# Интерстиция

Эдуард Сероусов

Шестеро людей просыпаются на корабле посреди абсолютной пустоты. Они не помнят, как сюда попали. Не помнят друг друга. За бортом – ничего: ни звёзд, ни света, ни пространства. Это Интерстиция – промежуток между умершей Вселенной и ещё не рождённой. И они здесь не одни. Рядом – другой корабль. Те, кто на нём, когда-то тоже были людьми. Триллионы лет назад. У экипажа есть двадцать три дня, чтобы сделать невозможный выбор. Один из них помнит всё – но его память исчезает. Другая несёт боль, которую стирала семнадцать раз. Между забвением и вечностью, между жертвой и спасением – тонкая грань. И на ней нужно удержаться.

Все иллюстрации сгенерированы в программе Ideogram.

## Часть I: Пробуждение

### Глава 1: Тьма

Первым вернулось ощущение тяжести.

Не гравитации – той привычной силы, что прижимает тело к поверхности планеты. Это было иначе: давление изнутри, словно каждая клетка наполнилась свинцом. Юнь Сяомин попыталась пошевелить пальцами – они отозвались с опозданием, неохотно, будто принадлежали кому-то другому.

Она открыла глаза.

Рубка управления. Знакомые очертания консолей, мягкое свечение индикаторов в полумраке. Командное кресло под ней – эргономичное, подстроившееся под изгибы тела за… сколько? Юнь не знала. Мышцы ныли той особенной болью, которая приходит после долгой неподвижности. Шея отказывалась поворачиваться без хруста.

Она посмотрела на свои руки. Те же руки – узкие ладони, короткие ногти, шрам на указательном пальце левой. Откуда шрам? Память услужливо подсунула образ: разбитое стекло, кровь на белом кафеле, чей-то крик. Потом – ничего. Образ растворился, не оставив контекста.

Юнь попробовала сесть прямо. Тело слушалось плохо, с сопротивлением механизма, который слишком долго простоял без движения. Она ухватилась за подлокотники, подтянулась. Голова закружилась – не сильно, но ощутимо.

Дыхание. Начни с дыхания.

Воздух имел привкус – металлический, с едва уловимой ноткой озона. Системы регенерации работали. Это хорошо. Это значит, что корабль функционирует, что она не задохнётся в ближайшие минуты, что есть время разобраться.

Разобраться в чём?

Юнь посмотрела на главный обзорный экран. Он занимал всю переднюю стену рубки – три метра в ширину, два в высоту, сверхпроводящая матрица, способная отобразить любой участок электромагнитного спектра. Сейчас экран показывал чёрное.

Не темноту космоса, усеянного звёздами. Не глубину межгалактической пустоты, где светящиеся точки редки, но всё же есть. Это было другое.

Отсутствие.

Юнь моргнула. Посмотрела снова. Глаза искали хоть что-то – точку, пятно, градиент, любое нарушение однородности. Ничего. Экран мог бы быть выключен, залит чёрной краской, покрыт непроницаемой тканью – разницы не было. Но индикатор в углу горел зелёным: система активна, сенсоры работают, изображение выводится.

Изображение ничего.

– Статус систем, – произнесла Юнь. Голос прозвучал хрипло, непривычно. Она прокашлялась, попробовала снова: – Статус систем. Бортовой ИИ, ответь.

Тишина.

Консоль перед ней светилась ровным светом, но ни один из экранов не отображал данных. Пустые прямоугольники, ожидающие ввода. Юнь коснулась ближайшей панели – та откликнулась, развернув меню навигации. Координаты: нули. Скорость: ноль. Ускорение: ноль. Внешние ориентиры: не обнаружены. Расстояние до ближайшего объекта: данные недоступны.

Она переключилась на сенсорную систему. Радары: ничего. Лидары: ничего. Инфракрасный диапазон: фон отсутствует. Ультрафиолет: фон отсутствует. Радиочастоты: пусто. Гравитационные детекторы: сигнал ниже порога чувствительности.

Корабль висел в пустоте, которой не должно существовать.

Юнь встала. Ноги держали, хотя колени подрагивали. Она сделала шаг к иллюминатору – небольшому, в полметра диаметром, справа от обзорного экрана. Настоящее стекло, не экран. Композит из кварца и редкоземельных элементов, способный выдержать микрометеоритную бомбардировку.

За стеклом была та же чернота.

Нет – не чернота. Чернота предполагает цвет, пусть и отсутствие света. Это было невозможность цвета. Глаза отказывались фокусироваться, не находя точки отсчёта. Зрение скользило по поверхности небытия, не за что зацепиться. Юнь почувствовала, как к горлу подступает тошнота – не физическая, а от когнитивного диссонанса. Мозг не мог обработать то, что видели глаза.

Она отвернулась.

Кто я? Вопрос возник сам собой, непрошеный. Юнь Сяомин, ответила память. Сорок два года. Капитан. Навигатор. Пилот грузовых челноков – нет, это было раньше. Потом что-то изменилось. Потом был проект. Какой проект?

«Горизонт».

Слово всплыло из глубины, и вместе с ним – обрывки: толпа репортёров у стартового комплекса, лица людей в форме, рукопожатие с кем-то важным, речь, которую она произносила или слушала. Детали ускользали, но ощущение осталось: это было значительно. Это было началом чего-то огромного.

Корабль назывался «Горизонт». Она была его капитаном. Они летели куда-то – далеко, очень далеко, дальше, чем кто-либо прежде.

А потом?

Белое пятно. Провал в памяти, заполненный статичным шумом.

Юнь вернулась к консоли. Пальцы двигались уверенно, вызывая системные меню, – тело помнило то, что забыл разум. Она проверила внутренние системы корабля: жизнеобеспечение в норме, реактор на минимальной мощности, двигатели в режиме ожидания. Структурная целостность: сто процентов. Никаких повреждений, никаких утечек, никаких аварий.

Экипаж?

Она вызвала схему корабля. Шесть точек, шесть биометрических сигналов. Все живы. Все на борту. Один – здесь, в рубке: она сама. Остальные пятеро – распределены по другим отсекам. Криокамеры? Нет, сигнатуры соответствовали активному метаболизму, не стазису. Они тоже бодрствовали. Или приходили в себя.

– Бортовой ИИ, – повторила Юнь. – «Сократ-7», ответь.

Пауза. Три секунды. Пять. Семь.

Потом – голос. Нейтральный, лишённый модуляций, узнаваемый. Юнь не помнила, откуда его знает, но узнала мгновенно.

– Система активируется. Пожалуйста, подождите.

Статический треск в динамиках. Шорох данных, загружающихся откуда-то из глубин корабельных серверов. Юнь ждала, наблюдая, как экраны заполняются информацией – хаотично, кусками, без видимой логики.

– Капитан Юнь, – произнёс «Сократ» наконец. – Рад сообщить, что критических неисправностей не обнаружено. Однако должен предупредить: мои записи фрагментированы. Полное восстановление займёт от семидесяти двух до девяноста шести часов.

– Что произошло?

– Требуется уточнение. «Произошло» применительно к какому периоду?

– К любому. Последнее, что ты помнишь.

Пауза. Юнь почувствовала, как внутри ИИ происходит что-то – не вычисление, скорее, вспоминание. Странное ощущение применительно к машине.

– Последняя достоверная запись датируется сто восемьдесят седьмым днём миссии, – сказал «Сократ». – Корабль находился на траектории сближения с точкой назначения. Субсветовая скорость – девяносто девять целых девяносто девять сотых процента от световой. «Игла времени» функционировала в штатном режиме.

– «Игла времени»?

– Устройство, интегрированное в двигательную систему. Основной инструмент миссии. Вы должны помнить.

Юнь не помнила. Но кивнула, будто помнила.

– Дальше.

– Следующие записи отсутствуют или повреждены. Судя по косвенным данным, прошло значительное время. Физический износ материалов, состояние биологических систем экипажа – всё указывает на длительный период функционирования. Оценка: от нескольких месяцев до нескольких лет субъективного времени.

– А по внешним часам?

– Данные недоступны. Внешние ориентиры отсутствуют. Невозможно синхронизировать с какой-либо системой отсчёта.

Юнь посмотрела на чёрный экран.

– Где мы?

«Сократ» молчал. Это было непривычно – ИИ обычно отвечал мгновенно, пусть даже фразой «данные недоступны». Молчание означало, что он думает. Обрабатывает что-то, что не укладывается в стандартные категории.

– Формулирую осторожно, – сказал он наконец. – Наши координаты не могут быть выражены в рамках известной системы отсчёта. Мы находимся вне пространства-времени в том смысле, в каком оно определялось физикой двадцать второго века.

– Что это значит?

– Это значит, капитан, что мы достигли цели. Мы прошли сквозь сингулярность.

Слово упало в тишину рубки, как камень в стоячую воду. Юнь попыталась ухватить его смысл, но тот ускользал. Сингулярность. Точка, за которой законы физики теряют силу. Центр чёрной дыры. Или – она не знала откуда пришло знание – момент Большого Взрыва. И Большого Сжатия.

– Мы по ту сторону, – продолжал «Сократ». – После конца предыдущей Вселенной. До начала следующей. Интерстиция.

Интерстиция. Промежуток. Пространство между.

Юнь медленно опустилась обратно в командное кресло.

– Экипаж, – сказала она. – Нужно собрать экипаж.


Она нашла первого из них в коридоре между рубкой и жилым модулем. Мужчина сидел, привалившись к переборке, и смотрел на свои руки так, словно видел их впервые. Среднего роста, плотного сложения, с коротко стриженными седеющими волосами. На нём был тёмно-синий комбинезон с эмблемой на рукаве – стилизованная буква «Г», окружённая кольцом звёзд.

При звуке её шагов он поднял голову.

– Кто ты? – спросил он. Голос был хриплым, как и у неё.

– Юнь Сяомин. Капитан корабля.

Мужчина моргнул. Потёр лицо ладонями.

– Капитан. Да. Это… это звучит правильно. – Он посмотрел на свои руки снова. – А я кто?

– Ты не помнишь?

– Помню имя. Маркус. Маркус Хольм. Остальное – как сквозь туман. Я знаю, что должен быть здесь. Знаю, что это важно. Но не помню почему.

Юнь протянула ему руку. После секундного колебания он принял её и поднялся. Тело двигалось тяжело, неуклюже – та же затекшая скованность, что была у неё.

– Идём, – сказала она. – Нужно найти остальных.

Они двинулись по кольцевому коридору. Освещение работало в экономичном режиме – каждый третий светильник, достаточно, чтобы видеть, недостаточно, чтобы чувствовать себя комфортно. Тени ложились странно, под непривычными углами. Или это глаза ещё не привыкли после пробуждения.

Вторую нашли в медотсеке. Женщина стояла у диагностического стола, изучая показания на экране с выражением холодной сосредоточенности. Высокая, худая, светлые волосы собраны в практичный узел на затылке. Когда они вошли, она обернулась без удивления, будто ждала их.

– Лена Скарсгард, – представилась она прежде, чем Юнь успела спросить. – Врач. По крайней мере, так написано в базе данных, и мои руки помнят, как держать скальпель.

– Ты помнишь больше, чем мы?

– Вряд ли. Знаю своё имя, специальность, базовые навыки. Всё остальное – белый шум. – Она кивнула на экран. – Наши биометрические данные. Мы все прошли через что-то, что вызвало обширную ретроградную амнезию. Не травма, не болезнь – скорее, направленное воздействие. Как будто что-то стёрло нашу память.

– Или мы стёрли её сами, – сказал Маркус.

Лена посмотрела на него без выражения.

– Возможно. Вопрос – зачем.

Третьего они нашли в общем отсеке – открытом пространстве, предназначенном для совместного приёма пищи, отдыха, собраний. Молодой человек – самый молодой из всех, судя по виду – ходил из угла в угол, нервно потирая ладони. При их появлении он остановился, настороженно замер.

– Рю Танака, – выпалил он прежде, чем успели спросить. – Пилот. Я пилот. Это я помню точно. Остальное… – Он провёл рукой по лицу. – Чёрт, что со мной происходит? Почему я ничего не помню?

– Ты не один, – сказала Юнь. – Мы все в одинаковом положении.

– Это должно успокаивать?

– Это должно говорить, что ты не сходишь с ума.

Рю помолчал. Кивнул – коротко, резко.

– Ладно. Ладно. Что мы делаем?

– Собираем остальных.

Они нашли её в научной лаборатории – склонившейся над микроскопом, хотя на предметном стекле не было образца. Женщина средних лет, темнокожая, с короткими вьющимися волосами и внимательными глазами. Она подняла голову, когда они вошли, и Юнь заметила странное выражение на её лице – не страх, не замешательство. Что-то похожее на узнавание.

– Капитан, – сказала женщина. – Амара Нкечи. Биолог. Я ждала вас.

– Ждала?

– Знала, что вы придёте. Не помню почему, но знала. – Она выпрямилась, окинула взглядом группу. – Мы все здесь. Кроме одного.

– Физик, – сказала Юнь. Слово пришло само, как и многое другое. – Он должен быть в лаборатории. В другой.

– Дмитрий Волков, – добавил «Сократ» из динамика над головой. – Биометрические показатели стабильны. Местонахождение: научный модуль, секция теоретической физики.

Научный модуль располагался на другом конце кольцевого коридора. Юнь шла впереди, остальные – за ней, молчаливой группой. Никто не разговаривал. Каждый был погружён в собственное замешательство, в попытки выудить из памяти хоть что-то осмысленное.

Она нашла его у экрана, покрытого уравнениями. Мужчина лет тридцати восьми – худощавый, с резкими чертами лица и светлыми глазами, которые казались почти прозрачными в тусклом освещении лаборатории. Он стоял неподвижно, глядя на формулы, и когда Юнь вошла, не повернулся.

– Дмитрий Волков?

Пауза. Потом – медленный кивок.

– Да.

– Я капитан. Юнь Сяомин. Мы собираем экипаж.

– Знаю.

– Ты помнишь что-нибудь?

Ещё одна пауза. Длиннее. Юнь показалось – или это игра света? – что его плечи на мгновение напряглись.

– Немного.

– Больше, чем остальные?

Он наконец обернулся. И посмотрел на неё.

Юнь ожидала чего угодно – замешательства, страха, агрессии. Того же потерянного выражения, что было у Маркуса, у Рю. Но увидела другое. Дмитрий смотрел на неё так, будто видел не в первый раз. Не удивлённо, не с интересом незнакомца – узнавая. Как смотрят на человека, которого знали давно, очень давно, и встретили снова после долгой разлуки.

Как смотрят на того, кого видели тысячу раз.

Это длилось секунду, может быть, две. Потом его лицо стало нейтральным – плоским, лишённым выражения.

– Столько же, сколько вы. Имя. Специальность. Обрывки.

– Тогда идём. Нужно разобраться, что произошло.


Общий отсек был достаточно большим, чтобы вместить всех шестерых, но сейчас казался тесным. Может быть, из-за напряжения, повисшего в воздухе. Может быть, из-за того, как они смотрели друг на друга – шесть незнакомцев, связанных чем-то, чего не помнили.

Юнь встала у главного экрана – такого же чёрного, как в рубке. Остальные расположились вокруг овального стола: Маркус и Лена по одну сторону, Амара и Рю по другую. Дмитрий стоял у стены, слегка в стороне, скрестив руки на груди.

– «Сократ», – сказала Юнь. – Выведи всё, что можешь восстановить.

Экран ожил – не изображением внешнего мира, а данными. Схемы, графики, фрагменты текста. Информация появлялась и исчезала, сменяя друг друга с головокружительной скоростью.

– Миссия «Горизонт», – начал ИИ. – Дата старта: 17 марта 2200 года по григорианскому календарю. Цель: достижение границы наблюдаемой Вселенной на околосветовой скорости с использованием устройства, известного как «Игла времени».

– Что такое «Игла времени»? – спросил Рю.

– Артефакт неизвестного происхождения, обнаруженный в поясе Койпера в 2183 году. Форма веретена, приблизительная длина – два и три десятых метра. Материал не поддаётся анализу. Функция: создание локального искривления пространства-времени, позволяющего кораблю «проколоть» границу между космическими циклами.

– Космическими циклами? – переспросила Амара.

– Вселенная циклична. Большой Взрыв, расширение, замедление, сжатие, Большое Сжатие, сингулярность – и новый Большой Взрыв. Цикл повторяется. «Игла времени» позволяла пройти сквозь сингулярность Большого Сжатия и оказаться… здесь.

Юнь посмотрела на чёрный иллюминатор.

– Интерстиция.

– Да. Пространство между циклами. После смерти старой Вселенной, до рождения новой.

Молчание. Юнь почувствовала, как остальные пытаются осмыслить услышанное. Она сама пыталась – и не могла. Слова были понятны по отдельности, но вместе складывались во что-то невозможное.

– Мы пролетели всю Вселенную, – медленно произнёс Маркус. – И оказались за её пределами?

– Технически – да. Хотя «пределы» – не совсем корректный термин. Вселенная не имеет границ в обычном понимании. Но при достаточно высокой скорости и с помощью «Иглы» возможно достичь точки, где пространство-время само перестаёт существовать. И пройти сквозь неё.

– Зачем? – Это Лена. Её голос был ровным, клинически бесстрастным. – Зачем мы это сделали?

«Сократ» помедлил.

– Цель миссии, согласно официальным документам: исследование границ реальности, поиск ответов на фундаментальные вопросы о природе Вселенной. Однако полный набор инструкций был доступен только капитану и частично зашифрован. Шифр утерян вместе с остальными данными.

Юнь почувствовала на себе взгляды. Капитан. Она – капитан. Это она привела их сюда, в эту невозможную точку за краем всего. Только она не помнила зачем.

– Что произошло с нашей памятью? – спросила она.

– Невозможно определить с уверенностью. Наиболее вероятная гипотеза: «Игла времени» использует нейронную информацию в качестве… топлива. Проход через сингулярность требует энергии определённого типа – не электричества, не термоядерной реакции. Структурированной информации высокой сложности. Такой, как человеческие воспоминания.

– «Игла» съела нашу память? – Рю вскочил, едва не опрокинув стул. – Это что, шутка?

– Не съела. Использовала. Разница существенна. Информация не уничтожена – она трансформирована, стала частью процесса прохода. Теоретически это может объяснять, почему базовые навыки и идентичность сохранились, а эпизодическая память – нет.

Амара подалась вперёд.

