Евгения Наумкина
Игра в рябину. Повести и рассказы

© Евгения Наумкина, текст, 2025

© Союз писателей России, 2025

© Головина Анна, верстка, 2025

Игра в рябину

«Сибирь рябиной на языке катается – не раскуси!

Желание загадай, в реку выплюни – так принято на Руси».

Бабушка часто рассказывала про разные поверья и ритуалы. Меня привозили к ней рано утром и оставляли на весь день. Как только папа открывал большую деревянную дверь и выходил из дома, бабушка отключала маленький чёрно-белый телевизор и придумывала что‑нибудь новенькое. Большую часть бабушкиных рассказов помню до сих пор.

– Баб Дусь, а почему ты ягоду не собираешь? – показала я на согнувшуюся от тяжести красных ягод ветку.

Большое дерево под окном захватило всё моё внимание. Маленькие красные ягоды манили яркостью и почти касались оконных ставней.

– Это, Зинушка, для птичек. Они прилетят осенью и будут исть, – объясняла бабуля.

Она всегда говорила «исть» вместо есть. Поначалу я думала, что бабушка не выговаривает некоторые буквы (например, мне тяжело давалась «р»), но потом я услышала, как она говорит ель, ермолка, едрить-колотить. Всё у неё хорошо с буквой «е». Видимо, она сама придумала особенное слово.

– Я тоже хочу исть, – передразнила я бабушку, а та сделала вид, что не поняла.

– Рябинушка созревает в ноябре, – объясняла бабушка. – После первых заморозков набирается целебной силы и меняет вкус. Пойдём, мы сейчас сделаем кое-чегось.

Мне всегда нравилось делать «кое-чегось». Это волшебное слово: если бабушка его сказала, значит, будет очень интересно. В прошлый раз после такого же обещания на старенький стол лёг мешочек с бочонками. Бабушка объяснила, что мы сейчас будем «кричать». И не обманула: мы по очереди доставали из мешочка деревянные бочонки и выкрикивали цифры.

После некоторых бочонков звучали присказки: «гуси-лебеди», «топорики», «дед». Я не понимала, как бабушка определяет, кто из них кто.

– Сорок пять! – гордо озвучивала я.

– Баба ягодка опять, – хлопала в ладоши бабушка, даже если бочонок не занимал место на карточке.

Мы играли в лото весь день.

Я с нетерпением ждала «кое-чегось», и на этот раз тоже не ошиблась.

Мы вышли в сад. Точнее, я кошкой соскочила с высоких ступеней крыльца, а бабушка оперлась на бадог и пошкандыбала ко мне. Эти слова я тоже выучила, благодаря её рассказам.

За огородом тихонько шуршала речка. Папа привозил меня в гости к бабуле и строго-настрого запрещал туда ходить.

– Украдут и утащат, – коротко объяснял он.

– Утащут, утащут, – поддакивала бабушка на свой лад, соглашаясь.

Как только папа оставлял меня с бабулей наедине, она мне со всей серьёзностью говорила:

– Не утащут, но и делать там неча.

В тот день она так не считала.

– Срывай одну ягодку и пошкандыбали на речку, – распорядилась бабушка.

– Почему одну? Давай больше?– предложила я.

Слишком уж мне хотелось дотянуться до этой ранее невиданной ягоды и съесть её прямо под деревом.

– Зинка, не жадничай, одну! – предупредила бабушка.– И батьке сказывать не смей.

Я засмеялась и допрыгнула до ветки, две мои косички по бокам тоже подпрыгнули, но с опозданием. Бабушка наблюдала со всей серьёзностью, поправляя цветастый платок. Мне она тоже такой подарила, но я его запрятала подальше и призналась маме, что ни в жизни его не надену. Вычурные розы и желтоватая ткань совсем мне не нравились.

Схватившись за ветку рукой, я потянула её на себя. Несколько ягод предательски качнулись и осыпались на землю.

– Что упало, то не трожь, – предупредила бабуля. – Айда свою бери, да подём.

– Правильно говорить «пойдём», – поправила я баб Дусю, но та никак не отреагировала.

К речке мы спускались долго. Бабушка, сгорбившись, опиралась на бадог и тяжело дышала. Изредка она заправляла выбившиеся седые пряди обратно под платок. Баб Дуся всегда носила длинные смешные платья, больше похожие на ночнушки. Наверное, так удобнее. Конкретно эта, с маленькими ромашками, мне всегда очень нравилась.

Длинная чёлка постоянно лезла мне в глаза, но я не могла её поправить. Маленькая ягодка, как ни странно, занимала обе мои руки. Я спрятала её в одну ладонь и прикрыла второй. Выпрямила руки и несла как самое большое сокровище. Скоро мне это надоело. Мне показалось, что в кармане моих джинсов ей будет намного удобнее, но засомневалась. От бабушки моё смятение не укрылось.

– Положи в рот, – сказала она. – И загадай желание. Только не проглоти и не дай бох не раскуси, иначе не сбудется.

Слово «бох» бабушка всегда говорила с придыханием и сразу же трижды крестилась. Я за ней не повторяла, но она и не настаивала.

Не помню, что я тогда загадала, но точно что‑то очень важное для ребенка пяти лет. Мы медленно спускались к речке, а высокая зелёная трава сильно щекоталась. Возле срубленного дерево моё предплечье защипало.

– Ммм! – не выдержала я жгучей боли, но ягоду не выронила.

– Отцвела крапивушка, теперь больно жалица, – пояснила бабушка, но жалеть меня не стала.

Поэтому я решила не плакать. Ещё по пути я зацепилась за репей и убила трех комаров. Мне не нравились их укусы, но нравилось считать всех, кого успевала прихлопнуть.

Про ягоду не забывала ни на минуту. Мне не терпелось почувствовать её вкус, но бабушкин наказ меня постоянно останавливал. Тогда я решила придумать правила своей игры. Я часто так делала, чтобы помогать маме или слушать, как папа рассказывает про свою скучную рыбалку. Правила такие: не дослушаю – папа упадёт в бабушкин колодец и поранится. Если не помою за собой посуду – мама заболеет. С ягодой ситуация обстояла куда сложнее. Требовалось придумать по-настоящему серьёзную проблему. Поэтому я загадала: «Раскушу ягоду – бабушка умрёт».

Сама же вздрогнула от своей мысли, но менять правила нельзя. Так мы шли до самого берега реки: бабушка, останавливаясь через каждые два-три шага, и я угрюмо плелась с бабушкиной жизнью во рту.

– Зинка, чегось молчишь? Али желанье бережёшь? – успевала подсмеиваться бабуля.

Мы подошли к каменистому берегу, и я отогнала от себя большую муху.

– Украсть хочет, держи крепче, – подбадривала меня бабуля. – А теперь ещё раз вспомни, чегось загадала, и плюй в речку.

Прозрачная чистая вода текла себе и не замечала нас с бабушкой. На том берегу куковала кукушка. Баб Дуся прислушалась, и сразу повисло молчание.

Я подумала, что можно кинуть камень, чтобы привлечь внимание речки, но не стала. Папа в таких случаях называл меня разбойницей и смеялся. Его с нами не было, поэтому задумка отпала сама собой.

Ещё мне захотелось задать бабушке целую гору вопросов: как далеко плевать, по течению или против, насколько быстро это нужно сделать, но я не смела открыть рот. Оставалось вспомнить, чего я такого загадала, что всю дорогу несла во рту и молчала. Вспомнить так и не смогла, решила сделать умный вид, мол, сама всё знаю. Плюнула в реку и почувствовала, как на губах растёкся кислый терпкий сок. Раскусила ягоду.

И так мне обидно стало, что слёзы полились сами собой.

– Внученька, ну, не плачь, не плачь. У меня этой окаянной рябинушки ещё цельный сад! – старалась успокоить меня бабуля.

В этот раз я не стала её поправлять. Пусть говорит своими закадычными словами. Да и рассказать, что она теперь умрёт, язык не поворачивался. Мы молча пришли в дом, бабушка затопила печку и поставила на неё чайник. Вечером приехал папа.

– Чего глазища красные? Ревела, что ль? – спросил он и посмотрел на бабушку.

– Спать девонька хочет, спать. Вы поезжайте, а мне исть надо, – махнула бабушка на дверь, оторвала кусочек свежего хлеба и бросила в тарелку.

Сколько помню, она никогда не пользовалась ножом. Вот так отрывала «мякушку», бросала в тарелку, заливала молоком и ела большой деревяной ложкой.

– Если не будешь следить за зубами, тоже будешь так есть, – пояснил папа, когда мы вышли в сенцы.

Дома я не решилась рассказать родителям, что бабушка из-за меня умрёт. Мне не хотелось быть виноватой и стоять в углу. Тем более я не специально проиграла рябине.

Мама весь вечер ходила и спрашивала, что у меня случилось. Она даже достала из верхнего шкафа мои любимые конфеты, но я отказалась. Ближе к ночи, конечно, пожалела об этом, но решила, что это – моё наказание.

Игра в рябину быстро забылась. Наступил сентябрь и меня снова утром отводили в садик, а вечером забирали домой. К бабушке мы ездить перестали.

– Баб Дуся болеет, – объяснял папа, и мне этого хватало.

В соседний дом переехала семья с детьми моего возраста. Мы до ночи играли то у них во дворе, то у нас. Мне казалось, что бабушка скоро поправится, и мы снова будем к ней приезжать как раньше.

Время шло. Иногда я просыпалась рано утром с горьким привкусом на губах и не понимала, что происходит. Мне казалось, что я тоже заболела, но до февраля никому об этом не говорила.

– Заходи домой, – крикнул папа, когда мы играли с соседскими детьми в палисаднике.

– Ну, пап! – я постаралась надавить на жалость. – Мне совсем-совсем не холодно!

– Маму позвать? – папа сразу применил своё супероружие.

Пришлось заходить.

– Баб Дуся умерла, – сообщил он, как только я зашла домой.

Мне хотелось плакать, но слёзы застыли ледышками и царапали глаза изнутри. Я облизала губы и почувствовала давно забытый вкус. Терпко-кислый, вяжущий.

– Пап, прости, это я виновата, – наконец созналась я и разрыдалась.

