Нина Александровна Ягодинцева
Опыт пассионарности. Сборник статей

© Н. А. Ягодинцева, текст, 2025

© Союз писателей России, 2025

© Головина Анна, верстка, 2025

Введение
Русская поэтическая культура как эктропический фактор в преодолении кризисных явлений

Культурологическое обоснование необходимости и важности литературной работы

В русской культуре заложены мощные охранительные принципы противостояния процессам распада, инструменты, обеспечивающие восстановление гармонии и дальнейшее её развитие. Эти принципы – собирающие, структурирующие, гармонизирующие – вслед за В. Н. Топоровым[1] резонно будет назвать эктропическими (антонимично широко распространённому термину «энтропия»). Стоящие сегодня перед культурой специфические глобальные задачи упорядочивания информации в структуре целостного мировосприятия успешно решаются русской поэтической культурой, которая является частью мировой поэтической культуры, но имеет и ряд особенностей, придающих ей уникальность и эктропическую действенность.

Русская поэтическая культура во многом апеллирует к иррациональным лирическим переживаниям, состояниям, выражаемым исключительно в образной поэтической речи, что оборачивается для научного сознания, находящегося в рациональном пространстве, отсутствием, неустановленностью критериев оценки отдельных элементов этого явления. Но иррационализация самой действительности влечёт за собой возможность и необходимость применения в том числе иррациональных средств упорядочивания, коими эта культура располагает.

С. С. Хоружий в работе «Православная аскеза – ключ к новому видению человека»[2] отмечает: «Как Микрокосм, человек – не часть, а средоточие, собирающий фокус и Nexus, начало и агент связности тварного бытия. Под этим углом зрения, идея предстает как структурная парадигма и онтологический принцип. В первом качестве она означает изоморфизм, структурное тождество Микро– и Макрокосмоса, во втором – тождество онтологическое». Хоружий указывает на то, что «целокупная реальность формируется онтологическою осью Бог – Человек». Принимая во внимание наличие момента синонимичности понятий «Макрокосм», «мир как целое», «Универсум» и «Бог», а также синонимичность употребляемого С. С. Хоружим понятия «человек» и понятия «личность» (как высшая степень реализации духовных способностей человека), возможно философски трактовать понятие онтологической оси «Универсум – личность» как основание «целостных» феноменов культуры и экстраполировать эту ось на мифологическую, религиозную традиции, естествознание и искусство. Онтологическая ось «Универсум – личность» формирует особую, целокупную реальность, которая разворачивается в первую очередь в духовно-душевном мире человека. Универсум и личность являются со-образными друг другу, идентифицируются друг через друга.

В искусстве единство личности и Универсума является базовым, априорным и лежит в основе непосредственного эстетического переживания художника-творца. Имея двойственную природу (будучи по сути как духовной практикой переживания этого единства, рождающей художественное произведение, так и рефлексией по поводу практики), искусство своими средствами стремится воссоздать идеальное состояние со-размерности, гармонию целостного мира и целостной личности как основополагающее свойство прекрасного. Воздействие произведений искусства способно настраивать сознание воспринимающего их человека на переживание онтологической связи с Универсумом. Существенное отличие искусства от религии состоит в том, что средства и формы реализации связи «Универсум – личность», где художник (а в идеальном случае и воспринимающий художественное произведение человек) представляет сторону личности, являются индивидуальными, уникальными не только у разных художников, но и в рамках творчества одного и того же автора.

Способность создавать образы, мыслить в образах считается основным признаком таланта художника. В художественном целом образа выстраивается смысловая иерархия: индивидуальное по мере углубления становится характерным, а характерное переходит в типическое вплоть до общечеловеческого. «Художественный образ – это акт и результат творческого претворения, преображения действительности, когда чувственное в художественном произведении возводится созерцанием в чистую видимость, так что оно оказывается как бы «посередине между непосредственной чувственностью и принадлежащей области идеального мыслью» (Гегель)[3]. Это не мысль и не чувство, взятые отдельно и сами по себе, а «непосредственное мышление», содержащие в себе и момент понимания, и момент оценки, и момент деятельности (В. Г. Белинский)[4].

Особое место в ряду искусств занимает поэзия. Термин «поэзия» используется двояко: как созидательный творческий момент и как результат поэтического творчества, который может быть представлен совокупностью стихотворных произведений отдельного автора, литературного направления или школы, исторической эпохи, народа. Как и миф, поэзия в первую очередь есть повествование, совокупность рассказов о мире и человеке. Звучание, значение и действие в поэтическом слове слиты воедино. В рамках поэтического дискурса слово возобновляет свой потенциал целостности и реализует его в современной поэтической форме, благодаря своему посредствующему положению определяя и связывая материально-вещное и идеально-духовное в единое целое.

Поэтическое сознание, подобно мифологическому, стремится к установлению связей между различными явлениями и по-особому осмысливает действительность, одушевляя и олицетворяя явления и силы природы, выявляя их общие свойства, сближая различные объекты по принципам смежности в пространстве и времени и по вторичным чувственным признакам. Не только генетически, но и сущностно наследуя мифу, поэзия обладает присущей ей особой способностью превращения хаоса в космос и создаёт возможность постижения мира как некоего организованного целого. В силу этого возможно говорить об особом поэтическом моделировании реальности, «высвечивании» и возведении в гармоническое сочетание с другими элементами жизни тех сторон бытия личности в цельном и целостном мире, которые недостаточно осмыслены и освоены общей культурой, то есть об эктропической направленности поэзии, её организующем и структурирующем воздействии на личность и общество.

Мысля в поэтических образах, поэт выражает своё переживание единства с Универсумом в особой – поэтической форме. Такое значение термина «поэт» помогает провести различие между поэтом и человеком, пишущим стихи – версификатором, поскольку поэтическая форма речи не всегда несёт в себе истинно поэтическое и может быть профанной.

Поэт является активным субъектом социокультурных отношений, реализуя их не только при помощи публикации или иных способов трансляции поэтических текстов, но и всем своим бытием, поскольку для него бытие и творчество представляют неразрывную целостность. Приведём в пример стихи А. С. Пушкина, посвящённые теме поэта и поэзии: «Пророк», «Пока не требует поэта…», «Поэт и толпа», «Поэт, не дорожи любовию народной…» и др., в которых прямо определены сакральный смысл и значение поэтической деятельности, а также роль поэта в обществе. Поэзия так же, как и миф, формирует особые надличностные коллективные ценности, образы и идеалы, которые выходят за рамки наличного существования людей и смыкаются с вечностью, способствуя национальной и культурной самоидентификации личности.