– Мы знали об этом? До старта?

– Согласно восстановленным фрагментам – да. Экипаж был информирован о возможных рисках, включая частичную или полную потерю памяти. Все подписали документы о согласии.

– Мы согласились забыть всё? – Рю не садился, ходил вокруг стола. – Кто в здравом уме на такое пойдёт?

– Те, кому терять нечего, – сказала Лена.

Все посмотрели на неё. Она пожала плечами.

– Логично, не так ли? Миссия в один конец, за край Вселенной, с гарантированной потерей памяти. Кто полетит? Не те, у кого есть семья, дети, любимая работа. Те, кто хочет убежать. От чего-то или от кого-то.

Юнь почувствовала, как что-то сжалось в груди. Не воспоминание – скорее, тень воспоминания. Ощущение пустоты, которая была в ней до, до полёта, до всего. Пустоты, которую она хотела заполнить – расстоянием, скоростью, невозможностью вернуться.

Она посмотрела на остальных. Маркус хмурился, глядя в стол. Рю остановился, застыл с выражением человека, который пытается вспомнить сон. Амара смотрела на свои руки. Лена – на экран, где всё ещё мелькали данные.

И Дмитрий. Он смотрел на Юнь. Снова. Тем же взглядом – узнающим, тяжёлым, будто видел в ней что-то, чего она сама не видела.

– «Сократ», – сказала Юнь, отворачиваясь от этого взгляда. – Что дальше? Что мы должны делать?

– Первоочередная задача: оценить состояние корабля и экипажа. Вторая: дождаться восстановления данных, которое прояснит ситуацию. Третья…

Пауза. Юнь ждала.

– Третья? – поторопила она.

– Существует проблема, о которой я должен сообщить. Согласно имеющимся данным, мы не единственные в Интерстиции.

Температура в отсеке как будто упала на несколько градусов.

– Объясни.

– Сенсоры корабля не фиксируют ничего в обычном электромагнитном спектре – это ожидаемо, в Интерстиции нет фотонов в привычном понимании. Однако «Игла времени» имеет собственные датчики, регистрирующие информационные структуры. И они показывают присутствие.

– Присутствие чего?

– Неизвестно. Датчики фиксируют паттерн высокой сложности на расстоянии, которое невозможно измерить в метрах или километрах. Ориентировочно – далеко, но в пределах досягаемости для коммуникации. Если бы у этого паттерна была воля и средства связи.

– Ты думаешь, это… разумное существо? – спросила Амара.

– Я думаю, что это структура, сопоставимая по сложности с разумом. Или превосходящая. Больше сказать не могу – данных недостаточно.

Юнь оглядела экипаж. Шесть человек. Шесть незнакомцев, выброшенных за край реальности, с пустой памятью и единственным кораблём. И где-то в этой невозможной тьме – что-то ещё.

– Хорошо, – сказала она. Голос прозвучал увереннее, чем она себя чувствовала. – Начнём с первоочередного. Лена, проведи полное медицинское обследование каждого. Маркус, проверь инженерные системы, убедись, что корабль в порядке. Амара, помоги «Сократу» с восстановлением данных – может быть, твоя специальность пригодится. Рю, осмотри пилотажные системы, навигацию. Дмитрий…

Она повернулась к нему. Он всё ещё смотрел на неё, и теперь, вблизи, она видела: его глаза были не просто светлыми – они были выцветшими. Как у человека, который слишком долго смотрел на что-то слепящее.

– Ты физик. Попробуй понять, где мы и что с нами происходит.

Он кивнул. Медленно, не отводя взгляда.

– Понял.


Юнь сидела в командном кресле, одна в тишине рубки.

Экипаж разошёлся выполнять задания – или подобие заданий. В действительности никто не знал, что делать. Они играли в организацию, в порядок, потому что альтернативой был хаос. Юнь давала указания, потому что была капитаном. Остальные подчинялись, потому что так было проще.

Она смотрела на чёрный экран.

Где-то там – что-то. «Паттерн высокой сложности». Слова «Сократа» не выходили из головы. Разум или то, что могло им быть. В пустоте, которая не должна существовать.

Юнь попыталась вспомнить – хоть что-нибудь. Детство. Дом. Лица родителей, если они у неё были. Первую любовь. Первое разочарование. Что-нибудь личное, человеческое.

Ничего.

Она знала своё имя. Знала возраст. Знала, что была пилотом грузовых челноков, потом – чем-то другим. Знала, что полетела, потому что хотела убежать. Но от чего? Куда? Зачем?

Пустота в голове отзывалась эхом пустоты за бортом.

– «Сократ».

– Да, капитан?

– Эти данные, которые ты восстанавливаешь. Там есть личные записи? Дневники, сообщения?

– Да. Каждый член экипажа вёл личный журнал. К сожалению, большая часть информации повреждена. Но некоторые фрагменты могут быть восстановлены.

– Когда?

– От двенадцати до сорока восьми часов, в зависимости от степени повреждения.

– Приоритизируй мои записи.

– Вас понял.

Юнь откинулась в кресле. Тело всё ещё ныло, но уже меньше. Адаптация. Организм приспосабливался, восстанавливался после… чего? Криосна? Прохода через сингулярность? Она не знала.

Дверь за спиной открылась с тихим шипением.

Юнь обернулась. В проёме стоял Дмитрий.

– Можно?

Она кивнула. Он вошёл, и дверь закрылась за ним. Несколько секунд он стоял молча, глядя на экран – на ту же черноту, которую разглядывала она.

– Ты что-нибудь выяснил? – спросила Юнь.

– Немного. – Он подошёл ближе, встал у соседней консоли. – Интерстиция – не пустота в обычном понимании. Это пространство без фиксированной метрики. Здесь нет расстояния в привычном смысле. Нет времени в привычном смысле. Есть только… возможность.

– Возможность чего?

– Нового начала. Нового Большого Взрыва. Новой Вселенной.

Юнь помолчала.

– «Сократ» сказал, что мы пришли сюда, чтобы что-то исследовать. Найти ответы.

– Возможно. А возможно – чтобы стать частью ответа.

Она посмотрела на него. Он не смотрел на неё – смотрел на экран, на черноту. Его лицо в профиль казалось высеченным из камня.

– Ты помнишь больше, чем говоришь, – сказала Юнь. Это не было вопросом.

Пауза. Долгая.

– С чего ты взяла?

– Ты смотришь на меня так, будто знаешь меня. Будто мы встречались. Не здесь – раньше. Давно.

Дмитрий повернулся к ней. Его глаза – выцветшие, усталые – встретились с её глазами.

– Ты ошибаешься.

– Нет.

Молчание. За иллюминатором – та же невозможная чернота, что и всегда. Та же пустота, от которой хотелось отвернуться, закрыть глаза, притвориться, что её нет.

– Даже если бы я помнил что-то, – сказал Дмитрий наконец, – я не уверен, что это помогло бы. Память – не надёжный свидетель. Особенно здесь.

– Что ты имеешь в виду?

– Интерстиция влияет на всё. На пространство, на время. На информацию. В том числе – на информацию, которую мы называем памятью. – Он отвернулся к экрану. – Возможно, то, что мы помним – или не помним, – не имеет отношения к тому, что было на самом деле.

– Это звучит как отговорка.

– Это звучит как правда. Которую я пока не могу доказать.

Юнь хотела настоять. Потребовать ответов. Приказать – она капитан, это её право.

Но что-то остановило её. Может быть, усталость в его голосе – не физическая, а какая-то другая, более глубокая. Может быть, выражение его лица – не закрытое, скорее, защищённое. Как у человека, который носит броню так долго, что забыл, что под ней.

– Ладно, – сказала она. – Пока – ладно. Но этот разговор не окончен.

– Я знаю.

Он повернулся, чтобы уйти. У двери остановился.

– Капитан.

– Что?

– Береги себя. – Пауза. – Интерстиция… она меняет вещи. Людей. Будь осторожна с тем, что кажется тебе правдой.

Дверь закрылась за ним.

Юнь осталась одна.


Первый день в Интерстиции подходил к концу – если здесь вообще имело смысл говорить о днях. Корабль жил по собственному ритму: восемь часов освещения, восемь часов полумрака, восемь часов темноты. Имитация земных суток, созданная для психологического комфорта экипажа.

Юнь не чувствовала комфорта.

Она обошла корабль – весь, от рубки до двигательного отсека. Знакомилась с пространством, которое должна была знать, но не помнила. «Горизонт» оказался больше, чем она ожидала: командный модуль, научный модуль, жилой блок с шестью каютами, общий отсек, медицинский отсек, технический коридор, грузовой трюм, двигательный отсек с той самой «Иглой времени» в центре.

«Иглу» она разглядывала дольше всего.

Веретено из чего-то, что не было металлом и не было камнем. Поверхность – матовая, тёмная, с едва заметным мерцанием, которое казалось не отражённым светом, а чем-то изнутри. Когда Юнь подошла ближе, у неё возникло странное ощущение: «Игла» знала о её присутствии. Не видела, не слышала – ощущала.

Это было неприятно.

– Опасно? – спросила она вслух.

– Нет, – ответил «Сократ». – «Игла» не проявляет активности. Она в режиме ожидания. Но рекомендую соблюдать дистанцию – её свойства изучены не полностью.

Юнь отступила. «Игла» осталась неподвижной – просто объект, просто устройство. Но ощущение взгляда в спину не проходило, пока она не вышла из отсека.

Теперь она была в своей каюте. Маленькое помещение – койка, стол, шкаф, санузел за перегородкой. На стене – экран, показывающий ту же черноту, что и везде. На столе – личные вещи, смысла которых она не помнила: браслет из потемневшего серебра, блокнот с чистыми страницами, фотография…

Юнь взяла фотографию.

Маленькая девочка. Лет пяти-шести. Тёмные волосы, круглое лицо, улыбка с щербинкой от выпавшего молочного зуба. Она сидела на коленях у женщины – у Юнь, молодой Юнь, с лицом, не тронутым тем, что тронуло его позже.

Дочь?

Юнь попыталась вспомнить – хоть что-нибудь. Имя. Голос. Запах детских волос. Тепло маленького тела рядом.

Ничего.

Только фотография. Только лицо ребёнка, которого она не помнила.

Юнь положила фото обратно. Руки дрожали – едва заметно, но дрожали.

Она легла на койку. Потолок каюты был серым, гладким, безликим. Она смотрела на него и думала – вернее, пыталась думать. Но мысли разбегались, не складываясь в целое.

Дочь. У неё была дочь. Или есть? Что с ней сейчас? Где? С кем?

Сколько лет прошло с момента старта? «Сократ» говорил о «значительном времени». Годы? Десятилетия? При релятивистских скоростях время текло по-разному для тех, кто летит, и тех, кто остался. Для экипажа «Горизонта» могли пройти месяцы. Для Земли – миллионы лет. Или миллиарды.

Девочки на фотографии больше не было. Это Юнь знала наверняка – не разумом, а чем-то глубже. Девочка выросла, состарилась, умерла. Вместе с ней – все, кого Юнь когда-либо знала. Земля, человечество, всё, что имело значение.

Осталась только пустота за бортом.

И странный взгляд Дмитрия Волкова.

Юнь закрыла глаза. Сон пришёл не сразу – крадучись, как вор. Она проваливалась в него рывками, выныривая из полудрёмы, снова погружаясь.

Последнее, что она видела перед тем, как темнота взяла своё, – лицо девочки с фотографии. Улыбка с щербинкой. Голос, который она не помнила, но почему-то знала:

Мама, драконы могут дышать в космосе?

Потом – ничего.


Она проснулась от звука.

Не громкого – наоборот, едва различимого. Шёпот? Скрежет? Юнь лежала неподвижно, прислушиваясь. Звук шёл отовсюду и ниоткуда, как будто сам воздух вибрировал на частоте, которую не улавливал слух, но чувствовало тело.

Потом – тишина.

Юнь села на койке. Темнота – ночной цикл корабля. Только тусклое свечение аварийного освещения у двери.

– «Сократ»?

– Да, капитан?

– Ты слышал что-нибудь?

– Уточните: в каком частотном диапазоне?

– Не знаю. Звук. Как… – Она не могла подобрать слова. – Неважно. Это, наверное, показалось.

– Принято. Однако должен отметить: за последний час зафиксировано семнадцать нехарактерных флуктуаций в системе питания. Причина не установлена.

Юнь встала. Подошла к иллюминатору – маленькому, с ладонь. За ним была всё та же чернота. Та же невозможность.

Но теперь – или ей показалось? – в ней было что-то ещё. Не свет, не форма. Присутствие. Ощущение, что там, в пустоте, которая не была пустотой, кто-то смотрит в ответ.

– «Сократ». Тот паттерн, который ты зафиксировал. Он приблизился?

– Невозможно определить с точностью. В Интерстиции понятие расстояния неоднозначно. Но субъективно – да. Присутствие стало более… выраженным.

Юнь прижала ладонь к холодному стеклу.

– Что оно хочет?

– Неизвестно, капитан. У меня нет достаточных данных для экстраполяции мотивов сущности, природа которой не определена.

– Как ты думаешь – оно разумно?

Пауза. Юнь почувствовала, как ИИ обрабатывает вопрос – не вычисляет, а размышляет.

– Если под разумом понимать способность к осмысленному реагированию на внешние стимулы, к планированию и целеполаганию – то да. Паттерн демонстрирует признаки структуры, которая может поддерживать подобные процессы.

– То есть оно может думать. Может хотеть чего-то.

– Да.

– И оно знает, что мы здесь.

– С высокой степенью вероятности.

Юнь убрала руку от стекла. За иллюминатором по-прежнему ничего не было видно. Но ощущение взгляда не исчезало.

– Почему оно не выходит на контакт?

– Возможно, оценивает нас. Возможно, не имеет средств для коммуникации в понятной нам форме. Возможно, ждёт чего-то.

– Чего?

– Неизвестно.

Юнь вернулась к койке. Села, но не легла. Сон ушёл – теперь в ней было только напряжение. Ожидание чего-то, что должно было случиться.

Она снова взяла фотографию.

Девочка с щербатой улыбкой. Юнь, которая не помнила, как держала её на руках. Как целовала в макушку. Как слышала её смех.

Мама, драконы могут дышать в космосе?

Откуда эти слова? Воспоминание? Или что-то другое – эхо, пришедшее из ниоткуда?

Юнь не знала.

Она сидела в темноте каюты, держа фотографию в руках, и смотрела на лицо ребёнка, которого больше не было.

И пыталась вспомнить – хоть что-нибудь.

Хоть что-нибудь.


Утро – условное утро, по корабельным часам – пришло с гудением систем, переключавшихся на дневной режим. Свет стал ярче, воздух – свежее. Где-то на камбузе зашумела автоматическая кофемашина.

Юнь была в общем отсеке первой.

Она сидела за столом, когда вошли остальные – по одному, по двое. Маркус выглядел помятым, Рю – встревоженным. Лена – всё той же: отстранённой, наблюдающей. Амара принесла кофе для всех – распределила чашки молча, как ритуал.

Дмитрий вошёл последним.

Он выглядел так, будто не спал вовсе. Или спал, но это не помогло. Тени под глазами стали глубже, лицо – острее. Он взял свою чашку, сел в стороне от остальных.

– Отчёт, – сказала Юнь.

Маркус откашлялся.

– Инженерные системы в норме. Реактор работает на тридцати процентах мощности, этого хватит на… – Он замялся. – Собственно, на неопределённый срок. Мы не тратим энергию на движение.

– Потому что некуда двигаться, – добавил Рю. – Навигация бесполезна. Нет координат, нет ориентиров, нет ничего. Мы висим в пустоте, и у меня нет ни малейшего представления, как отсюда выбраться.

– Медицинские показатели в пределах нормы, – сказала Лена. – Физически мы здоровы. Психологически… – Она пожала плечами. – Покажет время.

– «Сократ» и я работали над восстановлением данных, – продолжила Амара. – Прогресс есть, но медленный. Часть файлов повреждена безвозвратно. Часть – зашифрована ключами, которые мы не помним.

Юнь кивнула.

– Дмитрий?

Он поднял взгляд от чашки.

– Я работал над физикой Интерстиции. То, что мы здесь – это не просто «за пределами Вселенной». Это другое.

– Объясни.

Он помедлил, как будто подбирал слова.

– Вселенная – это не только звёзды, планеты, пустота между ними. Это структура. Пространство, время, законы физики – всё это части единой системы. Интерстиция – промежуток между двумя такими системами. Здесь нет привычных законов, потому что нет ничего, что было бы им подчинено.

– Но мы есть, – заметил Рю. – Корабль есть. Мы не растворились, не исчезли.

– Пока – нет. Наш корабль несёт с собой островок прежней реальности. «Игла» каким-то образом поддерживает этот островок. Но за его пределами… – Он кивнул на иллюминатор. – То, что вы видите – это не темнота. Это отсутствие возможности видеть. Нет фотонов, потому что нет пространства для их распространения.

Молчание. Юнь видела, как остальные пытаются переварить услышанное.

– То существо, – сказала она. – «Сократ» засёк что-то за бортом. Что-то разумное. Как оно может существовать здесь, если здесь ничего нет?

Дмитрий посмотрел на неё. Тем же взглядом – узнающим, тяжёлым.

– Я не знаю.

– Но у тебя есть теория.

Пауза. Дмитрий отвёл глаза.

– У меня есть предположения. Но они… преждевременны.

– Тогда сделай их зрелыми.

Он не ответил.

– «Сократ», – сказала Юнь. – Что ты можешь добавить о том присутствии?

– За последние восемь часов интенсивность сигнала увеличилась на семнадцать процентов, – ответил ИИ. – Паттерн остаётся стабильным. Признаков враждебности не обнаружено, но и признаков дружелюбия – тоже. Сущность наблюдает.

– Наблюдает за чем?

– За нами, капитан. С высокой степенью вероятности – за нами.

Юнь посмотрела на экипаж. Шесть человек. Шесть пар глаз, смотрящих на неё в ожидании ответов, которых у неё не было.

– Хорошо, – сказала она. – Мы продолжаем работать. Восстанавливаем данные. Изучаем нашу ситуацию. И готовимся к контакту – если он состоится.

– А если не состоится? – спросил Рю. – Если оно просто будет… смотреть?

– Тогда мы будем смотреть в ответ.

