# Подшивка

Егор Юрьевич Куликов

Повесть о трагической истории медленного угасания литературного журнала «Высь», основанного в Москве в 20-х годах прошлого века. На его страницах публиковались великие Есенин, Маяковский, Бабель и др. А теперь, в первой четверти XXI века, журнал влачит маргинальное существование в полуподвале на окраине Москвы.

В центре сюжета – нынешний главный редактор Дмитрий Александрович Мерь, «хранитель» журнала, фанатично преданный своему делу, и его молодой заместитель Саша, выпускник филфака, мечтавший о научной карьере, который втянут в ежедневную борьбу за выживание издания: непомерные текущие расходы, выпуск нового тиража, право печатать «вечную» литературу в мире, которому она не нужна.

Сердечный приступ лишает Дмитрия Александровича сил, а редакцию – опоры. Саша должен сделать непростой выбор: остаться преданным умирающему делу или решиться на предательство…

Егор Куликов – молодой писатель из Приднестровья, член Союза писателей России.

© Куликов Егор Юрьевич, текст, 2025

© Союз писателей России, 2025

© Головина Анна, верстка, 2025

## Глава I

История эта тянется с двадцать второго года прошлого века.

По устоявшейся легенде, Фёдор Фёдорович Брезгливых только вернулся с Гражданской войны и решил заняться мирным делом. А литература, как считал сам Фёдор Фёдорович, едва ли не самое мирное занятие.

На его счету были какие-то рассказы и пара повестей. Талантом писателя он обладал не великим, о чём позже сам и признавался. У него имелся другой талант. Талант управленца. Талант собирать вокруг себя нужных людей и направлять их энергию в видимое одному ему русло. Зажигать их и дарить им смысл существования. Как говорил сам Фёдор Фёдорович, хорошо, что он вовремя это понял, потому как на литературном поприще он бы не достиг тех высот, что поддались ему на почве издательской. Тогда он и решил основать журнал под названием «Высь». Как рассказывали коллеги, над названием он долго не размышлял. Впрочем, он всегда легко принимал решения, к которым, казалось, прежде чем подступиться, нужна была невероятная подготовка. Фёдор Фёдорович собрал коллег в редакции, тогда она располагалась в крохотной полуподвальной комнатушке на границе Садового кольца, и прокричал:

– Высь!

– Будьте здоровы, – сказали ему коллеги.

Так и повелось.

Журнал этот бодро ворвался в литературный мир и на равных соперничал со многими журналами той эпохи: «Красная новь», «ЛЕФ», «На посту», позже к ним добавились «Новый мир» и «Знамя». В «Выси» печатались известные и признанные классики, Есенин, Пильняк, Бабель, Маяковский и другие.

Внезапная смерть Фёдора Фёдоровича едва не погубила журнал. Кандидатов на пост главного редактора было достаточно, но все они соглашались с тем, что никто из них не обладает должной энергией. Решили тянуть жребий. Жребий выпал молодому (как потом показало время, хорошо, что ему) Андрею Велкулову.

Поначалу он был робок, но журнал словно бы сам подпитывал его. Тиражи росли. У столичных авторов было почётно напечататься в «Выси». Судя по архивным воспоминаниям, некоторые не гнушались тем, что пытались дать на лапу, лишь бы оказаться на страницах журнала.

Велкулов такое дело пресекал.

Главредов всего было пятеро. Основатель и по совместительству первый главный редактор Фёдор Фёдорович Брезгливых, затем Андрей Витальевич Велкулов, Лариса Анатольевна Ширта, Иван Иванович Камлаев и ныне здравствующий Дмитрий Александрович Мерь.

Дмитрию Александровичу, пожалуй, выпало одно из самых сложных времён. После перестройки и развала Союза всем было не до литературы. Бюджетные деньги урезали до минимума, а после и вовсе прекратили выплаты. Но и это оказалось не самым страшным. Пожалуй, худшее было то, что люди перестали читать. Привычная подписка стала редкостью. Многие меняли литературу на булку хлеба, и их сложно за это судить.

Вскоре редакция, которая располагалась в самом центре и занимала весь этаж из двенадцати кабинетов, была вытеснена юридическими и рекламными конторами, страховыми компаниями и другими ИП и ООО. Московская мэрия сжалилась над журналом и выделила комнатку в полуподвальном помещении одного из исторических зданий.

– Вот так история с нами играет свою шуточку. Оказались там же, где и начинали. А быть может ещё хуже, – говорил уставший Дмитрий Александрович, вытирая стекающую по губе слюну. – Ладно, хватит нам слюни распускать, – он всегда был самокритичен, – пойду в кабинет, поработаю.