Поэтическую культуру возможно рассматривать как явление многоаспектное и всеохватывающее – феномен целостного характера. Поэтическое творчество – ядро поэтической культуры, а её бытийное основание – онтологическая ось «Универсум – поэт». Онтологическая ось, разворачиваясь во внутреннем мире поэта – поэтическом мире, реализуется вовне в первую очередь в особой форме бытия поэта, настраивающей и поддерживающей в нём специфическое поэтическое качество, вербализуемое в особой форме. Поэтическое качество обеспечивает способность личности к непосредственному переживанию связи с Универсумом. Будучи вербализованным в форме поэзии, поэтическое способно воспроизводить эту связь во внутреннем мире читателей или слушателей.

Поэтический мир как особая системность, упорядоченная специфическими (поэтическими) средствами, характеризуется целостностью и открытостью миру внешнему, понимаемому не столько в качестве совокупности сущего, сколько в качестве «мира в целом». По отношению к поэтическому бытию эмпирическое бытие является в прямом смысле слова профанным – в известной мере имитирующим форму цельности, но не способным поддерживать её постоянно. Профессионально-индивидуальная форма творчества в поэтической культуре превращается в специализированную сферу культуры, в которой чётко разделены читатели и писатели. Самодеятельно-массовая форма поэтического творчества при этом «растворена» в повседневности и, не становясь фактом литературы, остаётся фактом общей культуры. Свобода поэтической деятельности означает не абсолютную независимость от внешних обстоятельств, а особый характер внутренней потребности гармоничной самореализации в со-ответствии и со-образности с Универсумом.

В силу специфики воздействия поэтического образа аналогичные явления возникают и при восприятии поэтических текстов, и в процессе рефлексии по поводу поэтического. Основными результатами воздействия являются актуализация самости личности как лица, представляющего целое Универсума, преодоление отчуждения от Мира как целого; совершенствование системы взглядов, ценностных ориентаций; осознание гармоничной взаимосвязи вещей и явлений окружающего мира; формирование продуктивной, гармоничной, целостной (включая и речевую составляющую) деятельности для наиболее полной и точной реализации своих сущностных сил; сохранение целостности личности как в развитии, так и в случае необходимости создания и упорядочивания новых культурных форм. Самореализация в поэтическом творчестве напрямую связана с внутренней потребностью в совершенствовании, она практически не стимулируется внешними обстоятельствами: материальным вознаграждением, чувством долга, повышением социального статуса и осуществляется сугубо индивидуально.

В поэтической культуре невозможно чёткое разделение производства и потребления художественных ценностей, поскольку потребление поэтического по своей сути есть воспроизведение во внутреннем мире реципиента поэтического состояния, пережитого поэтом. Но это воспроизведение адекватно поэтическому источнику лишь частично: поэтический образ вызывает в сознании поэтического собеседника взрыв его собственных разнородных ассоциаций, наполняется индивидуальным бытийным содержанием читателя. В это мгновение читатель становится со-творцом, равным со-беседником поэта. Таким образом, поэтическое пронизывает коммуникативную деятельность в социуме и само является проницаемым, включая в себя индивидуальное содержание читателя, интерпретатора, исследователя.

Структура поэтической культуры может быть представлена следующим образом. Сущностная основа, стержень поэтической культуры – онтологическая ось, определяющая отношение между Универсумом и поэтом. Это необходимый и неизменяемый элемент поэтической культуры, её постоянно напряжённый «нерв».

Субъектом, в пространстве личности которого разворачивается онтологическая ось, является поэт. Необходимым условием осуществления поэтического дискурса является личностная система осознаваемых как ценности самим поэтом и ценимых в обществе качеств ума, характера, воображения, памяти, образа мыслей и языковых средств выражения. Большинство из этих качеств считается имманентно присущими поэту («поэтический талант», «дар»). Ядром поэтической культуры является поэтическое творчество, а результатом – поэзия как совокупность стихотворных произведений. Важнейшим структурным элементом поэтической культуры является система поэтических ценностей, отражающих особенности сознания народа.

Организационная инфраструктура поэтической культуры включает в себя творческие поэтические (и, шире, писательские) сообщества – организации, объединения, клубы, студии, мастерские, в последнее время – Интернет-сайты, объединяющие как профессиональных, так и самодеятельных поэтов. Структурным элементом поэтической культуры является система поэтических конкурсов и фестивалей, способствующая как накоплению в культуре поэтических ценностей, так и развитию форм трансляции поэзии.

Трансляция поэзии происходит как в письменной (печатной) форме: книг, журналов, альманахов (в последние десятилетия – Интернет-изданий и специальных поэтических сайтов), так и в исполнительской деятельности, публичном чтении поэтических произведений; при этом поэзия обладает имманентно присущей ей способностью вызывать непосредственное переживание связи «личность – Универсум» как у исполнителя, так и у читателя или слушателя поэзии.

В структуру поэтической культуры входит как организованная рефлексия процессов и результатов поэтического творчества (текущая литературная критика), так и личная рефлексия по поводу поэтического переживания. Рефлексия многослойна: она включает в себя художественно-творческий, читательский, литературно-критический, литературоведческий (в том числе теоретический), научный и концертно-исполнительский (экспонирующий) компоненты, связанные с различными уровнями и аспектами освоения поэтического. Во всех компонентах предполагается интерпретация поэтического переживания.

Принципиально важным является то, что приведённая структура поэтической культуры выстраивается полностью только на основании профессионально-индивидуальной формы поэтического творчества. В силу специфичности своих задач не всякое поэтическое творчество имеет художественное значение. Оно может быть и малоценным с литературной точки зрения – когда речь идёт о сугубо личных лирических дневниках, не достигающих глубокой поэтической гармонии или несовершенно запечатлевающих поэтическое состояние. Но этот вид творчества остаётся значимым для самой личности, сохраняя её целостность и способствуя гармоничному развитию, и в массовой форме обретает социокультурное значение. Поэтическое творчество может играть и негативную роль, если приобретает формы графомании – навязчивого стремления вербализировать не окультуренные переживания.