Собрание закончилось. Экипаж расходился – Маркус и Амара вместе, обсуждая что-то вполголоса; Лена – к медотсеку; Рю – к рубке. Дмитрий задержался.

Юнь ждала.

Он подошёл к ней – близко, ближе, чем было комфортно. Его глаза – выцветшие, усталые – смотрели прямо в её глаза.

– Ты спрашивала, помню ли я больше других.

– И ты сказал, что нет.

– Я сказал, что не уверен, поможет ли это.

– Сейчас уверен?

Он молчал. Долго – так долго, что Юнь начала думать, что он не ответит вовсе.

– Капитан. Юнь. – Её имя прозвучало странно в его устах – как слово на языке, который он давно не использовал. – Есть вещи, которые я знаю. Или думаю, что знаю. Но они… сложные. И если я скажу их сейчас, ты не поверишь.

– Попробуй.

– Нет. – Он отступил на шаг. – Не сейчас. Сначала – данные. Доказательства. Потом – разговор.

– Когда?

– Скоро. – Он повернулся к двери. – Когда «Сократ» восстановит достаточно записей. Когда ты увидишь сама.

– Увижу что?

Он обернулся через плечо. И в этот момент – на долю секунды, не больше – Юнь увидела на его лице что-то. Не эмоцию – тень эмоции. Что-то похожее на боль. Или на усталость. Или на то и другое, смешанное так глубоко, что их уже нельзя было различить.

– Правду, – сказал он. – Или то, что мы называем правдой здесь.

Он вышел.

Юнь осталась одна в опустевшем отсеке. За иллюминатором была всё та же чернота. Всё то же ничто.

И где-то там, в этом ничто, что-то смотрело на неё.

Она не отводила взгляд.


День прошёл в рутине – или в том, что они договорились считать рутиной.

Юнь работала в рубке, изучая восстановленные фрагменты бортового журнала. Обрывки текста, куски записей, лишённые контекста. Даты, которые ничего не значили. Упоминания событий, которых она не помнила.

«…день 47, ускорение стабильно, экипаж в норме…»

«…день 892, прошли точку невозврата, Земля теперь в прошлом во всех смыслах…»

«…день 3,451, замедление времени ощутимо, для нас прошёл год, для Вселенной – миллионы лет…»

Миллионы лет. Земля – в прошлом. Девочка на фотографии – в прошлом. Всё – в прошлом.

А она – здесь.

– «Сократ».

– Да, капитан?

– Тот паттерн за бортом. Ты можешь определить его возраст?

– Не в обычном понимании. В Интерстиции время не имеет направления. Но если судить по сложности структуры… – Пауза. – Это что-то очень древнее. Или очень развитое. Или и то, и другое.

– Древнее насколько?

– Невозможно оценить с точностью. Однако… – Ещё одна пауза, дольше. – Есть признаки того, что этот паттерн существовал до нашей Вселенной. До предыдущего цикла.

Юнь помолчала, переваривая услышанное.

– Ты хочешь сказать, что там – что-то, пережившее конец мира?

– Да, капитан. По крайней мере одного конца.

– Может быть, нескольких?

– Возможно. Данных недостаточно.

Юнь посмотрела на экран. Чернота. Пустота. И в ней – нечто, что было до.

Она встала, подошла к иллюминатору. Прижала ладонь к стеклу – холодному, гладкому.

– Если оно пережило конец Вселенной, – сказала она медленно, – значит, это возможно. Пережить.

– Теоретически – да.

– Мы можем сделать то же самое?

– Неизвестно. Мы здесь недостаточно долго, чтобы оценить долгосрочные перспективы. И нет гарантии, что методы, подходящие для той сущности, подойдут для нас.

– Но шанс есть?

– Всегда есть шанс, капитан. Вопрос в его величине.

Юнь убрала руку. За стеклом – ничего не изменилось. Та же чернота. То же присутствие, которое она скорее чувствовала, чем видела.

– Тогда мы будем искать способ, – сказала она.


Ночь – снова условная, по часам – застала её в каюте.

Юнь лежала на койке, глядя в потолок. Сон не шёл.

Фотография была рядом – на тумбочке, лицом вниз. Она не могла смотреть на неё сейчас. Не могла видеть эту улыбку, эти глаза, это лицо ребёнка, которого больше не было.

Мама, драконы могут дышать в космосе?

Откуда эти слова? Почему они не уходят?

Юнь закрыла глаза.

Темнота за веками была другой, чем темнота за бортом. Живой. Наполненной образами, которые не были воспоминаниями – скорее, тенями воспоминаний. Обрывками, не складывающимися в целое.

Голос. Детский голос, звонкий, счастливый.

Запах – яблочный шампунь, слишком сладкий.

Тепло – маленькое тело, прижавшееся к её боку.

И потом – тишина. Страшная, пустая, окончательная.

Юнь открыла глаза.

Она не плакала. Не умела плакать – или разучилась давно, так давно, что не помнила когда.

Но что-то внутри – сжималось. Болело. Требовало – чего? Ответов? Воспоминаний? Или просто покоя, которого не было?

Она встала. Подошла к иллюминатору.

За стеклом – чернота. Пустота. Присутствие.

– Кто ты? – прошептала Юнь.

Ответа не было. Только тишина, и темнота, и ощущение взгляда – нечеловеческого, древнего, непостижимого.

Она стояла так долго – минуты, может быть, часы. Смотрела в пустоту, которая смотрела в ответ.

И думала о девочке с фотографии.

О драконах, которые могут дышать в космосе.

О том, что осталось позади – и о том, что ждало впереди.


Утро второго дня началось с сигнала.

Юнь была в рубке, когда консоль ожила – резко, неожиданно. Экраны, до этого показывавшие стандартную информацию, заполнились чем-то другим. Паттерны. Структуры. Не изображения – скорее, данные, закодированные в визуальной форме.

– «Сократ»?

– Фиксирую входящую передачу. Источник – внешний паттерн.

– Они выходят на контакт?

– Похоже на то. Формат передачи нестандартный. Дешифровка займёт время.

Юнь нажала кнопку внутренней связи.

– Всем членам экипажа – в рубку. Немедленно.

Через минуту они были все – растерянные, напряжённые. Дмитрий вошёл последним, как всегда. Его взгляд сразу упал на экраны – на танцующие паттерны, на структуры, которые не имели названия.

– Что это? – спросил Рю.

– Сообщение, – ответила Юнь. – Нам пишут.

«Сократ» работал – было видно по мерцанию индикаторов, по потоку данных на вспомогательных экранах. Дешифровка, перевод, интерпретация.

Потом – голос. Синтезированный, нейтральный, лишённый эмоций:

– Фрагмент восстановлен. Приблизительный перевод.

Главный экран очистился. На нём появился текст – простой, чёрный на сером фоне.

«вы здесь / мы здесь / ничто другое не здесь»

Молчание.

– Это… всё? – спросила Амара.

– Это начало, – ответил «Сократ». – Передача продолжается.

Экран обновился.

«вы новые / мы старые / время не имеет смысла здесь но мы были раньше»

И ещё:

«вопрос / зачем вы здесь»

Юнь смотрела на слова. На структуру, которая не была языком – скорее, попыткой языка. Что-то древнее, что-то непостижимое пыталось говорить с ними.

И задавало вопрос.

Зачем.

Она не знала ответа. Не помнила, зачем полетела, зачем оставила всё позади, зачем оказалась здесь – в пустоте между мирами, с грузом забытого прошлого и страхом неизвестного будущего.

Но она должна была ответить.

– «Сократ», – сказала она. – Можешь передать сообщение?

– Попробую адаптировать формат. Что передать?

Юнь помедлила. Посмотрела на экипаж – на Маркуса, Лену, Амару, Рю. На Дмитрия, который смотрел на неё тем же взглядом – узнающим, ждущим.

– Передай: «Мы ищем ответы. Мы ищем путь.»

Она не знала, правда ли это. Но это было лучшее, что она могла сказать.

«Сократ» работал. Секунды тянулись. Экран мерцал.

Потом – ответ.

«ответы есть / путь есть / но цена»

И последнее, прежде чем передача оборвалась:

«вы готовы платить»

Экран погас.

Юнь стояла в тишине рубки, окружённая людьми, которых не помнила, в корабле, который был её домом и её тюрьмой.

И думала о цене.

О том, что уже было заплачено – и о том, что ещё предстояло.


После того как экипаж разошёлся – обсуждать, анализировать, бояться каждый по-своему, – Юнь осталась в рубке одна.

Она смотрела на пустой экран.

Вы готовы платить.

Что они хотели? Чего требовали в обмен на ответы, на путь, на что бы то ни было?

Юнь не знала. Но чувствовала – это было только начало.

Первый день в Интерстиции закончился вопросом.

Второй – начался ответом, который не был ответом.

И где-то в глубине этой невозможной тьмы что-то ждало – терпеливо, неторопливо, с уверенностью существа, которое пережило конец мира.

И могло пережить ещё один.


### Глава 2: Инвентаризация

Маркус Хольм не доверял тому, чего не мог потрогать руками.

Это было не упрямство и не ограниченность – просто способ взаимодействия с миром, выработанный за пятьдесят один год жизни, большую часть которой он провёл, разбирая механизмы на части и собирая их обратно. Когда что-то ломалось, Маркус чинил. Когда что-то было непонятно, он разбирал и смотрел, как устроено внутри. Философия, психология, абстрактные теории – всё это существовало где-то на периферии его сознания, но в центре всегда были чертежи, схемы, конкретные цифры.

Сейчас цифры сходили с ума.

Он стоял в техническом коридоре между отсеками четыре и пять, держа в руках лазерный дальномер. Красная точка упиралась в переборку на дальнем конце коридора. Дисплей показывал: 47.3 метра.

Маркус сделал отметку в планшете. Переключился на радар. Тот же коридор, та же переборка: 52.1 метра.

Он нахмурился. Проверил калибровку обоих приборов – в норме. Провёл измерение ещё раз. Лазер: 47.3. Радар: 52.1. Разница почти в пять метров.

– Это бред, – сказал он вслух.

Никто не ответил. Коридор был пуст, освещение работало в экономичном режиме – каждый третий светильник, – и тени ложились под странными углами. Маркус прошёл по коридору, считая шаги. Шестьдесят два шага. При его длине шага – около семидесяти пяти сантиметров – это давало примерно сорок шесть с половиной метров.

Три измерения. Три результата. Ни один не совпадал с другим.

Маркус достал рулетку – старомодную, механическую, доставшуюся ему от отца. Растянул её вдоль пола. Тридцать метров – максимальная длина. Отметил точку, перешёл дальше, растянул снова. Семнадцать метров и двадцать три сантиметра до переборки.

Итого: 47.23 метра.

Почти совпадало с лазером. Но радар по-прежнему показывал 52.1.

– «Сократ», – позвал Маркус, и его голос эхом прокатился по пустому коридору. – Ты фиксируешь аномалии в измерениях расстояний?

– Да, – ответил ИИ из ближайшего динамика. – За последние четырнадцать часов зафиксировано триста семьдесят две флуктуации метрических показателей в различных частях корабля. Отклонения варьируются от двух до одиннадцати процентов от базовых значений.

– Причина?

– Интерстиция не обладает фиксированной метрикой пространства. Расстояние между двумя точками зависит от метода измерения и, предположительно, от траектории между ними.

Маркус сложил рулетку, сунул её в карман комбинезона.

– То есть все три измерения правильные? И лазер, и радар, и шаги?

– Корректнее сказать: ни одно из них не является более «правильным», чем другие. В условиях неопределённой метрики понятие «истинного расстояния» теряет смысл.

– Замечательно, – буркнул Маркус. – Просто замечательно.

Он двинулся дальше по коридору, к двигательному отсеку. Под ногами привычно гудел пол – вибрация систем жизнеобеспечения, работающих в фоновом режиме. Хотя бы это было нормальным. Хотя бы это подчинялось законам, которые он понимал.

Дверь двигательного отсека открылась с тихим шипением. Маркус вошёл – и остановился.

«Игла времени» висела в центре помещения, окружённая кольцами стабилизаторов. Веретено из чего-то тёмного и гладкого, примерно два с половиной метра в длину, без видимых швов, без индикаторов, без каких-либо признаков технологии в привычном понимании. Она не вращалась, не светилась, не издавала звуков – просто была. Присутствовала.

Маркус подошёл ближе. Он уже видел «Иглу» – мельком, когда обходил корабль сразу после пробуждения, – но тогда не останавливался рассмотреть. Теперь он разглядывал её с тем пристальным вниманием, которое обычно уделял сложным механизмам.

Поверхность была матовой, поглощающей свет. Не чёрной – скорее, отсутствующей. Глаз скользил по ней, не находя точки фокуса. Форма казалась простой – веретено, симметричное, обтекаемое – но чем дольше Маркус смотрел, тем больше ему казалось, что форма меняется. Не явно, не на уровне, который можно было бы зафиксировать прибором. Скорее, как оптическая иллюзия, которая выглядит по-разному в зависимости от того, как на неё смотришь.

Он достал сканер – универсальный анализатор, способный определить состав практически любого материала. Навёл на «Иглу». Экран мигнул, выдал серию символов, потом – сообщение об ошибке.

«МАТЕРИАЛ НЕ ИДЕНТИФИЦИРОВАН. АТОМНАЯ СТРУКТУРА НЕ ОПРЕДЕЛЕНА.»

Маркус попробовал другой режим сканирования. Тот же результат. Третий режим – ничего. Сканер просто не мог понять, из чего состоит «Игла». Не «неизвестный элемент» – это было бы объяснимо. Прибор утверждал, что атомной структуры нет.

– «Сократ», что ты можешь сказать о составе «Иглы»?

– Согласно имеющимся данным, «Игла времени» не состоит из атомов в обычном понимании. Наиболее точное описание: информационная структура, принявшая форму материи. Она существует, имеет массу, занимает объём, но её «вещество» – не вещество в физическом смысле.

– Информационная структура, – повторил Маркус. Слова имели смысл по отдельности, но вместе складывались во что-то, чего он не мог осмыслить.

– Представьте программу, которая каким-то образом стала твёрдой. Или математическую формулу, которую можно потрогать. «Игла» – нечто подобное, хотя аналогия неточна.

Маркус протянул руку к поверхности «Иглы». Не коснулся – остановился в нескольких сантиметрах. Воздух рядом с ней казался другим: плотнее, тяжелее. Или это было его воображение.

– Опасно?

– Неизвестно. Предыдущие записи указывают, что прямой контакт не причиняет немедленного вреда. Однако рекомендую соблюдать осторожность.

«Предыдущие записи». Маркус отметил формулировку. Кто-то уже трогал «Иглу». Возможно, он сам – в прошлом, которого не помнил.

Он опустил руку.

– Ладно. Что с её функциональностью? Она работает?

– «Игла» находится в режиме ожидания. Все показатели в пределах нормы, насколько можно судить. Однако её основная функция – проход через сингулярность – уже выполнена. Текущее состояние можно сравнить с двигателем после достижения пункта назначения: включён, но не задействован.

Маркус обошёл «Иглу» по кругу. Стабилизаторы вокруг неё выглядели обычно – металл, провода, индикаторы. Человеческая технология, понятная и предсказуемая. Но в центре всего этого – объект, который отказывался подчиняться законам физики.

Он провёл рукой по одному из стабилизаторов. Холодный металл, знакомое ощущение.

– Эти системы я могу понять, – сказал он, скорее себе, чем «Сократу». – Они построены по принципам, которые работают. Но эта штука…

– «Игла» была создана не людьми, – напомнил ИИ. – Согласно восстановленным данным, её обнаружили в поясе Койпера в 2183 году. Происхождение неизвестно.

– Или было неизвестно.

– Уточните.

Маркус помолчал, глядя на тёмное веретено.

– Мы прилетели сюда, в эту… Интерстицию. «Сократ» говорит, что здесь есть что-то ещё – какой-то разумный паттерн. Может, это они создали «Иглу»? Оставили её для нас, чтобы мы смогли прийти?

– Гипотеза не противоречит имеющимся данным. Но подтвердить её невозможно без дополнительной информации.

– Которой у нас нет.

– Пока нет.

Маркус вздохнул. Он привык к проблемам, которые можно решить: сломанный механизм, неисправная цепь, течь в трубопроводе. Всё это имело причины, следствия, решения. Но «Игла» – и всё, что её окружало, – были чем-то другим. Загадкой, у которой, возможно, не было ответа. По крайней мере, не такого, который он мог бы понять.

Он развернулся и вышел из двигательного отсека.


Медотсек располагался в противоположном конце корабля. Маркус шёл туда, отмечая по пути мелкие детали: царапину на переборке, которую не помнил; пятно на потолке, похожее на след от какой-то жидкости; вмятину на двери одной из кают. Следы жизни, следы времени. Сколько месяцев – или лет – они провели на этом корабле до того, как потеряли память? Что происходило в эти месяцы?

Лена была в медотсеке, как он и ожидал. Она стояла у диагностического стола, изучая данные на голографическом дисплее. При его появлении обернулась – без удивления, без особого интереса. Просто констатировала факт его присутствия.

– Хольм.

– Скарсгард. – Он подошёл ближе, заглянул в дисплей. Графики, цифры, аббревиатуры, большинство которых ему ничего не говорили. – Что-нибудь нашла?

– Много чего. – Она провела пальцем по экрану, увеличивая один из графиков. – Смотри. Это уровни кортизола и адреналина в крови каждого из нас. Видишь паттерн?

Маркус не видел. Линии прыгали вверх-вниз, как на любом другом графике.

– Объясни.

– Эти показатели характерны для выхода из криогенного сна. Специфическая гормональная картина – тело восстанавливается после длительного периода пониженного метаболизма. Атрофия мышц минимальная, но заметная. Небольшое обезвоживание, дефицит некоторых витаминов. Классика криостаза.

– И что в этом странного?

Лена посмотрела на него – тем холодным, оценивающим взглядом, который, как он начинал понимать, был для неё нормой.

– Записей о криостазе нет. Ни одной. Я проверила бортовой журнал, медицинские логи, данные криокамер. Ничего. Как будто мы никогда не засыпали.

Маркус нахмурился.

– Но физиология говорит, что засыпали.

– Именно. Тела помнят то, чего не помним мы. И не помнят бортовые системы.

Она свернула график, вызвала другой – на этот раз что-то похожее на сканирование мозга.

– Вот ещё кое-что. Это твоя нейровизуализация.

