# Взгляд Курупи #1

Игорь Власов

В сердце тропических лесов Парагвая индейцы-анты скрывают от

всего мира золотую статую, в которой заключен дух бога зла и

коварства Курупи. Никто из чужаков не должен входить в храм, так

как освобождение Курупи принесет этому миру гибель.

Фашисты рвутся в храм, чтобы завладеть статуей – это их

единственный шанс на победу. Остановить их могут только двое

советских ребят, Иван и Олеся, оказавшиеся в тропическом лесу

без своих боевых товарищей. У них есть союзники, но

могущественных, жестоких и коварных врагов гораздо больше, а

времени – все меньше.

## Пролог

Фашистская Германия, Ульм. 1944 год

Капитан Олаф Иммель внимательно рассматривал агитационный плакат и задавался вопросом – какому идиоту пришло в голову повесить это в комнате для допросов? В секретном бункере «Аненербе»? В тридцати метрах под землей и, соответственно, на тридцать метров ближе к адскому пеклу? Крайне сомнительно, чтобы тех, кого здесь забивали до смерти, интересовала нацистская пропаганда. Или это для того, чтобы настроить следователей и палачей на позитивный и жизнеутверждающий лад?

Олаф вздохнул. В целом плакат был неплох. Грудастая арийка со снопами золотистой пшеницы, серп, больше напоминающий ритуальный кельтский нож. Аккуратный платок и непременная алая повязка с черной свастикой. Серьезные голубые глаза холодно взирают на покрытый мраком восток. Пожалуй, бюст у нее все-таки карикатурно огромный. Интересно, как комиссия пропустила это? Или, наоборот, художник учитывал их личные пожелания? А ведь этот парень мог бы нарисовать что-нибудь действительно стоящее! Например, руины, в которые очень скоро превратятся немецкие города. Дерьмо.

Уголки тонких губ капитана приподнялись. Как эта мысль не пришла ему в голову раньше? Сегодня его клиент – католический священник. А эти «вороны» до сих пор соблюдают целибат. Может быть, использовать плакат в качестве дополнительной меры воздействия? Олаф вздохнул. Шутки кончились, пауза затянулась. Пора было возвращаться к текущим вопросам.

Капитан Иммель резко повернулся, стремительно пересек крохотную комнату без окон, и сел за свой стол – единственную мебель в этом железном подземном склепе. Все его движения были молниеносны и порывисты, Олаф любил удивлять окружающих неожиданной сменой настроения и ритма допроса. Достал из верхнего ящика стола пачку американских сигарет, не забыв быстро заглянуть в маленькое круглое зеркало. Капитан заботился о своей внешности. Что же, пока он еще держится молодцом, несмотря на тридцать пять лет и бессонные ночи.

Иммель прекрасно понимал, что кристальная арийская внешность помогает его карьере. Серые ледяные глаза, светлые волосы, твердый мраморный подбородок. Пожалуй, некоторые сослуживцы даже считали его туповатым красавчиком, но это только шло ему на пользу. В нем не видели конкурента. А зря. Олаф чиркнул спичкой, глубоко затянулся. Прищурившись, чтобы не щипало глаза, капитан рассматривал священника, который сейчас мистически «парил» в клубах сигаретного дыма. Пожалуй, Фридрих перестарался. Как всегда. Глаз старика заплыл, губа разбита, к тому же он лишился пары зубов. Из разбитой брови течет кровь. Левая рука висит, как плеть – или сломана, или вывихнута. Тело доктора философии и медицины Клауса обмякло, он постепенно сползал с жесткого и крайне неудобного стула. Но все еще был в сознании. Капитан бросил осуждающий взгляд в угол комнаты, где замерла приземистая тень. Фридрих шевельнулся. Убежденный «эсэсовский» садист, не знающий жалости и сострадания, откровенно маялся под недовольным взглядом начальства, что доставляло Олафу некоторое горькое удовлетворение. Фридрих был абсолютным кретином на грани слабоумия. Невысокий рост он компенсировал чрезвычайно развитой мускулатурой и некоторым воображением, которое применял исключительно в сфере своего ремесла. Он никогда не пользовался специальными «инструментами» – сама его фигура и мертвые поросячьи глазки уже внушали абсолютный ужас каждому, кому не посчастливилось познакомиться с ним. Фридрих был уже не молод, но выше капрала так и не поднялся. Впрочем, большего от жизни он и не желал. Олаф нахмурился – кажется, он где-то слышал, что его штатный палач давно женат и счастлив в браке.

Капитан Иммель строго кашлянул, поправил нарукавную повязку, и открыл дело священника. Олаф, как и остальные члены правительственной организации «Аненербе», носил две повязки, чем очень гордился и постоянно подчеркивал это при подчиненных. Помимо дежурной «свастики» в белом круге на левой руке, правый рукав его офицерского мундира украшала перевернутая скандинавская руна Альгиз – символ смерти.

В деле доктора Клауса было всего два листочка, которые капитан успел выучить наизусть. Да, это вам не дети-идеалисты из «Белой розы», там были целые тома. Священник – борец за справедливость со стажем, ребята, прикрывающие его деятельность, знают толк в конспирации. Но ему на этот раз не нужно разматывать запутанные клубки и тянуть за невидимые ниточки. Всего один вопрос. Один ответ. Всё. Олаф снова кашлянул, на этот раз несколько смущенно. Глубокий старик?! Но доктору Клаусу всего пятьдесят пять лет! Конечно, капитан прекрасно помнил эту информацию, но осознал только сейчас. Воистину, час в подвалах «Аненербе» идет за десять лет…

Олаф улыбнулся и заглянул в глаза священнику.

– Отдохнули? Тогда продолжим. Где Курупи, доктор Клаус?

Капитан Иммель не считал себя великим актером, но реплика была идеальной – без тени фальши, с искренним участием, без ненужного пока давления. Священник усмехнулся, скривив разбитый рот.

– Неужели вы еще не поняли, что я ничего вам не скажу?

– О, доктор! Вы здесь сравнительно недавно. Всего три часа. Поверьте на слово, через четыре часа сотни замечательных, верных, смелых и сильных людей рассказывали мне всё. Даже то, о чем я их не просил. Кстати, может быть, я нарушаю профессиональную этику? Возможно, вы предпочитаете, чтобы я назвал вас падре или святой отец?

– Доктор – этого вполне достаточно.

Олаф удовлетворенно кивнул, погасил сигарету, тут же закурил новую. Священник слабеет, надо поторопиться. Сам виноват, дал себе лишние десять минут отдыха. Далась ему эта фройляйн с плакатика…

– Одного не понимаю, доктор. Чего вы вцепились в этого идола с изумрудными

глазками? Просто кусок золота со шлейфом слухов и мифов. Вы же священник! И не верите во всяких там чертиков из табакерки. Вам по статусу не полагается.

Капитан с удовольствием отметил, что задел нужную струну – жертва начала пробуждаться от оцепенения, вызванного болью и гибелью всех надежд. Сейчас священник смотрел на него даже с некоторой насмешкой. Очень хорошо.

– В чертиков я действительно не верю. Зато верю в дураков, играющих с явлениями, о силе которых они не имеют ни малейшего представления!

Олаф рассмеялся – беззвучно и почти что искренне.

– Это я сейчас должен оскорблять вас, а не вы меня, забыли? Хорошо, – капитан наклонился вперед, – предположим, что все сказки об этом божке – правда! Неужели вы полагаете, что мы не сможем правильно использовать его возможности? Нет, нет и нет! Никто не воздвигнет Курупи трон из человеческих костей и не заставит бить наших врагов по головам своим огромным фаллосом. Никакой вечной тьмы и казней египетских…

Капитан Иммель внимательно смотрел на священника. Интересно, доктор Клаус понимает, что Олаф сам не верит в то, что говорит? Хотя… кто знает? Вопрос веры, как известно, самый сложный. После бесед с Отто Блау и сотрудниками «Крона», ударного подразделения «Аненербе», у капитана всегда возникало это странное, почти осязаемое ощущение – присутствие детской сказки. Образование, природный скептицизм, начитанность, личный опыт – все это уступало холодному, продуманному до мелочей фанатизму главных идеологов организации.

