы привыкала и училась. Ей всё же вот-вот должно было исполниться шестнадцать. Татьяна промокала вспотевший лоб оперировавшего хирурга, Александра Фёдоровна подавала инструменты, Ольга принимала использованные, а Мария морщилась, но не оттого, что картина была кровавая, а оттого, что всё это она легко могла бы делать сама. Она с тревогой посматривала на мать, которая добровольно стояла у стола уже вторую операцию. И тревога эта, как оказалось, имела под собой все основания.

Всепроникающий запах карболки, напряжение и усталость взяли верх над и без того больной императрицей. Как стояла, так и упала она на пол, закатив глаза. Второй хирург мгновенно наклонился над ней, но Татьяна сообразила быстрее – схватила баночку с нашатырём и поднесла к носу матери. Та сразу пришла в себя. Хотела было тут же подняться, но поняла, что сил у неё нет. Шёпотом попросила дочь:

– Что-то мне нехорошо… Я сейчас. Всё нормально. Там важнее, – тревожно посмотрела на операционный стол.

– Санитары! Санитары! – включился второй хирург, потому как первому было не до того – он стоял над раскрытой полостью раненого.

В операционную вбежали два санитара.

– Носилки! И Евгения Сергеевича срочно сюда!

Оперирующий же продолжал своё дело:

– Зажим! Срочно зажим!

Татьяна, бросив взгляд на инструмент, что выпал из рук матери, быстро поднялась, безошибочно взяла нужный зажим и подала хирургу.

– Работаем. Артур Петрович, помогите Александре Фёдоровне, я пока один справлюсь, – сообщил оперирующий хирург ассистирующему коллеге.

Санитары вынесли на носилках Александру Фёдоровну, рядом семенила Мария, а по коридору уже бежали два лейб-медика – Евгений Сергеевич Боткин и Владимир Николаевич Деревенко.

* * *

Окончательно государыня пришла в себя уже на кушетке в своём кабинете. Рядом на стуле сидел Боткин, который держал пальцы на её запястье.

– Напугала я вас, Евгений Сергеевич? – с благодарностью спросила Александра Фёдоровна.

– Напугали, конечно, напугали, – честно ответил Боткин, – вы перегрузили себя. Мне сказали, что вы отстояли всенощную, а потом ещё ассистировали при операциях. Вы не должны так изматывать себя.

– Ноги подкосились. Так было, когда я Алёшу носила. Пришлось на инвалидной коляске ездить, – повинилась императрица.

– Вот и сейчас какое-то время придётся, – заметил Евгений Сергеевич.

Александра Фёдоровна вздохнула от собственного бессилия.

– Закружилась, а потом сильно заболела голова. Вернулась моя мигрень.

– Ничего. Просто нужен отдых. И свежий воздух, – уверил врач.

– Думаю, Григорий мог бы мне помочь… – Заметив, как Боткин отвёл глаза, она продолжила – Вы же глубоко верующий человек, Евгений Сергеевич, почему вы сомневаетесь в даре Григория?

Боткин какое-то время подумал, потом ответил:

– Скорее всего, именно потому, что я глубоко верующий человек. Я не сомневаюсь в том, что способности у него есть, чему сам неоднократно был свидетелем. Но я, как врач, знаю, какова цена чуда. Я не враг Григорию… Но вот, скажем, я врач, мне же не придёт на ум советовать генералам или флотоводцам. Понимаете, о чём я?

– Благодарю вас, Евгений Сергеевич… – отвела взгляд Александра Фёдоровна.

– Отдыхайте… Я зайду через пару часов.

Когда Боткин удалился, Александра Фёдоровна дотянулась рукой до томика Евангелия, что лежал рядом на тумбочке. Всякий день она читала одну-две главы и сверяла происходящее в вечности с окружающей действительностью, со своим внутренним состоянием. Будто совета искала.

Вот и сейчас она вчитывалась в текст Евангелия от Луки: «Иерусалим! Иерусалим! избивающий пророков и камнями побивающий посланных к тебе! сколько раз хотел Я собрать чад твоих, как птица птенцов своих под крылья, и вы не захотели! Се, оставляется вам дом ваш пуст. Сказываю же вам, что вы не увидите Меня, пока не придёт время, когда скажете: благословен Грядый во имя Господне!»

– Пока не придёт время… – задумчиво повторила Александра Фёдоровна, положив раскрытую книгу на грудь.