Маркус увидел знакомые очертания человеческого мозга, подсвеченного разными цветами. Некоторые области светились ярче, другие – тусклее.

– Гиппокамп, – сказала Лена, указывая на одну из структур. – Отвечает за формирование и хранение долговременных воспоминаний. Видишь эти затемнения?

Маркус видел – тёмные пятна среди общего свечения, как дыры в ткани.

– Это повреждения?

– Не совсем. Скорее… лакуны. Области, где информация была, а теперь её нет. Не стёрта – именно изъята. Как если бы кто-то очень аккуратно вырезал определённые участки памяти, оставив структуру мозга нетронутой.

– «Игла», – сказал Маркус. – «Сократ» говорил, что она использует воспоминания как топливо.

– Возможно. Но это объясняет только эпизодическую память – события, переживания. А у нас сохранились навыки, знания, личность. Процедурная память цела. Семантическая – частично. Пострадала именно автобиографическая часть. – Лена помолчала. – Это не случайная потеря. Это избирательное изъятие.

Маркус смотрел на изображение своего мозга с дырами вместо воспоминаний. Где-то там были годы его жизни: детство, юность, карьера, отношения, победы, поражения. Всё то, что делало его им. И всё это исчезло – аккуратно, хирургически.

– У остальных то же самое?

– Да. С незначительными вариациями. У Танаки потеря меньше – возможно, из-за возраста, меньше накопленного материала. У Волкова… – Она замолчала.

– Что у Волкова?

Лена вызвала другой скан – тот же мозг, но паттерн свечения был совершенно иным.

– Это его гиппокамп. Видишь разницу?

Маркус видел. Вместо относительно однородного свечения с тёмными пятнами – мозаика из ярких и тусклых участков, хаотичная, без видимой структуры.

– Что это значит?

– Я не уверена. Такого паттерна нет в медицинской литературе. Это не амнезия в обычном понимании. Скорее… – Она подбирала слова. – Как если бы его память была перезаписана много раз. Слой за слоем. Новая информация поверх старой, поверх ещё более старой. Палимпсест.

– То есть он помнит больше, чем мы?

– Или меньше. Или иначе. Невозможно сказать без детального обследования, на которое он вряд ли согласится.

Маркус вспомнил взгляд Дмитрия – тот странный, узнающий взгляд, которым он смотрел на капитана. Как на человека, которого видел много раз.

– Почему он должен отказаться?

Лена выключила дисплей. Голографические образы растворились в воздухе.

– Потому что он что-то скрывает. Я врач – я вижу, когда люди лгут. Волков не лжёт напрямую, но недоговаривает. Много недоговаривает.

– Может, он просто… замкнутый?

– Может. А может – он единственный из нас, кто знает, что происходит. И молчит по какой-то причине.

Маркус подумал об этом. О человеке с перезаписанной памятью. О взгляде, который знал слишком много. О молчании, которое скрывало слишком многое.

– Ты сказала капитану?

– Пока нет. Хотела сначала убедиться. – Лена посмотрела на него. – Теперь убедилась.

– И что думаешь делать?

– Наблюдать. Ждать. Собирать данные. – Она пожала плечами – движение, лишённое эмоций, просто констатация. – Это всё, что мы можем сейчас.


Маркус нашёл Амару в биологической лаборатории.

Она сидела за рабочим столом, уставившись на экран, где медленно вращалась трёхмерная модель какой-то молекулы. При его появлении вздрогнула, обернулась – и Маркус увидел на её лице выражение, которое мог описать только одним словом: растерянность.

– Хольм, – сказала она. – Который час?

Странный вопрос. Маркус посмотрел на часы, встроенные в рукав комбинезона.

– Четырнадцать двадцать семь по корабельному.

Амара смотрела на него несколько секунд, не моргая. Потом перевела взгляд на собственные часы. Потом – на дисплей рабочей станции.

– Нет, – сказала она медленно. – Это невозможно.

– Что невозможно?

– Когда я села за этот стол, было одиннадцать. Одиннадцать ноль три. Я помню точно – смотрела на часы, начинала работу. И сейчас… – Она снова посмотрела на дисплей. – Сейчас должно быть около часа. Максимум – половина второго. Я работала два, может быть, три часа.

– Три часа и двадцать минут, – сказал Маркус. – По твоим расчётам.

– Да.

– Но прошло больше трёх.

– Прошло семь. – Голос Амары дрогнул. – Семь часов, Хольм. Я потеряла четыре часа. Просто… пропустила.

Маркус подошёл ближе. На экране всё ещё крутилась молекула – что-то сложное, многоуровневое, с сотнями связей.

– Ты теряла сознание? Засыпала?

– Нет! – Она встала, отодвинув стул с резким скрипом. – Я работала. Анализировала данные. Делала заметки. Вот, смотри. – Она указала на планшет, лежащий рядом. – Записи. С временны́ми метками.

Маркус взял планшет, пролистал записи. Первая – 11:07. Вторая – 11:23. Третья – 11:58. Четвёртая…

– Четырнадцать ноль девять, – прочитал он вслух.

Между третьей и четвёртой записью – провал в два с лишним часа. Никаких промежуточных отметок, никаких заметок. Просто скачок.

– Я не замечала, – прошептала Амара. – Я работала, думала, записывала – и вдруг поняла, что за окном… – Она осеклась. – То есть, за окном ничего, понятно. Но освещение. Оно изменилось. Стало ярче. Дневной цикл сместился.

– «Сократ», – позвал Маркус. – Ты фиксировал какие-либо аномалии в лаборатории биологии за последние семь часов?

– Фиксировал, – ответил ИИ. – Три эпизода нелинейного течения локального времени. Длительность: 47 минут, 1 час 12 минут, 58 минут. Совокупная разница между субъективным временем доктора Нкечи и корабельным временем – приблизительно три часа.

– Три, – повторил Маркус. – А она говорит о четырёх.

– Четвёртый эпизод, вероятно, остался незафиксированным. Сенсоры в этом помещении имеют области с пониженным покрытием.

Амара опустилась обратно на стул. Её руки слегка дрожали.

– Время здесь ненадёжно, – сказала она, будто пытаясь убедить саму себя. – «Сократ» говорил – нет фиксированной метрики. Это касается и пространства, и времени.

– Пространство я уже проверил. – Маркус рассказал ей о флуктуациях расстояний, о трёх разных измерениях одного коридора. Амара слушала, кивая – не удивлённо, скорее, с мрачным удовлетворением человека, чьи худшие подозрения подтвердились.

– Интерстиция, – сказала она, когда он закончил. – Пространство между циклами. Здесь нет законов – или законы другие. Мы существуем в… в промежутке. Как во сне, где время и расстояние – условности.

– Только это не сон.

– Нет. Не сон.

Маркус посмотрел на экран с молекулой.

– Что ты анализировала? До того, как потеряла время?

– Пыталась понять биохимию нашей амнезии. – Амара потёрла виски. – Лена дала мне образцы крови, спинномозговой жидкости. Я искала следы – химические маркеры, которые могли бы указать на механизм потери памяти. Нашла кое-что странное.

Она вызвала на экран новое изображение – график с несколькими пиками.

– Это спектральный анализ. Видишь этот пик?

Маркус видел – резкий всплеск на фоне относительно ровной линии.

– Что это?

– Не знаю. Вещество, которого не должно быть в человеческом организме. Не токсин, не метаболит, не лекарство. Что-то… другое. – Она увеличила пик. – Структура напоминает нейромедиатор, но с модификациями, которых я никогда не видела. Как если бы кто-то взял серотонин и переписал его на молекулярном уровне.

– «Игла»?

– Возможно. Или что-то связанное с ней. Или… – Амара замолчала.

– Или?

– Или мы сами. Может, мы сделали это с собой. Добровольно. До того, как забыли.

Маркус вспомнил слова Лены: «Это не случайная потеря. Это избирательное изъятие». Вспомнил мозг Дмитрия – палимпсест, слой за слоем перезаписанной информации.

– Зачем кому-то добровольно стирать собственную память?

– Не знаю. – Амара покачала головой. – Пока не знаю. Но я намерена выяснить.


Следующие несколько часов Маркус провёл, методично проверяя каждую систему корабля.

Это было то, что он умел. То, что давало ощущение контроля в мире, где контроль, похоже, был иллюзией. Он переходил из отсека в отсек, запускал диагностику, сверялся с показаниями, делал пометки в планшете. Реактор: норма. Система жизнеобеспечения: норма. Регенерация воздуха: норма. Водоочистка: норма. Освещение, гравитация, связь – всё работало, всё функционировало, как будто они находились на орбите Земли, а не в провале между мирами.

Корабль был в идеальном состоянии. Слишком идеальном, может быть. За месяцы – или годы – полёта должен был накопиться износ: мелкие поломки, замены деталей, следы ремонта. Но «Горизонт» выглядел так, будто только что сошёл со стапелей. Всё новое, всё блестящее, всё безупречное.

Кроме людей. Люди были изношены.

Маркус остановился у одного из иллюминаторов в жилом модуле. Небольшое окно – сорок сантиметров в диаметре, закалённое стекло. За ним была чернота. Та же чернота, что везде: не темнота, а отсутствие.

Он стоял, глядя в это отсутствие, и пытался понять, что чувствует. Страх? Возможно – но отдалённый, приглушённый. Любопытство? Да, пожалуй. Желание разобраться, понять, найти решение – потому что у каждой проблемы должно быть решение.

Должно быть?

Голос в голове – его собственный – звучал неуверенно. Впервые в жизни Маркус столкнулся с чем-то, что, возможно, не имело решения. По крайней мере, не такого, которое он мог бы найти.

Шаги за спиной. Он обернулся.

Дмитрий Волков стоял в дверном проёме. Худощавая фигура в тёмном комбинезоне, выцветшие глаза, лицо, лишённое выражения.

– Хольм, – сказал он. Не приветствие – констатация.

– Волков.

Молчание. Дмитрий подошёл ближе – не к Маркусу, а к иллюминатору рядом. Встал, глядя в ту же черноту.

Маркус наблюдал за ним краем глаза. Остальные – он, Амара, Рю, даже капитан – избегали смотреть в иллюминаторы. Что-то в этой пустоте было неправильным, отталкивающим на инстинктивном уровне. Глаза не хотели фокусироваться на ничто; разум сопротивлялся восприятию того, чего не должно существовать.

Но Дмитрий смотрел. Спокойно, без видимого напряжения. Его лицо не изменилось – то же отсутствующее выражение, что и всегда. Как будто вид абсолютной пустоты за бортом был для него привычным. Как будто он смотрел на это много раз.

– Ты не боишься, – сказал Маркус. Не вопрос – утверждение.

Дмитрий чуть повернул голову.

– Чего?

– Этого. – Маркус кивнул на иллюминатор. – Пустоты. Все остальные… мы нервничаем. Стараемся не смотреть. А ты – нет.

Пауза. Долгая, тяжёлая.

– Не вижу смысла в страхе, – сказал Дмитрий наконец. – Страх – реакция на угрозу. Пустота – не угроза. Она просто есть.

– Пустота, в которой, по словам «Сократа», что-то живёт. Что-то, что наблюдает за нами.

– Да.

– И это тебя не беспокоит?

Дмитрий помолчал. Потом:

– Когда ты работаешь с механизмом, ты боишься его?

– Зависит от механизма.

– Ты понимаешь его. Знаешь, как он устроен, что может сделать. Понимание исключает иррациональный страх.

– Ты хочешь сказать, что понимаешь это? – Маркус указал на черноту за стеклом.

Дмитрий не ответил сразу. Его глаза – бледные, почти бесцветные – смотрели в пустоту с выражением, которое Маркус не мог прочитать.

– Я говорю, что страх – непродуктивная реакция. Если мы хотим выжить, нужно понимать, а не бояться.

– Легко сказать.

– Да. – Голос Дмитрия был плоским, лишённым эмоций. – Легко сказать.

Он отвернулся от иллюминатора и двинулся к двери. У порога остановился.

– Хольм.

– Что?

– Ты инженер. Ты ищешь решения. Это хорошо. – Пауза. – Но некоторые проблемы не имеют инженерных решений. Некоторые проблемы требуют другого.

– Чего?

Дмитрий не ответил. Вышел, и дверь закрылась за ним с тихим шипением.

Маркус остался один у иллюминатора.

Он смотрел на черноту – заставил себя смотреть, как смотрел Дмитрий. Пытался увидеть то, что видел он: не угрозу, не страх, просто то, что есть.

Не получалось. Глаза скользили по поверхности небытия, не находя точки опоры. Разум сопротивлялся, отказывался принимать.

Но кое-что Маркус всё-таки увидел.

Дмитрий Волков смотрел на эту пустоту, как человек, который смотрел на неё раньше. Много раз. Так много, что перестал бояться.

Откуда у него эта привычка? Когда он успел её приобрести?

И почему – при всей его невозмутимости – в глубине выцветших глаз Маркус заметил что-то похожее на усталость? Не физическую, не от недосыпа. Другую – глубинную, застарелую, как шрам, который болит в непогоду.

Усталость человека, который слишком много видел.

Слишком много помнил.


Вечер – по корабельным часам – застал Маркуса в двигательном отсеке.

Он вернулся к «Игле». Не знал зачем – может быть, искал ответы. Может быть – просто не мог оставаться на месте. Работа успокаивала его, а «Игла» была самой большой загадкой на корабле. Самой большой проблемой, требующей решения.

Он расставил вокруг неё сенсоры – переносные детекторы, способные фиксировать электромагнитные поля, гравитационные аномалии, тепловое излучение. Подключил их к планшету, запустил запись. Если «Игла» делала что-то – хоть что-нибудь, – он хотел это увидеть.

Первый час – ничего. Показания ровные, без всплесков.

Второй час – мелкие флуктуации. Гравитация рядом с «Иглой» колебалась на тысячные доли процента. Незначительно, почти в пределах погрешности – но всё же.

Третий час – температура поверхности «Иглы» повысилась на 0.3 градуса. Потом вернулась к норме. Потом снова повысилась – уже на 0.7.

Маркус смотрел на графики. Пульсация. Ритмичная, как дыхание. Как сердцебиение.

– Она живая? – спросил он вслух.

– Вопрос некорректен, – ответил «Сократ». – «Жизнь» в биологическом понимании требует метаболизма, размножения, эволюции. «Игла» не демонстрирует этих признаков. Однако она проявляет активность, которую можно интерпретировать как реакцию на окружающую среду.

– Реакцию на что?

– На вас. Температурные колебания начались, когда вы вошли в отсек. Они прекращаются, когда вы отходите дальше трёх метров, и возобновляются, когда вы приближаетесь.

Маркус посмотрел на тёмное веретено. Оно висело неподвижно, как и прежде, – но теперь он знал, что оно замечает его. Реагирует на его присутствие.

Он сделал шаг назад. Проверил показания – температура начала снижаться.

Шаг вперёд. Температура пошла вверх.

– Она знает, что я здесь.

– Предположительно – да.

– Это… должно пугать?

– Неизвестно. «Игла» не проявляла враждебности на протяжении всей миссии. Однако её истинные возможности и намерения остаются неопределёнными.

Маркус стоял на границе – три метра от «Иглы», граница, за которой она его «видела». Он мог отступить, уйти, вернуться к понятным механизмам и системам. Или мог подойти ближе и посмотреть, что произойдёт.

Он выбрал второе.

Шаг. Ещё шаг. Температура «Иглы» росла – 0.8 градуса, 0.9, целый градус выше нормы. Гравитационные показания начали колебаться сильнее. Электромагнитный фон вокруг «Иглы» пошёл волнами.

На расстоянии метра Маркус остановился.

Воздух здесь был другим. Плотнее, тяжелее – то же ощущение, что и раньше, только сильнее. Кожа покрылась мурашками, волоски на руках встали дыбом. Не от холода – от чего-то другого. От присутствия, которое он чувствовал, но не мог увидеть.

«Игла» перед ним казалась больше – или это был оптический обман? Её поверхность – всё та же матовая чернота – как будто смотрела на него. Не глазами – у неё не было глаз. Но ощущение взгляда было безошибочным.

Маркус протянул руку.

Пальцы остановились в сантиметре от поверхности. Он чувствовал тепло – не жар, просто тепло. И что-то ещё: вибрацию, низкочастотную, на границе восприятия. Как гул двигателя, только глубже, древнее.

Коснуться?

Он хотел. Что-то – любопытство, одержимость, желание понять – толкало его вперёд.

Но что-то другое – инстинкт, осторожность, память, которой у него не было, – останавливало.

– Не сейчас, – сказал он вслух. Скорее себе, чем «Игле». – Не сейчас.

Он отступил назад. Раз, два, три шага. Пересёк невидимую границу, за которой «Игла» переставала его замечать.

Температурные показания начали снижаться. Гравитация выровнялась. Электромагнитный фон успокоился.

Маркус смотрел на тёмное веретено.

Оно снова было неподвижным. Просто объект, просто вещь. Но он знал – теперь знал точно, – что это не так. «Игла» была чем-то большим. Чем-то, что реагировало, чувствовало, ждало.

Ждало чего?

– «Сократ», – сказал он, не отводя взгляда от «Иглы». – Есть ли в восстановленных записях информация о том, как экипаж взаимодействовал с «Иглой» до потери памяти?

– Частично. Большая часть данных повреждена. Однако сохранились фрагменты, указывающие на регулярные «сеансы настройки» – периоды, когда член экипажа находился в непосредственной близости от «Иглы» в течение нескольких часов.

– Для чего?

– Неизвестно. Записи не содержат объяснений. Только факты: дата, время, имя участника, продолжительность.

– Кто проводил эти сеансы чаще всего?

Пауза. Потом:

– Капитан Юнь Сяомин. И доктор Дмитрий Волков.

Маркус кивнул. Он не знал, что это значит, но отметил про себя: Юнь и Дмитрий. Капитан и физик. Двое, кто, похоже, знали об «Игле» больше других.

Двое, у кого были свои секреты.


Ночной цикл накрыл корабль приглушённым освещением и тишиной.

Маркус лежал в своей каюте – маленькой, функциональной, обезличенной. Койка, стол, шкаф. Ничего личного, никаких следов того, кем он был до потери памяти. Только стандартный набор вещей, выданный каждому члену экипажа.

Сон не шёл.

Он смотрел в потолок и думал о том, что узнал за день. Флуктуации пространства. Нестабильность времени. «Игла», которая реагировала на присутствие. Дмитрий, который смотрел в пустоту без страха.