Правда, сказка это была совсем не добрая, скорее темная, мрачная и жестокая. Но от того не менее таинственная и манящая, пробуждающая в душе веру в Иное, нечто, совершенно отличное от повседневной реальности. Тем более что реальность с каждым днем радовала все меньше и меньше. Однако полностью погрузиться в это «нео-язычество» Олаф себе не давал. Капитан был человеком самостоятельным, хотя и тщательно скрывал это.

– Если хотя бы часть того, что я слышал, правда, – Иммель на секунду задумался о том, достаточно ли обтекаемую формулировку он выбрал, – то Курупи будет действовать по-другому. Он начнет творить чудеса – исцелять больных, кормить голодных, утешать отчаявшихся. У высших демонов другие методы, доктор. И в кого же тогда поверят люди? В абстрактного бога, которого они никогда не видели, или в могущественное существо, дарующее счастье, свет и надежду? Полагаю, ответ вам известен… Именно поэтому святая церковь так активно помогает коммунистам и прочей нечисти прятать статуэтку, верно? Рим не может допустить, чтобы золото прихожан утекало в другие руки!

Последняя фраза прозвучала очень эмоционально. Не переиграть бы! Этот святоша опытный «камрад», он не даст втянуть себя в дискуссию, если это приведет к негативным для его дела последствиям. Но доктор Клаус, кажется, заинтересовался. Он поднял голову и смотрел прямо в глаза Олафу. Облизнул разбитые губы.

– Мы боимся вовсе не этого. У вас извращенная логика. Как всегда. Я видел, что делает с людьми «благодать» Курупи. Давно, в Парагвае, о чем вам прекрасно известно. Да, некоторым из этих людей больше ста лет. Но их существование нельзя назвать жизнью. Они прокляты, прокляты навеки.

Капитан Иммель пренебрежительно махнул рукой. Во что бы он не верил, равнять разум европейцев с инстинктами дикарей – это явный перебор.

– Не надо сравнивать нас с кучкой неграмотных крестьян-индейцев. Их примитивный мозг просто не выдержал прикосновения великого древнего божества… Почему вы не хотите взглянуть на это с другой точки зрения? Могущество Курупи даст нашей расе то, чего мы давно заслуживаем. Это будет новый мир – для лучших представителей человечества. Эволюционный скачок, революция сознания! Только представьте – Земля без войн, насилия, преступлений, страданий, голода, болезней. Эра просвещения, эра мудрости и порядка…

Капитан замолчал. Он почему-то смотрел на палача Фридриха, словно ожидая от него поддержки. Но имбицил вряд ли понял хоть одно слово из его пламенной речи. Священник же смотрел на Олафа с каким-то потусторонним удивлением, граничащим с жалостью и насмешкой.

– Вы забыли добавить, капитан, что воздух наполнится благоуханием роз, русла рек потекут вином и молоком, а на тучных пастбищах будут пастись коровы размером с бронепоезд! – доктор Клаус покачал головой. – Вы окончательно свихнулись со своей Вальхаллой. Хотя, знаете что? Я думаю, что вы не верите в свои же утверждения. Все эти ваши речи – такая же агитационная макулатура, которую вы недавно так внимательно изучали.

Олаф мысленно выругался: «Ни черта подобного, тупой ты католический ублюдок! Я целых три секунды верил в то, что говорил!». Но вслух капитан этого не сказал, только улыбнулся и положил ладони на стол.

– Сожалею, святой отец, но у нас почти не осталось времени.

Олаф быстро печатал отчет на старой пишущей машинке с бесконечно западающей буквой «В». Начальник канцелярии настоящая сволочь, второй месяц обещает заменить его изношенный «Идеал». Собственно, сегодня работы было немного – в деле доктора Клауса появился всего один новый лист. И последний. Ничего другого он и не ждал, прекрасно понимал, что придется играть жестко, и финал матча известен заранее. Причем всем участникам. Возможно, под предлогом допроса ему просто захотелось подольше поговорить с другим человеком? Умным, честным, отважным, но находящимся на противоположной стороне мироздания? Нет, сомнительная теория. Он уложился в регламентированное время, информация получена и записана. Правда, порадовать своих «высоких коллег» ему нечем. Курупи, этот злосчастный золотой божок, был возвращен в свое тайное святилище в сердце джунглей еще два года назад, в сорок втором. Доктор Клаус лично сопровождал языческого идола до Асунсьона. Какая честь…

Олафа не оставляло ощущение, что в «Кроне» знали об этом еще задолго до задержания священника. Все знали, даже мрачный мечтатель Отто Блау. Простая проверка информации, формальность. Подготовка к экспедиции в Парагвай, насколько ему известно, началась еще пару месяцев назад. Капитан Иммель вздохнул, привстал и взглянул на пол. Искалеченный доктор Клаус лежал на полу, он был без сознания. Что же, тем лучше. Он успел проникнуться симпатией к этому странному священнику. Олаф аккуратно вложил новый лист в тонкую папку, встал, поправил мундир, и направился к тяжелой стальной двери.

– В голову! – отрывисто бросил он Фридриху. – Потом вызовешь санитаров и доктора. Далее – свободен.

Глухой выстрел догнал капитана Иммеля в длинном подземном переходе. Неожиданно для самого себя Олаф вздрогнул.

## Глава 1

Парагвай, Энкарнасьон. Январь, 1944 год

Маленький городок Энкарнасьон окружали густые леса, но древние колониальные улочки тонули в полуденном зное. Казалось, не только старая мостовая, стены домов и католических храмов, но и само время превращалось здесь в вездесущую красную пыль, от которой постоянно хотелось кашлять. Хосе Луис откашлялся и прибавил шаг. До заветной чашечки терере, охлажденного чая мате, его отделяло всего пара кварталов. Чтобы подбодрить себя, Хосе начал напевать песенку, славящую его тезку, предводителя индейцев в «Войне гуарани» Хосе Тиаражу по прозвищу Сепе. Хосе Луис так увлекся, что даже принялся пританцовывать на ходу и щелкать пальцами в такт мелодии. Редкие прохожие бросали на странного метиса, одетого на европейский манер, неодобрительные взгляды, предполагая, что тот успел «нализаться» еще до полудня.

Кабак «Тортуга» находился на окраине городка, приличная публика сюда не заглядывала. Но сегодня хозяин заведения, Карлос Гамарра, испытывал небывалый душевный подъем. Еще бы! Три часа он коротал время с пьянчугой, благополучно дремавшим над своим недопитым пивным пойлом. Других посетителей не было. И вдруг Фортуна, в кои-то веки, повернулась к нему лицом – сначала «Тортугу» осчастливил своим визитом настоящий щеголь – белоснежный легкий костюм, американские парусиновые туфли, шляпа, алый цветок в петлице, аристократические тонкие усики. Конечно, он был бразильцем, но разве бразильцы не люди? Особенно если речь идет о хорошей выручке. Гость потребовал шампанского или, на худой конец, виски со льдом, но Карлос мог предложить только канью из сока сахарного тростника. Бразилец недовольно сморщился и заказал вино – зато сразу целую бутылку!

