Александр Снегирёв
По линии матери

Copyright © Снегирев А.

© Бондаренко А.Л., художественное оформление

© ООО «Издательство АСТ»

* * *

Предисловие. Метаморфозы в оркестре покойников

Как уверяют критики и (временами с неудовольствием) замечают читатели, жанр романа в начале XXI века претерпевает серьёзные метаморфозы.

Ключевую роль тут приобретает даже не слово, а часть слова – мета (от греч. μετά – “за”, “после”, “сквозь”): элемент, который, будучи присоединен к любому термину или явлению, магическим образом превращает его в нечто большее, выходящее за пределы обычного. Текст – в метатекст, модернизм – в метамодернизм… Не одобряя огульного ометапредмечивания всего и вся, заметим, однако, что в случае романа А. Снегирёва это пресловутое мета оправданно. “По линии матери” – действительно настоящий метароман, выходящий за пределы обычного, традиционного романного текста и предлагающий читателю экспериментальное сопряжение фикшена и нон-фикшена, истории и географии, программной семейной саги и оригинального авторского комментария к ней.

С одной стороны, перед нами не что иное, как восстановление полуторавековой истории отдельной семьи. В период вспыхнувшего в нулевые и теплящегося до сих пор интереса к обнародованным архивам, генеалогии, в период самостоятельного заштриховывания белых пятен истории (в то время как общая тенденция скорее склоняет к тому, чтобы эти белые пятна остались нетронутыми) – что может быть естественнее и даже традиционнее? Пожалуй, единственное “отклонение от нормы” у Снегирёва вынесено в заглавие: “По линии матери” означает, что “сведения удалось собрать только по родственникам со стороны Татьяны Валентиновны Тереховой, Митиной матери. О предках отца, кроме имён, ничего не известно”.

Митя – тот, кто появляется на самой первой странице, в прологе, и исчезает в толпе своих предков. Митя – не главный герой, но без него ничего бы не получилось: это он попросил Снегирёва поработать над семейным архивом, по возможности превращая его в роман…

Но о Мите – чуть позже. Сначала – о новой, экспериментальной, выполненной с установкой на мета форме романа.

Так вот, с одной стороны, перед нами типичная документальная, биографическая семейная сага. С другой – эти архивные документы, практически не тронутые рукой романиста, организованы Снегирёвым по принципу вполне себе модернистского бриколажа или, как сам он предупреждает, своеобразного готического оркестра.

Оркестра покойников.

Есть солисты яркие, харизматичные, оставившие много следов, есть исполнители заметных, но кратких партий, есть едва слышные. В нашем оркестре звучит каждый. Представим кладбище, на котором по волшебному мановению откидывается то одна могильная плита, то другая, то сразу несколько плит. Из-под них выскакивают покойники и соло или хором исполняют свои партии. Мультяшная театральщина, зато выразительно…

Снегирёв не лукавит – в его романе действительно есть элемент театральщины. На сцене – оркестр ушедших, читатели – в зрительном зале… Впрочем, если не брать в расчет читателя (а Снегирёв, как кажется, не особенно заинтересован в том, чтобы произвести впечатление – поэтому предсказуемо и производит его), весь этот яркий оркестр играет фактически для одного человека – для того самого Мити, что на момент начала романа “катит через Португалию с юга на север” и, беседуя с другом по видеосвязи, как будто бы невзначай “активирует” то одного, то другого своего предка, чтобы восстановить его облик, услышать голос, почувствовать кровную связь:

У Мити респектабельная жизнь, автомобиль мчится вдоль Атлантики, Мите страшно. Он много думал о своём страхе, работал со своим страхом. Нужна компания, нужна поддержка, что-то большее, чем дружеское плечо, вера в себя и вот это вот всё. Нужно дыхание родных покойников – не ледяное, могильное, а ободряющее. Покойники не соревнуются, не самоутверждаются. Если будешь падать, не дадут упасть, а если суждено упасть, подхватят, примут в свой сонм и никогда не оставят…[1]

Вот так, в первых же строчках своего метаромана, Снегирёв улавливает главное, что движет сюжетом “По линии матери” и вниманием читателя одновременно: страх и одиночество современного человека, заставляющие его обращаться к покойникам.

Страх – от непредсказуемости жизни, которая опровергла, казалось бы, обретённое в нулевые понятие стабильности и стремительно понеслась туда – не знаю куда, как несущийся вдоль Атлантики автомобиль Мити.

Одиночество – от навязываемого из каждого утюга стандарта пресловутых “здоровых отношений”: дистиллированных, выморочных, лишённых живого, человечного и человеческого, начала. Не драматизировать. Не нарушать границы. Не вступать в отношения, не проработав личные травмы, – иными словами, не делать ничего из того, что было абсолютно естественно для наших предков-покойников, чьи отношения в изложении Снегирёва захватывают, как и положено настоящему роману.

Да, в сущности, это и есть – настоящий роман.

В фокусе авторского внимания – жизнь и история нескольких поколений семейства Никитиных-Вавресюков, чья наследница уже в 1950-е годы выйдет замуж за Терехова, сына того самого Фёдора Ивановича Терехова, с упоминания о крутом нраве которого (“Если плохо себя ведёшь за столом – ложкой по лбу…”) начинается текст. Театральщина, обещанная Снегирёвым в прологе, оправдывается стартом сюжета: один из предков заказчика, Константин Андреевич Никитин, чей жизненный путь восстановлен благодарными краеведами г. Рыбинска, в 1899 году организовал в родном поволжском городе музыкально-драматический кружок и даже был женат на актрисе, исполнявшей в любительских постановках все главные роли.