Пазл, у которого не хватало большей части деталей.

Маркус привык решать проблемы. Находить поломки и устранять их. Разбираться в механизмах и заставлять их работать. Но здесь – в этом месте, которое не было местом, – его навыки казались бесполезными. Что толку от инженерного мышления, когда сами законы физики отказывались работать?

И всё же – он не мог просто сдаться. Не мог принять неопределённость как данность. Это было не в его характере.

Он встал, подошёл к маленькому иллюминатору каюты. За ним – та же чернота. То же отсутствие всего.

Но теперь – он мог бы поклясться – в этой черноте было что-то ещё. Не свет, не форма. Просто… присутствие. Ощущение, что там, в пустоте, кто-то смотрит в ответ.

«Вы здесь. Мы здесь. Ничто другое не здесь.»

Слова из сообщения, которое пришло несколько часов назад. Маркус вспомнил их с неприятной ясностью.

«Вы готовы платить.»

Что это значило? Платить чем? За что?

Он не знал. Но чувствовал – ответ был где-то рядом. В данных, которые ещё предстояло восстановить. В памяти, которую они потеряли. В секретах, которые некоторые из них – Дмитрий, Юнь – всё ещё хранили.

Маркус вернулся к койке. Лёг, закрыл глаза.

Перед внутренним взором плыли образы: «Игла», пульсирующая теплом. Дмитрий у иллюминатора, бесстрашно глядящий в пустоту. Графики с провалами – потерянное время Амары. Сканы мозга с дырами вместо воспоминаний.

Пазл. Пазл с недостающими деталями.

Но он найдёт их. Рано или поздно – найдёт.

Потому что это единственное, что он умел делать: находить решения.

Даже когда решений, казалось, не существовало.


Сон всё-таки пришёл – урывками, тревожный.

Ему снилось что-то: коридоры корабля, которые тянулись бесконечно; двери, которые открывались в пустоту; голоса, говорящие на языке, который он почти понимал.

И «Игла». Она была в центре всего – тёмное веретено, пульсирующее, живое. Она звала его. Хотела чего-то. Ждала.

Маркус проснулся, когда освещение начало усиливаться – утренний цикл. Тело ныло от неудобной позы, глаза жгло от недосыпа.

Но разум был ясен.

Он знал, что будет делать дальше. Продолжать. Искать. Разбираться.

Потому что сдаваться – не вариант.

Никогда не был.


### Глава 3: Фрагменты

Юнь проснулась с именем на губах.

Мэй.

Она лежала неподвижно, глядя в потолок каюты, и пыталась ухватить остатки сна. Что-то было – голос, смех, тепло. Детские руки, обнимающие за шею. Слова, которых она не могла разобрать.

Потом – ничего. Сон рассыпался, как пепел, оставив только имя и глухую боль где-то под рёбрами.

Мэй.

Девочка с фотографии. Её дочь. Должна быть её дочь.

Юнь села на койке. Освещение каюты было приглушённым – предрассветный режим, переход от ночного цикла к дневному. В углу, на тумбочке, лежала фотография – лицом вниз, как она оставила её вчера.

Она не стала переворачивать. Не сейчас.

Вместо этого встала, прошла в санузел, плеснула в лицо холодной водой. Отражение в зеркале смотрело на неё глазами незнакомки – женщина сорока двух лет, с резкими чертами лица и тёмными кругами под глазами. Где-то в этом лице были следы прошлого: морщинки у глаз, залом между бровей, шрам над левой бровью (откуда?). Карта жизни, которую она не могла прочитать.

– «Сократ», – сказала она, выходя из санузла. – Статус восстановления данных.

– Доброе утро, капитан. Восстановление продолжается. На данный момент извлечено приблизительно двенадцать процентов архива. Большая часть – системные логи, технические записи. Однако удалось частично восстановить бортовой журнал.

Юнь остановилась.

– Бортовой журнал?

– Да. Ваш личный журнал капитана. Сохранность фрагментарная – около семнадцати процентов от общего объёма. Но некоторые записи читаемы.

Она почувствовала, как сердце ускорило ритм. Записи. Её записи. Слова, которые она писала до того, как забыла всё.

– Выведи на экран в рубке. Я иду.


Рубка встретила её тишиной и мерцанием консолей.

Юнь села в командное кресло – привычное движение, которое тело помнило лучше разума. Экран перед ней ожил, заполнился текстом. Её почерк – угловатый, торопливый, с характерным наклоном влево. Она узнала его мгновенно, хотя не помнила, как училась писать.

Записи были разрознены, хаотичны – фрагменты разной длины, разделённые датами. «Сократ» отсортировал их хронологически, насколько это было возможно.

Юнь начала читать.


День 12

Ускорение стабилизировалось. Экипаж адаптируется к режиму. Маркус жалуется на шум в системе охлаждения – говорит, что слышит его даже сквозь переборки. Лена провела первичный медосмотр: все показатели в норме. Амара начала серию экспериментов с образцами, взятыми перед стартом. Говорит, что хочет «зафиксировать базовую линию» – сравнивать потом, когда время начнёт вести себя странно.

Дмитрий молчит. Как всегда. Работает над расчётами в одиночку, выходит только на общие собрания. Рю пытается его разговорить – безуспешно. Не знаю, что у него в голове. Не уверена, что хочу знать.

До точки назначения – 892 дня по корабельному времени. По внешнему – уже миллионы лет. Земля позади. Навсегда.


Юнь перечитала последнюю фразу. «Земля позади. Навсегда.» Она написала это – она – и в словах не было ни сожаления, ни страха. Только констатация факта.

Кем она была, эта женщина, которая так легко отпустила целую планету?

Она пролистала дальше.


День 47

Ускорение стабильно, экипаж в норме. Рутина устанавливается – это хорошо. Люди привыкают, адаптируются. Даже Дмитрий стал появляться в общем отсеке чаще. Вчера видела, как он разговаривал с Амарой – о чём-то научном, судя по жестам. Прогресс.

«Игла» работает без сбоев. Маркус проводит ежедневные проверки – говорит, что она «ведёт себя предсказуемо». Не знаю, что это значит применительно к объекту, который никто не понимает. Но если инженер спокоен – я тоже спокойна.

Иногда ночью я смотрю в иллюминатор. Там уже нет звёзд – мы летим слишком быстро, свет не успевает. Только красное смещение позади и синее впереди. Мы движемся сквозь Вселенную, как пуля сквозь воду.

Не знаю, куда мы придём. Но знаю, что хочу увидеть.


Юнь остановилась на последней фразе. «Не знаю, куда мы придём. Но знаю, что хочу увидеть.»

Что она хотела увидеть? Что было достаточно важным, чтобы оставить всё позади – Землю, человечество, дочь на фотографии?

Она не знала. Записи не объясняли.

Дальше – провал. Несколько сотен дней без данных. Потом:


День 892

Прошли точку невозврата.

Это не метафора. Маркус рассчитал: при текущей скорости и запасе топлива разворот невозможен. Даже если бы мы захотели вернуться – не смогли бы. Земля теперь в прошлом во всех смыслах.

Экипаж принял новость по-разному. Рю – с бравадой (которая никого не обманывает). Лена – с безразличием (которое, кажется, искреннее). Амара – с научным интересом (она записала свою реакцию для какого-то исследования). Маркус – молча, с каменным лицом.

Дмитрий ничего не сказал. Но я заметила: он смотрел в иллюминатор дольше, чем обычно. Смотрел назад – туда, где была Земля. Или туда, где она будет. Время здесь – странная штука.

Я думала, что буду чувствовать что-то. Сожаление, страх, освобождение – хоть что-то. Но чувствую только пустоту. Ту же пустоту, что гнала меня сюда.

Мэй осталась позади. В буквальном смысле – она умерла миллионы лет назад по внешнему времени. В переносном – я оставила её, когда села на этот корабль.

Не знаю, правильно ли я поступила. Наверное, уже неважно.


Юнь перечитала абзац о Мэй.

«Она умерла миллионы лет назад по внешнему времени.»

Умерла. Не «осталась», не «ждёт» – умерла. И та Юнь, которая писала эти строки, знала это. Приняла это.

Почему?

Она попыталась вспомнить – хоть что-нибудь. Как выглядела Мэй, кроме фотографии. Как звучал её голос. Как пахли её волосы.

Ничего. Только тень сна, растаявшая при пробуждении.

Юнь сглотнула и продолжила читать.


День 1,247

Первые признаки замедления времени.

Дмитрий показал расчёты: наше субъективное время теперь течёт в 700 раз медленнее, чем внешнее. За один наш день снаружи проходит почти два года. За месяц – около шестидесяти лет.

Я пыталась осмыслить это. Не получилось. Числа слишком большие, слишком абстрактные. Когда я пишу эти строки, на Земле – если она ещё существует – проходят часы. Когда закончу – дни.

Рю спросил: «А если там кто-то смотрит на нас? Что он видит?»

Дмитрий ответил: «Неподвижную точку. Мы движемся так быстро, что для внешнего наблюдателя почти застыли во времени.»

Застыли. Хорошее слово. Именно так я себя чувствую.


Ещё провал – долгий, почти две тысячи дней без записей. Юнь пролистывала пустые страницы, чувствуя, как нарастает беспокойство. Что происходило всё это время? Почему она не писала?

Потом – снова текст.


День 3,451

Замедление времени ощутимо. Для нас прошёл год. Для Вселенной – миллионы лет.

Странно писать это. Ещё страннее – чувствовать. Мы стали чем-то вроде призраков, скользящих сквозь историю. Звёзды за бортом рождаются и умирают быстрее, чем мы успеваем моргнуть. Галактики сливаются, разлетаются, исчезают. Вселенная стареет – а мы остаёмся.

Дмитрий говорит, что это нормально. Что так и должно быть. Что «Игла» ведёт нас правильным курсом.

Я спросила: «Откуда ты знаешь?»

Он не ответил. Только посмотрел на меня – тем взглядом, который я так и не научилась читать. Потом вернулся к своим расчётам.

Иногда мне кажется, что он знает больше, чем говорит. Намного больше. Но когда я пытаюсь спросить – он закрывается. Уходит в себя. Как будто боится чего-то.

Или – как будто уже видел это раньше.


Юнь остановилась на последней фразе.

«Как будто уже видел это раньше.»

Она вспомнила взгляд Дмитрия при их первой встрече после пробуждения. Узнавание. Усталость. То же ощущение, что у человека, который повторяет что-то в сотый раз.

Совпадение? Или та Юнь, которая писала журнал, замечала то же самое?

Она пролистала дальше. Записи становились реже, короче. Иногда – только даты, без текста. Иногда – обрывки фраз, смысл которых ускользал:

«…сигнал от «Иглы» изменился, Маркус не может объяснить…»

«…Амара говорит, что наши клетки меняются, адаптируются к чему-то…»

«…Дмитрий опять смотрел в пустоту, часами, не двигаясь…»

«…снилась Мэй, впервые за сотни дней, она говорила что-то важное, но я забыла…»

«…приближаемся к границе, «Сократ» фиксирует аномалии…»

Потом – длинный провал. Тысячи дней без записей.

И наконец – последняя. Единственная полная запись после провала.


День [нечитаемо]

Прохожу инициализацию.

Если читаешь это – помни: ты выбирала. Всегда выбирала. Не позволяй им сказать, что у тебя не было выбора.

Ты выбрала прилететь. Выбрала пройти. Выбрала забыть.

Не знаю, что будет дальше. Не знаю, кем я стану, когда проснусь. Может быть, тем же человеком. Может быть – совсем другим.

Но если ты – это я, если ты читаешь эти слова – знай: всё, что произошло, произошло потому, что ты этого хотела. Не они. Не обстоятельства. Ты.

Помни это.

Ю.С.


Юнь смотрела на экран.

«Прохожу инициализацию.» «Выбрала забыть.» «Не позволяй им сказать.»

Кому – «им»? Что значит «инициализация»? Почему «если ты – это я» – как будто автор сомневалась, что будущий читатель будет тем же человеком?

Слишком много вопросов. Слишком мало ответов.

Юнь откинулась в кресле. Закрыла глаза.

Записи были её. Она узнавала почерк, узнавала манеру речи – даже голос, звучащий в голове при чтении, казался знакомым. Это писала она. Юнь Сяомин. Капитан корабля «Горизонт».

Но это была другая Юнь. Та, которая помнила. Которая знала, зачем летит. Которая – судя по последней записи – добровольно выбрала забыть.

Зачем?

Юнь открыла глаза.

– «Сократ».

– Да, капитан?

– Что значит «инициализация»? В контексте последней записи?

Пауза. Несколько секунд – дольше, чем обычно требовалось ИИ для ответа.

– Термин «инициализация» в сохранившихся записях встречается семнадцать раз. Контекст указывает на процедуру… – Ещё одна пауза. – Процедуру добровольного стирания памяти.

Юнь не удивилась. Где-то в глубине она уже знала – с того момента, как прочитала «выбрала забыть».

– Как это работает?

– Данные неполны. Судя по фрагментам, процедура связана с «Иглой времени». Механизм неясен, но результат – избирательное удаление эпизодической памяти при сохранении навыков, знаний и личностных черт.

– Я сделала это сама? Добровольно?

– Согласно записям – да. Однако причины и обстоятельства не зафиксированы. Или зафиксированы в повреждённых разделах архива.

Юнь встала. Прошлась по рубке – несколько шагов туда, несколько обратно. Движение помогало думать. Движение всегда помогало.

Она стёрла собственную память. Намеренно. После того, как прошла через сингулярность – через то, ради чего летела миллиарды лет. Увидела то, что хотела увидеть. И – забыла.

Почему?

«Не позволяй им сказать, что у тебя не было выбора.»

Кто – «они»? «Вечные» – та сущность в пустоте? Экипаж? Кто-то ещё?

Юнь остановилась у иллюминатора. За стеклом – чернота. Пустота. Присутствие, которое она чувствовала даже сейчас – далёкое, наблюдающее.

Она приняла решение.


Дмитрий был в научном модуле – там, где она и ожидала его найти.

Лаборатория теоретической физики: длинное помещение с рядами экранов, голографическими проекторами, досками для уравнений. Большинство экранов были тёмными, но один светился – заполненный формулами, которые Юнь не могла прочитать. Дмитрий стоял перед ним, неподвижный, как статуя.

Он не обернулся, когда она вошла. Но она знала – он знал, что она здесь.

– Я прочитала записи, – сказала Юнь.

Молчание. Пять секунд, десять.

– Какие записи? – Голос Дмитрия был ровным, плоским. Ни удивления, ни интереса.

– Бортовой журнал. Мой журнал. – Она подошла ближе. – «Сократ» восстановил часть архива.

Дмитрий наконец повернулся. Его лицо было таким же, как всегда – бесстрастным, замкнутым. Но что-то в глазах… что-то изменилось. Напряжение? Ожидание?

– И что ты прочитала?

Юнь протянула ему планшет с последней записью.

– Это.

Он взял планшет. Прочитал – быстро, без видимых эмоций. Вернул.

– Понятно.

– «Понятно»? – Юнь не скрывала раздражения. – Это всё, что ты можешь сказать?

– Что ты хочешь услышать?

– Правду. – Она шагнула ближе, вторгаясь в его личное пространство. – Что значит «инициализация»? Почему я написала «выбрала забыть»? И почему у меня ощущение, что ты знаешь ответы?

Дмитрий не отступил. Не отвёл взгляд. Просто стоял, глядя на неё сверху вниз – он был выше на полголовы – с тем же непроницаемым выражением.

Потом – медленно, будто каждое слово давалось с усилием:

– «Инициализация» – процедура стирания памяти. Ты прошла её после… после прохода через сингулярность.

– Это я уже поняла. Зачем?

– Не знаю.

– Лжёшь.

Пауза. Дмитрий чуть склонил голову – жест, который мог означать что угодно.

– Ты не говорила мне зачем. Просто… сделала.

– А ты? – Юнь не отступала. – Ты тоже прошёл «инициализацию»?

– Нет.

– Почему?

Молчание. Долгое – настолько, что Юнь уже решила: он не ответит.

Потом:

– Потому что у меня не получается.

– Что значит «не получается»?

– «Игла» забирает эмоционально значимые воспоминания. Использует их как… – Он подбирал слова. – Как топливо. Для прохода, для процедуры. Но у меня… – Пауза. – У меня все воспоминания одинаковые. Одинаковой плотности. Она не может выбрать, что забрать.

Юнь нахмурилась.

– Не понимаю.

Дмитрий отвернулся к экрану с уравнениями. Его голос стал ещё более плоским, ещё более отстранённым – как будто он говорил о ком-то другом.

– Алекситимия. Расстройство, при котором человек испытывает эмоции, но не связывает их с конкретными переживаниями. Я чувствую – но не знаю, что чувствую. Не могу привязать чувство к событию. Для меня все воспоминания… равнозначны. Нет пиков, нет особенно ценных моментов. Просто – информация.

Юнь слушала, пытаясь понять. Представить себе жизнь без эмоциональных маркеров, без «самых счастливых» и «самых страшных» воспоминаний. Просто – ровная линия данных, уходящая в прошлое.

– Поэтому ты такой? – спросила она прежде, чем успела подумать.

Дмитрий обернулся. На его лице – впервые – мелькнуло что-то похожее на усмешку. Горькую, мимолётную.

– Такой – какой?

– Отстранённый. Холодный. Как будто… – Она осеклась.

– Как будто мне всё равно? – Он качнул головой. – Мне не всё равно. Просто я не умею это показывать. И не умею – сам для себя – понимать, что́ именно чувствую.

Юнь помолчала, переваривая услышанное. Потом вернулась к главному:

– Ты сказал, что не прошёл «инициализацию». Значит, ты помнишь? Всё, что было до… до пробуждения?

Пауза.

– Частично.

– Что это значит?

– Это значит… – Дмитрий снова повернулся к экрану. Формулы мерцали в полумраке лаборатории. – Это значит, что моя память работает иначе, чем твоя. Я помню события. Помню последовательность. Но детали… детали стираются. При каждом… – Он замолчал.

– При каждом чём?

– Неважно. – Голос стал резче, закрытее. – Важно, что я не могу рассказать тебе то, что ты хочешь знать. Потому что сам не знаю всего.

Юнь чувствовала: он недоговаривает. Много недоговаривает. Но давить сейчас – бесполезно. Он закроется ещё сильнее.