Кабинет Дмитрия Александровича находился тут же. Деревянная ширма загораживала угол с письменным столом, на котором, как сугробы в хорошую зиму, высились пачки бумаг. Они лежали там так давно, что, казалось, нижние слои срослись и походили теперь на грязную глыбу мрамора.

Немногие оставшиеся сотрудники верили, что Дмитрий Александрович, надо отдать ему должное, был некой реинкарнацией Фёдора Фёдоровича. Ни о каком внешнем сходстве речи не было. Они были похожи внутренне. Вся их энергия была сконцентрирована на этом журнале. Всё их естество пылало какой-то нечеловеческой любовью к делу.

Дмитрий Александрович часто засиживался в своём кабинете. Не потому, что, не хотел оказаться дома, а скорее потому, что не замечал времени. Это очень не любил кот Дмитрия Александровича, единственное живое существо, которое его ждало.

Сам Дмитрий Александрович стал главным редактором, будучи в том возрасте, когда при обращении ещё не употребляют отчество. Он, можно сказать, на своём горбу без какой-либо поддержки тянул журнал. Учился жить в новом времени. Однажды к нему пришли некоторые тёмные личности и попросили потесниться кабинетов на десять. Тёмных личностей было две. Разговор состоялся на входе. Дальше Дмитрий Александрович их не пустил. Вспоминая тот вечер, он в очередной раз показывал рубцеватый шрам на лбу и говорил:

– Не пустить! Главное не пустить. Они же, как эти, как черти в сказках. Пока ты их не пустил в свой дом, они и смертны и меньше сил имеют. Вы можете смеяться, – естественно никто не смеялся, – но я уверен, стоило им перешагнуть порог, и я бы уже не справился.

Но Дмитрий Александрович справился. Он совсем не крупного телосложения, а сейчас и вовсе поседел, расплылся. Но тогда ему хватило сил сделать так, что эти двое едва унесли ноги, самого же Дмитрия Александрович увезли на скорой.

На следующий день он сбежал из больницы и забаррикадировался в здании. Когда времена изменились, и странные лысоватые личности не приходили с «просьбой» уплотниться, пришла другая напасть. Лакомый кусок почти в центре можно было продать или же сдавать за очень и очень большие деньги. И некоторые чиновники не упустили такой шанс.

– А этих пидарасов я пустил за порог, – продолжал Дмитрий Александрович, глядя в пол. – Не думал, что и они чертями окажутся. Собственно, господа-товарищи, так мы и очутились здесь – сказал он, глядя, как в верхушках окон мельтешат чьи-то ноги, отбрасывая тень на столы, компьютеры и зачаточный номер журнала.

Если физическую силу Дмитрий Александрович оставил в молодости, то бесконечная энергия в нём сохранилась. Он до последнего отстаивал те двенадцать кабинетов, а теперь они покусились и на эту комнатушку.

– Куда ж в них столько лезет-то?! – в спёртый воздух бросал Дмитрий Александрович, разрывая конверты писем с досудебными, судебными и прочими разбирательствами. – Земли им мало? Дожили. Такую историю губят. Саша, что тут написано, я очки забыл.

Парень около тридцати лет с проклюнувшейся бородой брал конверт и зачитывал. Дмитрий Александрович смурнел, голова его заваливалась на грудь, и казалось, все эти уведомления работают лучше любого снотворного.

Но Саша заканчивал читать и шея Дмитрия Александровича вновь выпрямлялась.

– Ясно. Ясно. Ясно, – повторял он, что-то бурно обсуждая в своей голове. – Значит так. Глянь, чья там подпись стоит?

– Преображенский И. В.

– Ясно. Знаем такого, он в прикроватной тумбочке возле мэра живет. А возомнил себе гадёныш. Ничего… мы ещё поборемся.

Дмитрий Александрович вставал, как книгу схлопывал ширму и ставил её в угол.

– Пётр у нас где?

– Интервью у Кочегарина берёт.

– Потом старика уважим. Отправь его к этому Преображенскому, пусть разведает, какой там настрой. А я зайду с другой стороны. Этот Преображенский когда-то с Ломчим водился. Затем они поссорились и сейчас по разным департаментам сидят. Учись Сашенька, пока я жив.

– Чему?

– Если мы стравим этих двух, – продолжал Дмитрий Александрович, – то они и про нас забудут, и про эту комнатку. Улавливаешь суть?

– Улавливаю, – не очень бодро говорил Саша.