История личная, частная, завязавшись на провинциальной сцене, выплескивается через край рампы – в большую историю: “Константин Андреевич (заметим в скобках, игравший на виолончели и даже на лесоповале, куда загремел в 1930-м, заботившийся о том, чтобы сохранить свои музыкальные руки. – Е.П.) вполне мог бы дожить до глубокой старости <…> если бы не обострение классовой борьбы”. Таков основной прием автора: от фотографий, от архивных записей о крещёных и “восприемниках”, от образовательных аттестатов – к протоколам, допросам и сводкам “от Советского информбюро”, вплетающих судьбы как бы случайно подвернувшихся Никитиных-Вавресюков-Тереховых в безжалостное, чтобы не сказать – кровожадное, историческое полотно.

Переходы от одной части жизнеописания к другой – резкие, внезапные, как перипетии российской истории. Не успел Константин Андреевич скончаться в архангельской ссылке от грудной жабы, как мы уже узнаем о судьбе его старшего брата Павла Андреевича и перебираем досье его детей. Михаил, Александра, Андрей, Ольга, Лидия… Годы их рождения – от 1879-го до 1888-го; учитывая, что сам Снегирёв родился в 1980-м, понятно, почему именно к этому поколению он относится пристальнее и внимательнее всего. Не потому ли, что мы, рождённые в 1980-е, невольно примеряем на себя судьбы тех, кто попал под замес рубежа веков – веком раньше?..

Впрочем, канва этих судеб, прописанная Снегирёвым с кинематографической точностью (вплоть до узоров на платьицах дочерей Александры, чья фотокарточка приведена в иллюстрациях), куда кровавее и прихотливее наших, которые младше на век.

А восстановить по ней можно все исторические пути поколения 1880-х, чья молодость пришлась на период между трёх войн и трёх революций.

Путь тех, кто, будучи рождён в дореволюционной, выбрал остаться в Советской России? Вот жизнь Лидии Павловны, младшей сестры, восстановленная “сквозь призму советских анкетных данных”. Жила скромно, работала честно, родственников за границей в анкетах не упоминала, хотя обе её сестры, Александра и Ольга, были в эмиграции. Ни с той, ни с другой Лидии до конца жизни увидеться не удалось.

Путь эмигрантов?

Вот Ольгина эмиграция – европейская, с горьким хлебом изгнания, знакомым читателю по щемящей парижской ноте; в годы Второй мировой бездетная Ольга пишет сестре, что хотела бы вернуться в Россию, ибо “никаких сил уже не осталось” (не осталось их и на возвращение).

Вот Алекса́ндрина – азиатская: во время Гражданской войны она, многодетная мать (пять детей, и все – девочки), патриотка, заказывавшая фотосъёмку детей в бескозырках с названиями русских миноносцев (на фотокарточке можно разобрать буквы: “Смелый”, “Бесстрашный”, “Грозовой”…), вместе с мужем, полиглотом и исследователем восточных языков Григорием Подставиным, оказывается сначала во Владивостоке, а после – в Харбине. Ни Александра, ни её девочки (пять ангелочков, как роняет, не сдержав сентиментальности, любующийся фотоснимками Снегирёв) не вернулись в Россию – зато известно, что краем страницы задели уже не только советскую, но и международную историю культуры. Крёстной матерью старшей, Гали,

пригласили Наталью Иосифовну Бринер, супругу купца Юлия Иоганновича Бринера. Наталья Иосифовна и Юлий Иоганнович известны в том числе и в качестве бабушки и дедушки звезды Голливуда Юла Бриннера, названного в честь деда и приписавшего к фамилии вторую “н”…

Большая история и география входят в семейные архивы на равных правах, даже не удивляя читателя. Это же метароман, как иначе?

Что же до братьев…

Гибель на фронте Первой империалистической ли, Гражданской ли их миновала. Правда, нельзя сказать, что Андрею в этой связи повезло: семейная переписка гласит, что в 1919 году он умер, “как умирает теперь большинство душевнобольных в петроградских клиниках, – от голода”. Душевная болезнь, если вдуматься, тоже – печать или следствие эпохи; поветрие рубежа веков, сумасшествие, не обошло семью, как не обошёл её и программный сюжет адюльтера, на коем строятся не только классические романы XX века, но и судьба Михаила, любимого снегирёвского персонажа “никитинских” глав.

Михаил Павлович Никитин – “известный невропатолог, доктор наук, профессор”. Не кабинетный учёный – имел обширную практику, которую предоставляла эпоха; “опубликовал более пятидесяти научных работ, в том числе о воздействии на мозг боевых удушливых газов”. Все эти работы сохранились – как отдельными изданиями, так и в периодической печати, – а еще сохранились письма Никитина к его возлюбленной Анфисе Меркульевой-Кузнецовой, по мнению Снегирёва представляющие для гипотетического читателя куда больший интерес, нежели профессорские труды.

Снегирёв комментирует письма Никитина вовлеченно и остро. Не потому, что адюльтер, а потому, что их слог, их сюжеты дают ему возможность погрузить историю влюбленных в глубокий и своеобразный культурный контекст, обусловленный как случайными ассоциациями (привет, “Вечный зов” А. Иванова с прекрасной роковой Анфисой), так и параллелями, выстроенными самой жизнью, – с коллегой Никитина Чеховым (из письма доктора: “Прочёл «Даму с собачкой». Да, правда, некоторое сходство есть. Но разве ты так же, как Анна Сергеевна, испытывала угрызения совести после 19 февраля? Разве ты смотришь на наши отношения, как на своё падение?..”), с бунинским “Чистым понедельником” (“19 февраля 1912 года пришлось на первый день Великого поста, на понедельник, на Чистый понедельник. Бунин написал свой великий рассказ в 1944 году… <…> Если бы Анфисе довелось прочитать рассказ, она бы непременно усмотрела в нём роковую связь со своей собственной жизнью”), даже с современной поэзией. Один из самых ярких моментов в романе – “нарезка” верлибров из писем Никитина. Блестящий метаприём – и блестящий верлибр, сделавший бы честь любому современному автору:

Две моих девочки больны скарлатиной
Температура
Шелушение
В душе царит хаос
Любовь к тебе
Любовь к моим девочкам
Мечтания о совместной жизни – преступление
по отношению к детям
Нравственная боль
Вина перед тобой
С женой не говорил
Хочу чувствовать твою
духовную
телесную
близость
Мы должны
принадлежать
друг другу
всецело
летом
В течение месяца

“Любовь к моим девочкам…”

У профессора медицины Никитина было четыре дочери – три от официальной жены (“Старшая замужем за инженером / Средняя – тоже за инженером / Младшая – тоже за инженером”) и еще одна – от Анфисы.