Однако Фортуна не остановилась, она решила сегодня опрокинуть на захудалый кабак весь свой Рог Изобилия. Не прошло и получаса, как в «Тортугу» заявился индеец-гуарани, старательно изображающий метиса – но старого пройдоху Карлоса не проведешь. Индеец был уже далеко не молод, одет просто, но чисто, с постоянной улыбкой, которая словно вросла в его коричневое лицо, напоминающее кору дерева. Удивительное дело, но он без тени сомнения уселся за столик важного бразильского господина, а потом заказал графин самой дорогой тереры. Пожалуй, если так пойдет и дальше, Карлосу удастся существенно разнообразить свой бар, который пока считался самым скудным в Энкарнасьоне. Даже пьянчуга проснулся, чтобы взглянуть мутным взглядом на благодетелей его любимой «Тортуги»!

Бразилец и индеец явно были давно знакомы, так как вели дружескую беседу, периодически перескакивая с испанского языка на португальский, а то и вовсе на тупи-гуарани.

– Рад вас видеть, дон Вашку. Как ваши дела, дорогой друг?

Хосе Луис смотрел на щеголя с вежливой улыбкой, которую все, кто хорошо знал индейца, сочли бы осторожной. Фернанду Вашку Аристидис ди Насименту был незаменимым человеком и верным другом, но порой позволял себе слишком экстравагантные поступки. Вот и сейчас, в вонючем кабаке на окраине, он выделялся, как прекрасный цветок в куче мусора. Никто не забудет его появления здесь даже через полгода…

– И я рад, дружище Хосе, – дон Вашку сидел неестественно прямо, он старался не прикасаться к липкому столу, залитому дешевым пивом. В заведении было довольно прохладно, но он все равно обмахивался шляпой, отгоняя насекомых и неистребимую кабацкую вонь. – Я вижу твой недовольный взгляд, но ничего не могу поделать. Через час у меня важная встреча в другом конце города. Кроме того, все это больше не имеет значения – завтра я улетаю.

Индеец удивленно приподнял брови, на мгновение «потеряв» свою улыбку.

– Меня переводят в Штаты. В Нью-Йорке открывается бразильское консульство. Так что, вероятно, это наша последняя встреча. Но я хотел увидеться с тобой не только для того, чтобы попрощаться…

Дон Вашку сделал глоток вина из своего относительно чистого бокала, сморщился, наклонился вперед и с крайним омерзением принялся изучать этикетку на бутылке.

– Немецкое посольство обновляет штат сотрудников, – тихо сказал бразилец на гуарани, не переставая гипнотизировать цветастую бумажку с виноградной лозой и очаровательной метиской в национальном костюме, – это случится максимум через две недели.

– Надо полагать, навыки этих новых сотрудников будут достаточно специфичны? – осторожно уточнил Хосе Луис.

– Именно. Как и привезенное ими оборудование. Русские в курсе и не собираются оставаться в стороне. Они решили, что пришло время наладить контакты с местными эмигрантами. У меня все.

Дон Вашку оставил бутылку в покое, снова выпрямился, и закурил кубинскую сигару.

– Нет слов, чтобы выразить нашу признательность, дорогой друг, – индеец допил свой охлажденный мате и теперь внимательно рассматривал дно стакана, – я передам. И поставлю в известность господина Белофф.

Бразилец улыбнулся.

– Я думал, он давно отошел от дел…

– Никогда. Но он очень хочет, чтобы все думали именно так.

Еще минут десять странные приятели болтали о всякой ерунде, причем по-испански и достаточно громко. Обсудили цены на мясо и хлопок, посетовали на снижение экспорта из-за войны в Европе, поговорили о погоде и футболе – любимой теме каждого бразильца. Пьяница-завсегдатай встал и, пошатываясь, направился к Карлосу. Бросил на стойку мятую банкноту, и все той же неверной походкой побрел на улицу. Карлос развернул засаленную бумажку и несколько секунд внимательно ее изучал – не порченная ли? Со стороны даже могло показаться, что он что-то читает на купюре. Знатный дон тоже поднялся, положил на стол несколько долларовых купюр и направился к выходу в сопровождении своего друга индейца.

– Уважаемые сеньоры, – засуетился за своей стойкой Карлос Гамарра, – умоляю, задержитесь еще на пару минут! Мне только что привезли самый дорогой шотландский виски, который только можно найти в нашем городе! Первый бокал – совершенно бесплатно, Карлос сегодня щедр!

– Извините, мы спешим, – дон Вашку улыбнулся владельцу кабака и направился к выходу, пропустив Хосе Луиса вперед. – В следующий раз…

Однако Карлос с быстротой опытного фокусника извлек из-под прилавка обрез охотничьего ружья и тоже улыбнулся, но в его улыбке не было и тени доброжелательности или привычного заискивания.

– Сеньоры останутся, – сказал он спокойно и веско, – сядут на свои места и выпьют по стаканчику виски.

– Карлос, значит? Вы хотя бы понимаете, какие последствия для вас будет иметь этот необдуманный поступок?

– Зовите меня Карл-Хайнц, так как-то привычнее, – ствол охотничьего обреза был направлен точно в сердце бразильца, – думаю, что никаких последствий для меня не будет. А вот для вас – большой вопрос. Знали бы вы, дон Вашку, сколько вонючих кабаков мне пришлось посетить, чтобы наша встреча, наконец, состоялась! Но я всего лишь мелкая сошка. Побеседовать с вами об чрезмерной активности бразильской дипмиссии хотят и гораздо более влиятельные люди…

Карл-Хайнц тихо рассмеялся. Это было ошибкой, так как привело к секундной потери концентрации. Дону Вашку этого вполне хватило – в его руке моментально оказался маленький дамский «Браунинг». Глаза владельца кабака остекленели, но он смог выдавить презрительную усмешку.

– Вы действительно хотите напугать меня этой игрушкой?

– Я никого не собираюсь пугать, – спокойно ответил бразилец, – но, если потребуется, я выстрелю, нацистская ты мразь. И, поверь, не промахнусь. Калибр оружия вряд ли будет играть большую роль, если пуля продырявит твою башку… Уходи, быстро! Через черный ход. – Бросил дон Вашку индейцу на гуарани.

Хосе Луис не двигался с места.

– А ты?

– Я уйду следом за тобой.

Индеец обернулся на входную дверь, а потом быстро прошел к тростниковой ширме за барной стойкой, ведущей к задней двери.

– Стоять! – заревел Карл-Хайнц, но не рискнул отвести взгляда от ствола элегантного «Браунинга», нацеленного в его высокий лоб.

– А что ты сделаешь? – с нарочито язвительной усмешкой поинтересовался бразилец. – Только дай мне повод…

Индеец выскользнул на улицу. Фальшивый владелец кабака стиснул зубы так, что свело челюсть. Расслабили его этот проклятый климат и размеренная жизнь, хватка уже не та! Дон Вашку, продолжая улыбаться, начал спокойно отступать к входной двери. «Браунинг» словно слился с его сильной рукой и не сдвинулся ни на сантиметр. Карл-Хайнц понял, что потерял контроль над ситуацией. Надо было срочно что-то делать, не причиняя при этом вреда бразильцу. Он быстро вышел из-за стойки но, пожалуй, сделал это чрезмерно быстро и резко…

На маленькой захудалой улочке Хосе Луис преобразился. Он больше не изображал улыбчивого рассеянного метиса. Пьяница из кабака, внезапно протрезвевший и переставший шататься, вышел из тени деревьев и направился прямо к нему. Индеец цепко осмотрелся по сторонам, увидел пьянчужку, и побежал, да так быстро, что случайный прохожий, продавец воды, только присвистнул. Метров через десять Хосе Луис услышал два выстрела, прозвучавших почти одновременно. Замызганный посетитель кабака тоже их услышал, немедленно развернулся, и поспешил обратно к «Тортуге».

Редкие свидетели, предпочитавшие никогда не общаться с полицией, потом шептались о каких-то черных машинах с аргентинскими номерами, приехавшими к «Тортуге» через пару минут после перестрелки. Полиция и карета «Скорой помощи» прибыли только через десять минут. Медики вынесли труп бразильца с простреленной грудью и вывели раненого, залитого кровью Карлоса. Дону Вашку удалось лишь отчасти выполнить свое обещание – пуля скользнула по крепкому черепу владельца кабака, срикошетила, и разбила единственную приличную бутылку, которая украшала полку над баром. Это был американский джин за пять долларов.