– Не знаю, на сколько ещё меня хватит, но вот здесь, – Дмитрий Александрович тыкал пальцем в стену с портретами бывших редакторов, – должно висеть моё фото. Ты уж позаботься об этом, Саша. Видит бог, да ты и сам видел, что я старался.

Саша видел. Саша и сам участвовал в этих стараниях. Когда-то давно Саша окончил филфак. Дмитрий Александрович выловил его на одном из мероприятий, где Саша скромно сидел за круглым столом и восхищённо, с некоторой ноткой страха наблюдал за тем, как седовласые, седобородые, заслуженные доценты и профессора говорили о литературе.

Саша и жизнь свою представлял в этом ключе. Преподавание в университете, научные статьи, стаж, магистерская, кандидатская и наконец, докторская. А к тому времени и волосы поседеют, и заслуженность придёт. Но Саша был выдернут в мир живой литературы, где помимо воодушевлённого пафоса были и свои проблемы. Финансирование, спрос, размещение, печать тиража, сбыт тиража, актуальность, побег за ускользающим временем, переход в интернет-пространство и снова проблемы, проблемы, проблемы.

Волна подхватила Сашу на гребень и он, позабыв о преподавательской кафедре, попробовал на вкус настоящую литературу. Свежую и упругую, как молодое тело. Порой прекрасную, а порой и наглую. Врождённая Сашина педантичность принесла немало плодов. Благодаря ему были спасены, подшиты и расставлены по месяцам все номера журнала, которые сейчас занимают целый стеллаж. Когда в кабинете никого не остаётся, Саша усаживается в ротанговый стул, наугад достаёт журналы и читает прошлое. Разглядывает вёрстку и иллюстрации. Узнаёт авторов и словно бы за руку здоровается с их улыбающимися фотографиями.

Иногда Саша смотрит на угасающего Дмитрия Александровича. Тайком разглядывает его поседевшие волосы. Его потускневший взгляд и морщинистые, как чернослив, мешки под глазами; набухшие от недосыпа и вечного стремления выжить. Иногда Саше хочется быть на него похожим. Иметь в себе столько же энергии. Иметь такой же запал. Но главное, чего бы хотел Саша – это умение быть напористым. Сашу удивляет, что в его года, а ему уже за шестьдесят, Дмитрий Александрович, несмотря на тучность, на больные колени и суставы, на сузившееся зрение, всегда в движении. Всегда при деле и всегда полон идей.

Уловка Дмитрия Александровича сработала, и про журнал на некоторое время забыли. Затишье вновь подарило журналу шанс.

В один из жарких июльских дней Дмитрий Александрович сказал:

– Я в кабинет, если что звони. – И отгородился ширмой.

Было душно, но окна из-за уличной пыли не открывали.

Пётр сидел на офисном стуле, соорудив из газет навес от солнца, которое каким-то магическим, скорее даже нахальным образом умудрялось просачиваться в редакцию. Он вычитывал поступившие рукописи, предварительно стянув кроссовки и закинув ноги на стол. Саша прятался в углу. Недавно ушла верстальщица Катя, и он осваивал новую для себя профессию. Саша даже со стула привстал, словно пытался влезть в выпуклый монитор.

Тишину разбавлял мерный рокот вентилятора, шея которого была замотана изолентой, отчего радиус его вращения был совсем короток и он качал головой, будто бы отрицая все предложения.

Иногда в этот монотонный шум врывалось цоканье каблуков какой-то дамочки за окном и вспыльчивое негодование Саши.

– Да, как так-то?! – возмущался Саша и отваливался на плетёный стул. Отдохнув и что-то обдумав, он вновь прилипал к монитору и всеми силами пытался удержать строчки на нужной ему высоте. А они ползли и тонкими линиями ссыпались вниз. Вылезали ненужные абзацы, сбивался кегль и шрифт. Больше всего Саша боялся картинок, которые, как слоны, распихивали собой всё в округе, отчего страница, а за ней и весь номер выходили косыми и некрасивыми.

Пётр скинул ноги со стола и встал.

– Дмитрий Александрович, я сегодня пораньше.

– Угу, – донеслось из-за ширмы.

Саша остался воевать с вёрсткой. Он доделал номер, вывел на печать и с некоторой опаской пошёл за ширму. Ни разу не было такого, чтобы номер с первого раза пошёл в печать. Саша надеялся на поблажку, так как он впервые в этой программе.

– Вот. – Протянул он пачку листов.

Дмитрий Александрович как из блиндажа выглянул из-за стопок бумаг. Положил перед собой распечатку и, как по сердцу, начал чиркать ручкой.