Что ж, у этой многолетней запретной связи по крайней мере – в лучших традициях всё тех же революционных романов XX века: вспомним хотя бы “Доктора Живаго”, или “Тихий Дон”, или “Московскую сагу” – был плод. А что революция прошлась катком по любви доктора Никитина с Анфисой, напоминая о том, как это происходило в романе Б. Пастернака о другом докторе… Метасюжеты на то и метасюжеты, чтобы повторяться в культурном пространстве, множась и отражаясь друг в друге, переходя из жизни в литературу и наоборот.

Не уверена, кстати, что Снегирёв, собирая свой оркестр покойников, ориентировался на Пастернака, но некоторые параллели, безусловно, напрашиваются: доктор Никитин – и доктор Живаго, Ксения Рунич – и Таня Безочередева, Фёдор Терехов – и командир бронепоезда Стрельников…

Рунич и Терехов – побеги, привитые к никитинскому ветвистому древу, семейные линии, связанные с дочерьми доктора. Константин Рунич женился на старшей, Вере Михайловне, и родил девочку Ксану, оставившую расшифрованные Снегирёвым воспоминания. Вторая, Ирина Михайловна, стала женой Владимира Ивановича Вавресюка; Владимир родил Бориса, Борис родил Галину, Галина вышла замуж за Валентина Фёдоровича Терехова, сына крестьянского сына Фёдора Терехова.

Да, прадеда заказчика, да, того самого, с упоминания о котором начинался роман.

Как предупреждает Снегирёв в прологе, фрагменты воспоминаний Ксении Рунич и собственноручно написанные мемуары Фёдора Терехова “читаются самостоятельно и не зависят друг от друга, но складываются в общую картину”. Картину музыкальную, добавим мы, вспомнив “оркестровую” метафору из пролога; картину, в которой звучат то мотив из современной популярной психологии (“Молодой человек, с которым я познакомилась, был не из очень счастливой семьи. Он сам не оказался счастливым и не сумел сделать меня счастливой…” – читаем у Ксаны Рунич), то узнаваемая платоновская интонация (“У нас возник вопрос о возможности появления ребёнка, чему я был бесконечно рад и категорически заявил, что я против применения каких-либо мер противорождения”, – читаем у Фёдора Терехова). Рассказ “профессорской дочки”, не подготовленной к жизни, монтируется с рассказом революционера, начальника продотряда, позже – работника завода, позже – солдата Великой Отечественной. Кажется, Снегирёва он покоряет минимумом рефлексии при максимуме информации, которую из его кратких и суховатых записок удается извлечь. Вот, например, эпизод раскулачивания: бьющиеся головой о стену дети, вырывающиеся из рук красноармейцев женщины, изъятые ценности… Резюме Терехова: “Наш поход оказался очень удачным”.

И тут же – одна-единственная фраза, переводящая конкретные мемуары конкретного человека на уровень мета, на уровень символа, потому что крестьянская семья Тереховых воплощает в себе историю 1930–1940-х точно так же, как рождённые в 1880-е годы Никитины воплощали судьбу последнего дореволюционного, “рубежного” поколения:

В Великой Отечественной войне мы участвовали все четыре брата, старший брат Иван с сыном и младшая сестра с сыном, она партизанила в брянских лесах.

Все они тоже присоединяются к оркестру покойников – не только не вызывающих страха, но оказывающих поддержку, помогая адаптироваться к миру прошлого и настоящего и его современным метаморфозам.

Подставляя плечо.

Благословляя на жизнь.

Елена Погорелая

Пролог

– Если плохо себя ведёшь за столом – ложкой по лбу.

– Прямо ложкой по лбу?

– Прямо ложкой.

Митя говорит про Фёдора Ивановича Терехова, прадеда. Терехов родился в землянке, выучился на рабфаке, воевал в артиллерии, руководил заводом. На раскидистом древе Митиных предков, ветвящемся купцами, учёными, земледельцами, статскими советниками и научными работниками, Фёдор Иванович – редкий фрукт: единственный оставил мемуары.

Ноябрь 2021 года. Митя катит через Португалию с юга на север. Освещение дневное, облачно. Изредка слепят солнечные лучи, один раз шоссе погружается в туман. На экране лицо транслируется снизу: в эпоху видеосвязи такой, отчасти интимный, ракурс стал привычным. Митя говорит быстро, как бы беззаботно, но с оглядкой. Скажет и смотрит на реакцию: не лишнее ли. Поймёт ли собеседник, не засмеёт ли? Митя говорит об одиночестве и о семье. Не столько о ближайших родственниках, сколько о далёких, кого нет в живых. Перечисляет имена, фамилии, факты. Митя хорошо ориентируется в этой толпе. Словно дирижёр, активирует то одного, то другого. Бабка переключала телевизор плоскогубцами и скрывала, что была в оккупации; двоюродный прапрадед написал первый в России учебник корейского. Недавно Митя нашёл упоминание о рождении Кати, а Катя три года назад погибла в автокатастрофе; мальчишкой нашёл на тротуаре орден, честно развесил объявления, хозяин отыскался, жаль, так хотелось похвастать в школе. Ещё нашёл юнкера, банковского служащего, репрессированного инженера. Собрал настоящий архив: документы, рукописные строчки, фотографии, цифры, списки, десятки заархивированных судеб. Зачем они тебе, Митя? Зачем тебе все эти мертвецы?