С начала войны ей часто думалось о том, что какое-то страшное время наступает, но то ли? Снова открыла книгу, теперь уже на другой главе:

«Случилось Ему в субботу придти в дом одного из начальников фарисейских вкусить хлеба, и они наблюдали за Ним. И вот, предстал пред Него человек, страждущий водяною болезнью. По сему случаю Иисус спросил законников и фарисеев: позволительно ли врачевать в субботу? Они молчали. И, прикоснувшись, исцелил его и отпустил. При сём сказал им: если у кого из вас осёл или вол упадёт в колодезь, не тотчас ли вытащит его и в субботу? И не могли отвечать Ему на это».

Но сейчас она задумалась не о главном смысле этого текста. Она просто тихо сказала:

– И в субботу… И в воскресенье… И во все дни. Война…

А пока что лежала, разбитая возрастом, усталостью, болезнями и совсем не ощущала себя всемогущей русской царицей, как многие о ней думали.

В кабинет вбежала Вырубова:

– Что с тобой?!

– Анечка! – обрадовалась Александра. – Да ерунда, просто обморок.

Вырубова облегчённо вздохнула и тут же перевела разговор на другую тему:

– Мне кажется, я только что благословила замужество своей помощницы и воспитанницы. Может, поторопилась?

Александра с долгой нежностью посмотрела на подругу:

– Ты всё боишься, что кто-то повторит твою печальную судьбу?

– Да, – призналась Вырубова. – Но в данном случае я вижу настоящего мужчину. Таким мне представляется Арсений Орлов.

– Это тот, который все ругательные слова и междометия заменяет на «ах ты ж»? – вспомнила Александра Фёдоровна.

– Да, он, – улыбнулась Анна Александровна.

* * *

– Ах ты ж… – только и смог сказать ошарашенный такой новостью Орлов, потом спохватился – Всё не представлялось случая поздравить вас с присвоением… Ваше высокопревосходительство, господин генерал, – Орлов посмотрел на новые погоны начальника.

– Да бросьте. Вот жду назначения в Ялту… Признаюсь, любое поощрение всегда приятно, а быть генералом не так уж плохо. И вы когда-нибудь станете генералом, – Спиридович слегка улыбнулся.

Всё же его служба, а теперь ещё и новое звание не позволяли ему стать хоть на какое-то время легкомысленным или этаким добрячком. Тень убитого Столыпина всегда стояла за его спиной.

– Идите, готовьтесь к свадьбе. Всё-таки император с семьёй будет… К сожалению, у вас всего три медовых дня. Думаю, в ближайшие дни получите задание на вашей балканской сковородке или ещё где-то в Европе. Генерал Татищев договорился с немцами об обмене частными письмами Александры Фёдоровны и кайзера, а также других важных лиц. Многие письма написаны ещё задолго до войны, но сегодня, попади они в недобрые руки, у либеральных газет будет очередная пища для травли царицы. Понимаете, ротмистр?

– Так точно, господин генерал… Письма императора я уже доставил.

– Ну и замечательно… Идите же, у вас венчание на носу…

* * *

Что бы там ни говорили, но сухой закон во время войны сократил потребление алкоголя, хотя и до него общества трезвости вели огромную, но, к сожалению, во многом безуспешную работу. Обычно черносотенца представляют поддатым купчиком, но именно Союз русского народа и особенно священники, состоявшие в нём, вели пропаганду трезвости. В Петербурге некоторые из них организовывали крестные ходы трезвости. И как только такая процессия начинала движение по той или иной улице, вдоль всего пути её следования закрывались питейные заведения и лавки. В Москве с этим было похуже – даже во время войны трактиры и кабаки помимо напитков разрешённой крепости торговали и водочными суррогатами.

Альтшиллера, который сидел в одном из таких трактиров и наблюдал, как водку разносят в чайниках, это забавляло. Знал ли об этом московский градоначальник Феликс Юсупов (старший)? Конечно, знал, но всякое такое заведение подкармливало наличностью дюжину городовых, околоточных и помимо прочего являлось точкой сбора информации о преступном мире. Именно поэтому Александр Альтшиллер предпочитал чаще назначать встречи своим подопечным в таких злачных местах, чем на явочных квартирах с дурацкими паролями и прочей революционной атрибутикой, которая вызывала у него неприкрытую иронию, потому как он одинаково не любил и власть, и тех, кто боролся против неё. Он просто зарабатывал на тех и других.

Потому и ивановского рабочего Рыбина, руководителя местной ячейки большевиков, он пригласил в Москву, пообещав оплатить ему дорожные расходы и комнату. Рыбин же таким образом поднимал свой собственный революционный статус. Но от выпивки он отказался, ограничившись настоящим чаем и бубликами с украинской колбасой.