Июньский ветер

Холмогорский ветер пронизывает до костей. Стою на пороге и вдыхаю запах дома. Когда я уехала поступать в университет, запах нашего дома изменился. Потом изменилась моя комната и постепенно превратилась в папин кабинет. Пахнет деревом, новым кондиционером для белья и кофе. Никто кроме меня не пьёт кофе, значит, скоро завтрак будет готов.

Из окна веранды наблюдаю, как сушатся на верёвке вещи. В большом городе такого не увидишь, разве что некоторые соседи размещают своё добро на балконе.

– Закрой дверь, не май месяц! – кричит мама из кухни, а я смеюсь.

Действительно, не май: уже середина июня. Но выражение от этого не теряет своего очарования, ведь его произносит мама.

Мама – капитан нашего семейного корабля. Она точно знает, кому и что нужно делать. Всё по полочкам, везде порядок. А если порядка нет, то его тут же требуется навести. Мы всегда плывём в правильную сторону и справляемся со всеми препятствиями благодаря маме.

Кот трётся о ноги.

– Неужто признал, пушистый? – спрашиваю кота так, будто он ответит.

Мотя всегда долго привыкает после моих долгих отсутствий. Сначала сторонится, присматривается, а потом подходит сам, как сейчас.

После двадцати лет жизни начинаешь ценить абсолютно обычные вещи: мамин голос, завтрак по утрам, ветер за окном. Только ты понимаешь, что они не совсем обычные. Когда уезжаешь из дома, только тогда осознаёшь, как важно возвращаться. А ещё оборачиваться, махать с переднего сиденья автомобиля и молиться на дорожку. Нет, не за себя. Чтобы вернуться и увидеть, что всё осталось, как было.

После двадцати пяти уже не стесняешься забегать в дом и первой обнимать маму. Расстраиваешься, когда замечаешь, что мама стала чуть ниже ростом. Целуешь отца в щёку, а тот смущено отворачивается. Ещё бы! Раньше ты себе не разрешала таких нежностей.

Родители с прошлой встречи ещё немного изменились. Сидят за столом, смотрят так, будто стараются на всю жизнь насмотреться.

– Ветрено сегодня, – говорит папа, чтобы хоть что‑то сказать.

Он в последнее время всегда говорит очевидные фразы. Папа – первый заместитель капитана-мамы. Он готов в любое время заменить её в бушующем море жизни. Именно от него зависит дисциплина на судне.

– А когда у нас бывало не ветрено? – тут же подхватывает мама.

Родители будто стараются заполнить тишину. Интересно, без меня тут… хотя, неважно, не хочу знать как тут без меня. Когда я приезжаю домой, то вижу, что пазл сложился. Все фигурные дырочки заполнены, и мы снова одна любящая семья.

На природу мы тоже едем все вместе. Ветер утих, и папа, сидя за рулём замечает:

– Душно, скоро дождь пойдёт.

– Ты смеёшься? Ну, какой дождь? На небе ни облачка, – всегда спорит с ним мама.

Она поправляет одну из своих причудливых кепочек и достаёт из пляжной сумки солнечные очки в знак протеста.

Но папа оказывается прав: как только мы приезжаем на озеро, расстилаем покрывало и готовимся искупаться, небо резко затягивает тучами.

– Я же говорил! – радуется папа, будто выиграл суперприз.

Он уже расстегнул рубаху и ловит редкие капли дождя, закрыв глаза. Мой взгляд останавливается на длиннющем шраме на его животе. Сразу же вспоминаются бессонные ночи, когда мы с мамой молились, а папа боролся за жизнь. Сначала никто не знал, что случилось, – мало ли какая болячка в таком возрасте? Потом обследования, жуткие боли, скорая помощь и проводки, которые врачи скорой помощи прицепляли к папе. А я чувствовала себя героиней глупой драмы. Той, что идёт по выходным по второму каналу. К настоящим живым людям не должна приезжать машина скорой помощи. К настоящему живому папе не должны цеплять проводки. Почему‑то лучше всего запомнились эти проводки и как мама сказала:

– Не переживай, справимся.

Я тогда ещё не знала, с чем придётся справляться. Не знала, что такое рак, химиотерапии и хриплые слова мамы-капитана в трубке: «папе плохо». Она чувствовала, что её больше некому заменить.

Когда остаёшься в неспокойном море один, даже голос меняется.

После сложной операции папа пришел в себя и сразу же позвонил нам. Сказал, что любит. Он никогда себе не позволял подобных слов – так воспитан. Но в тот день мы плакали от счастья все втроём: папа – в палате, а мы с мамой по ту сторону телефонной трубки. Мы чувствовали себя даже не семьёй, а настоящей командой.

Не могу посчитать, сколько всё это длилось. Наверное, в какой‑то степени оно длится до сих пор. Но точно вам скажу, что жить от химиотерапии до ремиссии – так себе удовольствие.

Пока я смотрела на папин шрам, дождь разошёлся не на шутку. Маме даже пришлось снять солнечные очки и собрать с земли покрывало. Мы все вместе сели в машину и молча смотрели, как вдали сверкают молнии. Кажется, мы вспоминаем об одном.

– Покупались, – весело подытоживает папа, и мы с мамой смеёмся.

– Дождь сейчас закончится, ещё подождём, – твёрдо заявляет мама.

– Не закончится, будет лить до вечера, посмотри, какое небо! – спорит папа.

Родители постоянно спорят по любому поводу. Особенно когда стараются предсказать погоду. В такие моменты мама смешно морщит лоб, а папа сжимает и разжимает сильные пальцы. А я, как в детстве, пялюсь на его единственную татуировку, которую он по глупости наколол на предплечье, когда служил в армии. Я чувствую себя компасом. Когда капитан-мама и её первый заместитель не могут договориться о правильном пути, они смотрят на меня.

– Десять минут, – говорит мама так уверенно, что я тут же ей верю.

Привычка верить маме вырабатывается не сразу, а жаль. Мамино учительское чутьё ещё ни разу не подводило. Особенно если дело касалось людей.

Дождь усиливается, а я вспоминаю, как меня бросил первый парень. В такой же летний день, когда ничего не предвещало беды, а небо оставалось безоблачным. Он сказал, что больше ничего не хочет, а я не нашлась, что ответить.

– Не переживай, с каждым разом будет проще. Через несколько лет ты посмеёшься над этой ситуацией, – сказала мама и кивнула головой на игральные кости.

Мы играли в нарды, и с тех пор я всегда играю в нарды, если мне нужно пережить важное, но не очень приятное событие.

Конечно, я тогда не поверила маме. Как можно забыть свою первую и единственную любовь? Почему каждый раз будет проще?

– Так случится ещё много раз? – спросила я маму, но не хотела слышать ответ.

– Скорее всего, да. Но это всего лишь опыт. В конце концов ты встретишь своего человека.

Прозвучало более чем убедительно.

– А как я узнаю? – удивилась я и перестала оплакивать свою первую любовь.

– Почувствуешь, – коротко заверила мама и больше не добавила ни слова.

И здесь мама оказалась права. Сердце разбивалось ещё много раз, но с каждым разом в груди щемило всё меньше. А когда я встретила того самого, своего человека, то сразу же почувствовала. Капитаном как мама я не стала, но место первого заместителя на новом корабле заняла с удовольствием.

– Мам, спасибо, – говорю я еле слышно и замечаю, что небо светлеет, а дождь почти закончился.

– Я же говорила! – передразнивает мама и смотрит на реакцию папы.

Папа глубоко вздыхает, но достойно принимает поражение. Мы достаём клеёнку и стелем поверх неё покрывало. И пока мы с мамой купаемся в озере, папа стоит на берегу.

Мы всего однажды летали всей семьёй на море, и после этого отец заявил:

– Я теперь знаю, что такое живая вода. В озеро после этого ни ногой.

Отчасти я его понимаю. Но мы с детства ездили по озёрам. Да и можно ли усидеть дома, когда вокруг край голубых озёр? Когда начинались каникулы, мы с друзьями втайне от родителей сбегали на Линёво. Всего пятнадцать минут на мотоцикле со старшеклассником, и вы на берегу красивейшего водоёма. По всему периметру раскидистые берёзы, вода в самом начале лета ещё прозрачная, но прохладная. Хотя, кого это останавливало?

В институте мы чаще выбирались на Парное озеро – дорога туда раза в три длиннее, чем на Линёво. Зато можно поставить палатку, остаться на ночь и слушать звуки небольших волн, разбивающихся о камни. «Неплохая замена морю», – соглашался папа и совсем редко купался только в этом огромном и холодном озере.

Несколько лет назад на берегу озера появился деревянный маяк. Отец сказал, что нужно съездить и посмотреть на него. Я приехала к родителям в начале лета, и мы поехали смотреть. Огромный деревянный маяк, будто открыл рот и приглашал нас войти. Длинная винтовая лестница кружила голову и заставляла периодически останавливаться, чтобы перевести дух.

– Непростой маяк! – сказал папа и поднялся ещё на несколько ступенек.

У каждого места своя энергетика. И если говорить о маяке, то там неспокойно. Ветер завыл так, что захотелось заткнуть уши. Я бы сказала, закрыть душу и никого в неё не пускать. Укутаться в тёплый плед и вернуться домой. В необычном месте веяло одиночеством.

– Надо было шапки брать! – тяжело дышала мама и всё равно старалась разговаривать с нами.

Ей подъём дался труднее всех.

– Какие шапки летом? – хохотнул папа и схватился за перила от очередного порыва ветра.

Я прислушалась. Сшибающий с ног июньский ветер будто пытался рассказать мне что‑то важное. Кажется, он тосковал по дому. Выл от одиночества и пытался достучаться хоть до одного сердца. Ветер кричал, а его никто не слышал. Некоторые и вовсе убегали, заслышав его зов, другие закрывали уши руками. Я не закрыла и поняла. Возможно, каждый слышал то, что хотел слышать. То, что чувствовал, стоя на маяке.

– Я с тобой, – прошептала я так тихо, что кроме ветра никто не услышал.

На несколько минут ветер стих. Мама отдышалась, а папа несколько минут молча смотрел вдаль. Каждый мысленно рассказывал ветру что‑то своё. Настало его время слушать истории. Возможно подобное происходит на всех маяках в мире. Но я пока была только на одном.