Фёдор Иванович и Митя. Конец 1970-х

У Мити респектабельная жизнь, автомобиль мчится вдоль Атлантики, Мите страшно. Он много думал о своём страхе, работал со своим страхом. Нужна компания, нужна поддержка, что-то большее, чем дружеское плечо, вера в себя и вот это вот всё. Нужно дыхание родных покойников, не ледяное, могильное, а ободряющее. Покойники не соревнуются, не самоутверждаются. Если будешь падать, не дадут упасть, а если суждено упасть, подхватят, примут в свой сонм и никогда не оставят.

Предуведомление

Это исследование состоит из трёх основных частей. Первая – биографии некоторых представителей семьи, восстановленные по официальным документам, письмам, запискам, фотографиям и другим доступным сохранившимся источникам. Вторая – самые информативные и живописные фрагменты расшифровок аудио- и видеозаписей разговоров с Ксенией Константиновной Рунич – Митиной двоюродной бабкой. Третья – основные фрагменты воспоминаний Фёдора Ивановича Терехова с полным сохранением авторского языка и комментариями. Отдельный интерес представляют некоторые жизненные принципы и советы из воспоминаний Фёдора Ивановича Терехова, озаглавленные “Правила Терехова”. Все части, особенно воспоминания Терехова, читаются самостоятельно и не зависят друг от друга, но складываются в общую картину. Отдельный факт – сведения удалось собрать только по родственникам со стороны Татьяны Валентиновны Тереховой, Митиной матери. О предках отца, кроме имён, ничего не известно.

Изначально перед нами предстал склад разрозненных исторических деталей, из которых можно было собрать хоть самогонный аппарат, хоть самолёт. Решено было работать по принципу бриколажа[2] – плана не было, детали сами складывались в форму. Мы стремились не отретушировать прошлое, насытив его нравоучениями и многозначительными параллелями с сегодняшним днём, а, бережно сохранив разрозненные фрагменты, составить из них нечто, чего сами изначально не представляли – материал указывал путь. Незримо задействован японский реставрационный метод “кинцуги” – когда трещины и сколы не маскируются, а, напротив, подчёркиваются, становясь частью не только декоративного решения, но и философского содержания предмета.

Нам удалось собрать оркестр – оркестр покойников. Есть солисты яркие, харизматичные, есть исполнители заметных, но кратких партий, есть едва слышные. В нашем оркестре звучит каждый. Представим кладбище, на котором по волшебному мановению откидывается то одна могильная плита, то другая, то сразу несколько плит. Из-под них выскакивают покойники и соло или хором исполняют свои партии.

Никитины – Подставины – Вавресюки – Тереховы

Первые Никитины

Род Никитиных происходит из владимирских земель. Никитиных на свете много, первым из “наших” Никитиных считается Никита Алексеевич, родившийся в 1783 году в семье крепостного села Черкутино, принадлежавшего графу, а затем светлейшему князю Николаю Ивановичу Салтыкову. Десятью годами ранее в том же Черкутине в семье местного священника родился знаменитый русский реформатор Михаил Михайлович Сперанский. Село и по сей день носит своё историческое название. Известно, что в 1836-м Никита Алексеевич вместе с сыном Андреем Никитичем вышли из крепостной зависимости и занялись предпринимательством. Благодаря каким талантам отец с сыном обрели свободу, неизвестно.

В возрасте тринадцати лет Андрей Никитич Никитин поступил в московскую плотницкую артель и через три года сделался старшим десятником, а позже самостоятельно занялся подрядами и поставками. Строил и ремонтировал шоссейные дороги, мосты, станционные дома. За сорок шесть лет трудового пути выполнил работ на многие миллионы. Недалеко от Владимира основал бумаготкацкую фабрику. В течение двадцати лет трудился в должности владимирского городского головы с титулом надворного советника. При Андрее Никитиче хозяйство города стояло на довольно прочной основе, город не имел долгов. Именно при нём, в 1865–1871 годах, был построен первый владимирский водопровод. После смерти Андрея Никитича владимирская торговля перешла к его сыну, Андрею Андреевичу Никитину. Тот был и почётным гражданином Владимира, и гласным[3] Владимирского губернского земского собрания по Владимирскому уезду, и директором правления “Товарищества Лемешинской мануфактуры Андрея Никитина”. Постепенно представители этой купеческой фамилии стали разворачивать торговлю и в других городах, в том числе в Рыбинске.

Константин Андреевич Никитин

Ярким представителем семьи стал Константин Андреевич Никитин.

Родился 25 февраля 1873 года в Рыбинске, его матери Аграфене Абрамовне (по другим данным, Агриппине Абрамовне или даже Егоровне) было сорок четыре года. Здесь у исследователей возникает таинственная развилка: одни полагают, что отцом Константина Андреевича был Андрей Андреевич Никитин, о котором шла речь выше, другие настаивают, что отцовство принадлежит другому представителю семьи Никитиных – Андрею Ефимовичу. Ни подтвердить, ни опровергнуть отцовство мы не можем, поэтому и рассматриваем обоих Никитиных. Сочтём это двоеотцовство за вечное продолжение судьбы хотя бы Тесея, являвшегося сыном одновременно афинского царя Эгея и бога Посейдона. Об Андрее Ефимовиче известно, что происходил он тоже из Владимирской земли, из села Клементьево, и скончался в пять утра 7 августа 1876 года. До наших дней дошёл могильный камень Андрея Ефимовича. После XX века, когда многие кладбища в СССР были уничтожены, редкий русский покойник может похвастать не то что сохранившимся могильным камнем, но даже просто могилой. Камень Андрея Ефимовича украшен живописной эпитафией:

Почто, о милый друг, расстался рано с нами,
Супругу и детей оставил сиротами?
Услышь наш горький вопль, услышь и пожалей,
Проснись и посмотри на плачущих детей,
Прерви свой мёртвый сон, птенцы твои рыдают,
Слезами горькими могилу обмывают,
И ты не внемлешь нам, земное разлюбя,
Стон маленьких сирот не трогает тебя.