Удивительное дело, но власти почти не задавались вопросом, что делал бразильский дипломат в вонючей забегаловке, и почему затеял ссору с ее малопочтенным хозяином, закончившуюся трагической гибелью Фернанду Вашку Аристидиса ди Насименту. Несмотря на многочисленные запросы и протесты, летевшие в Асунсьон из Бразилиа, Рио-де-Жанейро, Сан-Пауло и даже Вашингтона, дело так и не сдвинулось с мертвой точки. Зато еще целый месяц уставшие стражи порядка скитались по пыльным улочкам Энкарнасьона и приставали к прохожим, пытаясь получить информацию об индейце или метисе, спутнике бразильца. Но безрезультатно. Хосе Луис пропал, словно растаял в воздухе. Исчез не только он. Больше никто не видел Карлоса Гамарру и пьянчужку. Кабак «Тортуга» был опечатан полицией, через пару дней был разграблен, а после и вовсе прекратил свое существование. Через полгода в его стенах открылся небольшой бар, который новый владелец, обладавший странным чувством юмора, назвал «Меткий Карлос».

***

Священная река неспешно несла свои мутные воды. Обезьянка испуганно вскрикнула и, высоко подпрыгнув, зацепилась за ветку дерева. Прополз удав, у воды тяжело протопал тапир. Хосе Луис шел через густой лес по одному ему известной тропе. Он все видел, слышал и чувствовал. Это был его мир – плоть от плоти.

Его настоящее имя – Чако Кото. Он родился и вырос здесь. Вернувшись домой, индеец преобразился – яркий роуч из перьев птиц, рисунки на коричневом лице, набедренная повязка. Он ступал по земле босыми ногами, правая рука сжимала легкое копье. Индеец шел уверенно и абсолютно бесшумно. Густой тропический лес принимал его, как собственное дитя. Здесь ему ничего не угрожало, в отличие от городских улиц современной цивилизации.

Идти было еще очень долго. Чтобы подбодрить себя, Чако начал тихо, нараспев, читать легенду о тех, к кому он шел.

***

Давно это было. В те незапамятные времена горы доставали своими вершинами до самых небес, а реки были столь полноводными и могучими, что их невозможно было переплыть даже на самой крепкой лодке. Боги были юны и жестоки, из ребяческой шалости они досаждали людям – насылали ледяные ветра и наводнения, вызывали из подземных глубин потоки лавы, небо тогда чернело от пепла, земля содрогалась. Дичь уходила глубоко в леса, не зрели плоды. Голод, болезни и холод косили людей, тысячи гибли, женщины выли, плакали дети. Мужчины, в поисках пищи, далеко уходили от дома. Надежда угасла.

Но в ночном небе засияла новая звезда, такая яркая, что вскоре она стала видна даже днем. Прошло несколько дней – и с диким ревом из темных глубин вселенского мрака на Землю упало огромное яйцо, отливающее серебром. Скорлупа раскололась, из яйца вышли анты, мужчины и женщины. Они были похожи на людей, но прекрасны, как небожители – их кожа была светлой, как белоснежные горы в Священной реке, глаза голубыми, как вода в ручье. Даже самая хрупкая девушка антов была выше и сильнее любого взрослого мужчины-гуарани. Они принесли знания, навыки и мудрость из непостижимо далеких миров. Вечные скитальцы, анты, наконец, обрели свой дом…

Но боги недружелюбно встретили пришельцев. Они потребовали, чтобы те убрались восвояси. Анты не испугались угроз и остались. Их вождь, Хуракан, чья мудрость соперничала только с отвагой, учил, наставлял и защищал гуарани. И тогда началась война – кровавая, жестокая и бессмысленная. Боги стремились уничтожить или изгнать антов, но гуарани не могли предать своих наставников, поэтому их существование тоже теперь было под угрозой.

Наводнения, ураганы, землетрясения и извержения вулканов следовали друг за другом, и не было на Земле ни одного спокойного дня. Но анты легко справлялись со всеми угрозами, а Хуракан бросил вызов вождю богов – Тейю Ягуа. Испугался Тейю, сделал вид, что ищет мира, а сам задумал коварную уловку, чтобы погубить благородного Хуракана…

***

Послышался далекий гул водопада, индеец остановился. Он повернулся лицом к реке, воткнул копье в землю и закрыл глаза. Ветер подул сильнее. Послышался неясный шепот, хотя, вполне возможно, это были лишь таинственные звуки леса… Чако открыл глаза.

– Я слышу вас, – тихо сказал он, – я слышу и готов говорить. За Великим морем продолжается война. Жрецы Смерти скоро явятся вновь. Они придут, чтобы похитить бога Зла и Разрушения. Но придут и другие. Те, что попытаются остановить Жрецов. У них такая же бледная кожа и прозрачные глаза, отличить друзей от врагов будет непросто. Что делать – решать вам. Я сказал верно, запомните точно, передайте правильно. Мой друг погиб ради того, чтобы я пришел сегодня на берег Священной реки. Помните его. Я буду рядом.

Чако закрыл глаза. Ветер стих.

## Глава 2

СССР, Ленинградская область – Москва. Январь, 1944 год

Старшина тактической разведки артиллерийских войск Ванька Тополев топал и ворчал. Приспичило же майору вызвать его сейчас, когда они днями и ночами разрабатывали самую дерзкую операцию в истории разведки, а до прорыва блокады, казалось, оставались даже не считанные дни, а часы! Еще и секретничают все, как ненормальные. Он, конечно, спросил младшего лейтенантика, что, дескать, за спешка, что случилось? Но тот лишь вытянул тонкую гусиную шею, хмыкнул и сообщил, что майор, видите ли, забыл перед ним отчитаться. Скотина безрогая, он ему еще это припомнит!

В штабе, располагавшемся в двухэтажном деревянном доме, Ванька сразу заметил, что солдатики-часовые какие-то подозрительно молчаливые, напряженные и бледные. Не выспались, наверное. Фрицы напоследок такой «салют» ночью устроили, что мама не горюй! Что поделаешь, война. Потом поспим. Ванька обстоятельно, громко шаркая и чертыхаясь, очистил валенки от снега, шумно откашлялся. Часовые побледнели еще больше. Штаб был на первом этаже, грубо сколоченная дверь – в конце коридора. Ванька коротко брякнул костяшкой по старым доскам и вошел.

– Товарищ майор, я…

Батюшки светы! Это что же такое тут творится-то, а?! Столы сдвинуты в один ряд, его майор Харченко, мужик солидный и правильный, сидит с краю, и цветом физиономии мало отличается от часовых. А остальные – мать честная! Ни дать ни взять приемная комиссия в лингвистический ВУЗ, в который он так и не поступил. Только еще хуже. В центре – генерал, ну точно как на картине «Тайная вечеря». По бокам от него – полковник, подполковник, и какой-то в штатском. А на противоположном от майора Харченко фланге – девчонка, лейтенант. Симпатичная, но тощая и злая, смотрит исподлобья. Иван таких людей не любил, ему больше добрые нравились. Это что же он вашу, извините, мать натворить успел?! Ну, погибать – так с музыкой! Выпрямился Ванька, встал по стойке «смирно», и давай бодро отчитываться – дескать, старшина Тополев по вашему приказанию прибыл. А про себя мысленно добавил: «Готов понести заслуженное наказание. Глаза перед расстрелом прошу не завязывать».

– Вольно, вольно! – замах на него руками генерал. – И не верещи ты так, голова раскалывается! Что там у вас, Валентин Николаевич?