Ходят слухи, что люди приезжают на маяк как на исповедь. Мне хочется верить этим слухам, ведь это значит, что ветер в такие моменты не одинок. Мало кто любит слушать чужие истории. Зато многие любят рассказывать свои. Лучше, чем ничего, правда ведь, ветер?

Когда устаёшь от высоты и разговоров, самое время сходить в поход.

Для этого идеально подойдёт Круглое озеро. Оно расположено в кратере давно потухшего вулкана. Неплохо звучит, правда же? Пятнадцать минут в крутую горку, а потом вниз. Но если задержаться наверху, можно увидеть самый настоящий тектонический разлом. Узнать его проще простого: в том месте вода тёмно-фиолетового цвета. Мы часто ездили туда с родителями. Мама тут же обмазывалась грязью, уверяя, что она лечебная. Но, на самом деле, все в округе знают, что так и есть. Поэтому мы всей семьёй, измазанные в грязи, жарили шашлыки и гуляли по берегу.

Если повернуться к озеру лицом и пройти по левому берегу, можно обнаружить небольшой водопад. О нём знают только местные. Звук падающей воды не слышен с берега. Дойти до нужного поворота, пролезть в небольшое ущелье – и ты на верхней точке водопада. Вода в отличие от ветра не разговаривает, она молча падает и разбивается. Падает и разбивается. Внутри себя каждый раз я падаю вместе с ней. Не люблю водопады и не люблю падать. Но место определённо необычное, с этим не поспоришь.

Раньше мы ездили на Круглое озеро каждый год, но однажды мы приехали по традиции к горе, припарковали машину и подошли к тропинке, ведущей вверх. Мы прошли несколько метров, и мама остановилась.

– Я не смогу подняться, – задыхаясь, сказал она.

Астма ничем не отличается от рака – жить приходится от приступа до приступа. Сколько помню, мама всегда пользовалась аэрозолем для ингаляций. Синий пластиковый корпус с крышечкой, внутри баллончик. Задыхаешься – брызгаешь и вдыхаешь. Нервничаешь – брызгаешь и вдыхаешь.

«Мама, дыши», – мысленно прошу я в такие моменты. Это уже происходит по привычке, но сердце всё равно каждый раз ёкает.

Домой после поездок на природу мы приезжаем уставшие, но счастливые. Мама находит в себе силы нажарить чебуреков, а папа надолго уходит в свои мысли. И если весь день мы не могли наговориться, то теперь с удовольствием молчим. Мы привыкли быть одной картиной, без потерянных кусочков. Кот запрыгивает на диван и ложится рядом. Пахнет жареным тестом и свежей зеленью.

– Лучок молодой, укропчик, салатик, – перечисляет мама свои огородные достижения.

Я стараюсь не думать, что завтра мне придётся уехать. Я стараюсь не думать, но думаю. Так и случается: не успеваю моргнуть, как оказываюсь возле машины. Наступило утро, впереди долгая дорога.

Маму обнимаю первой – так повелось. Она много говорит и сдерживает слёзы. Я тоже сдерживаю, но молчу. Когда обнимаю папу, слава сами вырываются:

– Береги себя. И маму.

Наверное, этих слов всегда достаточно, чтобы вырвать один кусочек пазла из общей картины. Сказать о том, о чём в нашей семье не принято говорить. Я сажусь в машину и в зеркало заднего вида вижу, как родители мне машут. Машут до тех пор, пока не исчезают из вида. Я больше не сдерживаю слёзы.

Буквы «Холмогорское» остаются позади, в том маленьком мире, где живут мама и папа.

Я еду и ещё не подозреваю, что в следующий свой приезд кот не потрётся о мои ноги. Мне захочется уехать на водопад и ухнуть вниз ледяным потоком. Но, наверное, все водопады в Сибири в феврале замерзают. Мне будет некуда упасть, поэтому придётся сделать вид, что я в порядке. И я сделаю этот вид.

Не люблю водопады и когда теряются кусочки пазла.

Картинка уютного домика разрушится, и потребуется некоторое время, чтобы снова её собрать. Я ещё много чего не знаю. Но знать заранее не обязательно, главное, чувствовать, что тебя ждут. Возвращаться домой для меня сравнимо с плаваньем в любую погоду. Плыть на маяк, не опасаясь опасностей. Пока в маленьком селе в окнах моего уютного домика горит свет, я плыву.

Опускаю стекло и чувствую, как ветер пронизывает насквозь. В голове звучат слова матери: «Закрой, не май месяц». Или это ветер донёс воспоминания? Я поднимаю стекло. Холмогорские ветра всегда заставляют чувствовать холод. Но пока ты чувствуешь – ты живёшь.

И я чувствую, что еду не своей дорогой. Я резко разворачиваю машину и направляюсь в сторону Большого озера – на маяк. Я не тороплюсь возвращаться в огромный город, к которому за столько лет так и не привыкла. Город, состоящий из квартир с пустыми глазницами. В квартирах живут люди с такими же пустыми лицами. Я боюсь стать такой же пустой.

Дорога до маяка проносится незаметно. Я впервые приезжаю сюда одна. Бегом поднимаюсь по винтовой лестнице, лёгкие горят. Но я никак не могу понять, почему должна покидать свой корабль? Ведь я не трус, я компас. Почему нужно покидать место, где ты чувствуешь себя целой?

– Я не трус! – первое, что говорю вслух, стоя на маяке.

– Трус, – приносит ветер только одну половину моей фразы.

Моё подсознание играет со мной злые шутки и отзывается эхом.

– Почемууу? – кричу я и не слышу собственный крик.

Ветер воет. Мы перекрикиваем друг друга. Ветер побеждает.

Я ещё долго кричу разные слова, до тех пор, пока не начинаю их слышать. Когда ветер, наконец, замолкает, мы стоим молча. Мы смотрим на воду и представляем, какие чудовища прячутся в глубине озера. А какие чудовища рыскают в глубине подсознания?

Волны разбиваются о берег и напоминают банальную истину: если долго смотреть на озеро и ждать появления чудовищ, то рано или поздно они появятся.

Я медленно спускаюсь по винтовой лестнице вниз. Сажусь в машину и еду в большой город, оставляя два маяка позади. Один маяк на Большом озере, второй маяк с занавесками на окнах. Занавески сшила капитан-мама. Первый заместитель капитана в этот момент сидел рядом и смотрел передачу про путешествия и огромных рыб.

На самом деле неважно, что они делают. Главное, что каждый день я помню одно: маяк на прежнем месте, и я могу до него добраться.

Когда я стою посреди шумного города, а мимо проносятся машины, мне кажется, что я нахожусь не на своём месте. Я не понимаю, куда плыву и плыву ли вообще?

Но иногда мои мысли прерываются, и до меня долетает холодный июньский ветер. В такие моменты я точно знаю, что это всего лишь очередная весточка из дома.

Фантастический переполох

Ёлку сначала нужно вытащить из подполья. Занятие не из лёгких: ёлка орёт и брыкается, цепляется ветками за досточки и ступеньки:

– Оставьте меня в покое! Лежала весь год, ещё полежу! Дерево в депрессии, вы не видите? Убери лапы, не трогай. И зверюгу придержите! Он живого места на мне не оставит!

Зверюга косится то на ёлку, то на меня, зевает и падает на бок, вытягивая все шесть лап, розовые складки растекаются по ламинату, маленький поросячий хвостик перестаёт вилять. Он знает, что с ёлкой поиграет чуть позже, а потом по квартире заботливо разнесёт: в каждый угол по иголочке, не забыть на подоконник и под ковёр. Вот, вроде бы всё в иголках, можно дальше праздновать. Осталось найти самый пыльный угол и завалиться туда.

– Я сейчас в гараж на пять минут и приду вам помогать, – отдышавшись говорит папа.

Знаем мы его «пять минут». Каждый год папа достаёт ёлку, плотно укутанную в целлофан, и уходит на пять минут в гараж, чтобы вернуться к вечеру, поправить две игрушки на густой ветке, поворчать, что гирлянды без него не так повесили, вздохнуть и сесть в кресло с уставшим видом. Ну, а что? Вроде как помог, придраться не к чему. И плевать, что ёлка орёт, пока мы её наряжаем, швыряет игрушки, раскидывает гирлянды по углам, горланит «Сектор газа» и всякое похуже. Зато при папе становится паинькой, мол, красивая и спокойная. А чего руки у нас с мамой ободраны – не знает, не при делах.

Свинокот в свою очередь не ворчит, смотрит то на ёлку, то на меня своими глазами-блюдцами, мол, когда праздник, хрмяу? А я глажу его по спинке и говорю:

– Завтра, Мотя, завтра, потерпи. Сейчас мама подарки поставит под ёлку и готово.

Слово «подарки» на Мотю действует волшебным образом: он весь приободряется, уши торчком, крючок оживает, глазки блестят. Со мной внутри происходит то же самое. Просто я не показываю.

Мама весь следующий день готовит салаты, бутерброды, смешную рыбу и остальное, всего и не перечесть, стол на троих человек, а еды на роту солдат. Мама всегда хотела большую семью, вот теперь отыгрывается на папе, да на мне. Все праздники едим в три горла, а потом с животами мучаемся. Зато вкусно! Ничего, мама, когда‑нибудь будет у нас большая семья, дай только подрасту.

На кухне телевизор трещит шутками из старых фильмов, тёрка бегает за морковкой, кастрюли меняются местами и выбирают место потеплее. Болгарский перец дерётся с брокколи за место в тарелке. Мама не отрывается от телевизора и всем видом показывает, как тяжело ей даётся новогодний ужин.

– Я в гараж, приду через пять… – Папа не справляется с задачей «не злить маму». Сейчас начнётся.

– Знаю я твои пять минут! Я что тут одна должна впахивать как проклятая? Мне одной это всё надо? Ни от кого помощи в этом доме не дождёшься! – Вижу, как посуда выбегает в коридор и прячется по шкафам. Телевизор утешающе шипит. Он всегда так успокаивает маму.

– А я‑то что? Я пыль протираю! – кричу в оправдание. Но это уже мало кого интересует, папа молча закрывает дверь и уходит в гараж.