Трудно сказать с уверенностью, в самом ли деле вдова и сироты столь страстно желали воскрешения, представим себе их лица, если бы покойник в самом деле вернулся домой, но если именно этот отец и супруг приходился Константину Андреевичу папой, то сына он нянчил всего три с половиной года.

Семья занималась хлебной торговлей, но Константин Андреевич семейного дела не продолжил, а открыл типографию и канцелярский магазин. Типография, впоследствии ставшая лучшей в городе, была расположена на углу Стоялой и Крестовой улиц. Для своих работников Константин Андреевич установил восьмичасовой рабочий день, регулярные отпуска, систему премирования за добросовестный труд – невиданная продвинутость для тех лет.

Константин Андреевич отличался тягой к искусству. В 1899 году организовал в Рыбинске музыкально-драматический кружок.

В то время понятие “кружок” означало сообщество граждан по интересам, со своей программой, выборным правлением, отчётными собраниями и кассой. Настоящее юрлицо. Устав кружка был утверждён ярославским губернатором Борисом Владимировичем Штюрмером. Позже, будучи во время Первой мировой войны министром иностранных дел, Борис Владимирович так эффективно отстаивал интересы России на переговорах с союзниками, что стал жертвой интриг и был отправлен в отставку. В ходе Февральской революции Штюрмера арестовали и поместили в Петропавловскую крепость. Серьёзное заболевание требовало перевода в больницу, что и было сделано, но поздно. Узник скончался в больнице “Крестов” 2 сентября 1917 года по старому стилю.

Судьба Константина Андреевича сложилась более удачно. Кружком он не ограничился и арендовал для своей труппы целый театр. В труппу входили как рыбинские артисты-любители, так и профессионалы из Москвы. Репертуар Константин Андреевич подбирал сам. В результате никитинских финансовых вливаний в Рыбинске осели многие хорошие актёры, уровень постановок вырос. На рыбинской сцене выступали знаменитости: Михаил Москвин-Тарханов, Александра Яблочкина.

Искусство не отвлекало Константина Андреевича от дел, канцелярской лавкой он управлял самостоятельно. “За прилавком всегда днём сидел сам Никитин, перед ним стоял стакан с чаем и лимон. Который стакан – сказать невозможно, так как он менялся непрерывно. К Никитину всё время заходили гости – артисты театра. Посидят, выпьют стаканчик чая, поговорят и уходят. Тут же решались и репертуарные дела, если заходил главный режиссёр или кто-нибудь из «ведущих», что́ ставить очередной еженедельной премьерой или в бенефисе. Константин Андреевич – всегда улыбающийся, тучный, красный от чая и тепла”, – вспоминал позже один из родственников.

С искусством Мельпомены Константина Андреевича связывали не только отношения увлечённого мецената. Вопреки воле матери, Константин Андреевич женился на дочери театрального антрепренёра Анастасии Никаноровне Максимовой. Мать, оставившая после себя ряд документов о серьёзных сделках, была, видимо, особой волевой. Брак оставался невенчаным до 1903 года, пока не родилась дочь Евгения. Восприемниками (крёстными) выступили дедушка с бабушкой: отец Анастасии Никанор Егорович, астраханский мещанин, и смирившаяся с выбором сына Аграфена (Агриппина) Абрамовна Никитина, купеческая вдова. В 1909-м на свет появился сын Андрей. Рыбинские краеведы предполагают, что причиной погружения Константина Андреевича в театральную жизнь стала страсть к Анастасии Никаноровне. Она исполняла все главные роли.

Мировая война не принесла пользы российской экономике, и в 1917 году Константин Андреевич вынужден был заложить свой дом купцу Николаю Алексеевичу Веретенникову. Полученная сумма составила тридцать пять тысяч рублей и должна была быть выплачена не позднее 9 марта 1919 года. Возвращать кредит Константину Андреевичу не пришлось, Октябрьская революция отменила все обязательства, но дома он всё равно лишился – в результате реквизиции ему оставили только две комнаты.

В первые советские годы Константин Андреевич работал бухгалтером губсовнархоза, администратором в театре Пролеткульта. В период НЭПа играл в составе трио на виолончели в ресторане “Сан-Ремо” и кинотеатре “Совкино”. Пианисткой в трио выступала Мария Луарсабовна Челищева, урождённая Абуладзе, – она-то и стала новой музой и женой Константина Андреевича. Если об Анастасии Никаноровне говорили, что она похожа на цыганку, то Мария Луарсабовна была настоящей грузинкой. Напрашивается вывод: Константин Андреевич предпочитал артистических женщин южного типа. Круг творческих увлечений Константина Андреевича ограничился театром и музыкой, поэтому на Марии Луарсабовне перипетии его личной жизни завершились.

Андрей Константинович Никитин, сын Константина Андреевича, стал инженером; дочь Евгения Константиновна, унаследовав, по словам бытописателей, “авантюристические” свойства матери, принесла родителям немало “огорчения”. Не совсем понятно, какие именно авантюристические свойства имел в виду летописец, зато известно, что в годы Первой мировой войны Анастасия Никаноровна возглавляла дамский кружок при рыбинском отделении общества Красного Креста. Члены кружка собирали подарки для земляков на фронте. Если о непутёвой Евгении известно мало, то об Андрее мы знаем чуть больше. Сохранилось его письмо из лагеря военной подготовки, написанное друзьям по кружку юных натуралистов. Письмо это хочется привести с минимальными купюрами, уж очень точно оно отражает эпоху романтических надежд.

Ковров, военный лагерь, 06.07.1928 г.