Полковник открыл папку и давай тихо, но веско, перечислять Ванькины заслуги. Участвовал, отличился, взял восемь «языков». Кавалер «Орденов Славы» третьей и второй степени, медаль «За боевые заслуги». Не густо, конечно, но когда разведку особенно баловали? Как говорит майор: «Мы герои тихие, незаметные».

– Очень хорошо, – заметил генерал. – Впечатляет. Всеми видами оружия, значит, владеете? Рукопашным боем? Пригодится.

Тут зашевелился штатский, немолодой лысый мужичок в пенсне. Сразу видно – интеллигент.

– Иван, а как у вас обстоят дела с испанским языком?

Ванька даже смутился – про это-то как узнали? Начал отвечать, что, мол, владею, но…

– Что – но? – перебил его штатский. – Владеете или нет?

– Говорю на баскском диалекте.

– Почему именно на баскском? – удивился генерал.

– В нашем детском доме жили ребята из Страны Басков. Дети испанских коммунистов. У них научился.

– И сколько же времени вам понадобилось, чтобы выучить язык? – поинтересовался молчавший до этого подполковник – сразу видно, офицер крутой и суровый, но при этом еще молодой.

– Месяц, – просто сказал Иван. – Через три месяца начал читать и писать.

– И как вам это удалось? – не отставал подполковник.

– Слушал, запоминал. Разница между кастильским испанским и баскским заключается в том, что…

– Разница нам прекрасно известна! – отрезала девчонка и повернулась к генералу. – Там его поймут. Проблем не будет.

Вот стервозина, поумничать не дала! И где это, интересно, «там»? Сегодня все загадками изъясняться будут, какой-то новый приказ вышел?

Тут штатский просто с цепи сорвался, а потом и лейтенант в юбке подключилась – как давай его на испанском гонять! Где родился, у кого крестился, на ком женился, как пройти в библиотеку, как зовут бабушку, да расскажите о вашей стране, да посчитайте до ста! Длилась эта тягомотина минут десять, но последнее слово осталось за девчонкой. С ехидной улыбочкой она поинтересовалась – как давно, дескать, товарищ Тополев бегал за овцами? Причем в самом пошлом и оскорбительном смысле, который могли понять только баски и каталонцы. Ванька был парень простой, но приличный, поэтому от таких гадостей даже покраснел, но спуску девице решил не давать. Ответил, мол, было дело, но как только ее в отаре увидел, то сразу передумал. Тут уже настала очередь краснеть лейтенанту, а интеллигент фыркнул, но сделал вид, что закашлялся.

– Аsqueroso!* – тихо прорычала тощая злюка и приготовилась к новой атаке, но генерал, почувствовав ненужный накал страстей, прикрыл эту богадельню.

– Хватит, хватит! Почирикали и будет. Майор, вы что скажете?

Бледный Харченко строго взглянул на Ивана, встал, поправил форму.

– Старшина Тополев отличается фотографической памятью, незаурядными боевыми навыками, отвагой и практически совершенным аналитическим умом. В разведке незаменим. Мгновенно и правильно оценивает ситуацию, просчитывает ходы противника на несколько шагов вперед. Порой излишне горяч – но это в силу возраста, ему двадцать один год.

Вот дает, а?! «Совершенным аналитическим умом»! Иван даже смутился от такой характеристики.

– Двадцать, – поправил подполковник майора Харченко, – этот ловкач год себе приписал, чтобы на фронт попасть.

Майор взглянул на Ивана еще строже и сел.

– Что же, старшина, – генерал закрыл папку. – С этого дня вы переходите, так сказать, под начало подполковника Шилова и лейтенанта Дзюбы. Идите собираться. Машина в Москву – через час.

Иван, казалось, уже должен был привыкнуть к резким переменам, но все равно ощущал себя, как в мутном молочном тумане. Еще несколько лет назад жил он себе с бабушкой в деревне, слушал сказки и истории о своих родителях, лазал по деревьям, собирал сено в стога, чистил снег, таскал домой всю найденную в округе живность – и в один момент оказался в огромном городе, в сером многоэтажном доме. Совершенно один и со статусом «сирота». Не успел как следует привыкнуть и освоиться – пришло время поступать в институт и перебираться в общежитие. Даже с друзьями не простился – Левитан объявил, что мирной жизни пришел конец, пришло время защищать Родину от фашистов.

Дату своего рождения он действительно немножко подправил, но ничего особенного в этом не видел: годом раньше, годом позже – да какая разница? Другого пути Иван для себя не видел – только на фронт. На войне он освоился быстро. Нет, не легко, легко здесь никому не было, а именно быстро. Как будто создан был для разведки. Иногда он даже ловил себя на странной мысли, что ничего, кроме войны, и не помнит. И не умеет. Но капитан Бах по прозвищу «Моцарт», поволжский немец, который еще до майора Харченко был, такие рассуждения пресекал: «Не привыкай. Будет и другая жизнь». Как в воду глядел…

И вот катит теперь Ванька в столицу на «Опеле» по Дороге жизни, теперь почти безопасной. Скользит трофейный «фриц» на льду, рычит, брыкается, а Иван слушает бесконечные инструкции, и удивляется – каким таким чудом его вообще сюда занесло?! Правда, особенно философствовать возможности не было, у подполковника Шилова, руководителя группы, и лейтенанта Олеси Дзюбы, тощей злючки, все было четко. Молчи, слушай, запоминай! Вопросы задавать будешь, когда разрешат. Вот Иван и помалкивал, тем более что быстро выяснил – примерно из ста человек он являлся самым младшим не только по званию, но и по возрасту.

Правда, в боевом ядре группы числилось всего лишь двадцать пять единиц, включая его, старшину Тополева. Остальные выполняли свои задачи и являлись, что называется, «отвлекающим фактором». Миссия была сложная, и все ее детали и подробности Иван получал дозировано, чтобы мозг не «взорвался» от количества информации. Пока было ясно одно: по «легенде» Ванька становился старшим лейтенантом Иваном Тополевым, получив, нежданно-негаданно, повышение для солидности, но сохранив имя, чтобы лишний раз огород не городить. И полетит он, вы только представьте, в составе большой делегации в Соединенные Штаты. Чтобы, так сказать, познакомить простых американцев с ситуацией на фронте, прочитать пару лекций на тему фашизма в Европе, а также посетить несколько агитационных мероприятий. Но это так, для «галочки», к настоящему заданию все эти телодвижения отношения не имели.

В Москве его сразу повезли в какой-то секретный НИИ с полигоном, штаб-квартиру группы, где два дня, с короткими перерывами на сон и отдых, инструктировали. Выживание в тропических лесах, хищники, ядовитые змеи и опасные насекомые бассейнов рек Парана и Парагвай, как правильно вести себя в присутствии индейцев племен гуарани, история «белой эмиграции» в странах Южной Америки… В общем, сотрудники НИИ совершенно не беспокоились, что мозг членов группы может «взорваться», подполковник Шилов в этом вопросе был намного демократичнее. Но это еще не все – серьезные ребята, в военной форме без знаков отличия, активно тестировали их боевую и тактическую подготовку, и в результате этих проверок, между прочим, отсеяли пять человек. Были вопросы и к Ивану – молод и беспартиен, но эту тему как-то быстро замяли, подполковник постарался, кто же еще. А спорить с ним старшина Тополев никому бы не посоветовал. Это же каменный сфинкс настоящий, лбом не сдвинешь.

Потихонечку вырисовывалась и вторая часть приключения – из США полетят они в неведомый Парагвай, где будет организована встреча с местными русскими эмигрантами, затерявшимися в Новом Свете осколками Белой гвардии. Оказывается, «беляки» в Парагвае были чуть ли не национальными героями, потому как помогали местным вести успешные войны с соседями.