Поэтическая культура охватывает все социальные группы и объединяет людей, как профессионально занятых поэтическим творчеством, так и посвящающим ему исключительно досуг. Переживание поэтического состояния или сопереживание ему всегда носит личностный характер, и потому неизбежно отражается на всей жизни и деятельности субъекта, сказывается в выборе жизненной позиции, стратегии, в повседневной деятельности и поступках. Объектом воздействия поэтической культуры на основании профессионально-индивидуального поэтического творчества является нация, а на основании самодеятельно-массового творчества – личность самодеятельного поэта. Поэтическая культура в единстве всех её структурных элементов воздействует на нацию как социокультурную цельность и целостность, обладающую единой ментальностью, общим языковым пространством и, по выражению Н. А. Бердяева, единством исторической судьбы[5]. Поэтическая культура нации способна накапливать поэтические ценности, разворачивать поэтическую рефлексию во времени как в прошлое (в плане переоценки этого прошлого специфическими – поэтическими – средствами) так и в будущее (проектная деятельность).

Элементы поэтического распространяются на большинство других видов искусства, в которых так или иначе представлена речь – в первую очередь это театр, кино, музыка; поэтические сюжеты являются основой живописи, скульптуры, пластики и др. Такая «прозрачность», проницаемость и всепроникновенность поэтического обусловлена уникальными свойствами словесного поэтического образа и придаёт поэзии особую ценность в коммуникативном плане.

Поэт для общества является источником новой информации о личности и окружающем мире. Эта информация обладает особым качеством поэтического – гармонично «вписанного» в мир как целое. Поэтическая культура в силу своей специфики является саморазвивающимся и саморегулирующимся явлением. Онтологическое основание и атрибутивные характеристики её остаются неизменными и не зависят от социокультурной ситуации, а формы реализации имеют исторически изменчивый характер. Заключая в себе творческое начало антиэнтропической направленности, она непосредственно противостоит угрозе возникновения хаоса во внутреннем мире личности и опосредованно через личность – в обществе, выполняя регулятивно-эктропическую функцию. Поэтическая культура накапливает знания о мире с точки зрения его целостности, единства и структурной организации и создаёт благоприятные возможности для его познания и освоения. Приоритетным для поэтической культуры является не объём (количество) знаний, а их особое качество – гармоничность, структурное соответствие целому.

Поэтическая культура формирует особую знаковую систему, составляющую выразительные средства языка, его образную систему, и постулирует особую систему ценностей, в центре которой – гармоничное соответствие личности и мира как целого, и формирует определённую структуру ценностных ориентаций личности. Как система речевых коммуникаций она способствует развитию связей внутри общества, стирая сословные и временные границы общения и объединяя носителей данного языка в нацию; оказывает существенное влияние на формирование национального самосознания.

Генезис русской поэтической культуры даёт понимание ряда её особенностей и закономерностей современного этапа развития. Выяснение её генезиса предполагает определение особенностей формирования на протяжении выделенных В. Г. Белинским трёх исторических периодов развития народного сознания, выраженного в слове: периодов словесности, письменности и литературы, о которых речь шла выше.

Русская словесность формировалась в процессе образования древнерусской народности, «осваивала» большие географические пространства, разнообразные природные ландшафты, существенные колебания климатических условий, которые определяли многообразие бытового уклада при преобладании земледельчества, широкий спектр ремёсел и отсутствие узкой, жёстко закреплённой ремесленной специализации. Русская словесность остаётся живым явлением культуры и выполняет свою целостную социально-бытовую функцию вплоть до начала ХХ в., всё время, пока в России преобладает земледельческий уклад. И письменность, и собственно литература в России развиваются на фоне словесности, опираясь в первую очередь на мифопоэтическое мировосприятие, разрабатывая систему его образов и сюжетов и сохраняя присущее словесности единство слова и действия, реального и идеального, условного и безусловного. Словесность остаётся источником поэтических образов для профессионально-индивидуального поэтического творчества, сохраняя структурную матрицу целостного бытия[6].

Это весьма существенно отличает именно русскую поэтическую культуру. В западной культуре целостное мировосприятие было замещено одномерно рациональным по целому ряду причин. Организующим началом западноевропейской культуры становится логоцентризм рационалистический, находящий своё выражение не в художественной литературе, как в России, а в форме рационального закона, «права».

К началу ХХ в. в России исторически сложилась «языкоцентричная» культура, неразрывно связанная со словом. Определяющей чертой данного типа культуры является целостность, взаимопроникновение и взаимосвязь посредством слова различных форм и феноменов культуры – религии, философии, идеологии, науки, искусства. В качестве ценностно-смыслового ядра русской культуры выступает личность человека как лица, представляющего в тварном мире Универсум и посредством слова разворачивающего в себе его бесконечные потенции. Русская поэтическая культура, в отличие от, в частности, западно-европейской, оказалась «встроенной» в общую русскую культуру как её смысловой и концептуальный «каркас».

Подробный анализ состояния русской поэтической культуры в ХХ веке приведён нами в монографии «Русская поэтическая культура: сохранение целостности личности»[7].

В кризисные периоды XX–XXI вв. русская поэтическая культура предстаёт как глубоко эшелонированная эктропическая система, устойчивость и компетентность русской поэтической культуры проявляется в том, что, несмотря на экстраординарную социокультурную ситуацию, разрушение привычного образа мира, широкое распространение при помощи СМИ произведений массовой культуры, активное использование поэтических технологий и приёмов в рекламе, способствующее поэтической профанации, поэзия, реализуя непосредственную связь личности с Универсумом, остаётся одним из основных средств самоидентификации человека, принадлежащего к русской культуре, и поддерживает тем самым целостность личности, её природную религиозность и нравственность, приоритет духовных ценностей над материальными. Следовательно, сегодня воздействие на общество, и особенно на молодое поколение посредством всей системы русской поэтической культуры позволит актуализировать проблему целостности личности и преодолеть кризисные явления в духовно-нравственной сфере общества.

2007 г.

Часть 1
Соблазны хаоса

Просто так, само собой

Это было давно, в самом конце девяностых. Каждый раз, когда в молодёжной литературной мастерской начинался более-менее серьёзный разговор об основах литературного ремесла – стилистике, простейших правилах синтаксиса и пунктуации, законах построения метафоры и создания поэтического образа, – они дружно выходили на крыльцо покурить. Не слишком охотно участвовали в семинарах – обсуждениях чужих произведений, но очень любили почитать «своё», поговорить «вообще», бурно обсуждали идеи издания первых книг, периодических литературных изданий – газеты или альманаха, проведения авторских литературных вечеров и разного рода конкурсов, а особенно их интересовала собственная роль в будущих проектах.