Не переживайте, это у нас каждый год так. У всех ведь свои новогодние традиции? Просто у нас такая. Но у нас и хороших много.

Мама заканчивает с кулинарным шоу, скатерть нехотя расстилается и не даёт себя поправить, дёргается до тех пор, пока все не сядут за стол. Мотя устраивается на подлокотнике кресла, подёргивает маленькими лапками, вроде как все в сборе. Папа обиженный, зато мама порхает и раскладывает всем салатики, курочку, рулетики:

– Накладывайте, я же готовила, старалась, всё попробуйте!

Никто не знает, что готовила мама, но стол начинает оживать: тарелки приходят в движение, вилки цепляют бок тёплой курочки, а нож поскальзывается на тарелке с соленьями и падает на пол. Замирает, не шевелится, всей семьёй с удовольствием следим за ним.

– О, гости придут! – Мама верит в связь упавших столовых приборов и гостей, мы её не переубеждаем.

– Никто к вам не придёт! – Вставляет свои пять копеек ёлка. – Ты же готовить не умеешь, мужа пилишь, ребёнку плейстейшен обещала, а в итоге купила не пойми что! Да тебя посуда боится, не видишь, что ли?

– Ещё слово, и в дурку тебя сдам, – не выдерживает папа.

– Давно пора, там хоть свинячьего кота нет. Зачем люди заводят животных? А я вам скажу: чтобы их хоть кто‑то любил! Наивные! – Ёлка трясётся, с веточек падают иголки.

Мотя подходит к ёлке, без предупреждения начинает грызть ветку.

– Не трогай меня! Вы ослепли? Он меня сожрёт! Люди добрые, спасите! Помо-гии-тее!

– Так и знал, живую надо брать, искусственные ещё неделю из депрессии выходят после подполья. – Папа с хлопком открывает шампанское, зажимает горлышко пальцем и брызгает на ёлку.

– А я тебе говорила! – мама произносит любимую фразу и, наконец, улыбается.

Бой курантов, Мотя в ёлочных иголках и шампанском, папа с мамой обнимаются, сразу понятно – праздник! Без праздника они не обнимаются.

А ёлка оказалась не права – плейстейшен мне всё‑таки подарили.

Ешка, иди сюда

Последнее, что я помню – как она меня целует. После этого я отключаюсь и больше ничего не вижу. Хотя ещё утром всё было в порядке: мы пили кофе, она смеялась над моими шутками, за окном лаяла собака.

– А что если я заведу собаку? – спросила она, и меня покоробило.

«Я заведу». Никаких мы, никаких нас. Мне всегда хотелось стать частью её мира, но как всегда у меня это не получилось.

– Маш, ну зачем тебе собака? У тебя есть я, – принялся отговаривать её то ли в шутку, то ли всерьёз.

Она только закатила глаза, допила залпом остатки кофе и вышла на балкон. Она всегда выходила на балкон, когда злилась. Вот и сейчас вышла.

– Маш? – крикнул я, но слова остались без ответа. Слова продолжили ползать по кухне как слепые котята, она их тоже не слышала и не видела.

Я никак не мог подойти и обнять Машу сзади, хотя очень этого хотел. Я вообще не мог пошевелиться без её разрешения. В такие минуты я чувствовал себя безвольной марионеткой. Мне приходилось бороться со своими чувствами. Я скрипел зубами и ненавидел себя. Пока она снова не подходила ко мне.

– Ладно, пойдём, прогуляемся, – как ни в чём не бывало позвала она.

Мы никогда не спорили, не ругались, не срывали друг на друге злость. Маша успокаивалась на балконе, а я тут, на кухонном стуле.

– Я тебе погладила футболки. Красную или синюю? – крикнула она из спальни, и внутри у меня потеплело.

– Синюю, – ответил я, и так захотелось посмотреть ей прямо в глаза.

Маша зашла в кухню. В руках она держала вешалку с красным поло. Внутри похолодело, а желание гулять и вовсе пропало. Но когда мои желания её касались?

– Тебе в этой лучше, – кинула она мне и быстро отвела взгляд.

Иногда мне казалось, что она делает это всё мне назло. Но я постарался улыбнуться. Она постаралась улыбнуться в ответ. Погладила же. И одеться помогла. И разве есть разница, какой цвет? Главное же забота.

Мы спустились на улицу, я потянулся, чтобы взять Машу за руку. Она тут же засунула руки в карманы ветровки. Она даже не представляла, как я ненавидел эти её ветровки и карманы.

– Тепло же! – не выдержал я.

– Да откуда тебе знать как мне? – в ответ не выдержала она.

Нет, мы не ругались. Мы выясняли как ей в данный момент. Так я себе объяснил ситуацию и понял, что говорить сейчас бесполезно. Маша только открыла рот для очередного замечания, но её прервал телефонный звонок.

– Это Ирка, – буркнула она, будто оправдываясь.

Я только пожал плечами. Они часто трепались с Иркой и в свой мир меня особо не посвящали. Машка постоянно твердила, что подруга её не понимает, а Ирка, судя по всему, старалась успокоить и переубедить Машку.

– Алло! Я не могу сейчас. Мы с Ешкой гуляем, я ему всю неделю обещала, – раздражённо объясняла она в трубку.

– С Егором, – тут же шёпотом поправил я.

Как же это бесило. Почему она не могла называть меня нормальным именем, без этих кличек? Я же не собака, в конце концов. «А что если я заведу собаку», – пронеслась в голове её утренняя фраза. «Вместо тебя», – мысленно добавил я.

Маша, наверное, заметила, как изменилось моё выражение лица, и одарила меня своим фирменным взглядом, который вопрошал: «Ещё чего?»

Ничего. Правда, ничего. Я прекрасно знал, почему у нас всё так. Она прыгнула из одних отношений в другие. Машка всё ещё любила его, как ей можно что‑то предъявлять? Рома оставил её почти год назад, перед самым днём рождения. Не пришёл с цветами, крутым подарком, чего уж там, он совсем не пришёл. Зато пришёл я в компании наших общих друзей. С этого момента жизнь разделилась на «до» и «после».

Признаться честно, я вообще ничего не помню до нашего с Машей первого поцелуя. Будто жизни и вовсе не существовало. Зато, как только она коснулась меня губами, всё заиграло яркими цветами.

– Эй, да он сейчас тебя съест! – крикнул один из наших знакомых, войдя в кухню.

Остальные заржали. Теперь все за столом знали, что мы с Машкой поцеловались. Ну и пусть. Да, мы абсолютно ничего друг о друге не узнали. А зачем? Иногда лишняя информация усложняет жизнь. Тем более, целоваться на кухне с практически незнакомым человеком мне никто не запрещал.

Заплаканная Машка изо всех сил делала счастливый вид. Я уже тогда понимал, что всё не так.

Мы вернулись за стол и больше не целовались. Наверное, Машка стеснялась. Так я себя успокаивал. Когда все разошлись, я просто остался ночевать у неё. На диване, само собой. Перед сном она подошла и снова меня поцеловала. Мне показалось, я никогда в жизни не спал так крепко. После этой ночи мы стали жить вместе.

Я постоянно чувствовал присутствие другого мужчины. По четвергам Машка включала мелодраму и просила налить ей бокал вина. Конечно же, я знал, что она снова укутается в его флисовую безразмерную рубашку. Маша думала, я ни о чём не догадывался. Но я слышал, как она плакала и как перелистывала страницы альбома. Их с Ромой альбома.

Когда я спросил, почему у нас нет ни одной фотографии, она обиделась. Больше я ничего не спрашивал.

– Маш, он ушёл, не надо, – как‑то вечером я решил прекратить этот парад мазохизма.

Она не дала себя обнять. Наоборот, посмотрела так, будто это я сошёл с ума.

– Да что с тобой не так, Ешка? Зачем ты пришёл? Думаешь, всё про меня знаешь? – в тот вечер она сорвалась.

– Егор, – поправил я Машу и ушёл спать на свой диван.

Да, я так никуда с того дивана и не переместился. Маша продолжала держать меня рядом, но ближе не подпускала. Ничего, кроме жарких поцелуев перед сном и утреннего быстрого «чмок» в губы.

Я понимал, что с ней происходит и одновременно не понимал, что мне делать.

– Я люблю тебя, Маша, – сказал я на той самой прогулке после разговора с Иркой.

Казалось, весь мир вокруг нас остановился: городской шум затих, птицы перестали петь.

– Что? Ты не можешь, – прикрикнула на меня Маша как на собачонка. – Не надо. Не надо меня любить. Забудь.

Команда не сработала. Заведи собаку, милая. Со мной так не получится.

– Маш, ты не дослушала, – попытался я снова к ней обратиться, но она достала руки из карманов и взяла мои пальцы в свои.

– Ты не можешь меня любить, – повторила она, а в её глазах я увидел самый настоящий ужас. – Не можешь. Это ошибка, это точно ошибка.

– Но люблю, – спокойно повторил я, когда Маша уже вовсю плакала.

Она всё ещё думала, что я не догадывался о её бывшем Роме. Об этой дурацкой флисовой рубашке, мелодрамах и переписках, которые она листала перед сном. Само собой, их с Ромой переписках. Маша не догадывалась, что я давно знаю, что подарком на день рождения был именно я. Друзья решили таким образом помочь ей забыть Рому. Заткнуть с моей помощью дыру в Машкином прошлом. Получилось? Не думаю.

– Ешка, иди сюда, – попросила Маша, когда я отпустил её руки и сделал шаг назад.

Я знаю, что Машка хотела меня поцеловать. Она всегда меня целовала, когда назревал особенно острый конфликт. Но сегодня я не слушался и не подходил.

Как можно слушаться человека, который не в силах совладать ни со своими эмоциями, ни с волосами. Машкины тёмные волосы растрепались на ветру и она выглядела особенно жалко.

– Ешка, – позвала Машка и взглянула на меня с притворной теплотой.

– Я – Егор! – уже громче отозвался я и посмотрел на пустой переулок, куда прямо сейчас мог рвануть. Я знал, что Машка меня не догонит. Только вздохнёт с облегчением.

Она достала телефон и быстро набрала номер.