А значит, могли оказать серьезное влияние на позицию латиноамериканских диктаторов, вовсю заигрывавших с Гитлером. Но и это, оказывается, было лишь второй частью «легенды», основной инструктаж будет в Нью-Йорке. Одно это словосочетание вводило Ваньку в состояние грогги, но он держался. Не привыкать. Перед самым вылетом со всех членов группы сняли мерки. «Для гробов, что ли?» – подумал Иван, но реальность оказалась не такой мрачной. Оказывается, им пошили костюмы, пальто, галстуки, сорочки, да еще и шляпы выдали! Говорят, лучшие московские портные старались, которые для таких людей шьют – закачаешься! Подполковник Шилов и лейтенант Дзюба устроили настоящий показ мод, чтобы посмотреть, как на их подопечных будут смотреться костюмчики. Дабы не опозорить высокое звание гражданина СССР. Ванька тут решил слегка «фраернуть», и лихо заломил шляпу на бок – он такое в кино видел. Подполковник только рассмеялся, а лейтенант, зараза редкостная, конечно, тут же приказала вернуть головной убор в нормальное положение, иначе она эту шляпу гвоздями к Ванькиной башке прибьет.

Два «Дугласа» и Ли-2 вылетели из Москвы поздним вечером. Шел снег. Лететь предстояло долго, в основном в ночное время и с множеством остановок. Архангельск, Гренландия, канадский остров Ньюфаундленд, не путать с собакой, Монреаль, Нью-Йорк. Тут надо заметить, что Иван до этого только раз в самолете летал – его как-то в тыл фашистов забросили по воздуху. Ну, как в самолете? На У-2. Симпатичная такая фанерная этажерка, летающая на честном слове и трехэтажном мате авиатора. Было не очень страшно – летели на сверхмалой высоте, казалось, спрыгнешь – и нечего не будет. А вот в железной трубе с креслами и маленькими квадратными окошками Ванька почувствовал себя максимально неуютно. Да что там неуютно! Когда шасси оторвались от матушки-земли, а желудок оказался в горле, выйти захотелось. Натурально. Но Иван представил презрительно скривившиеся личико лейтенанта Дзюбы, стиснул зубы, и открыл книгу – разрешили взять с собой две небольших тома. Пусть все думают, что старшина Тополев читает, пока он тихо молится.

* Аsqueroso (исп.) – мерзавец, сволочь

## Глава 3

Нью-Йорк – Парагвай. Январь, 1944 год

Страх прошел быстро, сменился усталостью и скукой. Ноги отчаянно затекали, спина болела, читать было неудобно, так как свет в салоне включали редко. Ночью, да еще и зимой, из иллюминатора любоваться нечем – только мгла и редкие огоньки на земле, которых пилоты старательно избегали, меняя курс. Даже когда у «Дугласа» при посадке в Гренландии забарахлил левый двигатель, а пропеллер конвульсивно дернулся и встал – Иван не запаниковал. Приземлятся, никуда не денутся. Он к тому времени уже выяснил, что самолеты и на одном движке садятся.

Общаться членам группы между собой особенно не давали. Это все-таки не посиделки у костра. Нечего делать? Повторяй инструкции и не болтай. Только дело, только боевая задача. Пока самолеты заправляли, чистили от наледи и ремонтировали, разрешалось погулять по аэродрому – но только в выделенной специально для них секции, куда местных аборигенов не допускали. В общем, скука была такая, что хоть на стенку лезь и волком вой. Так и долетели. Ночной Нью-Йорк встретил советских граждан океаном огней, ослепил вспышками фотокамер, оглушил ревом моторов и бесконечной тревожной серенадой автомобильных клаксонов. Группа сразу отправилась в отель – отдыхать, так как мероприятия начинались рано утром. Иван долго не мог уснуть. Он вообще не мог понять, как это можно сделать в городе, который никогда не видит снов.

***

Генерал Игнасио Мориньо тоже не спал и переживал не самые приятные минуты. Полноправного хозяина целой страны поучали и инструктировали, словно школьника пред важным экзаменом, хотя и делали это достаточно пространно и завуалировано. Права его жена, умница и красавица Розалия – эти алеманы совсем обнаглели. Ведут себя в Парагвае, как в каком-нибудь Франкфурте! Кабинет генерала Мориньо представлял собой типичные апартаменты латиноамериканского диктатора, где поклонение перед испанским колониальным прошлым легко уживалось с нынешним псевдо-независимым курсом и реверансами в сторону местного индейского населения. Особенное внимание привлекал огромный портрет адмирала Этчеверри – предшественника Мориньо. Грандиозный «шедевр» словно вопил со стены о том, как генерал уважает безвременно почившего президента и насколько верен его «демократическому курсу». Но был у этого подобострастия и другой смысл – активно пропагандируя культ личности адмирала, Игнасио «умывал руки», всячески дистанцируясь от упорных слухов, что именно он помог прежнему лидеру отправиться к праотцам.

Людей, которые не давали ему уснуть в объятиях обожаемой Розалии, генерал не любил, побаивался и презирал. Даже несмотря на монументальный стол, отделяющий Мориньо от этой отнюдь «не святой троицы», он чувствовал дискомфорт и какой-то пугающий могильный холод. Одного из визитеров Игнасио ненавидел особенно, тем более что он сам создал этого человека, который теперь считал, что может диктовать ему свои условия. Хорхе Сапатер – лидер «Hermandad en armas»*, правого крыла собственной партии генерала. Если называть вещи своими именами – нацистской боевой ячейки. Хорхе демонстративно пытался уместить свой жирный зад на краешке кресла, его улыбка источала столько сахара, что могла за секунды убить диабетика. Рядом с ним сидел Отто Блау – прямой, как стрела. Туповатый фанатик, помешанный на мистике, эзотерике, рунах и величии арийцев. Его горящие, но пустые глаза никогда не фокусировались в одной точке – взгляд фашистского «ученого» постоянно блуждал, как и его тревожный разум. В центре – полковник Фридрих фон Гауштвитц. Та еще сволочь. Ярый противник Французской революции, генерал Мориньо прозвал его «Робеспьером». Мертвенно бледная кожа, обтягивающая рельефный череп. Редкие светлые волосы, идеальная выправка и дикция. Дополнительное сходство с ожившим мертвецом – глубоко посаженные бесцветные глаза.

Сейчас полковник монотонно зачитывал требования, которые ему, президенту Парагвая, надлежало немедленно выполнить. То, что он должен оказать всяческую помощь боевикам «Крона» из «Аненербе», которые завтра опять полезут в тропические леса, было вполне предсказуемо. Но приказ арестовать русскую делегацию вызвал у Моринью презрительную усмешку. Фридрих фон Гауштвитц предпочел ее не заметить.

Только намекнул, что этим жестом президент не только окажет значительную услугу Великой Германии, но и в известном смысле поможет предать забвению провал в Энкарнасьоне. Генерал удивленно вскинул брови, забарабанил толстыми пальцами по столу.

– Вы обвиняете в провале меня, полковник? Это весьма странно. Мне казалось, всему виной непомерно раздутая самонадеянность ваших агентов. Они посчитали, что бразильский аристократ не окажет достойного сопротивления и не отдаст жизнь за какого-то грязного индейца. Но они ошиблись, верно? Вы в Америке, Фридрих. Мы здесь следуем не за холодным рассудком, а за сердцем…

Три пары глаз сверлили его лицо, а генерал Мориньо, с трудом сдерживая ярость, медленно, словно нехотя, раскуривал сигару. Дружище Хорхе беспокойно заерзал – он не ожидал от начальства такой дерзости.