Естественно, писали они без знаков препинания – потому что с трудом справлялись с элементарной пунктуацией, не говоря уже об авторских знаках. Естественно, эклектика была не только смысловой и стилевой характеристикой текстов – ею отличались и образный ряд, и концевые созвучия строк (если рифмы вообще имелись), и даже – не смейтесь, пожалуйста! – падежные окончания слов. Разумеется, большая часть текстов была «на грани фола» или уже за гранью – надо же им было как-то утверждать себя, в конце концов!

Один из этих ребят в юношеском запале высказался вполне определённо: «Для того, чтобы понять мои произведения, нужно овладеть всем опытом мировой культуры». Прошло совсем немного времени – и они провозгласили себя «культуртрегерами», авторами «новой литературы», создали своё активное сообщество. Помню их счастливое удивление на одном из поэтических вечеров: «Вы представляете, мы ведь из разных городов, и даже не знали друг друга, а оказалось, что пишем практически одинаково!» Да, эта одинаковость, эта мера хаоса была видна невооружённым глазом.

И вот уже, едва завершилось первое десятилетие нового века, на одной из научных конференций 19-летний «юноша бледный со взором горящим» азартно объясняет царственно седовласому библиографу областной научной библиотеки: «Сейчас нельзя писать стихи как раньше – ну, метр там, рифма, мораль – и как такое можно читать? Сейчас время новой литературы!» Согласно кивая, вокруг него стоят «новые литераторы» (плюс те из немолодых, кому в своё время не удалось доказать свою состоятельность в традиции)… И всё это было бы просто смешно, не будь они детьми нашего поколения. Нашими детьми – теперь уже почти взрослыми.

Естественно, хотя и печально стремление части творческой молодёжи утвердиться, не утруждая себя особо знаниями. Это происходит далеко не впервые, и классику неоднократно пытались «сбросить с парохода современности» – но и пароход, слава Богу, пока ещё в наличии, и классика крепко стоит на библиотечных полках. Однако на приведённом локальном примере появления «новой литературы» воочию можно увидеть, что происходит сейчас с нами на макроуровне. Ведь творческая среда очень подвижна, и в ней находят рельефное отражение процессы, в обществе протекающие более длительно и менее явно.

Конечно, мощный информационный удар, сломивший империю, пришёлся, пожалуй, наиболее сильно именно на то поколение, о представителях которого идёт речь, – уже хотя бы потому, что по возрасту они были совершенно беззащитны перед потоками лжи и грязи, вылитой сначала на советский период нашей литературы и истории, а затем и на русскую историю и культуру в целом. И их стремление отказаться и отгородиться от оболганного наследства можно было бы счесть естественным, но в одном из наших долгих горьких разговоров прозвучало: «Культура – это ведь не только сотворение, это и разрушение тоже. Значит, кто-то же должен быть и разрушителем. Что ж, пусть им буду я». Этот сознательный выбор, противоречащий самой сути творчества, основе бытия личности, да и смыслу слова «культура» (первичный смысл – возделывание, более поздний – воспитание, образование, развитие) – в каком-то смысле и поза, и декларация, но и полная культурная капитуляция. И финал, к которому привел этот выбор, – тусовки, алкоголь, смерть в сорок с небольшим.

А и вот нечаянное продолжение сюжета, совсем недавний диалог с редактором газеты по поводу одной из книг той самой «новой литературы»:

– Вы бы напечатали эти произведения в своём издании?

– Нет. Никогда. Ни при каких обстоятельствах.

– А принесли бы книгу домой своим детям?

– Да вы что!

– Так почему вы её поддерживаете, высоко оцениваете, защищаете?

– Потому что это «близко к подлиннику» переданный языковой бунт интеллигенции, загнанной в угол, тоскующей по утерянным ею же простым человеческим ценностям.

Всё, круг замкнулся? Нет, ещё чуть-чуть – и выход на новый виток, усвоение исторических уроков. Реплика из интереснейшего разговора с издателем: «Понимаешь, большевики победили прежде всего на языковом уровне – в отличие от «белых», пытавшихся внятно и связно объяснять народу предпринимаемые ими действия, «красные» подхватили языковой хаос и на уровне кратких, примитивных, понятных каждому лозунгов и призывов направили энергию масс в нужную им сторону». Ну, и отсюда практический вывод: нужно подхватывать хаос и учиться использовать его, потому что за ним, скорее всего, будущее.

Вот теперь виток нисходящей спирали виден полностью.

Но это даже не «надводная часть айсберга» – так, картинки из литературной жизни. Теперь уже более чем очевидно, что стратегия современной антикультурной агрессии нацелена на то, чтобы массово и максимально понизить базовый уровень понимания реальности и знания её законов. Это одна из основных характеристик наших девяностых и целенаправленная тенденция двухтысячных, настойчивое формирование «управляемого хаоса», верный путь в душные сумерки нового средневековья (и, кстати, не факт, что мы в нём в принципе выживем, потому что средневековое сознание, вооружённое современными технологиями, оказывается ещё менее предсказуемо, чем, например, обезьяна с гранатой).

Почему же за «новым порядком» всё отчётливее прорисовывается банальный хаос? Всё просто, ничего нового: сколько бы красивых и высоких слов ни говорилось, в обыденной жизни (а тем более в критические её моменты) каждый человек действует, исходя из того понимания реальности, которое в нём сформировано наиболее полно и устойчиво. Именно базовый уровень сознания личности определяет в случае, например, стихийного бедствия или социального катаклизма, будет ли человек за счёт жизни других искать спасения лично для себя (при этом шансы выживания сообщества в целом довольно низкие), пойдёт ли мародёрствовать, чтобы нажиться на беде (и тут шансы выживания сообщества резко падают), или кинется спасать сограждан, возможно, с риском для собственной жизни (в последнем случае сообщество получает дополнительные шансы на выживание).

Впрочем, сегодня появилась ещё одна модель поведения: вооружённый мобильной видеокамерой свидетель, потребитель зрелища, порой даже рискующий жизнью ради эффектного ролика – что тоже, в общем-то, показательно и в прямом, и в переносном смысле данного слова.