– Эту фотку сюда передвинь… Здесь уменьши шрифт, зачем такой огромный. Это не букварь. И ещё, вот, втисни в конец номера.

Втиснуть в конец номера, – подумал Саша, машинально выстраивая в уме все действия, которые ему предстоит делать.

Часов до восьми он ковырялся с вёрсткой, прежде чем снова вывел на печать и ещё тёплые листы понёс за ширму.

– Вот: – сказал он и добавил сквозь зубы: – Втиснул.

Он приподнялся на носочках и увидел, что Дмитрий Александрович сопит, запрокинув голову на стуле.

– Дмитрий Александрович! Дмитрий Александрович! – повторял Саша, увеличивая громкость голоса. Он коснулся его плеча. Качнул и похолодел.

Голова Дмитрия Александровича, описав полукруг, повисла на груди.

– Дмитрий Александрович! – закричал Саша и напрыгнул на него как кошка. Поднял голову. Пощупал пульс. Где-то под кожицей колышется. Или кажется.

Вызвал скорую и сразу залез в Интернет.

Скорая приехала быстро, и Саша не успел толком нахвататься советов о том, что делать при… при обмороке, инсульте, инфаркте?

Матерясь и оббивая косяки и углы столов, бригада вытащила обмякшее тело по изворотливой лестнице из подвала в жару.

Саша остался в подвале.

В душном. В привычном, в родном и теперь таком неуютном и пугающем. Со стен на Сашу смотрели суровые взгляды бывших редакторов. Но и они скорее не придавали сил, а больше угнетали. Давили и без того пришибленного ниже уровня земли Сашу. Только вентилятор коротко отрицал всё, что мысленно пристраивал в голове Саша.

Дмитрию Александровичу диагностировали инсульт. Жизни его ничего не угрожало, и Дмитрий Александрович, даже будучи на больничной койке, раздражал соседей по палате вечными телефонными разговорами.

– Вам нельзя нервничать, – говорил Саша, навещая его.

– Знаю, – утыкался подслеповатым взглядом Дмитрий Александрович. – Но и пускать на самотёк я не собираюсь. Что у нас с номером?

– Вычитан, отправлен в типографию.

– Ты статейку ту уместил? Успел или я помешал?

– Успел, – говорил, как бы огрызался Саша.

– Хорошо. Это хорошо. От неё много зависит. Сейчас она снова поднимет шум, и мы там затеряемся. Верстальщицу нашёл новую?

– На какие, извините, шиши я её найду?

– И у Петра и у меня едва на хлеб хватает. Нам не привыкать. Поэтому, Саша, ищи. Мне не очень нравится, как ты делаешь.

Не нравится ему! – мысленно катал Саша фразу, сбегая по ступенькам больницы. – А вот возьму и уйду, тогда что? Развалится всё, вот что! Сейчас на мне одном держится. Весь этот журнал, с такой вели-и-и-икой историей, – интонация внутреннего голоса и здесь менялась, обретая нотки сарказма. Могла быть нормальная жизнь. Преподавание, кафедры, зачёты, молоденькие студентки. А вместо этого пыльный подвал и жизнь впроголодь. Ну, умрёт Дмитрий Александрович, стану я главным редактором, а дальше что? – продолжал Саша и на этой фразе почувствовал, как что-то твёрдое и холодное проникает ему в сердце. Так далеко Саша ещё не заглядывал. Не заглянул и в этот раз, испугавшись, что охладеет до самых пят.

Да и работы прибавилось. Надо было готовить новый номер. Принимать рукописи, проводить первичный отбор, вычитывать, отправлять ответы, согласовывать правки, верстать, в конце концов.

Позвонил врач и вызвал Сашу.

– Что-то с Дмитрием Александровичем?

– Что-то… – туманно ответил врач. – Приезжайте, – и бросил трубку.

Саша снова похолодел, пока ехал в больницу. Телефон Дмитрия Александровича был недоступен.

– Что случилось? – спросил Саша.

– Мы больше не можем его держать.

– Его выписывают?

– Можно и так сказать, – темнил врач. – Ему бы конечно ещё пройти реабилитацию, но точно не у нас. Отдельную палату мы выделить не в состоянии, а в общей ему нельзя.

– То есть?..

– Нельзя и всё.

– Но с ним всё хорошо?

– Относительно. Пойдёмте.

Саша последовал за врачом. Дверь палаты распахнулась, и Саша увидел прикованного к кровати Дмитрия Александровича. Его лицо было залито красными и синими кровоподтёками. Он ворочался и улыбался сломанным зубом.