– Оставим прошлое прошлому, господин генерал, – полковник выдавил из себя дружелюбную улыбку, – для Третьего Рейха чрезвычайно важна эта миссия. А у русских есть интересная особенность – разрушать любые благие начинания и замыслы. Вмешиваться, куда не нужно. Я полагаю, что их задержание и депортация принесут безусловную пользу парагвайско-германским отношениям. Конечно, было бы лучше, чтобы их обвинили в шпионаже и…

– Мы не в Германии, полковник, и не можем бросать людей в тюрьмы только из-за их национальности, – грубо перебил его Мориньо, уже успевший создать между собой и оппонентами дымовую сигарную завесу, – вы знаете, с кем они собираются встретиться? С генерал-майором Иваном Беловым, участником Чакской войны. Вы осознаете, что с нами сделают простые парагвайцы, когда узнают, что мы вероломно арестовали соотечественников их национального героя? Повесят на фонарных столбах! И я не думаю, что они сделают исключение для вас, фон Гауштвитц. Хотите, чтобы ваша миссия была успешна? Поторопитесь и оставьте русских в покое! Коммунисты прибудут только послезавтра, плюс различные мероприятия… у вас минимум три дня форы!

Полковник, с уже ненужной застывшей улыбкой, внимательно рассматривал генерала Мориньо. «С удовольствием пущу этой свинье пулю в лоб, – думал он, – вот только найду достойного кандидата на замену!». Когда фон Гауштвитц и Отто Блау садились в роскошный лимузин Сапатера, любимый ученый Гитлера тихо и растеряно спросил по-немецки:

– Что же теперь делать?

– Мы не можем допустить, чтобы русские гуляли по Парагваю. Особенно в такое время, – ответил полковник, – к счастью, у меня всегда есть запасной план.

***

Той же ночью, после разговора со старейшинами, Тано Бео был предоставлен сам себе. Он немного устал после двухдневного перехода через самые непроходимые чащи тропического леса, несмотря на юность и ловкость. Даже встречи с такими верными друзьями, как Чако, проходили очень далеко от пограничных поселков. Тано с наслаждением потянулся. Жилища антов прятались среди крон гигантских деревьев, здесь же горели костры в высоких, обложенных камнями очагах. Может быть, навестить Майю? Но в прошлый раз ее отец был не слишком-то счастлив его видеть. Он считает, что Тано несерьезно относится к Майе. Может быть, он прав? Хочет ли он, чтобы она всегда была рядом? Только боги все знают, ему гадать ни к чему.

Побродив немного по поселку и окончательно заскучав, Тано отправился к хижине старой Монаи. В этот час она всегда собирала на кроне своего дерева толпу детей и подростков, которые, разинув рот, слушали ее сказки, где легенды антов тесно переплетались с буйной фантазией старухи. Конечно, юноше, уже ставшим Хранителем Тайн, не пристало слушать россказни Монаи, но если забраться повыше и спрятаться среди густых ветвей – никто не заметит…

***

Тейю Ягуа заключил с Хураканом перемирие и добровольно отправил на землю заложников – собственного сына Джапу и Курупи – божество коварства, обмана, измены и похоти. Благородные анты не почувствовали обмана – они приняли заложников, как гостей, и начали строить вместе с гуарани прекрасный город с Семью Золотыми Вратами. Они создали машины, научили индейцев возделывать землю, обтесывать огромные камни, складывать их в пирамиды. Всего через год прекрасный город, окруженный возделанными полями, был построен.

Чего здесь только не было – широкие улицы, выложенные камнем, величественные дворцы и пирамиды, красивые и уютные дома. Не все гуарани покинули родные леса, но были частыми гостями в городе. Война прекратилась, стихии успокоились, боги, казалось, благоволили к людям и антам. Настал Золотой век счастья и процветания. Но Курупи и Джапу не дремали. Демонстрируя верность и преданность, они были главными помощниками во всех начинаниях антов, ни один даже самый крохотный камешек мостовой не был уложен без их участия. Но как только Хуракан отворачивался – они смущали души и развращали тела наивных индейцев, нашептывали им грязные сплетни про антов.

Джапу говорил, что пришельцы обратят гуарани в рабов и увезут далеко от родного дома, Курупи же клялся, что Хуракан хочет убить всех древних богов, создателей мира, чтобы самому править на земле и небесах. Джапу выдумал напитки, одурманивающие разум, а Курупи внушал мужчинам и женщинам похотливые мысли…

***

Заснуть Ивану удалось только под утро, но совсем ненадолго – в семь утра в его номер вломился подполковник Шилов и объявил, что вся делегация собирается в вестибюле отеля через сорок пять минут. Ванька чуть не опоздал, никак не мог в душевой с ручками и вентилями разобраться, которые буржуи кругом прикрутили. Вот зачем им столько?! Мучение одно. Он ошпарился раза четыре, дважды облился ледяной водой, пол затопил по щиколотку, а в качестве подведения неутешительных итогов обматерил всех американских сантехников-пролетариев так, что, им, наверное, до сих пор «икается». Ну, ничего. Контрастный душ, говорят, для здоровья полезен.

В вестибюль он влетел минута в минуту, и выглядел вполне бодро и прилично, хотя и несколько взъерошено. А потом их повезли на пресс-конференцию через весь город в шикарном автобусе с огромными окнами, чтобы гости из Страны Советов смогли в полной мере насладиться видами Нью-Йорка. Впечатление было сильным, что уж там говорить: небоскребы, витрины магазинов, чернокожие люди, о которых Иван только в книжках читал. Машины, машины, машины… Но больше всего старшину Ивана Тополева поразило другое. Здесь не было войны. То есть не было в принципе, вообще – в разговорах, умах, душах, глазах. Патриотические плакаты и новостные сводки в газетах – были. Но они мало кого беспокоили по-настоящему. СССР, Германия, Франция, Япония были слишком далеко, так далеко, что теряли реальность. В Нью-Йорке люди просыпались, завтракали, ехали на работу, потом возвращались к семьям, сидели в барах или гуляли по улицам. Все, что не касалось их лично, не могло повлиять на их мысли, жизненный уклад, привычки. Иван даже не понял, скорее почувствовал это, пока смотрел в окно.

На пресс-конференции ничего интересного для него не было – «боевой кулак» группы аккуратненько разместили на «галерке» и приказали помалкивать. Особенно Ивану. За что, интересно, такое отношение, граждане-товарищи? За полтора часа вопросов, ответов, пламенных речей и вспышек фотоаппаратов Иван очень устал. Даже пару раз зевнул украдкой. Но лейтенант Дзюба все равно заметила, и так «зыркнула», что он чуть на пол не сполз. Ванька конечно, пытался слушать, и к концу пресс-конференции уже начал кое-что понимать по-английски, благо и переводчики были хорошие, но все равно было скучно. Самое обидное, что он прекрасно осознавал, что замечательные слова представителей делегации СССР ни на что не повлияют. Но, наверное, для чего-то это все-таки нужно?

А вечером к нему в номер зашла Олеся. Иван в это время видел в кровати и читал книгу, потихоньку засыпая под мерный шум Нью-Йорка за окном. Оказывается, ко всему можно привыкнуть достаточно быстро. Он не вскочил при виде старшего по званию. Инструкции были четкими и простыми – никаких воинских приветствий, знание испанского языка не демонстрировать ни в каком виде, соблюдать «режим тишины», даже если ты в номере один. Прослушка не просто возможна, она практически гарантирована. Лейтенант Дзюба выглядела, прямо скажем, необычно. Ванька привык видеть своего непосредственного начальника или в военной форме, или в строгом деловом костюме для пресс-конференций. Сейчас же Олеся была одета в элегантное вечернее платье и шляпку, украшенную красной розой. На ногах – черные туфли, на губах – яркая помада. Даже ресницы, кажется, стали пушистее. Как они это делают, интересно?