– Итак, товарищ Рыбин, вы уверены, что вам удастся поднять рабочих именно под антивоенными лозунгами? – спросил Альтшиллер.

– Да, пролетариат Иваново-Вознесенска доказывал это уже не раз. Ещё в девятьсот пятом. Наша революционная солидарность непоколебима. Многие товарищи прошли через царские застенки… – будто на митинге рапортовал Рыбин.

Альтшиллер едва сдерживался, чтобы не морщиться от всех этих пролетарских эпитетов, да ещё высказанных с такой несокрушимой серьёзностью, поэтому ему в отличие от Рыбина приходилось отпивать сивушной горилки, чтобы кривить лицо уже легально.

– Да, я знаю. Товарищи из Центра высоко ценят вашу организацию. И сколько вы сможете продержаться, если начнёте стачку?

– Неделю-две… – прикинул Рыбин. – Чтобы продержались дольше, нужны средства. Рабочие должны на что-то жить.

– Именно поэтому я здесь, – зевнул Альтшиллер. – Если вам будет обеспечена поддержка, сможете ли держаться до конца лета? Нужно, чтобы стачка охватила всю страну. Ваш пример нужен. Как в девятьсот пятом.

– Думаю, так и будет.

– Хорошо, вот первая часть, – Альтшиллер ногой пододвинул саквояж, который стоял под столом, – вторую получите в начале августа. Но помните, от вас зависит революционный подъём в стране. И… вот этот ваш выборный орган… – он прикрыл глаза, вспоминая.

Рыбин подсказал:

– Совет.

– Да, Совет. Это очень важно, чтобы были Советы. Это просили передать товарищи из Центра.

– Да куда ж без них?! – даже удивился наивности связного Рыбин.

– И что особенно важно – часть этих средств надо потратить на издание дешёвых, копеечных газет и бесплатных листовок. Это очень важно, понимаете?

– Как те, что против водки издавали? – почему-то именно такое сравнение пришло на ум рабочему. – Понимаю. В прошлый раз так же было. Вот оружия бы…

– И этот вопрос мы решим, когда придёт время, – взвешенно пообещал Альтшиллер, хлебнув из кружки. – Удачи вам, товарищ Рыбин.

– Спасибо, товарищ Александр. До свидания, – Рыбин с саквояжем направился к выходу. Из-за соседнего столика поднялись ещё двое, но это не встревожило Альтшиллера, он знал, что это охранники партийной кассы, и на улице их будет ещё больше.

Когда они скрылись за дверью, коммерсант-шпион-революционер заглянул в опустевший чайник и передразнил Рыбина:

– Спасибо, товарищ Александр, – свёл к носу брови. – За спасибо революции не делаются, товарищ Рыбин.

Щёлкнул пальцами половому:

– Чаю хохлацкого принеси…

– Что? Почему хохлацкого? – несколько опешил половой.

– Потому что под Киевом его в четвертины разливали, – с ухмылкой пояснил Альтшиллер, и половой с заискивающей улыбкой рванул за новой порцией, потому как в посоловевших глазах клиента замаячили чаевые.

А ведь именно чаевые, а не водочные…

Сам же Альтшиллер погрузился в подсчёты своих барышей, вспомнил о сыне Оскаре, которого арестовала охранка в Киеве, и очень дорого стоило его оттуда выкупить. Теперь уже Сухомлинова на воеводстве не было, игра в шпионов становилась опаснее, а вот игра в революционеров – прибыльнее.

– Извольте, – половой с услужливой улыбкой поставил чайник на стол.

– Изволю, – дружелюбно улыбнулся ему Альтшиллер и даже поощрил его рвение щедрым авансом.

7

Арсений Орлов и Анна Васильева венчались в Знаменской церкви в Царском Селе. Помимо царской семьи на Таинстве присутствовали генерал Татищев, Спиридович, фрейлины Анна Вырубова и Юлия Ден, несколько офицеров Конвоя, Пилипенко и Ящик, доктор Боткин, камер-матросы: Иван Седнёв, Клим Нагорный, скучавший за спиной цесаревича Андрей Деревенько, Пьер Жильяр и Сидней Гиббс. Именно этому храму император подарил когда-то икону Серафима Саровского. В который раз всматриваясь в этот образ, Арсений вдруг ощутил присутствие святого. Хотел было шепнуть Анне, что надо прийти сюда на службу 19 июля, в день его памяти, но осёкся. Отец Александр начал Таинство. Венцы над головами Анны и Арсения держали Вырубова и Спиридович. И хотя Александра Ивановича в любую минуту был готов подменить офицер Конвоя, а Анну Александровну – Юлия Ден, они выдержали до конца службы… Правда, Арсений и Анна этого не заметили…