– Они сказали, – Дмитрий Александрович кивнул в сторону. – Сказали, что наш журнал никому не нужен. Ну и… дальше. Неважно. Давайте, развязывайте мне путы и отпускайте.

Врач вывел Сашу в коридор.

– У него есть кто из родных?

Саша помотал головой.

– Ясно. Ему сейчас важно спокойствие. Надо восстановиться организму, понимаете.

– Понимаю.

Спустя час Дмитрий Александрович мчался в редакцию. Саша плёлся позади, и как настырная муха, зудел на ухо:

– Нельзя нервничать. Нужен отдых. Оставьте работу хоть на месяц. Я пришлю вам материалы. Будете спокойно дома вычитывать. Оставьте, оставьте, оставьте…

Дмитрий Александрович плюхнулся в своё кресло, расстегнул пуговицы под горлом и закрылся ширмой. Он словно ожил в этом подвале. Такой вялый и податливый в больнице, здесь Дмитрий Александрович вновь обрёл крепость и упругость.

– Что у нас там на повестке? Почему Петра нет? Сколько полос уже забили, у нас сдача через десять дней?

…и посыпались вопросы.

– Ничего, – говорил Дмитрий Александрович, обращаясь к портретам. – Ничего, товарищи. Выстоим. Вы выдержали и мы сдюжим. Так-с, Саша, на коммерческой основе есть кто? Типографии мы сколько должны? Сколько? Двадцать четыре? Ну, это пустяки. Сейчас всё будет.

А Саша сидел на плетёном стуле и снова думал, надо ли оно ему. Нервотрёпка эта бесконечная. Сам едва выживает, так ещё и журнал тащить. Но какие бы упаднические мысли ни посещали голову Саши, а Дмитрий Александрович одним своим присутствием поднимал боевой дух. Рядом с ним и вправду казалось, что всё образуется. Бывали времена и похуже, так что всё хорошо. Всё ещё очень даже прекрасно.

Два следующих номера как-то выпустили. И всё на краю. Всё на последние деньги. Картриджи для принтера не на что купить, а Дмитрий Александрович уже о конкурсе думает. Да ещё и премию хочет выделить за первое место.

– Пятьдесят тысяч?! – восклицает Саша, читая анонс. – Где мы их возьмём?

– Ты главное на сайт выложи и в номер втисни, а там разберёмся.

– Дмитрий Александрович, ну, куда…

– Делай что говорят. Найдём, Саша. Спонсора найдем.

– Кроме бюджета, других спонсоров не видел.

– Какой-то меценат обязательно подвернётся. Хватит болтать, размещай, давай.

Вышел сентябрьский номер с анонсом.

Саша разгрузил тираж. Развёз по точкам, отдал подписчикам и вернулся в редакцию. Уставший, вымотанный, вспотевший и одновременно продрогший, он спустился в подвал и за ширмой увидел сбитые носки туфель Дмитрия Александровича.

Он был в сознании и тяжело дышал.

– Сейчас, я вызову скорую, – бросился на колени Саша, мысленно отгоняя дежавю. Телефон в его руках превратился в рыбу и так и норовил выпрыгнуть из рук. – Сейчас, сейчас, сейчас, – повторял Саша.

– Брось… – сказал Дмитрий Александрович. По его лицу текли то ли капли пота, то ли слёзы. – Вот и моё время пришло, – сказал он, глазами указывая на стену с портретами.

– Не говорите так. Алло, скорая?

– Я не вечен, – сказал Дмитрий Александрович и съёжился от боли.

– Ничто не вечно, – зачем-то сострил Саша.

– Журнал вечен. – Сказал Дмитрий Александрович и привстал на локти. – Он не должен умереть. Понял. Не должен. – И снова откинулся, ударившись затылком о пол.

Саша подложил под голову пачку вечного журнала и всё-таки вызвал скорую.

## Глава II

В больнице Саша ещё был собранным. Приставал к врачам и медсёстрам. Бегал в регистратуру. Сидел в приёмной. К вечеру сказали, что Дмитрий Александрович спит и пусть Саша приезжает завтра.

Саша поблагодарил и вышел.

Тут-то и поджидала его усталость. Она словно пантера притаилась за железной дверью и чёрным сгустком тьмы набросилась на плечи. Саша ощутил, каким невыносимо долгим был сегодняшний день и как же ему хочется спать. Ещё и небо придавило своей осенней хмарью и, периодически вздрагивая, посыпало этот приземистый мир дождём.

В полудрёме Саша побрёл к метро. Он зашёл в вагон и тут же уселся возле двери.