Но это экстремальные ситуации, когда всё становится беспощадно очевидным, а в обыденности изменения происходят мягко, неприметно и последовательно. Как жуки-древоточцы проделывают ходы в плотной древесине живого ствола – и в какой-то момент порыв ветра обрушивает на землю могучее древо, так идеи, образы, слоганы, модели поведения, несущие хаос, внедряются в сознание, обиход, реальность, размножаются там – и достаточно естественного или искусственного катаклизма, чтобы общество было разрушено, а культура уничтожена. В политике это называется методами слабого и сильного воздействия. Вы не хотите падать в пропасть? И не надо, зачем же! Ещё ушибётесь… Но вы же не откажетесь чуть-чуть подвинуться? Ну самую малость, четверть шага? Хотя бы просто из вежливости… Спасибо, так уже лучше. А ещё чуть-чуть… И только на краю пропасти тон диалога меняется на противоположный: хватит церемониться, один толчок – и противник побеждён.

Идеи, образы, слоганы, модели поведения, несущие в нашу жизнь хаос, можно уподобить вирусам, разрушающим сегодня живой организм общества изнутри. Биология утверждает, что вирусы – мобильные наборы генетической информации, которые могут размножаться только внутри живой клетки, которая после заражения перестраивается на воспроизводство уже не своих, клеточных, а чужих, вирусных компонентов. Очень похоже на то, что происходит сегодня в культуре. После сильного воздействия включается ряд воздействий слабых – и они потихоньку двигают общественное сознание в нужную манипуляторам сторону.

Не случайно выражение «ментальные вирусы» из образно-экзотического уже стало вполне рабочим. Вторжение разрушительных элементов происходит как бы само собой, вроде бы ниоткуда, просто так, ни для чего – но в какой-то момент мы понимаем, что среда необратимо изменилась, прежние культурные коды не работают, и «новая реальность» активно утверждает себя на развалинах прежней. У всех культурных «провокаций» помимо основных разрушительных смыслов есть ещё общий, долгосрочный и, при условии активного тиражирования скандала средствами СМИ, максимально, пожалуй, разрушительный: сама возможность кощунства по отношению к культуре, реальный переход за культурную «черту», до этого осознаваемую и обществом соблюдаемую. Можно, да? – ого! – и подобные действия вслед за провокаторами предпринимают (уже в своих собственных целях) другие. Вокруг них шума даже и не нужно: разрушение произошло в сознании, необходимой и достаточной целью было именно это.

Больше всего должна бы настораживать мнимая «естественность» происходящего, его ложная «объективность» или вопиющая «случайность». Прошла весна – настало лето, изменилась температура воздуха за окном, упал самолёт, поднялись цены, по ТВ запущен очередной пакет сериалов, случился кризис, появилась «новая литература», произошёл теракт… Откройте любую новостную страничку – самые разные явления стоят в одном ряду, всё происходит как бы естественно, само собой… Впору идти к экстрасенсам, чтобы иметь хотя бы отдалённое представление о завтрашнем дне (сразу в двух смыслах этого слова) – ну вот, по большому счёту это и есть новое средневековье. И самый, пожалуй, большой страх современности – не успеть за стремительными изменениями и остаться со своими «консервативными», «устаревшими» взглядами на литературу и жизнь в невозвратном прошлом. Вот только куда спешить, если движение направлено к пропасти?

Понятно, что привносятся ментальные вирусы извне, но приживаются-то они здесь, у нас. И нас должен бы интересовать прежде всего не тот, кто ими «заражает», а мы сами – почему заражаемся? Казалось бы, должен сработать культурный иммунитет – а он не срабатывает. Или не справляется с возрастающей «вирусной» активностью? Может быть, всё-таки особенность нашего сознания, наша ментальность предоставляет неплохие возможности для различного рода вторжений и манипуляций? Пожалуй, скорее и более да, чем нет. Уже хотя бы потому, что в советский период средства защиты были идеологическими, иммунитет – коллективным, и можно было даже позволить себе иметь такую роскошь, как два мнения: одно дома на кухне, а другое в обществе. Особого вреда это не приносило, хотя порой и доставляло неприятности. Но сегодня всё с точностью наоборот: ментальные вирусы вбрасываются массированно, а защита от них – личное дело каждого. Когда средства коллективной информационной безопасности уничтожены, может работать только индивидуальный культурный иммунитет – если за ним нет двоемыслия, а есть понимание происходящего и здоровый консерватизм.

Случайно ли появление так называемой «новой литературы», описанное в начале статьи? Нет, это естественно и предсказуемо. А вот активная поддержка этого «новшества» извне – уже целенаправленное действие (не секрет, что организация традиционного литературного общения молодёжи сегодня держится преимущественно на энтузиазме). Естественно самоутверждение на фоне «нового слова в литературе», а вот использование хаоса целенаправленно.

При ясном понимании всей картины проблема уменьшается ровно наполовину, соответственно возрастают и шансы на победу. Если мы как страна, как общество устояли после «сильного» воздействия и не слишком охотно движемся к краю под воздействиями «слабыми» – видимо, уже пора анализировать стратегию и тактику культурных агрессий, осознавать, на какие из наших собственных слабостей они рассчитаны, и учиться побеждать. Времени на всё это не так много…

2013 г.

Технологии хаоса
Цикл эссе

Прорва

Над бесконечным роем речей вокруг новостной ленты отчётливо проступает одна мысль: времена словес уже давно прошли, наступило время формул, в которых каждое слово обретает иной, безмерно тяжёлый вес. И в каждое слово начинаешь вглядываться с тревогой и надеждой: то, что именно Слово было и остаётся в начале всего, теперь ощущается более чем реально.

В детстве я слышала от бабушки, неграмотной поволжской крестьянки, страшное слово «прорва». В русском языке оно имеет ряд простых бытовых толкований, зафиксированных в словарях. Однако у бабушки, в глубокой крестьянской традиции смысла, оно восходило к необъятному, тёмному метафизическому значению, в противопоставлении которому я впервые увидела зримые очертания могучего русского Космоса.