Куда-то совсем далеко отступила война, аромат ладана прогнал навязчивые больничные запахи… Тихое счастье двух влюблённых в этот момент обретало статус вселенского…

* * *

Утром в небольшой квартире ротмистра Орлова было солнечно, и какое-то время, пока солнечный луч не коснулся лица Анны, он любовался её счастливым сном. Под двойным прицелом – его взгляда и солнечного луча, Анна приоткрыла глаза, сладко потянулась.

Орлов любовно развёл на её лбу пряди волос и поцеловал. Анна же вдруг вспомнила вчерашний разговор об очередной поездке Арсения на фронт и с грустью спросила, заранее смиряясь с неизбежным:

– Получается, наш медовый месяц будет длиться лишь три дня?

– Наш медовый месяц будет длиться всю жизнь, – улыбнулся Арсений. – Просто в нём будут перерывы. Не могу же я отпустить государя и наследника на фронт одних. Вдруг вахмистр Пилипенко без меня не справится, – пытался он пошутить.

– Я понимаю, – соглашалась Анна. – Знаешь, до сих пор не могу поверить, что я так счастлива. Ни умом, ни сердцем объять этого не могу.

– Зато можешь обнять меня.

– Удивительно – мы оба сироты, и вот именно нас свёл Господь. И не где-нибудь, а во дворце. Удивительно. А ещё говорят, что чудес не бывает.

– Так говорят те, кто не умеет или не хочет их замечать, – Арсений снова поцеловал свою молодую жену.

– Знаешь, у меня какое-то нехорошее предчувствие из-за этой страшной войны. Смутное такое… как ощущение страшного сна, который не можешь вспомнить. Как будто пелена какая-то…

Орлов приподнялся на локтях, глядя на Анну с вопросительным прищуром:

– Аня, а ты стихи писать не пробовала?

– Пробовала, конечно. Даже тебе писала.

– Дашь почитать?

– Не получится. Я напишу, а потом сжигаю.

Орлов театрально вздохнул – не слыхать ему этим утром стихов!

– Прислуга приходит раз в три дня, – сообщил он, – поэтому сейчас я встану и пойду варить нам кофе.

Бодро подпрыгнул, но неуклюже поскользнулся и шлёпнулся на паркет рядом с кроватью, сопроводив падение уже привычным «ах ты ж!..».

Анна рассыпалась звонким смехом, свесившись с края постели:

– Нет уж, давай сразу распределим обязанности: кофе буду варить я, обычно в это время Анне Александровне его подаю. А ты будешь беречь государя и нашу семью. Ладно?

Перед её глазами появилось счастливое лицо Орлова:

– Ладно!

Первые дни после свадьбы запоминаются не только желанием молодожёнов раствориться друг в друге, не только стремлением угадать все желания возлюбленного, но главное – ни с чем не сравнимой безоглядной радостью проведённого вместе времени, когда день и ночь неразличимы. Арсений, освобождённый Спиридовичем от службы на три дня, даже не заметил, как они пролетели. Разумеется, и Анна тоже.

Они выходили на Невский только вдохнуть июньского воздуха да в лавку за продуктами. Анна готовила сама, категорически запрещая Орлову заказывать что-нибудь из ресторана. И лишь только кофе по утрам они варили попеременке – кто раньше проснётся.

* * *

Спиридович совершал обход дворцового караула, где бы ни находилась семья – в Ливадии, в Царском Селе или в Зимнем. Так он поступал специально, без объявления заранее, чтобы побеседовать с офицерами и ободрить солдат и казаков своим генеральским присутствием. Караул должен быть в тонусе. Осматривая экипировку солдат и казаков на постах, он давал офицерам привычные, но не лишние указания по расстановке стрелков и огневых точек. Начальник Конвоя Граббе этим явно пренебрегал, ведь за ним не стояла тень убитого Столыпина. А Спиридович время от времени такие обходы делал… За этим его и застал пытавшийся скрыть счастливую улыбку Орлов, который только что вернулся из своего «медового» трёхдневного отпуска.

– Александр Иванович… – немного растерянно продолжал улыбаться Арсений. – Ведь у великой княжны Татьяны завтра день рождения. Восемнадцать лет. – Орлов хотел сказать ещё что-то, но выражение лица Александра Ивановича его остановило.