Проваливаясь и выныривая из сна, ему казалось, что он всё контролирует. Слышит объявление станций и точно знает, когда надо выйти. На станции Кантемировская Саша осознал, что проехал, и выскользнул из поезда.

Вернувшись на кольцо, Саша сел на красную ветку и, дабы избежать соблазна уснуть, облокотился на надпись «Не прислоняться». Но и стоя он проваливался в сон так стремительно, что буквально ловил себя в полёте.

В очередном таком полупадении Саша вдруг вспомнил о редакции.

А закрыл ли он двери?

Саша проверил ключи. Во внешнем кармане в правом отделении, под молнией. Ключи оказались на месте, чего нельзя сказать о воспоминаниях сегодняшнего дня.

Когда Саша склонялся к решению, что дверь закрыта, то ему отчётливо вспоминалось, как он плечом надавливает на металлическую дверь, два раза проворачивает ключ-бабочку, после чего уезжает на метро вслед за скорой. Во второй версии, где Саша дверь не закрыл, вспоминалось, как он помогает вынести Дмитрия Александровича, захлопывает (или даже не захлопывает) дверь и просто уезжает.

И чем ближе становился дом, тем больше деталей подкидывала память. Вот Саша спотыкается на последней ступеньке и цепляется носком кроссовки. Саша опустил взгляд на обувь.

А потом он бегает, как собачка, вокруг врачей, пытаясь вклиниться, помочь и одновременно не мешать.

А потом они захлопывают двери скорой и уезжают.

А потом…

На очередном доказательстве своей оплошности, теперь уже гарантированной, Саша вышел из поезда, пересёк перрон и поехал обратно.

Тревога взбодрила его. Даже сидя он не хотел спать. Даже привалившись головой. Даже закрыв глаза. Напротив, дабы унять то, что пульсировало в районе груди, Саша начал себя успокаивать. Дескать, ну, не закрыл дверь и что? Что с того? Что гипотетические воры могут вынести из редакции? Старые компы с выпуклыми мониторами. Принтер с полупустым картриджем. Сломанный вентилятор, нетленки великих авторов, бумагу, архив журналов. Да кому они нужны, эти журналы? Не знаешь кому их бесплатно втюхать, а тут воровать их будут. Ага, конечно.

И каким-то чудным образом мысли Саши проскочили станцию «успокоения» и на всех парах мчались к станции «ярость», минуя на своём пути станции «тревога», «злость», «отчаяние» и «досада».

Саша жалел о том, что смалодушничал в больнице. Не решился выбить… ладно, хотя бы попытаться сделать, чтобы Дмитрию Александровичу дали отдельную палату. Он ведь когда очнётся, обязательно с кем-нибудь повздорит. А если не очнётся? Ну, нет, такого быть не может. А что если действительно не придёт в себя? Что если те слова, которым Саша не придал значения, были последними словами в его жизни. Что если…

Хорошо, что поезд приехал, и не пришлось закапываться глубже. Саша вышел из метро и дворами прошмыгнул к редакции. Дверь была заперта на ключ.

На всякий случай Саша несколько раз дёрнул неподвижную дверь, а затем достал ключи и открыл.

Спустившись в темноту лестницы, как в рот огромной рыбине, Саша наощупь протянул руку и щёлкнул включатель. Свет не загорелся. И допотопные компы не подмигивали привычными лампочками.

Первым делом Саша пошел к счётчику. Пару лет назад у них выбило пробки, и тогда Саша легко справился с этой задачей. В этот раз не сработало.

Саша спустился в редакцию и уселся в плетёный стул. Интернет подсказал, куда звонить. Несмотря на вечер, ему ответили.

– Чего вы удивляетесь? На вас долг висит. Вот как погасите, тогда и звоните. Вернём вам свет. – Разве что не хихикнули на этой фразе.

– И сколько? – спросил Саша по инерции.

В трубке подсчитали и выдали сумму. Саша её не запомнил. Лишь сказал сжатое:

– Спасибо, – после чего отложил телефон и откинулся на стуле.

Секунд на десять Саша вывалился из этого мира. Не было ни ощущений тела, ни мыслей, ни даже чувств. Он словно спал наяву, до тех пор, пока в центре груди, на глубине двух-трёх пальцев не зародилось что-то крошечное. Что-то едва различимое, как лёгкое касание грифелем карандаша.

И это что-то, будто атомный взрыв в самом своём зачатке, раздулось до размеров тела, наполнив его жгучей энергией ярости.