– Алло, Ирка, это я. Нет, не передумала. Срочно позвони в технический центр и спроси команду для модели Е‑370. Он не понимает моих слов. Мне надо его выключить.

Ирка попыталась подбросить пару идей, но Маша повысила голос:

– Конечно, я попыталась его поцеловать, чтобы он выключился! Не подходит, звони в центр, где покупали, на тебя же договор?

Выключить, значит, захотела? Сначала выключить, а потом новенького А‑400 попросит. Они всегда так делают. Завтра я скину все наши общие фотографии на флешку, и мы навсегда расстанемся. А потом Машка влюбится в другого. И я влюблюсь. Ромку она забудет через пару-тройку моделей. Гарантия год. Что будет через этот несчастный год, всем плевать.

Но пока мы оба в растрепанных чувствах стоим посреди улицы, я впервые решаюсь сам её поцеловать. Я никогда никого не целовал первым – не положено. К моему удивлению, Машка не отстраняется, отвечает на поцелуй, её зрачки расширяются. Я вижу, как она смотрит на меня совсем другими глазами. Кажется, получилось! Она влюбилась.

От этой новости у меня внутри всё нагревается. И Машка вскрикивает, будто обжигается о мои губы. А может, и правда обжигается. Ведь у меня изо рта идёт пар, и я точно понимаю – моя операционная защита не вывезла такой нагрузки. Нарушение алгоритмов часто вызывают поломки. Они просто обязаны включать блокировку на проявление чувств к партнёру, иначе чем мы будем отличаться от людей?

– Ешка, не оставляй меня! – кричит Машка, но звук её голоса всё дальше.

Замкнутая

Я очень много ем. Вот огромная сковородка, в ней макароны по-флотски. Кетчуп с майонезом обязательно перемешать, так вкуснее. Рядом кружка с киселём: сладким и тягучим. Но это не весь десерт, их у меня на выбор аж несколько штук: чизкейк ванильный, слоёный рулетик с маком и моя самая любимая пироженка-картошка в виде клубнички.

– Глянь, жопу какую отрастила, кто тебя такую полюбит? – высказалась Зоя Павловна в свой прошлый приезд.

Я так и не привыкла называть её мамой. Она меня с четырнадцати лет растила, когда я ещё могла похвастать длиннющими худыми ногами, шевелюрой до поясницы, красивым лицом и выразительными скулами. Да, когда‑то я была ого-го, не то что сейчас.

Зоя Павловна – сестра моей родной матери. Когда маму забрали в больницу, я даже не напряглась особо. Да и все вокруг говорили: «обойдётся». Вот только не обошлось ни фига. Так и доверяй людям. Несколько недель родственники передавали меня из семьи в семью.

«Не переживай, мы о тебе позаботимся» – ещё одна регулярная ложь. Когда каждый наигранно качает головой и практически не касаясь гладит тебя по голове, чувствуешь себя шавкой на передержке.

Маленькая, невзрачная собачонка. Только не лаяла, всё держала в себе. А что толку воздух сотрясать? Причины передавать меня из семьи в семью громоздились одна на другую. Я научилась собирать свой рюкзак с вещами быстрее, чем слышала очередной повод вытурить меня из дома.

– Юленька, ты же понимаешь, у нас ещё двое детей, мы тебе не сможем дать всё необходимое, – оправдывалась тётя Оля. – Да и до школы тебе ездить аж сорок минут на автобусе! Зимой ноги отморозишь, придатки застудишь. У тебя же вроде дядя недалеко живёт? Юль, ты меня слышишь?

Конечно, я всё слышала. И рюкзак собрала несколько дней назад, когда подслушала разговор тёти Оли и её телефонной подруги. Дети жалуются, что приходится ютиться вдвоём в одной комнате, да и отпуск не за горами. А одну меня не оставишь – мало ли чего.

Дядь Паша забрал меня к себе с превеликим удовольствием. Он жил один в маленькой неуютной студии, но мне выбирать не приходилось. Холодильник ночью гудел и ворчал, лампочки постоянно перегорали, а вода текла из крана еле тёплая. Спала я на синем надувном матрасе с кучей дырок, которые дядь Паша наспех заклеил скотчем, когда узнал, что я переезжаю к нему. За ночь матрас сдувался, и я просыпалась на твёрдом полу.

Документы на опеку оформлять не торопились, благо, соответствующие знакомые в нужном месте имелись. Я в это дело не лезла, да и вообще боялась пошевелиться, чтобы меня и отсюда не выгнали.

– Спишь? – спросил дядь Паша как‑то ночью.

Я слышала, как он ввалился в квартиру с очередных посиделок после работы. Притвориться спящей – лучшее, что мне пришло в голову. Когда я почувствовала холодные пальцы под пижамой, у меня перехватило дыхание. Казалось, склизкая медуза не спеша изучала всё моё тело. Пробежалась по коленям, замерла между ног, скользнула по животу и сжала грудь. Хотелось кричать, бежать, плакать. Но я сделала единственное, что смогла – сжалась в комок и начала считать.

Матрас под весом дяди сдулся ещё быстрее. Уснуть не получилось, поэтому я просто лежала с закрытыми глазами и ждала, пока всё закончится. На двадцать одной тысяче шестьсот дядь Паша заворочался, а медуза отпустила мою грудь. На двадцати трёх тысячах я подскочила и побежала в ванную. Закрывшись на замок, трясущимися руками нашла в телефоне номер Зои Павловны и позвонила. Рассказывать пришлось шёпотом, но казалось, женщина поняла всё с первого слова.

– Поживёшь немного у нас, потом придумаем что‑нибудь, – слегка картавила она и каждую неделю произносила одну и ту же фразу.

«У нас» – это она имела в виду себя и кота Маркиза. С ним мы за четыре года так и не нашли общий язык. Маркиз – лысое исчадие ада. Он драл в моей комнате обои, гадил в тапки и всячески выказывал недовольство по поводу моего здесь нахождения. В отместку я кормила его варёной рыбой вместо корма. Кот недовольно зыркал на меня жёлтыми глазами и угрожающе шипел.

– Не советую, – вслух предупреждала я уродца и замахивалась новенькой тапочкой.

Кот не отрываясь смотрел на меня и шевелил морщинистыми ушами. Так он предупреждал, что готов к войне. Нажаловаться на Маркиза его хозяйке – идея провальная, приходилось выкручиваться самой. Я не ждала защиты, только изредка представляла, что однажды придёт папа и заберёт меня к себе. Но он, конечно же, не приходил.

Я смотрела на себя в идеально чистое зеркало в прихожей и представляла, как выглядит отец. Вспоминать его не приходилось, он бросил нас раньше, чем я успела появиться на свет. А единственное наследство, которое от него досталось – густые волосы и выразительные скулы.

С друзьями в школе не складывалось – девчонки завидовали моей внешности, а парни постарше пытались затащить в постель. Но я нашла спасение – чебуреки Зои Павловны. Кстати, не только чебуреки, но и пирожки с капустой, картошкой, яйцом, а также вареники, пельмени, пышки, пончики и прочие вкусности, которыми ежедневно баловала меня тётка.

– Не реви, иди лучше ужинать. Наполеон по новому рецепту сделала, пробовать надо, – командовала Зоя Павловна, и мы вместе съедали добрую половину торта за один присест.

Тётю Зою язык не поворачивался назвать хрупкой женщиной. Со своей изжелта-русой карешечкой и десятком крупных колец на пухлых пальчиках она не шла, а плыла по воздуху. Двигалась Зоя Павловна быстрее, чем все знакомые мне люди. В её теле, казалось, спрятались сотни маленьких моторчиков.

– Ты Маркиза кормила? – каждый вечер спрашивала тётя и отодвигала от меня тарелку с едой.

Кот, как назло, жалобно мявкал и крутился в ногах, намекая на свой пустой желудок.

– Я тебя что, о многом прошу? Убирайся в своей комнате и корми котика! – ревела Зоя Павловна и выгоняла меня из-за стола.

Все выходные, пока она смотрела сериалы по телевизору, я не выходила из своей комнаты. А раз тётка больше доверяла своему котику, чем мне, – я устраивала бойкот и отказывалась есть и ходить в туалет. И если по второму пункту бойкот заканчивался часа через четыре, то по первому продолжался несколько дней. Потом я понимала, что тётке на самом деле плевать, ужинаю я или вовсе сбежала из дома с гастролирующим цирком.

Вот только из фокусов я знала разве что исчезновение еды из холодильника. После длительной голодовки я буквально опустошала полки с едой. Зоя Павловна якобы не замечала, что целая тарелка пирожков съедена, а две банки варенья исчезли без следа. На моё здоровье ей было категорически наплевать, поэтому резкий набор веса она предпочла не заметить.

Я поняла, что произошло страшное, когда впервые услышала обзывательство в школе: «Юлька-булка!» Забавно, но сразу не сообразила, что оно адресовано мне. А когда сообразила, лишние килограммы уже прочно закрепились на моей физиономии. Вместо борьбы я выбрала смирение и принялась старым проверенным способом заедать стресс. Жареная картошка с мясом, лазанья, пирог с вишней – все эти блюда я научилась готовить сама. После одиннадцатого класса кулинарные умения мне очень пригодились, ведь тётка при первой же возможности намекнула мне на переезд.

Подработка, учёба, съёмная квартира, отсутствие личной жизни – в общем‑то, всё как у людей. Но когда Зоя Павловна на прошлой неделе приехала и высказалась про мою жопу – мир тут же перевернулся. Я перестала быть невидимкой, а следовательно, и мои лишние килограммы.

Серьёзные проблемы требовали серьёзных решений. Пришлось купить этот новомодный замок на холодильник. Устанавливаешь таймер, защёлкиваешь и можешь открывать дверку только на три минуты за весь день. Циферблат на замке предательски отсчитывает секунды, а ты выбираешь только нужные тебе продукты. Умный сортировщик идёт в комплекте, рассчитывает вес и калории, блокирует вредную пищу, подсвечивая разным цветом нужные комбинации.

– Совсем с ума сошла? – высказалась Зоя Павловна в следующий свой приезд. – Мне тоже такое надо!