Это слово – прорва – собрало вокруг себя огромное количество сакральных понятий с противоположным знаком и сделало происходящее в духовной сфере зримым, осязаемым, очевидно понятным. Так возник противопоставленный прорве образ – образ многослойной и многоцветной ткани бытия, нити, переплетения и скрепляющие узлы которой держат нас над бездной хаоса (надо бы писать здесь слово «хаос» с большой буквы, отделяя его от бытового беспорядка, но не поднимается на это рука). Так возникло понимание долга человека перед жизнью – беречь эту ткань, ткать её нити и штопать прорехи, через которые дышит пламя.

Ткани жизни духотворны и рукотворны. Над ними – непостижимые горние пространства, под ними – та страшная, дышащая огнём и тьмой бездна, куда в последнее время человек заглядывается всё чаще и пристальней, и постепенно теряет себя. Ткань бытия ткётся, уплотняется, вышивается цветами и орнаментами – но и истончается, ветшает, рвётся – и в прорву начинает дышать хаос.

Это ведь о ней, о прорве, о завораживающем и увлекающем на погибель зрелище нечеловеческого мира писал Пушкин многократно перетолкованное литературоведами:

Есть упоение в бою,
И бездны мрачной на краю,
И в разъярённом океане,
Средь грозных волн и бурной тьмы,
И в аравийском урагане,
И в дуновении Чумы.
Всё, всё, что гибелью грозит,
Для сердца смертного таит
Неизъяснимы наслажденья —
Бессмертья, может быть, залог!

Мы взяли в обиход из его никак не маленькой трагедии только уже ставшее общим местом название «Пир во время чумы», а Пушкин видел много глубже, и предупреждение дал на все времена, в том числе и на нынешние.

В чём же Вальсингам наивно увидел «бессмертья, может быть, залог»? В той самой энергия хаоса, которая зачаровывает и на короткое время дарит иллюзию могущества, а на самом деле обрушивает, сжигает дотла и рассеивает по ветру пепел, но перед этим непременно обольщает всевластием, разрывает все живые нити, соединяющие человека с миром людей, туманит разум, чувства и даже нормальные ощущения: вместо тепла человеку вдруг становится нужно пламя, вместо солнечного света – яростные вспышки, вместо речи и музыки – рёв и грохот. Она очень притягательна, эта энергия – обольщение ослепляет и оглушает, минутное могущество завораживает – а плата за неё «на входе» никак не обозначена, хотя известно от века: в итоге у человека отнимается всё.

И беда в том, что завораживает хаос не только разрушителей: он завораживает всех, кто хотя бы в малой мере лишён опыта самостояния. Я не говорю о тех, кто сегодня то и дело срывается на истерический крик в бесконечных спорах «за» и «против» – они уже на краю прорвы, – но о тех, кто молча заворожённо следит за развитием событий, истончая и ослабляя свою собственную душу бесконечными переживаниями, понимая (или желая думать именно так), что от его участия-неучастия в принципе не зависит ничего. Или наоборот (другая крайность) – начинает рассыпать пустые словеса, полагая, что это и есть непременная его обязанность участия в происходящих событиях. И тоже растрачивается душевно – а на эту массовую трудновосполнимую растрату как раз и делается ставка.

Ведь информационные войны рассчитаны не столько на переубеждение, сколько на банальное истощение человеческого ресурса самостояния и культуры. Не случайно ведь общественное сознание целенаправленно расшатывают именно осенью и весной, когда массовая его составляющая наиболее уязвима в силу объективных причин: обольщают открытием желтушных «тайн», подпитывают грядущими ужасами, внушают полуправду и наконец только в финале взывают к разуму – перегруженному, сбитому, растерянному… Как тут не потянуться к стихийной силе, как не поддаться ураганной ненависти и желанию самолично навести в мире свой собственный порядок…

Пушкин оставляет финал открытым. Романтики вслед за Вальсингамом дружно затягивают гимн чуме, то есть в простоте душевной воспевают стихию хаоса, восторгаясь его могучей слепой энергией; моралисты толкуют о неуместности пира в условиях социокультурного и геополитического кризиса, прагматики ловят рыбку, пока вода мутна, и чем мутнее, тем лучше; но кто осмелится воочию увидеть и сознательно осмыслить бездну, уже очевидно огнём дышащую в распахивающейся прорве?

Кто посмеет понять открыто и прямо, сколько безмерного труда потребуется, чтобы закрыть эту бездну, протянуть через неё спасительные нити человеческих чувств, слов и дел, скольким личным придётся пожертвовать, чтобы исцелить общую ткань жизни, сделать её спасительно прочной – для других теперь уже поколений?

Помните – Вальсингам в последний момент, после слов священника, остаётся «погружённый в глубокую задумчивость»? А ведь и правда – так ли просто опомниться и сделать выбор между могучей энергией хаоса, рвущейся в прорехи бытия, и очевидной слабостью одинокого личного противостояния безумству стихии?

Но дело только в этом. Вопреки всем сомнениям, бывает достаточно поступка, жеста, слова – самостоятельного, человеческого – чтобы хаос начал отступать. И как бы ни казалась чудовищно могущественной его сила – именно человек выпускает её на свободу или заточает обратно в бездну. В этом смысле каждый из нас – ключ и замок.

Не обольщаясь ни ужасом, ни восторгом, не вовлекаясь в водовороты гибельной стихии, образовавшуюся прорву предстоит закрывать каждому – всей мерой своих человеческих сил. Да, душа надрывается на непосильном. И намеренно надрывают её – непосильным. И опять я обращаюсь к опыту своего рода – я, горожанка во втором поколении, вспоминаю спасительную крестьянскую мудрость: делай перед Богом то, что ты можешь сделать, и оставь на волю Божью то, что тебе неподвластно. И кланяюсь роду и народу своему за эту мудрость.

Это ключ и замок для хаоса. Здесь побеждает именно самостояние. Неважно, какой мерой духовной силы ты наделён – большой или малой, важно другое: ты её чувствуешь и понимаешь, что конкретно можешь сделать именно ты.

Ведь хаос всегда присутствует в нормальной жизни. И всегда начинает прорываться точечно. И всегда стремится нарушить необходимую для нормальной жизни меру своего присутствия – в свою же пользу. И оправдать себя жизненной необходимостью. Но когда мера хаоса приближается к опасной черте – каждая, даже самая тонкая нить в ткани бытия становится главной, несущей человеческое над адской прорвой.