Старшина Тополев знал, что их руководство поздно вечером топает на какой-то полуофициальный прием, но все же к такому образу, прямо скажем, готов не был. Поэтому принялся довольно-таки бесцеремонно изучать фигурку лейтенанта. Олеся смутилась, хотя, казалось, давно забыла это чувство. А может, никогда и не знала? Девушка покраснела и так неловко шагнула на этих проклятых ходулях для неженок, что едва не споткнулась. Этот лопоухий олух дернулся было, чтобы ей помочь, но она уже справилась с минутной слабостью. Выпрямилась, взглянула на него максимально ледяным взглядом, от которого у мужиков скулы сводит, и бросила на кровать конвертик с финальной инструкцией. Балбес малолетний конвертик взял, кивнул, но пялиться на ее грудь не перестал, скотина невоспитанная. Как у них все это одновременно получается, а?! Потом она круто повернулась и быстро вышла, не проронив ни слова. Еще и дверью хлопнула, чтобы расставить все точки над «i». Подумаешь, Сервантеса читает! Она еще в школе его наизусть выучила…

«Балбес и лопоухий олух» конвертик взял, открыл, быстро несколько раз перечитал содержимое, а потом, согласно написанной здесь же инструкции, сжег в пепельнице. Ему бы сейчас думать о предстоящем задании, которое приобретало все новые неожиданные детали, но Иван думал об Олесе. Она правда покраснела, или ему показалось?

«Hermandad en armas»* (исп.) – «Боевое братство»

## Глава 4

США – Парагвай. Февраль, 1944 год

Над Атлантикой «Дуглас» трясло, как в лихорадке. Тут уже занервничали даже самые опытные члены группы, среди которых было и два летчика-истребителя.

Но второй пилот, улыбчивый американец, вышел из кабины, что-то громко и ободряюще сказал, перекрывая рокот двигателя, а потом сложил пальцы «колечком», подмигнул и снова нырнул в кабину.

– Говорит, все хорошо, обычное дело, – перевел Ивану сосед, высокий худой парень Дмитрий, всегда прямой, как стрела. – Будем в Асунсьоне через три часа.

Ванька, конечно, уже и сам почти все понял, на память и способность к языкам не жаловался, но все-таки поблагодарил. Дмитрий этот вроде семь или восемь языков знает, ему можно доверять. Полиглот. И не самоучка, как Тополев, а институт закончил. Только вот интересно, что этот янки пальцами показывал, что за баранка такая? Варианты у Ивана были, но все какие-то неприличные, а спросить он постеснялся.

Подполковник Шилов, сидевший впереди, привстал и строго взглянул на него и Дмитрия.

– Если делать нечего – повторяйте новые инструкции!

Вот заладил, а?! И как только их услышал? Хотя, конечно, новая информация требовала как минимум переосмысления. Иван за это время столько предположений настроил – на три тома бы хватило! Но реальность оказалась еще интереснее. Если совсем коротко, то в Асунсьон сейчас летят тридцать советских граждан. В Парагвае они встретятся с эмигрантами, а вот потом начнется самое веселое. Половина группы останется в столице для различных встреч и других торжественных мероприятий, почти как в Нью-Йорке. А вот Шилов, Дзюба, Иван и еще тринадцать счастливчиков сделают вид, что их чрезвычайно интересует быт индейцев гуарани, поэтому они отправятся на экскурсию в тропики с опытными и хорошо подготовленными, в том числе советской контрразведкой, проводниками. Чтобы понаблюдать за аборигенами в естественной среде их обитания.

Но и это – всего лишь этап. Основная, главная и окончательная задача – догнать и остановить фашистскую группу, которая уже в тропических лесах. «Крон», ударное подразделение «Аненербе». Профессионалы высочайшего уровня, участники боевых действий, карательных и разведывательных операций на территории Франции, Польши и Советского Союза. В отличии от советской группы, почти у всех есть опыт «работы» в таких условиях на разных континентах. Просто не будет. Впрочем, а когда им было просто? Фрицев надо отвлечь, дезориентировать, заставить вернуться. Если не получится – уничтожить. Последний вариант пока представлялся наиболее реалистичным. Но самое интересное – это то, зачем немцы рвутся в тропические леса Парагвая. Курупи! Шилов во время финального устного инструктажа несколько раз повторил это странное имя, причем постоянно меняя ударение на гласных. Сначала старшина Тополев подумал, что его разыгрывают, но подполковник и юмор были так же совместимы, как лыжи и баня.

Нет-нет, товарищи, все серьезно – в сердце тропического леса есть строго секретный индейский храм, который охраняют не менее секретные индейцы, которые даже соседям особенно не показываются. И там, в этом храме, спрятана статуэтка древнего божка. Вот за ней боевики «Крона» и охотится. Зачем? Этого точно никто не знает, кроме верхушки «Аненербе». По мнению нашей разведки, речь идет о мощном биологическом оружии, которое может изменить ход войны. Короче, вирус какой-то, типа «испанки», но намного хуже. А значит, правда это, или фашистский агонизирующий бред, но рисковать нельзя. Слишком много жизней отдано ради победы. Вывод? Не видать «Крону» статуэтки, как своих ушей.

«Дуглас» раскинул крылья над амазонскими джунглями, тряска прекратилась. Солнце вставало на левом фланге, заливая ярким красным светом спартанский салон американского самолета. Совсем другое Солнце, как будто даже светит иначе. Но разве может Солнце быть другим? Кто знает… Иван начал дремать. Он очень любил это состояние – границу между реальностью и грезами. Курупи… с ума можно сойти! Прямо как в сказках. Иди туда, не знаю куда… и найдешь смерть кощееву. Спрятал злодей, так спрятал! За тысячи верст добрым молодцам и одной сомнительно красной девице отправляться пришлось. Ну, ничего. Будет, что вспомнить и внукам рассказать. Поверят ли? Скажут – дед, ты чего? Какой Парагвай, какой Курупи?! Надо будет что-нибудь на память прихватить, а то и правда засмеют. Прихватить и спрятать, а то Шилов со своей секретностью явно перебарщивает, у ребят даже брелоки американские изъял, которые местные коммунисты подарили. Вот тоже чудеса, не знаешь, что и страннее – Курупи в храме или настоящие пролетарии в Штатах…

А потом в его сон пришла бабушка. Серьезная такая, озабоченная, словно куры опять по соседским огородам разбрелись. Хмурится, смотрит своими черными глазами, такими, что даже зрачков почти не видно. Боялись ее за это люди, Ванька сам слышал, что болтали гадости за спиной. Бабушка подошла ближе и сказала тихо: «Крепче держись. Твердо на чужой земле стой, девчонку не бросай!». Иван рассмеялся во сне: «Бабуль, ну ты чего?! Какая земля? Какая девчонка? В самолете я, в небе!». Бабушка еще что-то сказать хотела, но не успела.

Удар, казалось, вытряхнул из него душу. Все, что происходило вокруг, было настолько нереально, что Ивану показалось – он все еще во сне, вдруг превратившимся в кошмар. Дикие крики, стоны, грохот и вой – страшный вой, словно раненый зверь в лесу умирает. Но это был не зверь – это выл гибнущий «Дуглас». Иван вцепился в свое кресло. Передней части самолета больше не было – там зияла гигантская дыра. «А пилоты, пилоты как же?! Они же без крыльев не сядут. Крылья-то у нас остались!» – ужаснулся Иван. Мысль была идиотская, поэтому он ее сразу же прогнал. Закрыл глаза и до крови прикусил нижнюю губу. «У тебя шок. Успокойся и думай. Соберись – или умрешь. Открывай глаза!». Лучше не стало, но голова заработала, как часы – четко и методично. Этому приему его Моцарт быстро научил, потому что паника для разведчика – провал и гибель. Люди кричали, было много раненых, всюду кровь. Чудовищный, обжигающий холодом ветер, слепящий глаза. Шилов пытался навести порядок, громко, срывающимся голосом, призывал всех сесть и наклонить вперед голову, но его почти никто не слушал. Подполковник был ранен, голова залита темной кровью, но он, кажется, даже не замечал этого. В салоне появился резкий запах гари – пылали двигатели. Иван увидел, что многих кресел впереди нет, некоторые – пустые.