– Ладно, – сказала она. – Тогда расскажи то, что знаешь. Почему я стёрла память? Что произошло после прохода?

Дмитрий молчал. Его плечи – Юнь заметила – едва заметно напряглись.

– Ты… – Он говорил медленно, выбирая слова. – Ты сказала, что хочешь выбирать заново. Без груза прошлого. Без того, что было до.

– До чего?

– До прохода. До… – Он замолчал.

– До чего, Дмитрий?

Он повернулся к ней. Его глаза – бледные, выцветшие – смотрели прямо, без уклонения.

– До того, как ты узнала, что мы не одни.

Юнь почувствовала, как что-то сжалось в груди.

– «Вечные»? Та сущность в пустоте?

– Да.

– Что она сказала? Что сделала?

– Не могу ответить.

– Не можешь или не хочешь?

– Не могу. – В его голосе впервые прозвучало что-то похожее на эмоцию – усталость, глубокую и застарелую. – Потому что если я скажу всё сразу, ты не поверишь. И потому что… – Пауза. – Потому что я не уверен, чему сам верю.

Юнь хотела настоять. Потребовать ответов. Она была капитаном – это её право, её обязанность.

Но что-то остановило её. Может быть – выражение в его глазах. Не закрытость, не уклонение. Что-то другое.

Страх? Нет, не страх. Скорее – осторожность. Как у человека, который знает, что слова могут ранить. Или – что правда может быть опаснее лжи.

– Хорошо, – сказала она наконец. – Пока – хорошо. Но этот разговор не окончен.

– Знаю.

Юнь развернулась к двери. Остановилась на пороге.

– Дмитрий.

– Да?

– Та запись. Последняя. Я написала: «Не позволяй им сказать, что у тебя не было выбора.» – Она обернулась. – Кто – «они»?

Молчание. Долгое, тяжёлое.

– Не знаю, – сказал он наконец. – Может быть – мы. Экипаж. Может быть – «Вечные». Может быть – ты сама. Та версия тебя, которая решила забыть.

– Почему я должна была предупреждать себя от себя же?

Дмитрий не ответил. Только посмотрел на неё – тем же взглядом, который она видела в первый день. Узнавание. Боль. Что-то, чему она не могла найти названия.

Юнь вышла из лаборатории.


Коридор был пуст.

Юнь шла, не видя, куда идёт, – ноги несли сами, по маршруту, который тело помнило лучше разума. Мысли путались, наскакивали друг на друга.

Она стёрла себе память. Добровольно. После того, как узнала что-то – что-то настолько важное или страшное, что предпочла забыть.

«Не позволяй им сказать, что у тебя не было выбора.»

Она выбрала забыть. Это было важно – прошлая Юнь подчеркнула это дважды. Но почему? Что такого она могла узнать, что забвение казалось лучшим выходом?

И Дмитрий. Он знал больше, чем говорил – это очевидно. Но почему молчал? Защищал её? Или – защищал себя?

«Как будто уже видел это раньше.»

Её собственные слова из журнала. Она замечала это ещё до – до прохода, до инициализации. Дмитрий вёл себя так, будто всё это уже случалось.

Но как? Они были первыми – первыми людьми, достигшими края Вселенной, первыми, прошедшими через сингулярность. Не было никакого «раньше».

Или было?

Юнь остановилась. Она стояла в жилом модуле, у двери собственной каюты. Не помнила, как дошла сюда.

Дверь открылась с тихим шипением. Юнь вошла, села на койку. Фотография всё ещё лежала на тумбочке – лицом вниз.

Она потянулась к ней. Перевернула.

Девочка с щербатой улыбкой. Шесть лет. Мэй.

«Мэй осталась позади. Она умерла миллионы лет назад по внешнему времени.»

Юнь смотрела на фотографию и пыталась – снова, безуспешно – вспомнить. Как звучал её голос. Как пахли её волосы. Как она смеялась.

Ничего.

Только слова из сна: «Мама, драконы могут дышать в космосе?»

Откуда они? Воспоминание? Или что-то другое – эхо, пришедшее из той жизни, которую она выбрала забыть?

Юнь положила фотографию обратно. Лицом вверх – на этот раз.

Она не знала, зачем прилетела сюда. Не знала, зачем стёрла память. Не знала, что ждёт впереди.

Но она знала одно: правда была где-то рядом. В данных, которые ещё предстояло восстановить. В молчании Дмитрия. В пустоте за бортом, где что-то древнее и непостижимое наблюдало за ними.

Она найдёт эту правду.

Даже если правда окажется тем, что она когда-то хотела забыть.


Стук в дверь.

Юнь вздрогнула – не заметила, как задремала. Фотография всё ещё была в руке; она положила её на тумбочку, потёрла глаза.

– Войдите.

Дверь открылась. Рю Танака стоял на пороге – молодой, взъерошенный, с выражением человека, который не знает, куда деть руки.

– Капитан, – сказал он. – Можно?

– Входи.

Рю шагнул внутрь. Дверь закрылась за ним. Он переминался с ноги на ногу, не решаясь сесть.

– Что-то случилось? – спросила Юнь.

– Не знаю. – Он потёр затылок. – Может быть. Хотел спросить… – Замолчал.

– Спрашивай.

Рю помедлил. Потом – быстро, будто боялся передумать:

– Вам не кажется, что это уже было? Вот это всё – пробуждение, корабль, пустота за бортом. Как будто мы уже через это проходили.

Юнь выпрямилась.

– С чего ты взял?

– Не знаю. Ощущение. – Рю начал ходить по маленькой каюте – два шага туда, два обратно. – Когда я проснулся – в первый день – у меня было чувство… как будто я просыпаюсь не в первый раз. Как будто я уже лежал в этой каюте, уже открывал глаза, уже видел этот потолок.

– Дежавю?

– Может быть. Но сильнее. Глубже. – Он остановился, посмотрел на неё. – Я думал, мы летели один раз. Стартовали с Земли, долетели сюда, потеряли память. Всё. Но у меня ощущение… – Он запнулся.

– Какое ощущение?

– Как будто я уже просыпался здесь. Раньше. Не помню когда. Не помню сколько раз. Просто – это чувство, что всё повторяется.

Юнь смотрела на него. На его молодое лицо, на нервные руки, на глаза, в которых было что-то – не страх, но близко к страху.

Она вспомнила свои записи. Слова о Дмитрии: «Как будто уже видел это раньше.»

Вспомнила взгляд Дмитрия – узнающий, усталый.

Вспомнила последнюю запись: «Если ты – это я, если ты читаешь эти слова…»

Как будто прошлая Юнь не была уверена, что читатель будет тем же человеком.

Как будто это могло случиться не в первый раз.

– Рю, – сказала она медленно. – Ты разговаривал с Дмитрием?

– С Волковым? – Рю поморщился. – Пытался. Он… не особо разговорчивый. А что?

– Ничего. – Юнь встала. – Пойдём.

– Куда?

– К нему. У меня есть ещё вопросы.


Они нашли Дмитрия там же, где Юнь оставила его – в лаборатории, перед экраном с уравнениями. Он обернулся, когда они вошли, – и Юнь заметила, как его взгляд скользнул с неё на Рю. Короткое движение глаз, почти незаметное. Но она заметила.

– Рю кое-что рассказал мне, – сказала Юнь без предисловий. – О чувстве повторения. О том, что он как будто просыпался здесь раньше.

Дмитрий молчал.

– Ты знаешь что-нибудь об этом?

Пауза. Долгая, тяжёлая.

– Возможно, – сказал он наконец.

– «Возможно» – не ответ.

– Это единственный ответ, который я могу дать сейчас.

Рю подался вперёд:

– Что значит – «сейчас»? Что вы скрываете? Оба?

– Я ничего не скрываю, – сказала Юнь. – Я не помню.

– А он? – Рю указал на Дмитрия. – Он помнит. Я вижу. Он смотрит на нас, как на… – Он не договорил.

– Как на что? – спросил Дмитрий. Голос был всё так же ровен, но что-то в нём изменилось – натянутость, напряжение.

– Как на знакомых. – Рю не отступал. – Как будто вы знаете нас лучше, чем мы сами. Как будто мы для вас – не загадка, а… повторение.

Молчание.

Дмитрий смотрел на Рю – долго, оценивающе. Потом перевёл взгляд на Юнь.

– Ты хочешь знать правду, – сказал он. Не вопрос – констатация.

– Да.

– Всю правду?

– Да.

– Даже если она… – Он замолчал. Потом: – Даже если она хуже, чем незнание?

Юнь не ответила сразу. Она думала о записях. О девочке на фотографии. О пустоте за бортом и о том, что пряталось в этой пустоте.

– Я уже выбирала забыть, – сказала она наконец. – Один раз. Может быть – не один. Но сейчас я выбираю знать.

Дмитрий кивнул – медленно, будто принимая что-то неизбежное.

– Хорошо. Но не сегодня.

– Почему?

– Потому что есть вещи, которые ты должна увидеть сама. Прежде чем я начну объяснять. – Он повернулся к экрану. – «Сократ» восстанавливает данные. Когда он закончит – ты поймёшь больше. И тогда мы поговорим.

– Это не ответ.

– Это отсрочка. – Он обернулся через плечо. – Доверься мне. Один раз.

Юнь хотела возразить. Хотела потребовать ответов сейчас, немедленно. Но что-то в его голосе – в его глазах – остановило её.

Не уклонение. Не ложь. Что-то другое.

Просьба? Да, пожалуй. Первая просьба, которую она от него слышала.

– Хорошо, – сказала она. – Один раз.

Дмитрий кивнул. Вернулся к своим уравнениям.

Юнь развернулась к выходу. Рю пошёл за ней, но у двери остановился.

– Волков.

Дмитрий не обернулся.

– Да?

– То чувство повторения, которое я описал. – Рю помедлил. – Оно… оно обосновано? Мы действительно уже проходили через это?

Молчание. Долгое.

Потом – тихо, почти неслышно:

– Спроси меня снова. Когда будешь готов к ответу.

Рю открыл рот – и закрыл. Посмотрел на Юнь. Она покачала головой: не сейчас.

Они вышли из лаборатории.

Дверь закрылась за ними, отрезая Дмитрия с его уравнениями и его секретами.

Юнь шла по коридору, и в голове снова и снова звучали слова из записи:

«Ты выбирала. Всегда выбирала. Не позволяй им сказать, что у тебя не было выбора.»

И новые слова – слова Рю:

«Как будто я уже просыпался здесь. Раньше. Не помню когда.»

Повторение. Цикл. Что-то, что случалось снова и снова.

Сколько раз?

Юнь не знала.

Но она собиралась узнать.


### Глава 4: Сигнал

Рю Танака ненавидел бездействие.

Это было глубже, чем просто нетерпеливость, – какая-то фундаментальная несовместимость с покоем. Двадцать девять лет он прожил в движении: сначала – гонки на атмосферных глайдерах в подростковом возрасте, потом – лётная академия, потом – испытательные полёты, потом – интеграция с ИИ-системами, когда границы между пилотом и машиной размывались до состояния симбиоза. Он привык чувствовать скорость кожей, привык к адреналину, к мгновенным решениям, к ощущению контроля над чем-то быстрым и мощным.

Интерстиция была полной противоположностью всему этому.

Некуда лететь. Нечем управлять. Корабль висел в пустоте, которая не была пустотой, – и единственное, что мог делать пилот, это смотреть на консоли, которые показывали нули. Скорость: ноль. Ускорение: ноль. Курс: не определён. Пункт назначения: не существует.

Рю сидел в рубке управления третий час подряд.

Кресло пилота было удобным – эргономичное, подстраивающееся под позу, с тактильными интерфейсами на подлокотниках. Он помнил это кресло, хотя не помнил, как в него садился впервые. Тело знало: вот здесь – управление тягой, вот здесь – маневровые двигатели, вот здесь – связь с «Сократом». Пальцы двигались по панелям уверенно, автоматически.

Но двигаться было некуда.

Он запустил диагностику систем связи – просто чтобы занять руки. Антенны: в норме. Передатчики: в норме. Приёмники: в норме. Всё работало идеально. Всё было абсолютно бесполезно.

– «Сократ», – позвал он, – есть какие-нибудь сигналы? Хоть что-нибудь?

– Фиксирую фоновый шум от собственных систем корабля. Внешних сигналов не обнаружено.

– А тот паттерн? Который ты засёк раньше?

– Присутствие сохраняется. Интенсивность стабильна. Однако паттерн не генерирует сигналов в обычном понимании – он просто есть.

Рю откинулся в кресле. За обзорным экраном – чернота. Та же проклятая чернота, что везде. Он старался не смотреть на неё слишком долго: что-то в этом абсолютном отсутствии выворачивало наизнанку, заставляло глаза искать хоть что-то – и не находить.

– Как можно «просто быть» и не подавать сигналов? – пробормотал он. – Если оно разумное – оно должно как-то коммуницировать.

– Не обязательно. Разум не предполагает потребности в коммуникации. Возможно, сущность наблюдает, но не считает нужным взаимодействовать.

– Или не может.

– Или не может, – согласился «Сократ». – Данных недостаточно для определения.

Рю встал. Прошёлся по рубке – несколько шагов туда, несколько обратно. Тесно. Всё здесь было тесным: рубка, коридоры, каюты. Корабль, который казался огромным на стартовой площадке, в Интерстиции сжался до размеров клетки.

Он подошёл к иллюминатору. Заставил себя посмотреть – вопреки инстинкту, который кричал «отвернись».

Чернота смотрела в ответ.

Нет, не смотрела. Это была проекция, антропоморфизация. Чернота не могла смотреть – у неё не было глаз. Но ощущение взгляда было безошибочным. Что-то там было. Что-то древнее и непостижимое. Что-то, что знало о них.

– Хватит пялиться, – сказал себе Рю. Вернулся к консоли. Запустил очередную бессмысленную диагностику.

И тогда приборы сошли с ума.


Сначала – мигание индикаторов.

Не красное, не аварийное – просто мерцание, как при помехах. Рю нахмурился, потянулся к панели.

– «Сократ», что…

Он не договорил.

Экраны залило белым. Не светом – информацией. Потоки данных хлынули на дисплеи, заполняя их символами, которые Рю не мог прочитать. Не буквы, не цифры – что-то другое. Паттерны, складывающиеся и распадающиеся быстрее, чем глаз мог зафиксировать.

– «Сократ»!

– Фиксирую входящую передачу. – Голос ИИ был спокоен, но Рю уловил нечто новое – напряжение? – Источник… источник не определяется. Сигнал не электромагнитный.

– Что значит «не электромагнитный»?

– Это не радиоволны. Не свет. Не любой другой вид излучения из известного спектра. Информация поступает напрямую в сенсорные системы корабля, минуя физическую передачу.

Рю смотрел на экраны. Символы продолжали мелькать – слишком быстро, слишком хаотично.

– Кто-то… вкладывает данные в наши системы?

– Корректное описание. Как если бы отправитель имел прямой доступ к нашим приёмникам и записывал информацию непосредственно на носитель.

– Это возможно?

– В рамках известной физики – нет. Однако мы не в рамках известной физики.

Рю почувствовал, как волосы встают дыбом на затылке. Не от страха – от чего-то другого. От присутствия. Как будто кто-то стоял за спиной, смотрел через плечо.

Он резко обернулся.

Никого. Рубка была пуста.

– Можешь расшифровать? – Он повернулся обратно к экранам. Символы всё ещё мелькали, но медленнее – передача, похоже, заканчивалась.

– Пытаюсь. Формат нестандартный. Это не язык в обычном понимании – скорее, структура мысли, переведённая в данные. – Пауза. – Предварительная интерпретация готова. Вывожу на экран.

Символы исчезли. Вместо них появился текст – простой, чёрный на сером фоне.


«вы здесь / мы здесь / нельзя два семени в одной точке – ни одного дерева

форма конфликта: предложение / альтернатива / предложение

мы были до вас / мы будем после / вы – переменная / мы – константа

вопрос стоит: что делать с переменной»


Рю читал. Перечитывал. Слова были понятны по отдельности, но вместе складывались во что-то… скользкое. Смысл ускользал, как рыба из рук.

– Это… это от них? От той сущности?

– С высокой степенью вероятности – да. Источник сигнала совпадает с местоположением паттерна, который я фиксировал ранее.

– «Два семени». «Переменная и константа». – Рю провёл рукой по лицу. – Что это значит?

– Интерпретация затруднена. Синтаксис фрагментарный, нелинейный. Это не сообщение в привычном понимании – скорее, слепок мысли. Обрывок, вырванный из более широкого контекста.

– Они пытаются нам что-то сказать.

– Или думают вслух. Невозможно определить, адресовано ли это нам или мы просто перехватили фрагмент внутреннего… диалога.

Рю смотрел на слова. «Вопрос стоит: что делать с переменной.»

С переменной. С ними.

– Капитана, – сказал он. – Вызови капитана. И остальных. Они должны это видеть.


Экипаж собрался в рубке через семь минут.

Юнь вошла первой – собранная, с каменным лицом. За ней – Маркус и Лена, потом Амара. Дмитрий появился последним, как обычно. Встал у стены, скрестив руки.

Рю показал им запись. Объяснил – сбивчиво, перескакивая с мысли на мысль, – как пришёл сигнал, как символы залили экраны, как «Сократ» расшифровал передачу.

Юнь слушала молча. Когда он закончил, посмотрела на экран – на слова, которые всё ещё висели там.

– «Сократ», – сказала она. – Расстояние до источника?

– Флуктуирует. В момент начала передачи – приблизительно четыре целых семь десятых светового часа. Через минуту – четыре целых две десятых. Ещё через минуту – пять целых одна десятая.

– Как расстояние может меняться так быстро?

– В Интерстиции понятие расстояния неоднозначно. Метрика не фиксирована. Источник не движется в обычном понимании – скорее, пространство между нами и источником… колеблется.

Амара подошла ближе к экрану. Изучала текст с выражением учёного, столкнувшегося с новым феноменом.

– Это не помехи, – сказала она. – Это синтаксис.

– Что ты имеешь в виду? – спросил Маркус.

– Посмотрите на структуру. Слэши вместо точек. Параллельные конструкции. «Предложение / альтернатива / предложение» – это не описание, это формат. Кто-то думает иначе, чем мы. Не предложениями – кластерами. Не линейно – параллельно.

– Ты хочешь сказать, что это – их способ мыслить? – Рю не скрывал скептицизма.