Сразу же захотелось оставить всё как есть. Забрать телефон, собрать вещи, а все они легко поместятся в рюкзак, и просто выйти. Забыть эту дыру. А лучше отдать её. Пусть забирают. Пусть открывают здесь какой-нибудь обувной магазин. Это нормально. Мир меняется. И чем безуспешно пытаться его остановить, надо всего лишь пойти вместе с ним. Саша представил себя хомяком в автомобильном колесе. Если машина медленно-медленно поедет, словно бы зная, что у неё в колесе хомяк, то хомяк не в силах будет остановить колесо, как бы сильно он этого ни хотел. Он будет кувыркаться, пока не переломает себе все кости. А вот если побежит, хотя бы трусцой, то будет не так больно. И проживёт дольше. И дольше и лучше.

Поэтому может быть хватит, а? – спросил себя Саша.

Может быть достаточно?!

Мне да. Мне достаточно, а вам?

А почему же тогда держитесь?

Ах, не хочется покидать корабль. Капитан должен последним уходить. Ага, понимаю. Только вы уже на шлюпке к берегу, а я еще на палубе и совершенно…

– Один! – вырвалось у Саши, и он испугался этого странного, чужого всплеска. Испугались и чьи-то ноги за окном. Замерли на мгновенье, и пошли дальше.

На улице зашуршало. Вначале Саша подумал на машину, но это оказался дождь. И дождь совсем не успокаивал, как это принято. Для Саши – это был бензиновый дождь.

Ему хотелось что-то сломать. Разворошить бумажные сугробы на столе главного редактора. Обронить ширму, доломать до конца, чтоб не мучился, вентилятор с перемотанной шеей.

Саша встал, несколько раз вздохнул и сел на диванчик, как раз под портреты. Затем лёг и поджал ноги. Подвальная сырость заставила съёжиться и сунуть ладони под мышки. Саше удалось сжать свой атомный взрыв, который вновь превратился в росчерк карандаша на бумаге.

Саша уснул.

Приходя на считанные секунды в сознание, Саша думал, а не простыл ли он. Нет ли температуры. Пытался потрогать лоб, но не успевал, потому что вновь с головой, а точнее именно головой, проваливался в темень сна.

Проваливался и тут же выныривал в реальности.

То вентилятор, будто корзинка подсолнуха, поднимет свою голову, посмотрит из-за стола на Сашу и вновь склонит её к полу. То женские каблуки вдоль окон цокают как гарцующая лошадь. То гулкие шаги нескольких пар ног. То скользящие. То мягкие. То шершавые. А глубокой ночью (глубокой ли?) чья-то поступь померещилась шагами судебных приставов. И будто бы слышался скрип сапог на лестнице и щёлканье ружейных затворов. Причем тут затворы? – думал Саша, барахтаясь между сном и явью.

Саша перевернулся на другой бок и уткнулся в спинку дивана. Он уже соскальзывал в сон, когда услышал голоса. Точнее голос. Или всё-таки голоса. Разобрать было сложно. Ещё сложнее было определить источник. Загулявшая парочка остановилась возле окна или кто-то пробрался в редакцию. Но стоило Саше сконцентрироваться, что называется, превратиться в слух, как голоса тут же замолкали. Словно они чувствовали намерение Саши.

Пересилив и сон, и смертельную лень, лишая себя нагретого места, Саша приподнял голову и как мог, огляделся. Мрачная редакция в серовато-жёлтом уличном свете и больше ничего. Кроме голосов, разумеется. Саша посмотрел на пять белых рамок, в которых, как в тёмных окнах, скрывались лица главных редакторов. И в этом полубреду, полузабытье, полусне, полуяви, Саша достаточно легко согласился с тем, что разговаривают портреты. Его успокоило само ощущение, что теперь он знает источник звука. А раз знает, то можно не переживать и обратно окунуться в неявь. Всё-таки это не воры и не грабители.

Но только Саша принимал эту мысль, как над ним раздавалось шу-шу-шу… шу-шу-шу…

Несколько раз шёл на хитрость и притворялся спящим, но кроме шу-шу-шу… словно кто-то тихонечко мнёт газету, ничего выудить не удалось. И, несмотря на полное непонимание слов, Саша был уверен, что говорят о нём. Ну, разумеется, о нём, а о ком ещё. И не просто говорят, а перебрасываются колкими выражениями в его адрес. Щебечут о его несостоятельности. О неспособности. Об инфантильности. О слабохарактерности. О том, что если вдруг, Дмитрия Александровича не станет, то в редакции, на девять дней после похорон, соберётся куча народу. Все его коллеги по цеху. Разберут и сдвинут столы. Выставят его фото в рамке с косой чёрной лентой на уголке. Будут пить не чокаясь, вспоминать его заслуги, удивляться его энергии (в таком-то возрасте). Будут поджимать губы и понимающе кивать. А вот на сорок дней уже не соберутся. По той простой причине, что не будет никакой редакции. И журнала не будет. Легендарного журнала. Великого, а точнее вечного, как любит выражаться сам Дмитрий Александрович.