Этот подвиг никогда не бывает одиночным. Он под силу только целому народу, имеющему волю к жизни, хранящему не просто культуру и хозяйственный уклад, но цельный, неделимый Космос своего бытия. О героях лживых американских киномифов, о тех, кто лихо спасает мир в одиночку, пора прочно забыть – нет у этой молодой культуры совокупного метафизического опыта бытия, есть авантюризм исторический и мистический, дерзко рвущий и жгущий сотканное другими за века и тысячелетия.

Есть и древние культуры, отягощённые не только опытом, но и жаждой всевластия, и неизбежной оборотной её стороной – тайной волей к смерти. Их метафизический опыт обременён вирусом самоуничтожения, но они способны легко вовлечь в свои гибельные коллизии всё человеческое сообщество.

То, что технологии хаоса сегодня взяты на вооружение устроителями нового миропорядка, – чудовищная гибельная авантюра, и даже не потому, что кем-то по какому-то праву присваивается право решать судьбы народов и культур (хотя и это, конечно, тот ещё вопрос), а потому, что хаос неуправляем в принципе.

Уже и сами экспериментаторы видят, что его не удаётся контролировать: там, где ткань жизни достаточно прочна, её приходится взрывать и жечь, но чаемый новый порядок установить не удаётся – в конце концов волей-неволей приходится и самим включаться в борьбу со всепожирающим хаосом. Там, где процессы разлада и распада долго и тщательно готовятся и целенаправленно запускаются, они идут опережающими замысел темпами, и всё равно всё стремительно выходит из-под контроля и приводит в непредсказуемые тупики и пропасти. Управляемый хаос – смертельная иллюзия, расчёт беглый и поверхностный, с последствиями неизбежными и скорыми.

Но снова возвращаемся к главному – мере душевных сил каждого, кто хочет жить и служить жизни. Не надо заглядывать в пылающие прорвы – там нет человеческого, там всё многократно превышает человеческую меру сил и потому может погубить стремительно и безвозвратно.

Те, кому дано провидеть эти бездны, испытывают не истерический восторг пушкинского Вальсингама, а глубокую скорбь Священника, взывающего к самому дорогому – родственным кровным узам, священному образу матери:

Иль думаешь, она теперь не плачет,
Не плачет горько в самых небесах,
Взирая на пирующего сына,
В пиру разврата, слыша голос твой,
Поющий бешеные песни, между
Мольбы святой и тяжких воздыханий?
Ступай за мной!

Вот это, кровное: мать, Родина… Это не даёт заблудиться и пропасть, это нужно беречь в себе и защищать. Потому что оно – человеческое, а не сверхчеловеческое или выхолощено-демагогическое. Потому что по этим нитям рода, народа, родины течёт чистая энергия нашей жизни, из них ткётся ткань, отделяющая от тёмной бездны, и в соотнесении со своим личным чувством возникает понимание чувств другого человека – так прорва медленно затягивается, и жизнь возвращается на круги своя.

Всё это относится не только к мучительной ситуации на Украине, где живут мои равно родные украинские и русские близкие люди, но и к общему состоянию пространства, к чудовищной смуте, которую уже давно и целенаправленно сеют в душах и головах, истончая ткань жизни до прозрачного. А где тонко – там и рвётся.

И не дай Бог на слова пушкинского Священника «Пойдём, пойдём…» услышать ответ: «Отец мой, ради бога, // Оставь меня!» Тогда останется только скорбно повторять: «Спаси тебя Господь! Прости, мой сын»…

Соблазн хаоса

Стремясь в меру своих скромных сил осмыслить тревожные события глобального масштаба, обращаешь внимание прежде всего на то, что в подавляющем большинстве кризисных ситуаций ставка делается именно на хаос: на создание дисбаланса, рассогласованности, на запуск процессов рассыпания организующих нормальную жизнь структур государства, общества, культуры.

Причём хаос подаётся уже далеко не в привычном нам качестве временной издержки, неизбежной при переходе от одной организующей структуры к другой, а в качестве состояния базового, естественного и даже желанного уже хотя бы потому, что оно не обременяет индивидуума или сообщество даже минимальными ограничениями – не говоря о самых глубоких, нравственных. То есть традиционное противостояние хаоса и порядка в нашей жизни постепенно и неуклонно восходит к своей изначальной, философской, космической сущности.

Чем же хаос стал вдруг привлекателен настолько, что даже явная угроза самоуничтожения воспринимается сегодня как нечто несущественное? Почему ему шаг за шагом уступает территорию культура, сдаются искусство, образование, наука? Почему становятся нежизнеспособными и рассыпаются формы, в которые вложено столько сил и жизней? Почему мы, казалось бы, благодаря культуре способные предвидеть элементарные последствия своих поступков, ежедневно, по мелочам, прельщаемся его соблазном?

В поиске ответов на эти вопросы прежде всего следовало бы обратить внимание на энергийную сторону происходящих процессов – возможно, точки опоры и основы для понимания происходящего обнаружатся именно здесь.

Наша жизненная энергия изначально структурирована слабо, в ней достаточно чётко намечены только базовые смыслы: выживания, продолжения рода и примитивной самоорганизации. Вне границ культуры эта энергия по сути проявляется как агрессия. И именно культура, подхватывая и упорядочивая, связывая в жизнестроительные формы неструктурированный поток энергии, уменьшает и в идеале стремится свести на нет разрушительный потенциал агрессии и превратить его в потенциал упорядочивания, строительства. А это процесс, – действительно, – космического порядка, прямо восходящий к духовной сущности человека, предназначению человеческого сознания.

Связанная энергия при этом как бы разделяется на два потока: частью поддерживает уже имеющиеся культурные формы, частью направляется на их развитие – локальное разрушение, переформирование, строительство новых форм. И в идеале её должно быть достаточно и на то, и на другое – на всё.

Тонкий баланс между свободой и достаточной степенью организации в этом процессе невозможно сохранять неизменным в принципе, установив его раз и навсегда, как невозможно удержать раз и навсегда равновесие в движении. Каждый новый шаг требует нового согласования сил, поддержания баланса, нарушение которого неизбежно чревато либо ужесточением форм и подавлением энергии (а следовательно, угасанием жизни), либо разрушением форм и соскальзыванием в хаос.