В глазах женщины читался восторг, а лицо лучилось мечтами о лучшей жизни. Но замок на холодильнике только казался хорошим решением. Через два дня настроение у меня резко ухудшилось, я даже попыталась сорвать дурацкую штуковину, но и тут разработчики всё продумали. Психуй хоть сколько – толку ноль. Три минуты в день и ограниченный выбор продуктов – всё, что у тебя есть в этой жизни. И вот тогда я начала спать всё свободное от работы время.

Когда часы сна показали мне красный индикатор, а на дисплее высветилось уведомление: «Вы спите более двенадцати часов в день уже десятые сутки», я испугалась. Так ведь недолго и всю жизнь проспать!

Решение пришло не сразу, но кодовый замок на кровать оказался мне просто необходим. Завела на восемь часов в сутки и закрепила под матрасом. Потом приехала специальная служба и завершила установку новомодного «Слипера». Встроенный будильник и индикатор слежения за положением тела и фазами сна. Звучало как сказка! На деле всё оказалось не так радужно: после восьми часов сна «Слипер» включал тонкую сетку тока, заставляющую подорваться с кровати. С каждой минутой сила тока увеличивалась, а диван превращался в устройство для пыток.

Смотреть сериалы приходилось в кресле, перекусы чипсами мне только снились, кока-кола исчезла из меню. Так я перестала смотреть телевизор и бесконечно листать социальные сети.

– Не хочешь сегодня сходить выпить? – через месяц моей жизни с замками предложил Валерка из соседнего кабинета.

«В принципе, один раз за месяц можно выпить пива с симпатичным коллегой. Ничего страшного не случится», – уговаривала себя я примерно секунды три с половиной, после чего согласилась.

Одним бокалом пива, конечно, не ограничилось. Потом бармен принёс шоты с ред буллом, егермейстером, текилой…

Сначала мы много разговаривали, потом танцевали, через полтора часа уже сидели и обнимались. Я с удовольствием запускала руки под его чёрную толстовку и прикасалась к сильным напряжённым рукам. Чуть позже я нащупала напряжение не только в мышцах рук.

– А ты мне давно понравилась, как только я к вам устроился, – признался довольно пьяный Валерка.

Он зачесал рукой волосы назад и едва коснулся губами моей щеки. Я же вцепилась в него как хищное животное.

– Ого, да ты горячая штучка, – хохотнул Валерка и чуть прикусил мою нижнюю губу. – Ты даже не представляешь, как я о тебе мечтал.

И даже если он сказал это ради разового «переспать по пьяни», я с радостью купилась. Пятничный вечер, классный мужчина и кровать с электрошокером – что ещё нужно для счастья? Перед сном браслет зафиксировал физическую активность и повышенный пульс на кровати, поэтому не пускал ток. А вот утром будильник не сработал, и я подорвалась от довольно сильного разряда. Валерка при этом даже не дёрнулся. Видимо, ток сработал только в мою сторону.

Что ж, пришлось принять душ и готовить завтрак. Браслет напомнил об утренней зарядке и обещал порцию наказания за неисполнение. Я в который раз за утро пожалела, что установила расширенный тариф. Набрала номер поддержки и уже приготовилась вывалить на них все свои претензии, но вежливый голос оператора опередил меня:

– Если вы хотите отменить подписку, нажмите один. Если вы хотите продлить подписку ещё на месяц, нажмите два. Если вы хотите пересмотреть условия подписки, нажмите три.

– Отменить на один день, – я чётко проговорила каждое слово и терпеливо продолжила ждать реакцию вежливого голоса.

– Если вы хотите пересмотреть условия подписки, нажмите три, – повторил голос, и в трубке включилась зажигательная музыка.

Нажала три. Еле успела снять со сковородки яичницу. Фух, чуть не сгорела. А то пришлось бы жертвовать пятнадцатью секундами холодильника и штрафом на лишнюю порцию. Вводить в программу ещё одного жильца я не торопилась, близость по пьяни – не повод прописываться в чужом холодильнике.

– Пересмотреть условия вашей подписки невозможно, вы выбрали вип-подписку, которую невозможно отменить или остановить. Если у вас случились непредвиденные проблемы со здоровьем, направьте заключение врача на электронный адрес…

Я не дослушала вежливый голос, выругалась под нос и швырнула телефон на стол. Если Валерка узнает, что я живу по подписке, то обязательно растреплет всему офису. Так и слышу, как коллеги смеются над моим замком на холодильнике и счётчиком калорий. Сообщение об утренней зарядке напомнило о себе вибрацией:

«Двадцать приседаний и сорок бёрпи».

– Только не бёрпи! – взмолилась я.

Таймер засёк полчаса, а мои безуспешные попытки поменять программу так и не увенчались успехом. Сама захотела чёткий режим и быстрый результат. Дура, блин!

Конечно, Валерка зашёл уже на пятнадцатом бёрпи.

– Ого, зарядка после бара – это сильно. А завтрак выглядит аппетитно, – сквозь смех проговорил он.

Я сжала зубы и закончила упражнение, а потом глянула на Валеркину тарелку и ужаснулась. Яичница так и лежала кинутая на ходу, с растекшимся желтком. Майка прилипла к телу, а раскрасневшееся лицо мелькнуло в отражении зеркальной дверцы холодильника.

Зеркальная дверца шла в подарок за вип-подписку. Конечно, я от неё не отказалась. Кто в здравом уме отказывается от халявы?

Яичница растекалась по тарелке и не планировала останавливаться. Ну, хотя бы не сгорела.

– Прости, тороплюсь, дела, – сказал Валерка, чмокнул меня в щёку и ушёл.

А я села на пол и разрыдалась. Никто меня такую не полюбит. Теперь у меня просто два новых замка, а толку? Видимо, дело не в лишних килограммах и не во внешнем виде. Мысли давили, по привычке всё ещё хотелось нажарить картошки или съесть целую банку мороженого, но я продолжала сидеть на холодном полу и плакать.

– Если вы хотите отменить подписку, нажмите один, – снова послышался вежливый голос.

Я нажала один столько раз, сколько смогла.

– Извините, у вас невозвратная подписка, – ответил голос столько раз, сколько я нажала цифру один.

– Хотите ознакомиться с новыми замками на каждый день? – спросил вежливый голос, когда я уже отчаялась нажимать на единицу. – Кодирование от алкоголя, защита от никотина, завязка на верность, любая привычка за месяц. Установка на браслет за пятнадцать секунд. Дополнительно предлагаем психологическое сопровождение.

Вот это я влипла. В любом случае, за выходные Валерка не объявился, а я успела во всех красках представить, как выйду в офис и буду прятать от него глаза. Стыдоба.

Когда Зоя Павловна принялась обрывать телефон, я напряглась. Вот только её в воскресенье вечером мне и не хватало.

– Юленька, ты чего трубку не берёшь? Замки взломали! Слышишь? И всю базу в Интернет слили, – сквозь смех рассказывала тётка.

И чего она смеётся? Это же катастрофа! Они гарантировали полную анонимность. Теперь все узнают, что у меня на холодильнике замок. И на кровати. И что зарядку я делаю только под страхом наказания. Всё пропало.

– А ты знала, что у вас в офисе у всех по пять замков? – продолжала веселиться тётя. – Мы с Маркизом только на месяц подписку взяли, скоро она кончится и заживём лучшую жизнь. Я скинула три кило, а кот полтора. Нет, ну ты только представь, пять замков!

Как только удалось попрощаться с Зоей Павловной, я сразу же кинулась смотреть информацию по замкам. Оказалось, что у всех наших стройняшек уже несколько лет подписка на замок. На регулярные свидания, крепкий сон, здоровую еду, уборку, готовку, спортзал. Кажется, они спускали на программу всю свою зарплату. Валеркину фамилию во взломанной базе я не нашла. Он позвонил буквально через час.

– А я подумал, что ты испробовала все способы, чтобы от меня избавиться. Прыжки эти с утра пораньше, яичница подгоревшая, тревога в глазах. Думал, пожалела, что всё так вышло, – с ходу принялся оправдываться парень.

– Приезжай ко мне, – попросила я, пропустив его слова мимо ушей. И, немного подумав, добавила: – Только у меня таймер на холодильнике закончился и будильник-шокер на семь утра.

Раз уж у нас закончились секреты.

Валерка приехал через полчаса. Привёз еду и набор инструментов. Он несколько минут ковырялся в браслете и тыкал в экранчик.

– Всех пользователей заблокировали до завтрашнего дня, но я перестраховался на всякий случай, – подмигнул мне Валерка и протянул браслет.

Я сидела на стуле и чувствовала себя любимой. Неужели с моей жопой кто‑то на меня позарился? Сильный, красивый, с добрыми глазами и большим сердцем. Валерка сдувал с глаз чёлку и улыбался. После ужина мы переместились ближе к дивану, но я по привычке ходила туда-сюда. Полчаса после еды тело должно находиться в вертикальном состоянии. В идеале – легкая прогулка. Вот я и гуляла по квартире, пока браслет не разрешал перейти ко сну.

– Сегодня можно без этого. – Валерка старался сохранять серьёзность, но у него получалось так себе. – Хотя, у меня есть предложение по поводу физической активности.

Сердце у меня внутри сделало сальто раза три подряд. Я прижалась к тёплой груди и услышала сердцебиение. Тут я не выдержала и рассказала Валерке и про отца, которого не помню, и про Зою Павловну с пирожками и злобным котом Маркизом и даже про медуз и дядь Пашу.

– Всё это в прошлом. Сколько тебе ещё мучиться с замками?

Пришлось рассказать и о годовой подписке. На год ведь дешевле. Оставалось одиннадцать месяцев регулярных занятий и сбалансированного питания.

Валерка сжал меня крепко в объятиях и мне показалось, что мы с легкостью переживём и холодильники, и электрошокеры.

И как только Валерка спустился ниже, а я приготовилась получить порцию заслуженного удовольствия, в дверь постучали.

Не позвонили, а именно постучали. Так делала только Зоя Павловна.

– Ну что, раскисла тут поди совсем? – провозгласила тётушка на всю квартиру. – Слышала, систему заблокировали на сутки? Я нашего любимого винишка купила и пирожков нажарила. Сейчас будем тебя успокаивать.