Спиридович вздохнул. Взяв Орлова под локоток, он отвёл ротмистра в сторону, где не было лишних ушей.

– Арсений Андреевич, усиления караула не будет, Её Высочество попросила отца не устраивать никаких праздников. Война. И положение на фронте – сами знаете. Причём они решили это вместе с Анастасией. Той пятого июня исполняется четырнадцать, так вот, она тоже сказала, что хотела бы провести этот день в госпитале. И лишь вечером – скромный семейный ужин.

– Ясно… – смутился, почти расстроился из-за своего неуместного напоминания Арсений. – Просто утром глянул в газеты, а там снова пасквили и грязь…

– Тут ведь, Арсений Андреевич, не так всё просто. На царской семье сходится ненависть вообще ко всем, кому на Руси жить хорошо, а порой и ненависть к самой России. Более того, не только народная. Когда мы в седьмом году взяли группу, готовившую покушение на императора и великого князя Николая Николаевича, то смогли отследить их связи за границей. Им, знаете ли, надо уничтожить сам символ самодержавной православной России, – Спиридович сделал паузу и подытожил: – Троих потом казнили. Фанатики…

– А ещё, кроме Японии, случаи были? – спросил Орлов, вспомнив, что на Николая Александровича было совершено покушение в Стране восходящего солнца, когда он был ещё цесаревичем.

Спиридович, немного подумав, ответил:

– Да… был один… У крещенской иордани… Прямо у Зимнего дворца. Государь ещё окунался тогда… С Петропавловки давали праздничный салют. Так вот, то ли случайно, то ли умышленно один снаряд оказался боевым. Шрапнель.

Спиридович погрузился в воспоминания…

* * *

6 ЯНВАРЯ 1905 ГОДА

К крещенской купели вела специальная изящная лестница со стороны Иорданского подъезда Зимнего дворца, по которой спустились к иордани император и свита. В тот день семья, в том числе и вдовствующая императрица Мария Фёдоровна с дочерью Ольгой, младшей сестрой государя, осталась во дворце, наблюдая за происходившим из окон. Николай Александрович стоял у царского шатра. За спиной императора стылый ветер полоскал знамя Морского корпуса. Митрополит Антоний, священники и дьяконы совершали водосвятный молебен. Именно в тот момент, когда крест в руках митрополита коснулся воды, с бастиона Петропавловской крепости раздался залп праздничного салюта из нескольких орудий.

И тут вдребезги разлетелась пара окон в Николаевском зале Зимнего дворца. В императорском шатре шрапнелью выбило несколько дыр. Древко знамени Морского корпуса, перебитое картечной пулей, упало к ногам невозмутимого императора. В тот момент, когда все кричали и падали на мёрзлую землю и снег, император продолжал спокойно стоять.

Салют между тем продолжался. Предстоял 101 залп!

В Николаевском зале Зимнего дворца какое-то время тоже царила паника. Офицеры кричали:

– Все целы? Что это было?

Как потом рассказывали, Мария Фёдоровна и Ольга Александровна стряхивали с себя осколки стекла. Один из офицеров, поднимаясь с пола, увидел, как к нему подкатился металлический шарик. Взяв его в руки, он поднялся и сообщил всем:

– Это картечь, господа! – и добавил: – Что с государем?

Мужчины бросились к целым и разбитым окнам и увидели, что в общей суете на льду император стоит непоколебимо и спокойно, а митрополит Антоний и священники продолжают водосвятный молебен.

Только когда залпы салюта окончились, камер-паж решился спросить у государя:

– Вы целы, Ваше Величество?

– Цел. Моя батарея меня же и расстреливает. Только вот плохо стреляет, – иронично улыбнулся император в ответ и в свою очередь спросил: – Есть ли пострадавшие?

Камер-паж Верховский оглянулся по сторонам. Великий князь Владимир Александрович, потеряв наброшенное на плечи пальто, подбежал к государю, крича о возможном покушении. Кто-то из великих князей в запале даже произнёс имя Витте. Но император смотрел в другую сторону, где под руки вели городового. У него на плече была разорвана шинель, виднелась кровь. Государь сначала поднял сбитое и простреленное шрапнелью знамя Морского корпуса, отдал его оторопевшему камер-пажу, затем подошёл к раненому городовому. Тот даже попытался вытянуться перед императором по стойке смирно.

– Городовой Лесного участка Пётр Романов, – доложил он, стараясь сохранять самообладание.

– Неужто Романов? – изумился государь.

– Так точно.