Пытаться уснуть под этими портретами, всё равно, что прогнать с лавочки бабушек и там же завалиться.

Саша ворочался на диванчике, как на плацкартной полке, и не заметил, что вступил в мысленную полемику с портретами. Диалог строился достаточно странно, учитывая, что Саша не понимал ни единого слова. Однако это нисколько ему не мешало спрашивать, отвечать на вопросы и пускаться в долгие объяснения своей позиции.

Ну и что? – вопрошал Саша.

Света нет. Денег нет. Главред в больнице. А я что?

Номер верстать как? На чём?

Вам-то легче было. Нужны деньги, пожалуйста. Мало? Не беда. Из бюджета сейчас отсыпем вагон-другой.

И журналы тогда читали.

А мы скоро сами доплачивать будем, лишь бы всучить кому-то номерок.

Зачем это надо? Зачем продлевать агонию этому атавизму культурного наследия?

Да! Не спорю. Был и успех, и слава, и тиражи. Всё это было. Но, пожалуй, пришло время прощаться.

Ага, конечно, знаю я вас. И авторы платить будут и подписчики будут. Всё будет.

А мне что сейчас делать?! У нас даже света нет.

В смысле попробуй. Я вам, что блин, электрик пятого разряда. Откуда я знаю.

Пожалуй, впервые в жизни Саша испытывал животную ярость к портретам, которые прежде вселяли в него решительность и даже гордость. Не раз, в трудные моменты, Саша обращался к ним. На колени как перед иконами, разумеется, не вставал, но живительную энергию ощущал.

Сейчас же он готов был сорвать их и бросить прямо здесь, за диван. Пусть в темноте, в пыли шушукаются, как мыши. Достали!

Если бы не было так холодно, точно бы встал и выкинул.

Видимо, бывшие редакторы побоялись такого исхода и, ещё чуть пошушукавшись, смолкли.

Саша снова уснул.

Утренние сумерки втекли в редакцию сквозь заляпанные грязью окна, окрасив всё в серые тона. Саша открыл глаза и первая мысль, которая пришла в его затуманенную голову, была о том, что в последнем номере они пообещали пятьдесят тысяч рублей за первое место. И вчерашняя сумма долга за свет в сорок восемь тысяч двести пятьдесят три рубля и четыре копейки, всплыла в памяти огромным буйком или, точнее, айсбергом. И эти две суммы заслонили собой весь горизонт. Ни о чём другом невозможно было думать. Как планировать день, неделю вперёд, когда перед тобой маячат эти две ледяные глыбы до самого неба.

Саша не забыл прошлые конкурсы. Особенно ему запомнился третий, с момента, когда он начал здесь работать. Тогда Дмитрий Александрович доверил ему участвовать в судействе.

Саша к выбору отнёсся с максимальной серьёзностью и отстранённостью. По заветам Фёдора Фёдоровича Брезгливых, первого редактора, Саша отмёл личные симпатии и беспристрастно смотрел на произведения. Проштудировав все номера, он честно выставлял оценки, после чего свёл в таблицу и математически выверил победителя.

Дмитрий Александрович выслушал Сашины доводы и как-то легко сказал:

– Думаю, Шумлиеву надо дать.

– В смысле, Шумлиеву? – опешил Саша, держа в руках свои исчисления, в которых Шумлиев был далеко не на первых позициях. – У него же банальщина сплошная.

– Зато он стабилен. Он наш постоянный автор. На каждом нашем мероприятии бывает. Иногда денежку заносит.

– Ну-у нет, – стоял на своём Саша. – Шумлиев да, неплохой автор, – тут Саша соврал, – но ничего больше. Лучше Мирошниченко дать, или Аглаевой. Вы её стихи читали?

– Аглаева?

– Да… Это, как его, забыл… и фотоплёнка как береза, разрытая на кадры, и что-то там как осина. И нам понравилось, и читатели отклик дали.

– Думаешь, ей стоит дать?

– Конечно!

– Хорошо. Я подумаю.

Саша уже было записал победу на свой счёт, но по итогу премию дали Шумлиеву. Потом ещё две недели Саша дулся и скорее отплёвывался с Дмитрием Александровичем, нежели разговаривал.