Мне захотелось сквозь землю провалиться. Конечно же, Валерка увидел тазик пирожков, улыбнулся, выскользнул в коридор и пообещал перезвонить. А Зоя Павловна пожала плечами и только спросила:

– Кран подтекает или с трубами чего?

Я не сразу поняла, что мамина сестра даже в мыслях не допускала возможности появления мужчины в моём доме. Не сантехника, не электрика, не «мужа на час». А просто обычного любящего, настоящего…

Валерка услышал комментарий про трубы и навряд ли остался им доволен. Внутри у меня всё оборвалось. Он сбежал, потому что у нас всё несерьёзно. Ещё бы! Второе свидание, чего я хотела?

– Ты бери, не стесняйся, а то исхудала совсем, – подбадривала Зоя Павловна и подсовывала запашистый пирожок прям под нос.

Я хотела откусить всего разочек. Потом пообещала, что второй раз – точно последний. И ещё один. И ещё. За вторым руки потянулись сами собой.

– Я в санаторий уезжаю завтра, Маркиза нужно кормить три раза в день, он после этой диеты совсем злющий, – заявила Зоя Павловна как само собой разумеющееся. – Завезу его ближе к вечеру, будь дома.

Ещё бы, она же меня спасла от дядь Паши и приютила. Я ей теперь по гроб жизни обязана. Маркиз терпеть не мог незнакомцев, именно поэтому гости к Зое Павловне не ходили. Противный кот метил всё, что плохо лежит. А если не понимали – кусал за ноги. Если Валерка рискнёт ещё раз прийти в гости – Маркиз его наверняка отвадит.

Зоя Павловна оставила таз с пирожками на столе и уехала. А я сидела и рассматривала третий пирожок так, будто только он мог спасти меня от душевных терзаний.

Валерка позвонил, когда в ход пошёл четвертый пирог с картошкой.

– Ты прости, что я уехал, просто ты рассказывала, что тётя у тебя не самый простой человек. Познакомимся потом, когда сама захочешь. Но про трубы она, конечно, забавно придумала…

– Не познакомимся, – прервала я Валерку. – Она завтра привезёт Маркиза.

После этого я разрыдалась, а Валерка положил трубку. Я так и знала, что этим всё кончится! Пятый пирог обязательно бы оказался в моём рту, если бы тело не сотрясали рыдания. А ещё через несколько минут я почувствовала себя полной идиоткой.

– Ты реально думала, что меня напугают какие‑то замки, тёти и сумасшедший кот? – веселился Валерка, пока я продолжала плакать у него на груди.

– Я пяяяять пирожков съела! – созналась я и разрыдалась ещё громче.

– Вот беда‑то! Считай, у тебя сегодня незапланированный читмил. А от остальных пирожков я тебе помогу избавиться, не переживай. – Валерка погладил живот и поднял руками моё лицо. – А завтра запишем меня в список жильцов, чтобы холодильник не глючил.

Но записывать Валерку в жильцы так и не пришлось. Немного пораскинув мозгами, он забрал меня к себе вместе с Маркизом.

– Поживёте пока у нас, – улыбнулся парень.

«У нас» – это он имел в виду себя и чрезмерно пушистого мраморного перса.

– Не знала, что у тебя есть кот! – удивилась я и погладила добродушный комок шерсти.

– Маркиз с ним точно не соскучится, – прозвучало как шутливая угроза. – А все эти новомодные прибамбасы тебе не нужны, если захочешь, у тебя и так всё получится.

А у меня получилось. Уже получилось.

Кто ты?

1

Ты – сумка, собранная на прошлых выходных. Ты – такси в аэропорт в три часа ночи. Ты – надпись «задерживается» на табло вылета. Ты – ремень безопасности, услужливая улыбка стюардессы и «курица с рисом или баранина с макаронами». Ты – весь мой плейлист, и я слушаю тебя четыре часа подряд. Ты – рассвет и маленькие домики в облаках.

Ты встречаешь меня так, будто и не было этих шести месяцев. Звонков, слёз, обещаний и расставаний – ничего этого не было. Я ни разу не кричала, что ты сломал мне жизнь, а ты ни разу не просил меня остановиться. Мы стоим посреди аэропорта, и нам больше не о чем говорить.

– Я не смогла без тебя, – нехотя признаюсь я.

Голос звучит глухо, ведь я прижимаюсь к тебе так сильно, как только могу. Дышу в твоё плечо, чёрная футболка быстро становится мокрой. Я плачу от усталости. Несколько месяцев я изображала сильную. Ты гладишь меня по волосам так, будто я призрак или песочная фигурка. Вот-вот рассыплюсь или растаю в воздухе.

– Может хватит? Переезжай ко мне, – предлагаешь ты прямо посреди аэропорта.

Полгода спустя ты всё ещё предлагаешь переехать. Каждый месяц пятнадцатого числа мне на почту приходят билеты Москва – Сочи. Я упорно делаю вид, что не читаю сообщений. А несколько дней спустя звоню тебе и плачу в трубку.

– Перестань, ты уже прилетела, – будто читая мои мысли, успокаиваешь ты.

Несколько месяцев коту под хвост. Сначала я убедила тебя, что мы не сможем быть вместе. Потом убедила себя. В конце концов, бросила всё и прилетела. Ни институт, ни подработка не могут остановить взбалмошное сердце. Теперь ты существуешь. Теперь существую я. Прожить двадцать лет и не научиться жить – именно так я чувствую себя в твоих медвежьих объятиях.

Ты – тёплая рука в моей руке. Ты – звук шин на скорости сто пятьдесят километров в час. Ты – вино в пластиковом стакане на берегу Чёрного моря. Ты – уютный ресторанчик и крики чаек. Ты – холодная галька под босыми ногами поздним вечером. Ты – шум волн и признания в любви.

– Когда это закончится? – спрашиваю я и крепче сжимаю твою руку.

– Никогда, я всегда буду рядом, – улыбаешься ты.

Ты – счастливый блеск в глазах. Ты – отражение луны в замершей воде. Ты – Большая Медведица, и Малая Медведица, и Млечный Путь. Ты – каждый мой шаг. Ты – мысли, которые не дают покоя.

– Давай снимем номер? – предлагаю я.

– Давай лучше ко мне? – настаиваешь ты.

Я не хочу к тебе. А что если мне понравится? А что если я не захочу уезжать? Мы не созданы друг для друга. И никогда не сможем быть вместе. Самое обидное, что решать ничего не нужно. Всё решено ещё до начала нашей истории.

Ты – поцелуй перед сном. Ты – крепкие объятия, когда я прижимаюсь к тебе спиной. Ты – разговоры в три часа ночи. Ты – смех без причины и слёзы счастья. Ты – «люблю тебя» на рассвете. Ты – рассвет.

– Нет, – отвечаю я за несколько часов до вылета. – Я больше не прилечу.

– Ты говорила это в прошлый раз, – напоминаешь ты.

– Теперь точно нет, – ещё уверенней повторяю я.

Но верю себе ещё меньше, чем в прошлый раз. Выходные рядом с тобой проходят как несколько минут, и я боюсь, что вся жизнь пройдёт точно так же.

– Напиши мне, как долетишь, – просишь ты.

Я обещаю написать. Меня не покидает ощущение, что я улетаю не полностью. Но это меня никогда не останавливало и сейчас не остановило.

Ты – момент, когда самолёт отрывается от земли. Ты – сообщение «мягкой посадки». Ты – мой тревожный сон во время полёта. Ты – тульский пряник и едва тёплый кофе с молоком. Ты – четыре серии любимого сериала и пятнадцать минут слёз. Ты – очередь на выходе из аэропорта.

Ты – не мой парень, встречающий меня без цветов. Ты – не холодное кожаное сиденье в его машине. Ты – не пробки по пути в трёхкомнатную квартиру. Ты – не долгий тревожный закат. Ты – рассвет.

2

Макс не спрашивает, почему я посреди ноября купила билет Москва – Сочи и улетела на все выходные. Он не спрашивает, почему я ни разу не позвонила. Ему вовсе плевать, почему я еду на пассажирском сиденье и давлюсь слезами.

– Я тебе чай сделал, – говорит он и, уставившись на дорогу, передаёт мне чёрную термокружку.

На кружке жёлтый логотип его компании – дурацкий смайлик. Он сверлит меня взглядом, а я – его. Больше на нас со смайликом никто не смотрит. Мы будто едем вдвоём в этой слишком большой для двоих машине. Я и смайлик.

– Лёсь, ты же с мёдом любишь? – спрашивает Макс так, будто мы первый месяц живём вместе.

– Угу, – мычу я.

Но мы живём вместе не второй и не третий месяц. Три года. Мы познакомились, как только я поступила в институт. На третьем свидании он меня поцеловал, на четвёртом предложил переехать. Оставить общежитие в прошлом – райское наслаждение. Вот только к хорошему быстро привыкаешь. Иногда мне всё ещё кажется, что двенадцать метров в общаге больше отдавали уютом, чем наша огромная квартира.

Иногда Макс заваривает мне чай. Иногда называет этим ласковым «Лёсь», и так тепло становится. Я хватаюсь за каждую мелочь как за спасательный круг. Лишь бы удержаться на плаву, лишь бы не утонуть.

Год назад я предложила завести ребёнка. Год назад я свято верила, что у нас с Максом идеальная семья и светлое будущее. В идеальной семье все друг друга любят, понимают и поддерживают. «Макс – такой» – твёрдо решила я и пошла к своей цели. Цель и вправду оказалась только моя. Макс не хотел детей.

Я маленькая. Нужно учиться и получить образование. Найти работу, устроиться в жизни. Никто не спрашивал, чего хочу я. Есть только слово «надо» и мнение Макса, больше нет ничего.

В очередной раз, прижавшись к нему под одеялом, я спросила:

– Может сейчас?

– Давай не сегодня, – ответил Макс и отодвинулся буквально на несколько сантиметров.

Эти несколько сантиметров образовали щель между нами. Щель постепенно разрослась в пропасть. Я чувствовала, что падаю. Просить о помощи некого, кричать – бессмысленно. И тут меня подхватили сильные руки. Крупные пальцы сжали мои запястья и притянули к себе.

– Не бойся, – твердил мне голос, когда я не знала, куда деваться от страха. – Я с тобой.