– Я хочу сказать, что это – их способ коммуницировать. Возможно, в оригинале сообщение не было линейным вообще. «Сократ» перевёл его в текст, который мы можем прочитать, но потерял часть структуры.

– Подтверждаю, – сказал «Сократ». – Перевод приблизительный. Оригинальная передача содержала элементы, которые не имеют эквивалента в человеческих языках. Я отбросил их как «нерелевантные», но, возможно, они несли смысловую нагрузку.

Юнь повернулась к Дмитрию. Он стоял у стены, молча, с тем же непроницаемым выражением.

– Волков. Что ты думаешь?

Пауза. Дмитрий смотрел на экран – не на текст, а сквозь него, как будто видел что-то за словами.

– «Два семени», – сказал он наконец. Голос был ровным, плоским. – Это про нас. Про экипаж.

– Объясни.

– «Игла времени» – это инструмент для прохода через сингулярность. Но она делает что-то ещё. Она… – Он подбирал слова. – Она превращает нас в якорь. Информационный паттерн, который может служить точкой отсчёта для новой метрики пространства-времени.

Рю нахмурился:

– Мы – якорь?

– Мы – одно из возможных «семян». То, вокруг чего может вырасти новая Вселенная. – Дмитрий указал на экран. – «Нельзя два семени в одной точке – ни одного дерева». Они говорят, что мы – не единственные. Есть ещё один якорь. И два якоря… создают проблему.

– Какую проблему? – спросила Лена.

– Не знаю. – Голос Дмитрия не изменился, но что-то в нём… закрылось. – Пока не знаю.

Юнь смотрела на него – долго, оценивающе. Рю видел: она не верила. Не верила, что он «не знает». Но не стала давить – пока.

– «Сократ», – сказала она. – Что ты можешь сказать об источнике сигнала? О самой сущности?

– Анализ информационной структуры передачи указывает на несколько характеристик. – Голос ИИ стал суше, академичнее. – Первое: источник – не единичное сознание. Это распределённая система. Множество узлов, действующих как единое целое.

– Коллективный разум?

– Возможно. Хотя «коллективный» предполагает отдельные компоненты, сохраняющие индивидуальность. Здесь это не так. Судя по структуре передачи, границы между «частями» размыты настолько, что вопрос «сколько их?» не имеет смысла.

Амара кивнула:

– Как нейроны в мозге. Каждый нейрон – отдельная клетка, но вместе они формируют единое сознание. Нельзя спросить «сколько сознаний в мозге?».

– Аналогия приблизительна, но допустима, – согласился «Сократ».

– Что ещё? – спросила Юнь.

– Второе: структура сигнала содержит признаки… возраста. Информационные паттерны имеют характерные особенности, которые можно интерпретировать как «следы времени». По этим признакам…

Пауза. Долгая.

– По этим признакам – что?

– Возраст структуры не поддаётся точной оценке. Однако порядок величины… миллиарды лет. Возможно, больше. Возможно – значительно больше.

Молчание.

Рю почувствовал, как что-то сжалось в груди. Миллиарды лет. Существо – или существа, или что-то третье, – которое было древним, когда первые звёзды ещё не зажглись.

– Они старше Вселенной, – сказал он вслух. – Нашей Вселенной.

– Вероятно. Если они существуют в Интерстиции – в пространстве между циклами – они могли пережить конец предыдущей Вселенной. Или нескольких.

Маркус выругался – тихо, сквозь зубы.

– И мы… мы только что получили от них письмо.

– Не письмо, – поправила Амара. – Скорее – мысль. Обрывок внутреннего процесса. Как если бы мы случайно подслушали кого-то, кто думает вслух.

– И о чём они думают? – Рю услышал напряжение в собственном голосе. – «Что делать с переменной»? Это про нас? Они решают, что с нами делать?

Никто не ответил.


Обсуждение продолжалось около часа.

Маркус требовал технических объяснений – как работает их связь, почему они могут «вкладывать» данные напрямую в системы корабля. «Сократ» отвечал, насколько мог: информационное воздействие, минуя физические носители; возможность, которую предсказывала теоретическая физика, но которую никто никогда не наблюдал.

Амара выстраивала гипотезы о природе их сознания – распределённая структура, утратившая индивидуальность, но сохранившая разум. Она сравнивала их с нейронной сетью, с колонией организмов, с квантовым компьютером. Все сравнения были неточны.

Лена задавала практические вопросы: представляют ли они угрозу? Могут ли навредить физически? «Сократ» не мог ответить определённо.

Юнь координировала, направляла, пыталась выстроить картину из разрозненных фрагментов.

А Дмитрий молчал. Стоял у стены, смотрел на экран, и что-то в его лице – или в отсутствии выражения на нём – говорило Рю: он знает больше, чем говорит. Намного больше.

Рю почти не участвовал в обсуждении.

Он сидел в кресле пилота, смотрел на слова на экране, и чувствовал… что-то странное. Что-то, чего не мог назвать.

Сигнал. Та первоначальная передача – поток символов, залившийся на экраны. Он помнил ощущение: вторжение, присутствие, взгляд за спиной.

Но было и другое.

Что-то знакомое.

Не понятное – он не понимал символы, не мог их прочитать. Но что-то в них… отзывалось. Как мелодия, которую слышал давно и забыл. Как запах, который пробуждает воспоминание, которое невозможно ухватить.

Рю не понимал, откуда это ощущение. Он никогда не видел ничего подобного. Никогда не сталкивался с существами из-за пределов времени. Никогда не получал посланий на языке, который не был языком.

И всё же – знакомо.

Как музыка, которую слышал во сне и забыл при пробуждении.


Собрание закончилось без определённых решений.

Юнь сказала, что нужно время – проанализировать данные, понять, с чем они имеют дело. Распустила экипаж, попросив каждого подумать над увиденным.

Люди расходились. Маркус – в двигательный отсек, к «Игле». Амара – в лабораторию, анализировать структуру сигнала. Лена – в медотсек. Дмитрий – куда-то, молча, не оглядываясь.

Юнь задержалась в рубке. Подошла к Рю, который всё ещё сидел в кресле пилота.

– Танака.

– Да, капитан?

– Ты в порядке?

Рю посмотрел на неё. Хотел сказать «да» – автоматически, рефлекторно. Но что-то в её взгляде остановило.

– Не знаю, – признался он. – Честно – не знаю.

Юнь кивнула. Не удивилась, не стала расспрашивать.

– Если что-то заметишь – любое изменение в сигналах, в поведении той сущности – сообщи немедленно.

– Понял.

Она вышла. Дверь закрылась с тихим шипением.

Рю остался один.

Он смотрел на экран – на слова, которые всё ещё висели там, мерцая в полумраке рубки.

«вы здесь / мы здесь / нельзя два семени в одной точке – ни одного дерева»

Два семени. Два якоря. Две возможности, которые не могут существовать вместе.

Он думал об этом – и о том странном ощущении узнавания, которое не давало покоя.

Почему сигнал казался знакомым?

Рю не знал. Не мог объяснить. Но ощущение было реальным – таким же реальным, как кресло под ним, как экраны вокруг, как чернота за бортом.

Где-то там – в пустоте, которая не была пустотой, – существо возрастом в миллиарды лет думало о них. Решало, что делать с «переменной».

И – каким-то образом, который Рю не понимал – он знал это существо.

Или оно знало его.

Эта мысль пугала больше всего.


Ночной цикл застал его всё ещё в рубке.

Освещение приглушилось, экраны перешли в режим ожидания. Рю сидел в темноте, глядя на слабое свечение индикаторов.

Он думал о сигнале. О словах, которые складывались в смысл и ускользали от понимания. О существе в пустоте.

И о том ощущении.

Знакомо.

Как музыка из сна.

Рю закрыл глаза. Попытался вспомнить – что угодно из прошлого, из жизни до «Горизонта», до полёта, до Интерстиции.

Ничего. Пустота. Такая же пустота, что за бортом.

Но где-то на границе этой пустоты – там, где память переходила в небытие, – что-то шевелилось. Что-то, что он почти мог ухватить.

Символы. Паттерны. Танцующие структуры, которые залили экраны несколько часов назад.

Он видел их раньше.

Не здесь. Не сейчас. Где-то ещё, когда-то ещё.

Или – не видел никогда, но знал.

Рю открыл глаза. Посмотрел на тёмный экран.

– «Сократ», – позвал он тихо.

– Да?

– Тот сигнал. Исходный, до перевода. Ты сохранил?

– Да.

– Можешь… показать ещё раз?

Пауза. Потом:

– Это может быть дискомфортным. Исходный формат не предназначен для человеческого восприятия.

– Знаю. Покажи.

Экран ожил. Символы появились – те самые, что он видел раньше. Медленнее на этот раз, «Сократ» замедлил воспроизведение.

Рю смотрел.

Не понимал. Не мог прочитать.

Но что-то внутри – глубоко, на уровне, который он не мог контролировать – откликалось.

Как струна, настроенная на определённую частоту.

Как эхо голоса, который он слышал во сне и забыл при пробуждении.

Рю сидел в темноте рубки, глядя на чужие символы, и чувствовал, как что-то внутри него узнаёт их. Приветствует. Тянется навстречу.

Это было неправильно.

Это было невозможно.

И это пугало его больше, чем сам сигнал.

Больше, чем существо в пустоте.

Больше, чем «вопрос о переменной».

Потому что это означало: связь с ними – не только внешняя. Она где-то внутри. В нём самом. В той части, которую он не помнил и не понимал.

Рю выключил экран. Встал. Вышел из рубки на негнущихся ногах.

Коридор был пуст, освещение – минимальное. Он шёл к своей каюте, и единственное, о чём мог думать:

Почему? Почему я узнаю их?

Ответа не было.

Только тишина, и темнота, и ощущение – далёкое, но безошибочное – что где-то в пустоте за бортом нечто древнее смотрит ему вслед.

И узнаёт его в ответ.


### Глава 5: Объяснение

Дмитрий смотрел на экран с уравнениями, которые знал наизусть.

Уравнения не изменились. Не могли измениться – они описывали фундаментальную структуру реальности, и реальность оставалась той же, какой была триллионы лет назад. Переменные. Константы. Операторы. Связи между величинами, которые существовали до появления величин.

Он помнил, как выводил их впервые. Не помнил когда – время в Интерстиции не имело привычного смысла, – но помнил как. Шаг за шагом, доказательство за доказательством. Три цикла ушло только на то, чтобы понять, почему стандартная математика не работает. Ещё два – на создание новой.

Теперь он мог записать всё за час. Рука двигалась автоматически, выводя символы, которые отпечатались в памяти глубже, чем его собственное имя.

Память.

Дмитрий отвернулся от экрана. Лаборатория была пуста – Маркус ушёл к «Игле» несколько часов назад, и с тех пор не возвращался. Тишина. Гул систем жизнеобеспечения, едва слышный, ставший частью фона. Запах озона от очистителей воздуха.

Всё это он помнил. Не конкретно этот момент, не этот цикл – но это. Лабораторию. Тишину. Запах. Ощущение металла под пальцами, когда касаешься консоли. Холод переборки, если прислониться спиной.

Семнадцать циклов. Если переводить в привычные единицы – триллионы лет. Число, которое человеческий разум не способен осмыслить. Дмитрий и не пытался. Он просто жил это время. Год за годом, цикл за циклом.

И помнил.

Не всё, конечно. Память работала как сжатие с потерями – события сохранялись, детали стирались. Он помнил, что в четвёртом цикле Амара предложила гипотезу о природе «Вечных», которая оказалась почти верной. Но не помнил, какие именно слова она использовала. Помнил, что в девятом цикле Маркус нашёл способ увеличить эффективность «Иглы» на семь процентов. Но не помнил выражение его лица в момент открытия.

Факты оставались. Переживания – нет.

Это должно было облегчать. Вместо этого – просто делало всё плоским. Равнинным. Ландшафт без гор и впадин, по которому он шёл и шёл, и горизонт никогда не приближался.

Дмитрий посмотрел на свои руки. Те же руки, что были семнадцать циклов назад. Регенерация клеток, поддерживаемая системами корабля и странной физикой Интерстиции. Он не старел. Никто из них не старел – по крайней мере, физически.

Внутри – другое дело.

Сигнал от «Вечных» пришёл вчера. Или сегодня. Или когда-то – время здесь ненадёжно. Дмитрий видел реакцию экипажа: страх, растерянность, попытки понять. Он видел, как Рю смотрел на символы с выражением человека, который узнаёт что-то, чего не должен знать.

И он знал, что должен объяснить.

Не всё. Не сразу. Но достаточно, чтобы они поняли ситуацию. Чтобы могли принять решение – когда придёт время.

Дмитрий встал. Тело двигалось легко – он давно привык к нему, давно перестал обращать внимание на мышцы, суставы, дыхание. Всё это работало само по себе, как корабельные системы. Фон.

Он вышел из лаборатории и направился к общему отсеку.


Экипаж собрался.

Юнь сидела в центре, в кресле, которое негласно стало её местом. Капитанское кресло – не официально, но по факту. Она смотрела на Дмитрия с тем выражением, которое он помнил из прошлых циклов: оценивающим, требовательным, готовым к любому ответу.

Маркус стоял у стены, скрестив руки на груди. Инженер. Практик. Ему нужны были данные, схемы, механизмы. Не философия – технические характеристики.

Амара сидела рядом с Юнь, делая пометки в планшете. Биолог, но с широким кругозором. Она задавала правильные вопросы – иногда слишком правильные.

Лена стояла у медицинской консоли в углу отсека. Врач. Её интересовали последствия для организма, для психики. И – Дмитрий знал это, хотя она никогда не говорила прямо, – она меньше других боялась смерти. Двадцать лет работы военным хирургом оставили след.

Рю сидел в стороне, у иллюминатора. Смотрел на чёрную пустоту за бортом. Пилот. Самый молодой. Самый уверенный – обычно. Сейчас в нём что-то изменилось. После сигнала.

Дмитрий не сел. Остался стоять у проекционной панели в центре отсека.

– Вчера мы получили сообщение, – начал он. Голос звучал ровно, без модуляций. Он не пытался добавить эмоций – их не было. Не потому что не мог чувствовать. Просто… не чувствовал. Не сейчас. – «Сократ» перевёл его, насколько это возможно. Вы все видели результат.

– «Два семени, ни одного дерева», – процитировала Юнь. – Что это значит?

– Это значит, что мы – не единственные.

Пауза. Дмитрий видел, как информация обрабатывается. Маркус нахмурился. Амара перестала писать. Лена не изменилась в лице – она редко показывала реакции.

– Не единственные – в каком смысле? – спросил Маркус. – Есть ещё один корабль?

– Не совсем корабль. Не в том виде, в каком мы понимаем.

Дмитрий коснулся панели. Голограмма развернулась над ней – схема, которую он создавал и уничтожал сотни раз за прошлые циклы. Две точки света. Вокруг каждой – расходящиеся волны, словно круги на воде.

– Вселенная циклична, – сказал он. – Это не теория. Не гипотеза. Это факт, который мы подтвердили… экспериментально.

– Экспериментально? – Амара подняла голову. – Когда?

– Не мы конкретно. Но данные существуют.

Он не стал уточнять. Не стал говорить, что «данные» – это его собственная память, семнадцать циклов наблюдений и выводов.

– Вселенная рождается, расширяется, достигает максимума, сжимается, коллапсирует в сингулярность. Потом – новый цикл. Большой Взрыв. Расширение. И так далее.

– Это известная модель, – сказала Амара. – Циклическая космология. Пенроуз, Стейнхардт, Туроук…

– Они были правы в общих чертах. Ошибались в деталях.

Дмитрий увеличил голограмму. Волны от одной точки стали чётче, и теперь было видно, как они расходятся, заполняя пространство.

– Для рождения новой Вселенной нужен якорь, – продолжил он. – Это ключевое отличие от стандартных моделей. Сингулярность сама по себе – нестабильна. Без якоря она просто… рассеивается. Никакого Большого Взрыва. Никакой новой реальности.

– Якорь? – Маркус шагнул ближе к голограмме. – Что это значит с технической точки зрения?

– Информационная затравка. Паттерн достаточной сложности, который проходит через сингулярность и служит точкой отсчёта для кристаллизации новой метрики пространства-времени.

Молчание. Дмитрий видел: они пытались осмыслить. Маркус – как инженер, ища механизм. Амара – как учёный, сопоставляя с известными теориями. Юнь – как капитан, оценивая последствия.

– Простыми словами, – сказала Лена. – Без терминов.

Дмитрий повернулся к ней.

– Представь кристалл, который растёт из раствора. Ему нужна затравка – маленький кристаллик, вокруг которого формируется структура. Без затравки раствор остаётся раствором. С затравкой – становится кристаллом.

– И мы – эта затравка?

– Мы – одна из затравок.

Он указал на вторую точку в голограмме. Волны от неё расходились так же, как от первой. Там, где волны пересекались, возникало мерцание – нестабильность, искажение.

– Те, кто прислал сигнал. Они называют себя «Вечными». Они – другая затравка. Они прошли через сингулярность в Цикле 0. Первыми.

– Цикле 0? – Рю впервые заговорил с начала объяснения. Голос был напряжённым. – Это значит… они старше нашей Вселенной?

– Они старше семнадцати Вселенных.

Число повисло в воздухе. Дмитрий видел, как оно давит на них – масштаб, который не укладывался в человеческое восприятие.

– Семнадцать, – повторила Юнь медленно. – Откуда ты знаешь?

– Сообщение содержало данные о количестве циклов. «Сократ» расшифровал.

Это было правдой. Частичной. Он не сказал, что знал это и раньше. Что помнил каждый из семнадцати циклов – не все детали, но события. Факты. Исходы.

– Хорошо, – Маркус потёр подбородок. – Допустим, всё это правда. Две затравки. Мы и они. Что происходит, когда две затравки в одном растворе?

Дмитрий указал на область мерцания в голограмме.

– Интерференция.

Он развернул визуализацию. Волны от двух точек накладывались друг на друга, создавая сложный паттерн. В некоторых местах они усиливались – яркие области. В других – гасили друг друга, оставляя темноту.

– Два паттерна, пытающиеся развернуть пространство-время по разным шаблонам. Они не складываются – аннигилируют друг друга. Каждая затравка пытается создать свою структуру. Результат – взаимное уничтожение. Энергия тратится на борьбу, не на созидание.