Здравствуйте, КЮНовцы. Скоро месяц, как я уехал из Рыбинска и, представьте себе, никак не мог собраться и написать вам. Но дело просто объясняется тем, что я ужасно занят. Прежде всего встаю в 5:30 утра и ложусь (вернее, должен ложиться) в 10 вечера. Занимаемся 8 часов в сутки, остальное на ходьбу до плаца и обратно, чистку оружия и т. д. и т. п. За последнее время ещё прибавилась работа по драмкружку, так что совсем занят и ложусь спать часов в 11–12 ночи. Лагерь отстоит от города на расстояние 7 вёрст и стоит на песке, т. е. грунт – один песок. Флора здесь весьма интересная, почти что сплошь суходол. Из древесных пород примерно на 95 % преобладает сосна. Изредка её сменяют лиственные кустарники. К сожалению, я не имею возможности, а то бы можно было собрать очень интересный гербарий. Во-первых, негде достать бумаги и принадлежности, а во-вторых, нет времени. Ёлки я здесь не видел ни одной. Песок этот, по-моему, ледникового происхождения. Недавно рыли здесь глубокую яму, и я нарочно ходил туда. Я не смог найти ни одного ископаемого, а само строение песка указывает на его происхождение. Кроме того, кругом много мелких озёр, что указывает на порядочный слой глины. Ну а у вас как дела идут? Ездили ли на экскурсию в Коприно или ещё куда-нибудь? Как живность, цветы и вообще живой уголок? Быть может, некоторые отдельные члены раскачаются и черкнут пару строк по приведённому адресу. Буду ждать. Если вы будете писать до 13.06., то пишите по адресу: Ковров, военный лагерь, 40 стрелковый образцовый полк, рота студентов, Никитину А.К. Если же будете писать после 13.06., то пишите так: Ковров, военный лагерь, 40 стрелковый полк, 6 стрелковая рота, студенту Никитину А.К. После 15.06. нашу роту расформировывают и нас распределяют по другим ротам для большей продуктивности.

Ну, пока, Никитин.

P. S. В ближайшем будущем жду писем. Больше писать некогда, т. к. иду на дежурство. Предлагаю несколько вопросов к викторине. Опустите этот конверт в ящик для статей. Быть может, некоторые ответы не совсем верны, пусть редколлегия поправит их.

Строчки письма Андрея Никитина исполнены непритворного интереса и любви к природе, это чувство неслучайное. Его отец Константин Андреевич и сам любил флору родного края, 15 марта 1915 года он передал имение Борок под общественный ботанический сад. Имение это упоминается в письме Михаила Павловича Никитина, знаменитого доктора, приходившегося Константину Андреевичу племянником, о нём речь пойдёт позже. 6 сентября 1917 года Михаил Павлович пишет возлюбленной Анфисе: “Лежал я целыми днями у себя на верхнем балконе. Столетние сосны и ели с двух сторон почти касались пушистыми ветвями моего балкона. Прямо под балконом – усыпанная песком дорожка, сбегающая с горы к речке”. К Михаилу Павловичу и Анфисе мы ещё вернёмся.

Константин Андреевич вполне мог бы дожить до глубокой старости, радуясь успехам сына-студента, печалясь о судьбе дочери-авантюристки и аккомпанируя немому кино своей виолончелью, если бы не обострение классовой борьбы. 26 ноября 1930 года его арестовали в собственной квартире № 4 на улице Герцена, 16. На следующий день следователь Жохов предъявил Константину Андреевичу обвинение в принадлежности к антисоветской группе заговорщиков-монархистов. По версии следствия, группа состояла из одиннадцати бывших купцов, самому старшему на момент ареста шёл семьдесят седьмой год. Арестованных обвинили в активном участии в рыбинской ячейке Союза русского народа. Во время волнений 1905 года местные торговцы якобы нанимали погромщиков и “подпаивали крючников[4]”, избивавших недовольных рабочих и студентов. По версии следователей, с роспуском Союза русского народа коварные рыбинские торгаши не успокоились, а, преобразовавшись в Торгово-промышленный союз, а затем в общество хоругвеносцев, продолжили свою бурную вредительскую деятельность. В качестве доказательств использовались свидетельские показания такого уровня: “Стоя где-либо около стены, беседовали между собой, а иногда толкались без всякого дела среди торгующих на рынке и Мытном дворе”. На основании этих туманных тезисов девяти арестованным вменили контрреволюционную деятельность. Константина Андреевича Никитина приговорили к высылке на три года в Северный край, считая срок с 26 ноября 1930 года.

Выписка из протокола

В Архангельском округе Константин Андреевич угодил на лесоповал, откуда ему удалось выбраться. Об этом сохранился его рассказ: “Иду в этапе и думаю: погибнут мои руки в лесу на лесозаготовках, и пропаду я как музыкант, надо, значит, выгребаться. Ну и говорю возчикам, которые везут наши вещи: «А нельзя ли их вместе со мной отвезти назад в Архангельск?» – «Что же, можно. Закопай вещи в сено. А сам выходи лесом на дорогу. Мы тебя подождём». Вернулся я в Архангельск. Ещё горше помучился, скитался по чужим дворам в поисках безопасного ночлега. А потом по ходатайству театра был прикреплён к Архангельску, а когда выстроили новый большой театр, вон даже и квартиру дали”.

Новое здание театра в Архангельске было построено к 1932 году, Константина Андреевича приняли в оркестр виолончелистом. По истечении срока ссылки Константин Андреевич обратно в Рыбинск не поехал, хотя никаких ограничений на передвижение не имел. Умер 11 марта 1939 года от грудной жабы, по-нашему – стенокардии, спустя ровно двадцать лет от последней даты предполагаемой выплаты залога за дом. Следователь Жохов Сергей Николаевич был арестован 5 мая 1937 года и пробыл в заключении до 1943 года. Его дальнейшая судьба неизвестна. Разве что реабилитирован Жохов был существенно раньше Константина Андреевича, в мае 1954 года. Самого Константина Андреевича реабилитировали десятки лет спустя: он посмертно подпал под действие Указа Президиума Верховного Совета СССР от 16 января 1989 года “О дополнительных мерах по восстановлению справедливости в отношении жертв репрессий, имевших место в период 1930–1940-х и начала 1950-х годов”.