– Не в того Романова попали, – покачал головой Николай Александрович, затем повернулся к полицейскому и жандарму, что помогали городовому. – Срочно в лазарет, и проследите, чтобы Петру Романову была оказана вся необходимая помощь. Скажите, что Николай Романов лично просил, – улыбнулся и, перекрестившись, направился обратно к иордани. Пётр Романов тоже попытался перекреститься, да пробитое пулей плечо не позволило.

* * *

– Я читал потом, что этот выстрел посчитали случайностью. И только двух офицеров выгнали со службы, – вырвал Спиридовича из воспоминаний голос Орлова.

– Вы верите в случайность? – с сомнением прищурился генерал.

Орлов несколько секунд подумал, подбирая слова:

– «Не говори: злая случайность или недобрый час. Это слова людей невежественных…» Так учил святитель Василий Великий.

– Вы читаете духовную литературу? – подивился Спиридович.

– Меня приучили к этому моя мать и мой воспитатель. Он, на удивление, тоже читал. Вот и я. Не всё ж тактику и романы листать.

– Похвально и удивительно. Вы знаете, что Александра Фёдоровна тоже много читает отцов Церкви? – Спиридович улыбнулся. – И Чемодуров с ней.

– Несколько раз заставал её с книгами в парке. И Терентий Иванович ей читал… Когда у неё мигрени, Чемодуров читает ей вслух, вот и сам пристрастился.

Спиридович снова хитро прищурился:

– А каково ваше отношение к Распутину?

Орлов выдержал его взгляд, ответил:

– Я полагаю, Александр Иванович, у него в душе настоящая народная вера. Не просто обрядовая, а какая-то глубинная. И думаю, у него есть определённые способности. Но признаюсь, сам я ничего такого не видел, кроме случая, когда государыня лечила колено наследника письмом Григория. Уж не знаю, чего там было больше – веры Григория или веры самой Александры Фёдоровны.

Спиридович почти облегчённо вздохнул:

– В конце концов он, как и мы, по-своему пытается охранять семью, хотя большинство вокруг считает, что он наносит только вред.

– Просто многие хотели бы использовать Распутина в своих целях. Зависть и ничего более…

Спиридович вдруг с какой-то глубокой болью в голосе сказал:

– Как и многие, вы знаете, считают, что император тоже… – Спиридович не решился продолжить эту мысль, а сослался на бывшего премьера. – Витте не только так думал, но и вслух говорил, – он замолчал, потом тихо добавил: – Иногда мне кажется, что у нашего государя врагов больше, чем… – и не нашёл сравнения. – Проводите меня до караула у ворот?

– С удовольствием, Александр Иванович.

8

5 июня 1915 года в госпитале у всех было приподнятое настроение. Стоило Анастасии войти в офицерский павильон, как послышались крики «смирно», и смешные гвардейцы в больничных пижамах построились в два ряда, пропуская великую княжну через строй протянутых букетов. Боткин и Деревенко вручили ей коробку конфет и коробку печенья. Шедшие следом Ольга, Татьяна и Мария замерли в углу, чтобы не мешать сестре принимать поздравления.

И тут в центр просторной палаты вышел одетый по форме прапорщик, с немного печальными, как у сенбернара, глазами, в котором сёстры узнали Николая Гумилёва, ранее проходившего тут лечение после ранения.

Офицеры подбадривали его:

– Читайте, прапорщик!

– Порадуйте, Гумилёв!

– Давайте ваш экспромт!

И он с улыбкой нараспев начал читать:

Сегодня день Анастасии,
И мы хотим, чтоб через нас
Любовь и ласка всей России
К Вам благодарно донеслась…
И мы уносим к новой сече
Восторгом полные сердца,
Припоминая наши встречи
Средь царскосельского дворца.

И его букет тоже лёг на руки Анастасии под аплодисменты и крики:

– Браво, Гумилёв! Браво, прапорщик! Браво, Анастасия Николаевна!

– Я представляю, какие стихи он пишет своей возлюбленной! – восторженно прошептала Татьяна Ольге.

Мария, услыхав слова Татьяны, вдруг громко обратилась к поэту:

– Николай Степанович, а для меня такие напишете?

Гумилёв повернулся к ней с улыбкой:

– Непременно, Ваше Высочество, тем более что у вас скоро шестнадцатилетие. Но пришлю вам стихи уже с фронта.

После такого ответа Мария расцвела пуще Анастасии, а Ольга и Татьяна смотрели на неё со снисходительной иронией во взглядах: мол, умудрилась, выпросила. А может, и завидовали её святой простоте.