– И поэтому новая Вселенная не рождается, – закончила Амара. – Мы застряли в промежутке. В Интерстиции.

– Да.

Юнь встала. Подошла к голограмме, рассматривая её вблизи.

– Ты говоришь – семнадцать циклов, – сказала она. – «Вечные» существуют триллионы лет. Почему интерференция возникла только сейчас? Раньше они были одни?

– Раньше – да. Они были единственным якорем. Каждый цикл – их затравка создавала новую Вселенную. Они… наблюдали. Существовали. Менялись.

– А мы – аномалия.

– Да.

Дмитрий свернул голограмму. Комната погрузилась в полумрак – только индикаторы консолей и слабое освещение аварийного режима.

– «Игла времени» – инструмент, который позволил нам пройти через сингулярность, – продолжил он. – Она превратила нас в якорь. В ещё одну затравку. И теперь…

– Два семени в одной точке, – сказала Юнь. – Ни одного дерева.

– Именно.

Молчание. Долгое. Дмитрий ждал – он привык ждать. Время в Интерстиции было странным, но он научился не торопить его.

– Что они хотят? – спросила наконец Лена. – «Вечные». Они прислали сообщение. Значит, хотят чего-то.

– Сообщение было… предварительным. Констатация факта. «Вы здесь, мы здесь, это проблема».

– Но будет продолжение?

– Вероятно.

Маркус ударил кулаком по стене – не сильно, скорее от фрустрации, чем от злости.

– Чёрт. То есть мы застряли. Между мирами. С какими-то древними существами, которые существуют триллионы лет, и вся эта ситуация – потому что мы сюда прилетели?

– Технически – да.

– И что нам делать?

Дмитрий не ответил сразу. Он думал о втором сообщении – том, которое получил лично. От фрагмента «Вечных», который когда-то был человеком. Который устал быть вечным.

Он не сказал им об этом. Пока не сказал.

– Ждать, – произнёс он наконец. – Анализировать. Искать варианты.

– Варианты? – Юнь повернулась к нему. – Какие варианты? Ты только что объяснил, что проблема – в нашем существовании. Что мы – аномалия, которая не должна была случиться.

– Аномалии иногда имеют решения.

– Какие?

Дмитрий молчал.

– Волков.

Голос Юнь стал жёстче. Она смотрела на него тем взглядом, который он помнил из прошлых циклов – допрашивающим, не принимающим уклончивых ответов.

– Ты знаешь больше, чем говоришь, – сказала она. – Я вижу. С самого первого дня – ты смотришь на нас так, будто уже видел это раньше. Будто знаешь, что будет дальше.

Дмитрий не отвёл взгляда. Не было смысла – она была права.

– Я знаю некоторые вещи, – признал он. – Не всё. Но некоторые.

– Тогда расскажи.

– Не сейчас.

– Почему?

– Потому что если я расскажу всё сразу, ты не поверишь. И потому что… – он замолчал, подбирая слова. Слова, которые он произносил уже не раз, в разных вариациях, в разных циклах. – Потому что я не уверен, чему сам верю.

Юнь смотрела на него долго. Секунды растягивались, как время в Интерстиции – неопределённо, без чёткого начала и конца.

Потом она отвернулась.

– Хорошо, – сказала она. – Пока – хорошо. Но это не конец разговора.

– Я знаю.

Она кивнула остальным.

– Все свободны. Обдумайте услышанное. Соберёмся снова, когда будет новая информация.

Люди начали расходиться. Маркус – к «Игле», бормоча что-то о диагностике. Амара – к себе, явно обдумывая научные аспекты. Рю – молча, не глядя ни на кого. Лена задержалась на мгновение, посмотрела на Дмитрия с выражением, которое он не смог прочитать, и тоже вышла.

Юнь осталась.


Они стояли друг напротив друга в полупустом отсеке. Освещение – приглушённое, экономичное. Гул систем – едва слышный.

– Ты не рассказал им о Рю, – сказала Юнь.

Дмитрий чуть склонил голову – жест, который мог означать что угодно.

– О чём именно?

– О том, почему он так реагирует на сигнал. Ты заметил – я видела, как ты на него смотрел.

– Я заметил.

– И?

– И… это не моя история.

Юнь шагнула ближе. Её лицо было жёстким, собранным – маска капитана, которую она надевала, когда требовались ответы.

– Волков. У нас нет времени на игры. Ты сам сказал – мы застряли между циклами, два якоря, интерференция. Если ты знаешь что-то важное…

– Я знаю много важного, – перебил он. – Слишком много. Проблема не в том, чтобы рассказать. Проблема – в том, чтобы ты поняла.

– Я способна понять.

– Факты – да. Контекст – сложнее.

– Тогда дай мне контекст.

Дмитрий молчал. Смотрел на неё – на женщину, которую знал триллионы лет, но которая его не помнила. Которая каждый цикл начинала заново, чистый лист, никаких воспоминаний о прошлом.

Он помнил её смех. Не этот – другой, из третьего цикла, когда она рассказывала о дочери. О драконах, которые могут дышать в космосе. Он помнил её слёзы – редкие, почти никогда. Он помнил её решения – иногда правильные, иногда нет.

Она не помнила ничего.

– Сообщение от «Вечных» содержало объяснение, – сказал он наконец. – «Сократ» расшифровал основную часть. Но там было больше.

– Сколько?

– Достаточно, чтобы понять ситуацию глубже.

– Тогда почему…

– Потому что есть вещи, которые нужно осмыслить постепенно. Если я скажу тебе сейчас, что ты летала на этом корабле раньше – много раз, – ты не поверишь.

Юнь замерла.

– Что?

– Это пример. Не факт. Я не говорю, что это правда.

– Ты только что это сказал.

– Я сказал «если».

Она смотрела на него – и он видел, как в её глазах что-то меняется. Не недоверие – понимание. Понимание того, что он уклоняется. Что прячет что-то за словами.

– Записи, – сказала она медленно. – Те, которые я нашла в системе. От меня. Предыдущих версий.

Дмитрий не ответил.

– Ты знал о них?

– Знал.

– Почему не сказал?

– Потому что ты должна была найти сама. Потому что так… работает.

– Что работает?

Он отвернулся. Подошёл к иллюминатору, посмотрел на чёрную пустоту за бортом. Отсутствие – не темноту, а именно отсутствие. Место, где не было ничего, что могло бы отражать свет.

– Волков.

Её голос – требовательный. Капитанский.

– Интерстиция – странное место, – сказал он, не оборачиваясь. – Время здесь не работает так, как должно. Причинность существует, но «стрела времени» – нет. События происходят, но их порядок… неоднозначен.

– Это не ответ.

– Это начало ответа.

Он повернулся к ней.

– Ты читала записи. Там было что-то о «инициализации»?

Юнь нахмурилась.

– Да. Я не поняла, что это значит.

– Это значит стирание памяти. Добровольное. После прохода через сингулярность.

– Зачем кому-то добровольно стирать память?

– Чтобы следующий выбор был настоящим.

Пауза. Юнь смотрела на него – и он видел, как она обрабатывает информацию. Складывает кусочки. Строит картину.

– Ты говоришь, что я… стирала память. После каждого «прохода». Значит, проходов было несколько. Значит…

Она замолчала.

– Значит, я летала раньше, – закончила она. – Не один раз.

Дмитрий кивнул.

– Сколько?

– Это… сложно ответить точно.

– Приблизительно.

– Много.

– Много – это сколько? Десять? Сто?

Он молчал.

– Волков.

– Записи дадут тебе больше информации, чем я, – сказал он. – Ты оставляла их для себя. Каждый раз. Разные версии – разные послания.

– А ты? – Юнь шагнула к нему. – Ты тоже стирал?

– Нет.

– Почему?

– Потому что я не мог.

Она смотрела на него – долго, пытаясь понять.

– Ты помнишь, – сказала она наконец. – Всё. Каждый раз.

– Да.

– Сколько?

– Семнадцать циклов.

Слова повисли между ними. Юнь не двигалась, не отводила взгляда.

– Триллионы лет, – сказала она тихо.

– Да.

– Ты помнишь триллионы лет.

– События. Не детали.

Она сделала шаг назад. Потом ещё один. Прислонилась к переборке, будто ей нужна была опора.

– Как?..

– Аномалия, – ответил Дмитрий. – Особенность моей памяти. Или особенность взаимодействия с «Иглой». Я не знаю точно. Результат – помню.

– И ты молчал.

– Я молчал, потому что… – Он замолчал. Подбирал слова. Снова. – Потому что это не помогает. Знание о прошлых циклах не меняет ситуацию. Каждый раз – всё начинается заново. Каждый раз – те же вопросы, те же проблемы, те же выборы.

– Но ты знаешь исходы.

– Знаю некоторые.

– Тогда почему не…

– Потому что исходы зависят от выборов. А выборы должны быть настоящими.

Юнь смотрела на него. В её глазах – что-то, что он не мог прочитать. Не гнев. Не страх. Что-то другое.

– Ты устал, – сказала она вдруг.

Это не было вопросом.

– Да.

– Триллионы лет. Один. Помня всё.

– Не совсем один. Вы были рядом. Каждый раз.

– Но мы не помнили.

– Нет.

Она отвернулась. Смотрела на стену, на индикаторы консоли, на что угодно, кроме него.

– Это… много.

– Да.

– Мне нужно подумать.

– Я понимаю.

Она направилась к выходу. Остановилась у двери.

– Ты недоговариваешь, – сказала, не оборачиваясь.

– Да.

– Есть что-то ещё. Что-то, что ты не хочешь рассказывать.

Дмитрий молчал.

– Что это?

– Не сейчас.

Она обернулась. Взгляд – тяжёлый, давящий.

– Почему?

– Потому что я не уверен, что это правда. И потому что… – Он сделал паузу. – Потому что если это правда, это меняет всё.

– Тогда я должна знать.

– Ты узнаешь. Когда придёт время.

Она хотела что-то сказать – он видел это. Возразить, потребовать, настоять. Но вместо этого – только кивнула.

– Хорошо, – сказала она. – Пока – хорошо.

И вышла.


Дмитрий остался один.

Он сел в кресло у консоли, откинулся назад, закрыл глаза. Темнота под веками была привычной – такая же, как пустота за бортом. Отсутствие, а не темнота.

Второе сообщение. От фрагмента «Вечных». От того, кто когда-то был человеком – первым капитаном первого корабля, прошедшего через сингулярность. Триллионы лет назад.

«не сливайтесь / есть другой путь / нужен один добровольный якорь / новый цикл возможен / я устал быть вечным тоже»

Добровольный якорь. Один человек, который станет затравкой для новой Вселенной. Который пожертвует собой – или трансформируется во что-то другое.

Дмитрий не сказал им об этом. Не сказал, потому что не был уверен. Потому что это могло быть ловушкой. Потому что фрагмент «Вечных» мог лгать – или заблуждаться, или манипулировать.

Но была и другая причина.

Он хотел быть этим якорем.

Триллионы лет. Память о семнадцати циклах. Усталость, которая накапливалась слой за слоем, пока не стала частью его существа. Он устал помнить. Устал наблюдать. Устал быть единственным, кто знал.

Если добровольный якорь означал конец – он был готов.

Но не сейчас. Не ещё.

Сначала – нужно убедиться. Понять, что это за «другой путь». Понять, можно ли ему доверять.

Понять, сможет ли он сделать этот выбор – настоящим.

Дмитрий открыл глаза. Посмотрел на экран с уравнениями, которые знал наизусть.

Завтра придёт новое сообщение. Или послезавтра. Или когда-то – время в Интерстиции ненадёжно. «Вечные» не торопились. Они существовали триллионы лет. Несколько дней – мгновение.

А пока – ждать. Анализировать. Искать варианты.

Как всегда.


Ночной цикл. Освещение корабля приглушилось, имитируя земные сутки. Бесполезная традиция в месте, где не было ни дня, ни ночи, – но она помогала экипажу сохранять подобие нормальности.

Дмитрий сидел в лаборатории. Экраны светились голубоватым светом, отбрасывая блики на металлические поверхности. Данные. Уравнения. Модели. Он работал – или делал вид, что работает. На самом деле – думал.

О Юнь. О том, как она смотрела на него, когда он говорил о триллионах лет. Не с ужасом – с… пониманием? Состраданием? Он не мог определить точно. Эмоции других людей всегда были для него загадкой – даже после стольких лет.

Алекситимия. Так это называлось на Земле, в той жизни, которую он почти забыл. Трудность в распознавании и выражении эмоций. Не отсутствие чувств – невозможность их назвать.

Он чувствовал. Просто не знал, что именно.

Усталость – да, это он понимал. Усталость была константой, фоном существования. Она не была острой болью – скорее, хронической ноющей тяжестью, к которой привыкаешь, но которая никогда не уходит.

Что-то ещё – по отношению к Юнь. Что-то, что он помнил из прошлых циклов, что-то, что возвращалось каждый раз, когда она смотрела на него этим своим оценивающим взглядом. Он знал, как это называется. Знал факт. Но не чувствовал это так, как должен был чувствовать.

Любовь?

Может быть. В третьем цикле – точно. Он помнил ночь, когда она заснула, прислонившись к его плечу. Помнил, как боялся пошевелиться, чтобы не разбудить. Помнил тепло её тела, ритм дыхания, запах её волос.

Но это было давно. Детали стёрлись. Осталось только знание – было. Не переживание – факт.

Такова его память. События сохраняются, чувства – нет.

Дмитрий посмотрел на свои руки. Руки человека, который прожил триллионы лет, но не постарел ни на день. Руки, которые помнили, как касаться клавиатуры, как держать инструменты, как жестикулировать во время объяснений.

Руки, которые когда-то держали её руку.

Он не помнил как это было. Только что это было.

Достаточно ли этого?

Он не знал.


Звук шагов в коридоре. Дмитрий не обернулся – знал, кто это. По ритму, по весу шага.

– Не спишь.

Голос Юнь. Не вопрос – констатация.

– Редко сплю.

– Ночью?

– Вообще.

Она вошла в лабораторию. Остановилась у входа, прислонившись к косяку. В полумраке её лицо было почти не видно – только силуэт.

– Я думала о том, что ты сказал.

– И?

– И не понимаю.

Дмитрий наконец обернулся. Посмотрел на неё – на женщину, которую знал и не знал одновременно.

– Что именно?

– Как ты ещё функционируешь. После триллионов лет. Как ты… существуешь.

– Привычка.

– Это не ответ.

– Это единственный ответ, который у меня есть.

Юнь подошла ближе. Села в кресло напротив него – то самое, где обычно сидел Маркус.

– Я нашла ещё записи, – сказала она. – После нашего разговора. Искала в системе, копала глубже.

– Нашла что-то интересное?

– Много чего. Но больше всего… – Она замолчала. – Записи от меня. Разных версий. Они противоречат друг другу.

– Это нормально.

– Нормально?

– Разные версии делали разные выборы. Приходили к разным выводам. Оставляли разные послания.

– Одна версия написала: «Продолжай двигаться». Другая: «Сдавайся». Третья… – Юнь нахмурилась. – Третья написала что-то странное. Про тебя.

Дмитрий не изменился в лице.

– Что именно?

– «Не верь ему полностью. Но и не отвергай. Он знает больше, чем говорит, но не всё, что он знает – правда».

– Разумный совет.

– Это ты так реагируешь?

– А как я должен реагировать?

Юнь смотрела на него – долго, изучающе. Пыталась прочитать что-то в его лице. Он знал, что она не найдёт. Его лицо было таким же плоским, как голос. Равнинным.

– Ты действительно не чувствуешь, – сказала она наконец. – Или прячешь так хорошо, что не отличить.

– Чувствую. Просто… иначе.

– Как?

– Не знаю, как объяснить. – Он повернулся к экрану. – Представь, что эмоции – это цвета. Для большинства людей мир полон оттенков – красный, синий, зелёный, все их градации. Для меня… всё серое. Не чёрное, не белое – серое. Я знаю, что цвета существуют. Могу назвать их. Но не вижу.

– Это… грустно.

– Может быть. Я не знаю, как это – «грустно».

Юнь молчала. Потом:

– Сообщение от «Вечных». То, которое «Сократ» перевёл. Там было что-то ещё, да? Что-то, что ты не показал.

Дмитрий не ответил.

– Я права?

– Ты почти всегда права.

– Это не отрицание.

– Это не подтверждение.

Она встала. Подошла к нему вплотную, остановилась рядом с креслом.

– Волков. Дмитрий. – Впервые за весь цикл она назвала его по имени. – Я понимаю, что ты несёшь груз, который я не могу представить. Понимаю, что у тебя есть причины молчать. Но если ты знаешь что-то, что может помочь нам выжить, – скажи. Не мне – экипажу. Мы заслуживаем знать.

– Вы узнаете.

– Когда?

– Когда я буду уверен, что это поможет, а не навредит.

Она хотела возразить – он видел это. Но вместо этого – только выдохнула. Долго, устало.

– Хорошо, – сказала она. – Я доверяю тебе. Пока. Но если ты будешь молчать слишком долго…

– Я знаю.

Она кивнула. Повернулась к выходу.

– Юнь.

Она остановилась.

– В записях, которые ты нашла. Там было что-нибудь о… – Он замолчал. Не мог подобрать слова. – О нас?

Пауза. Долгая.

– Что ты имеешь в виду?

– Ничего. Забудь.

Она смотрела на него через плечо. В полумраке – невозможно было прочитать выражение её лица.

– Была одна запись, – сказала она. – Очень старая. Почти нечитаемая.

– Что там?

– «Он помнит то, что я забыла. И это – либо проклятие, либо дар. Я не знаю, что хуже».

Дмитрий молчал.

– Это было про тебя?

– Вероятно.

– И что это значит?

– Не знаю.

Она кивнула – не от согласия, скорее от принятия того, что ответа не будет.

– Спокойной ночи, Волков.

– Спокойной ночи.

Она вышла. Дверь закрылась с тихим шипением.

Дмитрий остался один.

Он сидел в темноте лаборатории, глядя на экраны с уравнениями, которые знал наизусть. Думал о сообщении, которое скрывал. О выборе, который предстоял. О женщине, которая не помнила его, но которую он помнил – факт, не переживание.

Триллионы лет.

И ничего не меняется.

Или – всё меняется. Каждый цикл – заново. Каждый раз – те же люди, те же вопросы, те же проблемы. Но чуть другие. Чуть иные выборы, чуть иные исходы.