И центральным, ключевым здесь является ныне выведенное из обращения – хочется надеяться, временно, – золотое понятие «мера». Оно изъято практически отовсюду, и потому почти любое действие доводится до крайности, то есть до обретения прямо противоположного смысла, а потом наступает пора удивляться, почему хотели как лучше, а получилось… В общем, не получилось.

Чувство меры, приоритет меры, степень её тонкости и высота (глубина) – элементы науки меры, – атрибуты гармонии, особенно в динамике, а их забвением или отсутствием точно маркируется хаос.

В периоды активного жизнестроительства хаос постоянно возникает то там, то здесь, но он всегда локален, мало того – необходим как строительный материал, как источник энергии, он является спутником жизненной силы, её радостного избытка. Но если по какой-то причине жизненная энергия начинает уменьшаться, угасать, иссякать – сначала ужесточаются, тяжелеют, костенеют формы, потом не под силу становится их поддержание, и из локального строительного хаос постепенно превращается в разрушительный и глобальный.

Следуя этой логике, можно сделать закономерный вывод, что хаос двулик: будучи соразмерным, он даёт материал и энергию для обновления, сверх меры – это уже спутник и атрибут витальной слабости, а все его мнимые преимущества – не более чем соблазн. И сегодня мы имеем дело со второй его ипостасью. Важно понять, почему он набирает силу, почему столь привлекательными для многих становятся его технологии, откуда возникает иллюзия, что им можно управлять – и, мало того, возможно управлять с его помощью?

Ответ находится в энергийной плоскости. Хаос высвобождает связанную культурными формами энергию и тем самым создаёт иллюзию её избытка, иллюзию полноценной жизни, от которой можно безнаказанно «брать всё», а его разрушительный смысл отодвигается на второй, третий, последний план: какая разница, потом упорядочим, потом выстроим, потом обуздаем… Но лавинообразное разрушение делает это «потом» всё более далёким и в итоге практически невозможным.

Хуже и беспомощней упования на «потом» могут быть только наивные мечты о том, что всё «само собой устроится» или «было ведь уже нечто подобное, но как-то же нормализовалось…» Хочется спросить – какой ценой, но понятно, что вопрос чисто риторический. Есть ещё прямо преступное «на наш век хватит», но сейчас не об этом.

Опьянение энергией хаоса особенно заразительно для тех, кто прозябает в обыденности, движется в надёжной «колее» повседневности, кто не создаёт, а с трудом поддерживает или только эксплуатирует культурные формы в их общепринятом понимании и осознаёт – или не осознаёт, что в принципе даже неважно, всё равно так или иначе переживает – дефицит именно этой, энергийной, созидательной, творческой стороны своего бытия.

Но запускается лавинообразное разрушение всё-таки сверху, с верхних этажей культурной иерархии. Из тех культурных слоёв, где по идее как раз и должно происходить смысло– и формотворение. Соблазн хаоса срабатывает в первую очередь там и приходит оттуда – и на это тоже есть свои веские причины.

В периоды относительного (а много чаще – мнимого) благополучия, когда спасительная жизнетворящая необходимость культуры перестаёт быть очевидно насущной, соблазну хаоса не поддаться трудно. Он – новизна, он – свобода от форм и обязательств, наконец, он – дешёвая избыточная, бьющая через край энергия. Ну как от всего этого отказаться, зачем связывать драгоценного себя какими-то обязательствами, тратить силы на изучение, освоение, поддержание и развитие того, что уже есть, что наработано – а вдруг оно уже и отработано, вдруг уже не годится, и есть шанс открыть или сотворить что-то доселе неизвестное? Ну и остаться в истории, культуре, литературе… Да, вот это – остаться, отметиться, запечатлеть своё имя…

И вот уже личный хаос, например, художника, услужливо растиражированный столь же падкими на новизну и «энергийность» различными средствами информации, захватывает новые и новые пространства жизни, становится соблазном для мирных обывателей, допуском и аргументом «за» при расшатывании норм культуры, отказе от того, что выработано ей за долгое время ценой многих жизней. И очень трудно, практически невозможно доказать такому «художнику» целесообразность, прикладной смысл культурных критериев и оценок, потому что практическая их значимость в периоды благополучия или просто «затишья» становится неочевидна.

А поскольку энергийная сторона бытия, во-первых, первична и, во-вторых, сугубо индивидуальна, только общественные и культурные институты и могут в этих случаях ставить заслоны разрушению – в общих интересах. И это – живая повседневность культуры, система отбора, утверждения, тиражирования форм, коммуникации по поводу новых смыслов… Или наоборот – постепенное снятие спасительных ограничений (а культура по сути своей – круг жизненно необходимых ограничений), умножение хаоса на погибель всем и себе под пламенные речи о полной свободе творческого поиска и самовыражения. Природа, особенно духовная, растрат не терпит – и того, что сейчас рассыпается в хаос, потом, когда станет крайне необходимо, уже не собрать.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Топоров, В. Н. Миф. Ритуал. Символ. Образ: исследования в области мифопоэтического. Избранное [Текст] / В. Н. Топоров. – М.: Изд. группа «Прогресс-Культура», 1995. – 624 с.

Вернуться

2

Хоружий, С. С. Православная аскеза – ключ к новому видению человека [Электронный ресурс] / Сергей Хоружий. – http://book‑47.epictra-vel.ru/2218/1/ – Загл. с экр.

Вернуться

3

Гегель, Г. В. Ф. Эстетика [Текст]: в 4 т. / Г. В. Ф. Гегель. – М.: Искусство, 1968–1973.

Вернуться

4

Белинский, В. Г. Собрание сочинений в трёх томах [Текст] / В. Г. Белинский; [под общ. ред. Ф. М. Головенченко]. – М.: ОГИЗ, 1948.

Вернуться

5

Бердяев, Н. А. Смысл творчества [Текст] – Н. А. Бердяев. – М.: АСТ; Фолио, 2004. – 678, [10] с.

Вернуться

6

Белинский, В. Г. Собрание сочинений в трёх томах [Текст] / В. Г. Белинский; [под общ. ред. Ф. М. Головенченко]. – М.: ОГИЗ, 1948.

Вернуться

7

Ягодинцева, Н. А. Русская поэтическая культура: сохранение целостности личности: монография / Н. А. Ягодинцева; Челяб. гос. акад. культуры и искусств; науч. ред. В. С. Невелева. – Челябинск, 2007. – 117 с.

Вернуться