Анастасия же заметила, что в коридоре скромно стоит молодой солдат Николай Ильин, которому она читала книги. Осторожно вышла к нему, прикрывая лицо букетами, а все сделали вид, что не заметили.

Солдат был явно смущён, глядя на шикарные цветы и коробку конфет в её руках.

– Простите, Ваше Высочество, я… – он терялся, облизывал пересохшие губы, наконец достал из-за спины руку с букетом полевых цветов. – Поздравляю вас… Это, конечно, не такие, – скользнул взглядом по многочисленным цветам в руках княжны, – но я их сам собирал.

Анастасия, не раздумывая, отложила на ближайший подоконник все остальные букеты и приняла полевые цветы Николая.

– Спасибо вам, Николай, это лучший букет! – оглянулась по сторонам – не видит ли кто, потом быстро украдкой поцеловала его в щёку, отчего Ильин окончательно впал в ступор.

Какого порыва в этом было больше – гадать некому, никто не видел. Но при дворе Анастасию сызмальства считали девицей-сорванцом, она словно восполняла то, чего не мог делать из-за болезни Алексей, а уж рамки этикета она ломала, не задумываясь, даже с какой-то радостной одержимостью.

Отстранившись, княжна заметила, что солдат, как и Гумилёв, тоже уже одет в форму, а на груди у него «Георгий 4-й степени» и медаль «За храбрость».

– Ух ты! – совсем как мальчишка выпалила княжна. – Так вы герой!

– Да какой я герой, я как все, – Николай не мог выйти из оцепенения, но схватился за неожиданную соломинку. – Это за Осовец, я там два штурма держал. Да вот снаряд рядом взорвался. А ребятам, что со мной были, чую, и третий штурм держать. Идут они туда. Вот…

– А почему вы в форме? Обратно на фронт? – задала, с её точки зрения, риторический вопрос Анастасия.

– Никак нет. Я списан вчистую, – печально вздохнул Ильин. – Оказалось, что у меня теперь хромота до конца жизни. Доктора так говорят. Вот… Я просился, но мне сказали, что никак нельзя.

– Но это же хорошо! Значит, вы будете жить! – восторженно подытожила княжна.

Ильин хотел было что-то возразить, но Анастасия его упредила.

– Значит, вы свою пользу там уже принесли, и Господь определил вас к другому делу, к другому призванию. И вы теперь вернётесь к своим родным.

Ильин опустил голову:

– Нет у меня родных. Пока я воевал, отец с матерью померли. А брат пил, он потом дом заложил шинкарю нашему, а сам пропал. В общем, мне и возвращаться теперь некуда. Буду в Петрограде работу искать.

Быструю на выдумки Анастасию вдруг осенила нужная мысль:

– А я попрошу Владимира Борисовича, чтобы он вас при дворце оставил. Истопником хотя бы…

– Владимира Борисовича? Кто это? – осторожно спросил солдат.

Анастасия заговорщически сообщила шёпотом:

– Это… министр императорского двора… барон Фридерикс. Вы же, Николай, не откажетесь работать при дворе? И мы будем с вами видеться.

– Будем видеться? А это можно? – по выражению его лица было непонятно, он этих слов испугался или рад им.

– Если Владимир Борисович решит, а он мне не откажет, то конечно же можно.

– Я тогда согласен. Вот… – вернулся на землю Ильин.

Анастасия сказала, почти передразнивая:

– Я сегодня же переговорю с ним. Вот…

Великая княжна резко повернулась и с букетом Николая устремилась по коридору госпиталя, оставив остальные подарки на подоконнике. Ильин же долго смотрел ей вслед. Ему виделось, что она буквально летит мимо окон сквозь полосы падающих сквозь стёкла солнечных лучей. Ангел, да и только…

* * *

Алёша поздравил Настю во дворце ещё до того, как сёстры ушли в госпиталь. Он подарил ей новую книгу для чтения себе и раненым – томик Николая Лескова «Праведники», чем немало удивил Анастасию, потому как можно было ожидать от Алексея авантюрный роман или детективную историю, а тут…

– Я читал сам, – сказал он, – это про хороших людей. Помнишь, мы вместе читали «Христос в гостях у мужика» и «Неразменный рубль»?

Анастасия помнила, эти рассказы она читала и солдатам, у которых они вызывали сочувствие, особенно благодаря понятному им народному русскому языку.

Брата она расцеловала, и он не успел ей сказать, что эту книгу посоветовал ему подарить отец. А может, и не надо было?..