Павел Андреевич Никитин

Старшего брата Константина Андреевича звали Павел Андреевич. Разница в возрасте между братьями так велика, что генеологи предполагают, будто матерью Павла Андреевича была другая, неизвестная нам женщина.

Константин родился в 1873-м, а Павел – в 1855-м. В 1884-м Павел Андреевич был избран членом учётного комитета Рыбинского отделения Государственного банка, в том же году в посёлке Песочное Романово-Борисоглебского уезда Ярославской губернии основал кирпичный завод. Через год на заводе было освоено производство фарфоровой и фаянсовой посуды и предприятие стало называться “Фабрика фарфоровой и фаянсовой посуды Павла Андреевича Никитина и К° в Рыбинске”[5]. В 1886 году предприятие продали торговому дому “Карякин и Рахманов”, а в 1894 году оно вошло в состав фарфоровой империи “Товарищества по производству фарфоровых и фаянсовых изделий М.С. Кузнецова”. К началу ХХ века завод выпускал в основном чайные и кофейные сервизы, декоративные вазы и “восточный товар”: наборы для плова, пиалы, чайники, блюда. “Восточный” ассортимент составлял 70 % продукции, из них 13 % шло на экспорт.

В 1887 году, уже будучи семейным человеком, отцом пятерых детей, шестой на подходе, Павел Андреевич перебрался на родину супруги Валентины Антоновны (в девичестве Красниковой), в Симбирск (Ульяновск). Инициатором переезда, скорее всего, стал тесть Антон Фёдорович Красников. У того не было сыновей, требовался преемник.

Валентина Антоновна Никитина (Красникова) в венчальном платье

Антон Фёдорович состоял в комиссии городской думы по заготовкам хлеба на случай голода, и голод таки наступил. Из-за весенне-летней засухи в Среднем Поволжье в 1891-м случился неурожай, и в начале 1892 года в Симбирске был учреждён благотворительный комитет, временно объединивший все благотворительные комитеты губернии, включая епархиальный и губернское попечительство Красного Креста.

Павел Андреевич и Валентина Антоновна Никитины

Многие симбирские предприниматели вошли в состав комитета, в том числе и Павел Андреевич. Ему было поручено заниматься поставками хлеба для голодающих через Епархиальное ведомство. С марта по июль 1892 года он доставлял печёный хлеб в симбирский Архиерейский дом. Хлеб закупали на многочисленные пожертвования, приходившие из разных уголков страны, и раздавали четырём сотням бедняков по два фунта на человека в день. За пять месяцев Павел Андреевич привёз в город около трёх тысяч пудов[6] хлеба.

Чертёж фасада дома Красникова в Симбирске

В Симбирске Никитины поселились вблизи Германовской церкви, став её прихожанами. В 1892 году местное епархиальное начальство утвердило Павла Андреевича в должности церковного старосты. В его обязанности входило управление церковными средствами, полученными от прихожан, забота об их пополнении и забота о самом церковном здании.

Не откладывая, Павел Андреевич обратился в епархию за разрешением на собственные средства перестроить трапезную и колокольню. В клировой ведомости церкви за 1905 год записано: “…трапезная и колокольня построены в 1894 году по новому плану, рассмотренному в 1892 году губернским строительным отделом. Перестройка осуществлена тщанием церковного старосты – купцом Павлом Андреевичем Никитиным частью на его средства, частью на средства церкви и благотворительности прихожан с прибавлением церковных сумм, а в ноябре 1895 года купола и стены всего храма внутри тщанием оного же старосты Никитина частью на его средства и благотворителей, с прибавлением церковных сумм, расписаны живописью”.

Андрей, Лидия, Ольга и Александра Никитины

У Павла Андреевича и Валентины Антоновны Никитиных было шестеро детей: Михаил, Александра, Андрей, Владимир, Ольга и Лидия.

Про младшего из сыновей, Владимира, к сожалению, нам ничего не известно, кроме года рождения, написанного на единственной фотографии (1884), про старшего сына Михаила расскажем дальше, в отдельной главе.

Средний, Андрей Павлович, родился 24 апреля 1883 года. Юного Андрея выделяли как наиболее развитого из всех выпускников класса Симбирской классической гимназии, особо отмечались успехи в словесности. В характеристике про Андрея написано: “Юноша с прекрасными способностями, к занятиям относится с полным прилежанием, всеми предметами занимается отлично. При серьёзном складе ума имеет наклонность к основательному исследованию интересующих его вопросов”. Гимназию способный мальчик окончил с золотой медалью и в 1901 году подал прошение о принятии его на естественное отделение физико-математического факультета Санкт-Петербургского университета. Далее документов университета в архиве нет, зато есть данные, что Андрей Павлович вроде как учился в Горном институте Императрицы Екатерины II. В Горный институт он предоставлял справки, что под судом и следствием не состоит, из Горного его исключали, администрацию Горного он просил оставить его на второй год, его высокородие господина инспектора Горного института он просил выслать документ, удостоверяющий его право на льготный проезд до Мариуполя.