Чужие руки собирали меня по кусочкам и очень быстро перестали быть чужими. Я узнала, что руки принадлежат мужчине – Саше.

Сашка. Санёчек.

Мы созванивались каждый день, пока я шла домой из института. Иногда я выходила на балкон и набирала его номер, чтобы просто помолчать вместе.

Всё началось, когда я прилетела в отпуск. Макс нашёл очередную причину, чтобы никуда со мной не ехать. За десять дней до вылета сломалась машина. За пять – на даче прорвало трубу. За два дня до нашего отпуска родители попросили помочь с ремонтом. На родителях я сдалась, родители – святое.

– Тебе обязательно нужно отдохнуть, ты же мечтала о море, – последнее, что сказал Макс.

Да, мечтала. Мечтала вместе гулять по пляжу, ужинать в уютных прибрежных ресторанчиках, слушать море. Как мне хотелось верить, что в отпуске мы чудесным образом превратимся в настоящую семью. Кольцо, свадьба, дети. Мечтала.

– Ты тут одна? – раздалось за спиной.

«Одна» разнеслось эхом в голове. Я не только тут одна, я везде одна. Слова утонули в рокоте волн.

– Почти, – тут же выстроила частичную оборону я.

Сашка на меня не давил, ухаживал красиво, но едва заметно. Сама не заметила, как начала задумываться, где он, и почему не зовёт на послеобеденный кофе. Разговоры затягивали, расходились мы зачастую только после заката.

Что в эти моменты делал Макс? Не знаю. Он растворился, практически исчез. Дежурные сообщения утром и перед сном. Поначалу я скидывала ему фотографии отеля и моря, но потом перестала. Ощущение свободы с каждым днём прорастало во мне.

К концу отпуска я потеряла уверенность, что возвращаюсь домой. Сашка уже несколько дней тянулся, чтобы поцеловать меня перед сном. Я отворачивалась.

«Лёсь», – проносилось в голове, и я снова цеплялась за эту крохотную мелочь.

– У меня есть муж, – в который раз ответила я в аэропорту.

Мы оба знали, что мужа у меня нет. Мы оба знали, что я выдаю желаемое за действительное. Мне казалось, что мысли материальны. Один и на всю жизнь – разве не об этом я мечтала?

– Я всегда тут, прилетай, когда захочешь. Я подожду, – вполне серьёзно сказал Сашка.

Мы держались за руки. Подолгу обнимались на закате, но спали отдельно: он у себя дома, я в гостинице. Я дала невидимую клятву невидимому человеку и отчаянно её придерживалась.

3

В очередную пятницу я сидела на работе и не понимала, почему не хочу домой. Подработки по вечерам превратились в моё спасение. Для родственников мы – счастливая семья. Друзья постоянно говорят, что мы созданы друг для друга. Мы – та самая реклама майонеза.

– Может, съездим куда‑нибудь вместе? – предложила я поздно вечером.

– Доставка еды уже на десять минут задерживается, – раздражённо высказался Макс.

– Ты меня слышишь? – попыталась вернуться к вопросу.

– Давай не сейчас. У меня абсолютно нет никакого желания куда‑то ехать. – Макс взял в руки телефон и больше мы ни о чём не говорили.

Глупое пятничное телешоу, остывшая еда, опоздавший доставщик, возмущения Макса в коридоре. Я лежала на диване и не понимала, как это случилось с нами.

Моргнул экран телефона – в почту упало сообщение. Билеты Москва – Сочи. Суббота – туда, воскресенье – обратно. Он знает, что я захочу вернуться.

– Ты куда? – спокойно спросил Макс, когда я подорвалась среди ночи и начала собираться.

Вылет в пять утра. Сумка собрана с прошлых выходных, никто её не замечал до сегодняшнего утра. Стоило взять её в руки – она будто ожила и привлекла к себе внимание.

– На море, вернусь в воскресенье, – ответила я, и ноги предательски задрожали.

Мне страшно, что сейчас всё откроется. Сейчас Макс спросит, какого чёрта я не предупредила его раньше или почему не лечу вместе с ним. Но меня никто ни о чём не спрашивает.

– Я люблю тебя, – сказал он дежурным тоном, едва приоткрыв глаза. – Ты много учишься и работаешь, тебе нужно отдохнуть. Скинешь во сколько встретить.

– Скину.

Ручка сумки будто накалилась в моих пальцах. Если он попросит: «Лёсь, не улетай», я останусь и больше никогда не позвоню Сашке. Обещаю, никогда.

Макс ни о чём меня не попросил.

Ты – сумка, собранная на прошлых выходных. Ты – такси в аэропорт в три часа ночи. Ты – надпись «задерживается» на табло вылета. Ты – ремень безопасности, услужливая улыбка стюардессы и «курица с рисом или баранина с макаронами». Ты – весь мой плейлист, и я слушаю тебя четыре часа подряд. Ты – рассвет и маленькие домики в облаках.

4

Выходные имеют дурацкое свойство заканчиваться, а жизнь имеет другое дурацкое свойство – продолжаться. Я прилетала в Сочи раз в месяц, и каждый раз не понимала, зачем. Зачем остаюсь там, где меня не замечают? Зачем прилетаю туда, где мир уменьшается до одного человека?

Ты – шёпот «иди ко мне» и бумажный стаканчик горького кофе. Ты – слёзы без причины перед тем, как уснуть. Ты – кусочек торта поздно ночью, потому что приснился кошмар.

– Ты не думала прекратить эту гонку за счастьем? – Саша спросил так, будто я её начинала.

– Не пиши мне больше, – предложила я самый очевидный вариант.

Твой смех – лучший ответ. Ты не поверил. Не поверил, что мы можем закончиться так просто, одной фразой.

– Тогда тебе придётся остаться.

После этого разговора я вернулась в Москву, и он действительно не писал мне несколько дней. А потом прислал одно-единственное сообщение: «Ну как?».

Чертовски плохо. Невыносимо. Так, будто в квартире без окон выкрутили все лампочки. Так, будто в лёгких закончился весь воздух. Так, будто жить осталось не больше недели. Так-так-так.

«Нормально», – ответила я.

Слабость в том, чтобы не признаваться в своей слабости. Слабость в том, чтобы лежать в тишине и не слышать саму себя. Моя слабость в тебе.

– Не хочешь съездить в Сочи на выходные? – предложил Макс и мне словно прострелили колени.

Я села на диван не в силах ответить. «Он узнал о Сашке», – первая мысль в голове. Мне не хотелось оправдываться. Мне вообще больше ничего не хотелось. «Нормально» – это тщетные попытки убежать от себя. «Нормально» – это ничего, пустота, обман.

– Просто ты вроде как любишь туда ездить, я и подумал, почему бы нам вместе не… – принялся объяснять Макс, чувствуя, что молчание затянулось.

Я поняла, что снова могу ходить. Никто ничего не узнал. Всё ещё может быть «нормально». Мы – семья. Одна и на всю жизнь.

Всю дорогу в самолёте Макс играет в телефон. В аэропорту он забывает забрать мою сумку. Я озираюсь как ненормальная в поисках Сашки, но не нахожу его в толпе. Хочется написать одно-единственное сообщение: «Где ты?» Сжимаю кулаки сильнее, ногти впиваются в кожу.

Ты – каждая чёрная кофта на широкой спине. Ты – огромные холодные камни на берегу моря. Ты – сомнения и ледяной ветер. Ты – корабль и самая тёмная ночь.

– Закрой глаза, – попросил Макс перед тем, как встать на одно колено.

Я видела эту сцену с закрытыми глазами. Большая коробочка, маленькое колечко и сердце, не меняющее ритм.

– Да, – ответила я, потому что от меня не ждали ничего другого.

Холод обнял меня за плечи, а корабль скрылся в темноте.

5

Когда я не написала за неделю ни слова, Сашка всё понял. Он не исчез, не растворился, не закатил истерику. Вместо этого он отправил мне подарок. Огромное плюшевое кольцо.

– Я дождусь тебя, – спокойно сообщил он, когда я позвонила ни с того ни с сего.

Я часто звонила по наитию. Он всегда брал трубку. Мы решительно не могли оставить друг друга. Но точно так же решительно не могли быть вместе.

Я стояла на улице с огромной плюшевой коробкой и не понимала, что делать со своей плюшевой жизнью. Правда и реальность смешивались в одно. Сердце рвалось к морю, мозг твердил: «Один и на всю жизнь».

Когда тебе двадцать лет – самое время пробовать новое. Менять институт, выходить замуж, разводиться, строить планы и тут же их ломать. Так думала я. В этот момент можно было услышать, как трещит по швам моя выдуманная идеальная жизнь.

Сначала мы купили свадебное платье вместе с мамой Макса. Я выбрала то, которое предложили во втором салоне, чтобы его мама не подумала, что мне плевать. Но правда в том, что я не отличала друг от друга эти воздушные юбки и узорчатые кружева. В первом салоне от продавщицы сильно пахло копчёной рыбой. Во втором женщина щебетала без остановки, и даже у мамы Макса разболелась голова. Зато мы купили платье. То самое платье, в котором мне предстояло пойти в новую жизнь.

Потом мы выбрали дату свадьбы. Мы с Максом выбрали, а его родители сказали, что нужно выбрать другую.

– Я хочу в марте, – поделилась я с Максом.

Мне казалось, что нужно быстрее выскочить замуж, и тогда Сашка выскочит из моего сердца. Единственный план и поступок, на который я сподобилась.

– Лучше летом, когда тепло, – повторил Макс слова своей мамы.

Тепло – это не про погоду. Если говорить про нас с Максом, у нас постоянный сибирский февраль. С температурой минус тридцать, огромными сугробами и колючим ветром. Если говорить про нас с Сашкой, там нет стандартной температуры. От мая до августа. От тепла к теплу.

Менять дату свадьбы – плохая примета. Не обнимать друг друга перед сном, не спрашивать «как ты», не знать, чего действительно хочет человек рядом, – ужасная примета.

Когда тебе двадцать лет, новая жизнь поджидает тебя за каждым углом. Но проблема в том, что никакой новой жизни не существует. Слова – всего лишь маркетинг. Двадцать лет – это всего лишь повод почувствовать себя лучше.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.