В отличие от сестёр ему ещё предстояли уроки словесности с Петром Васильевичем Петровым и Закон Божий с отцом Александром, и только Жильяр сжалился над наследником, согласившись перенести свои занятия в парк, куда они вместе и направились.

В коридоре они столкнулись с делегацией волынских мещан и крестьян, которые только что вышли из зала, где их принимал император, в благостном настроении. Негромко обсуждали результаты своего визита, по всему было видно, что они под впечатлением от встречи.

– Услышал нас государь.

– Ещё как услышал!

Вот тут их и остановил матрос Андрей Еремеевич Деревенько:

– Родные вы мои, земляки! Как вы там?

– Кто это? – спрашивали шёпотом друг у друга крестьяне.

– Это земляк наш, Андрей Еремеевич, не слыхали что ли? С Волыни он тоже…

– Здравствуй, Андрей Еремеевич! – поклонился в пояс один из крестьян. – Мы вот удостоились чести, государь нас принимал с жалобами и просьбами нашими.

– Так вы и мне скажите, и я, может, слово замолвлю. Не последний человек, чай, – подбоченился Деревенько.

– Так, вроде, государь император уже всё нам порешал. Обещано всё, Андрей Еремеевич, – усомнился другой представитель.

В это время через зал проходили Пьер Жильяр и наследник. Крестьяне растерялись, не знали, как себя вести. А вот Деревенько мгновенно изменился в лице:

– Да вы что! Наследник престола Российского перед вами! На колени!

Крестьяне стали тревожно переглядываться. И перед царём-то на коленях не стояли. Алёша испуганно остолбенел. Жильяр откровенно поморщился.

– На колени! – снова рявкнул Деревенько.

Крестьяне нерешительно стали опускаться на колени. Алёша, у которого, казалось, слёзы подступили к глазам, тихо попросил:

– Не надо на колени! Не надо на колени!

– Это же ваши подданные, земляки мои, Ваше Императорское Высочество, – засуетился матрос, понимая, что перегнул.

– Потому и не надо на колени, что мои подданные.

Потом спросил Жильяра по-французски:

– Зачем он это?

Жильяр подошёл к Деревенько и сурово сказал:

– Прекратите этот цирк, Деревенько.

Деревенько в ответ посмотрел на учителя с явным пренебрежением, даже с ненавистью.

– Как я должен поступить? – снова на французском спросил Алексей Николаевич.

– Так, как подсказывает вам ваше русское христианское сердце, – ответил Жильяр, продолжая смотреть в упор на Деревенько, который не понимал ни слова.

Алёша понимающе кивнул, а потом повернулся к делегации крестьян, приложил правую ладонь к груди и, поклонившись им в пояс, произнёс:

– Простите, люди русские, если что не так, – и, поправив свою солдатскую гимнастёрку, уже твёрдым шагом направился из зала.

За ним двинулся и Жильяр, в спину которому недобро смотрел Деревенько. Крестьяне поднялись на ноги, перекрестились. Один из них негромко, но точно подвёл всему итог:

– Вот это настоящий наследник.

– Что ж ты, Андрей Еремеевич? Нас дураками выставил – это ладно, а его пошто?

– Он же как ангел…

– Тоже мне земляк…

Деревенько так и не понял, что он сделал не так, и предпочёл быстро уйти, предоставив караульным казакам выслушивать негодование земляков в его адрес.

* * *

Вряд ли кто-то когда-нибудь мог назвать Его Императорское Высочество Алексея Николаевича Романова мстительным. Другое дело, что он ничего не забывал и делал правильные выводы. И задатки будущего справедливого монарха показывал весьма часто.

Разговор в коридоре Жильяр, учитывая состояние мальчика, засчитал за урок и разрешил наследнику присоединиться к игре, которая затевалась. Алёша и его сверстники из детей прислуги стали играть в парке, как водится во все времена, в войну. Все в одинаковой солдатской форме с игрушечными ружьями, они совершали марш-броски, вели стрельбу по воображаемому врагу, отчего матросы Нагорный и Седнёв очень переживали «в засаде», потому как наследник мог получить очередную травму. Но играть в войну Алёше не запрещал даже отец, который мог запретить всё. В напряжении стоял и Жильяр, урок которого в данный момент должен был быть в том числе и страховкой от опасных игр.

Среди играющих были и сыновья Деревенько – Алёша и Коля. Алёша как раз отдавал строевые команды, которые с удовольствием выполняли его друзья, когда из подъезда вышел праздный Деревенько.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.