Верхний ряд: няня с Николенькой (р. 1981; сын Маргариты Красниковой и Ивана Кузьмина), Михаил (р. 1879), Владимир (р. 1884), Андрей (р. 1883) Никитины; нижний ряд: Лидия (р. 1887) и Ольга (р. 1885) Никитины

В 1912 году Андрей Павлович на продолжительное время арендовал несколько помещений: водопроводную, канализационную, электротехническую и слесарно-кузнечную мастерские в доме Загряжского. В следующий раз он фигурирует в бумагах спустя семь лет. В письме старшего брата Михаила Павловича от 3 февраля 1919 года упоминается душевная болезнь Андрея Павловича. Из другого письма Михаила Павловича, написанного спустя две недели, 16 февраля, мы узнаём, что Андрей Павлович скончался. “Он умер, как умирает теперь большинство душевнобольных в петроградских клиниках, – от голода”.

Младшей дочерью Павла Андреевича и Валентины Антоновны была Лидия. Муж Лидии Павловны Фёдор Васильевич Карташёв происходил из дворянской семьи Орловской губернии, учился на истфиле Петербургского университета и проявлял, судя по всему, изрядные способности. После окончания университета в 1907 году Фёдор Васильевич вместе, видимо, с Лидией Павловной оказался в германском Тюбингене, а в сентябре 1908 года скончался.

Андрей Павлович Никитин

Лидия Павловна больше никогда замуж не выходила. Сохранилась её трудовая книжка, позволяющая взглянуть на Лидию Павловну сквозь призму советских анкетных данных. Родилась 20 декабря 1887/1888 года в Симбирске (Ульяновске), там же окончила Мариинскую гимназию, по происхождению мещанка, окончила экстернатуру (учебное заведение указано неразборчиво) и акушерскую школу. На момент заполнения анкеты занимает должность заведующей здравпунктом Ленинградского хлебозавода № 2. В партиях не состояла, к антипартийным группировкам не примыкала. В годы империалистической войны работала медсестрой в санитарном поезде и в госпитале в Евпатории (“Приморская санатория имени Её Императорского Величества императрицы Александры Фёдоровны” в трудовой, естественно, не упомянута), затем медсестрой и фельдшером в различных учреждениях Ленинграда. В годы Великой Отечественной – ленинградский эвакогоспиталь, с ноября 1945-го – хлебозавод. Отец указан не купцом, а служащим городской управы, на вопрос о родственниках за границей стандартный для тех времён отрицательный ответ.

Лидия Павловна Никитина

Винить Лидию Павловну в лукавстве нельзя: какой был смысл сообщать, что обе её сестры в эмиграции – Ольга в Париже, Александра в Китае, а позже в Австралии? Трудовая книжка заполнялась 20 марта 1953 года – не самое подходящее время афишировать наличие родственниц в капиталистических странах. Можно предположить, что Лидия Павловна ничего о сёстрах не знала, однако сохранилось письмо Ольги, написанное, вероятнее всего, во время Второй мировой войны. Письмо это переполнено подлинной болью и радостью обретения близкого человека. Будучи уверенной, что никогда больше не увидит сестру, Ольга Павловна получила от Лидии ответ. Он не сохранился, зато сохранилось следующее письмо Ольги Павловны. Описывая своё отчаянное положение после кончины мужа, она подумывает о возвращении в Россию. “В моём возрасте смогу ли я рассчитывать на какую-нибудь работу, например, по шитью, чтобы заработать что-нибудь?” Ольга пишет, что дочери покойной сестры Александры звали её в Харбин, где ещё была жива их мать Валентина Антоновна. Ради свидания с сестрой и возвращения на родину Ольга Павловна была готова расстаться с французским гражданством: “Если бы пожелали мне дать русский [паспорт][7] и позволить поехать к тебе, моя родненькая, единственная, всё моё, жизнь моя”. Ольга Павловна сообщает, что живёт в маленькой комнатке в отеле по адресу: Париж, ru du Sommerard, 17. Пятый округ, знаменитый Латинский квартал. В здании и теперь расположен отель, называется Home Latin (“Латинский дом”). Номер на одного обойдётся в сотню с лишним евро в сутки. Хозяева отеля уверяют, что до Люксембургского сада, Сорбонны, Пантеона и собора Парижской Богоматери всего пара минут, просторные номера оснащены ванной комнатой с душем или ванной, гости могут посмотреть программы спутникового телевидения. Есть лифт.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Тут невозможно, конечно, не расслышать перекличку с давним романом С. Кузнецова “Хоровод воды” (2012), в котором читаем примерно о том же, только чуть более многословно: “Мёртвые плывут вместе с нами, живые мертвецы и мёртвые мертвецы… <…> Налей в хрустальную стопку тёмной воды, выпей до дна, за здравие и за упокой, за живых и мёртвых, за подводных жителей, земных людей, за древних богов. А на прощение – кинь монетку в омут, кинь, чтобы вернуться, чтобы узнать эту воду; узнать, когда ледяной холод коснётся твоих ступней, потом коленей, бёдер, груди. Тогда ты вспомнишь: ты уже был здесь, ты плавал с нами, ты знаешь – не так уж и страшно тут, под водой. Не страшно, нет, совсем не страшно”.

Роман Кузнецова, экспериментальный для 2010-х, сейчас, в 2020-е, выглядит традиционно. Десять лет назад нас убаюкивали семейные мифы – сегодня поддерживают семейные документы; возможно, потому, что страх “не справиться”, быть поглощенным обществом потребления, столь остро высмеянным у Кузнецова, сменился другим страхом, куда более трудным и нутряным. У Снегирёва об этом страхе как будто – ни слова, но о чём как не о его преодолении: “…не только человек выбирает сторону, но и сторона выбирает человека”, – написан роман?

Вернуться

2

Термин “бриколаж” был введён в научное обращение антропологом Клодом Леви-Строссом (1908–2009).

Вернуться

3

Гласный – обладатель решающего голоса.

Вернуться

4

Крючник – портовый грузчик, носильщик.

Вернуться

5

Песочное расположено неподалёку от Рыбинска.

Вернуться

6

Примерно 49 тысяч килограммов.

Вернуться

7

Здесь и далее квадратными скобками обозначены слова, дописанные для лучшего понимания написанного.

Вернуться