Странник шелковой души

Глава

Пролог.

Как давно ты заглядывал внутрь себя?

Как глубоко осмеливался погружаться?

Когда в последний раз говорил со своей душой – не вслух, а по-настоящему?

Личность многослойна.

Она раскрывается постепенно – как шелк, слой за слоем.

Шелковая душа уязвима, но именно в этом её сила.

Она тонкая, редкая и удивительно прочная.

Шелковая нить имеет треугольное сечение.

Как призма, она преломляет свет, позволяя ему играть и переливаться.

Так и душа, пропуская через себя боль, память и любовь, она не гаснет – она начинает светиться.

В мире, где души можно ткать и продавать, шелковая душа – самая ценная.

Главный герой – странник, носитель последней настоящей шелковой души.

За ним охотятся. А он ищет того, кто будет достоин к ней прикоснуться.

Часть первая.

Глава 1.

Патерра.

Долгое время я чувствовал, что я не такой как все. Это не было открытием, скорее странным фоном. Меня окружали люди, но они словно были не настоящие, будто декорации. Их лица гладкие, без складок. Улыбки, как будто отрепетированные, эмоций словно в меру, согласно протоколу. Это были люди с определенным набором – комплект эмоций «ЭмоПак», есть что подороже, есть что подешевле.

В тот день я задержался дольше обычного. Сектор был почти пуст. Вечерняя коррекция прошла, люди разошлись по ячейкам. Все аккуратные, выровненные, с одинаково спокойными лицами. Воздух здесь всегда был нейтральным, без запаха. Его специально очищали от всего, что могло вызвать ассоциации. Я уже собирался уйти, когда заметил женщину у стены. Она стояла неподвижно, слишком прямо. Руки сжаты, ногти вдавлены в ладони. На шее светился тонкий браслет с жёлтым маркером. Предупреждение.

Запрос превышен. К ней подошёл техник. Быстро, без взгляда. Взял её за запястье, подключил разъём. Она не сопротивлялась. Только в тот момент, когда система начала забор, её дыхание сбилось.

– Это ненадолго, – сказал техник. – Вы превысили допустимый уровень тоски.

Она кивнула. Губы дрогнули, но она удержалась. Почти. Когда эмоцию вытянули, она осела на стену не от боли, а от пустоты. Лицо разгладилось слишком резко, будто кто-то провёл по нему ладонью, стирая складки. Я знал, что должен отвернуться. Протокол требовал не смотреть. Но я не отвернулся. Я сделал шаг ближе. Совсем немного, ровно настолько, чтобы уловить остаток. То, что ещё не успели забрать. Запах. Влажный, тёплый, как воздух перед дождём. Тоска была густой, настоящей. Она липла к коже.

Что-то в груди дёрнулось. Я вдохнул глубже, хоть это было запрещено. Я позволил этому чувству войти. Не целиком – краем. Как проверяют остроту лезвия пальцем. В груди все сжалось. В горле поднялся ком. Внутри стало тесно, и больно, и живо.

Женщина подняла на меня взгляд. Пустой, ровный. Она уже ничего не чувствовала. А я – почувствовал. И в этот момент я понял: я больше не смогу быть стабильным. Не после того, как узнал, что боль – это не ошибка системы, а доказательство того, что ты ещё есть. Я отошёл. Нить в груди задрожала, будто запоминала.

Я нарушил протокол. Осознанно.

Патерра – город людей с искусственными душами. Город без лиц, город без боли. Город, где чувства выравнивают как бетон. Когда-то здесь жили люди. Теперь – единицы с душами, сшитыми под заказ. Их называют «стабильными». Стабильность тут высшая добродетель.

Иногда меня догоняла мысль, от которой хотелось идти быстрее. Что если я исчезну и ничего не изменится, а что, если мир уже научился жить без моего присутствия.

Патерра раскинулась на тысячи квадратных километров и делиться на строго разграниченные зоны – сектора чувств. Каждая зона со своей допустимой палитрой эмоций. В зоне 2, где я родился, разрешены: умеренная радость, рациональная заинтересованность, кратковременное удовлетворение.

Никакой грусти. Никакой тоски. Ни тем более слез.

От этой правильности сжималось в груди, как от слишком ровного дыхания, в котором нет места для сбоя.

Я ловил себя на том, что хочу вдохнуть глубже, чем разрешено.

Каждому новорожденному ткачи вживляют основу – эмоциональную матрицу, в которую вплетают разрешенные состояния. Сотканную душу младенец получает в роддоме: из шаблонных нитей по заказу родителей или корпоративного распределителя.

В центре города стоит Башня Регуляции – там, на уровне 80 этажа, заседает Коллегия Ткачей – безликие, голосующие без слов. Они утверждают спектр эмоций на каждый квартал. Они решают, чем дышит город, какие чувства допустимы, а какие подлежат форматированию.

Переизбыток эмоций в Зоне 3 – повод для «коррекции». Эмоции не должны захлестывать. Они должны соответствовать норме.

В Патерре не кричат, не плачут, не обнимают.

Улыбка – обучена. Вежливость – предустановлена.

Случайное проявление неконтролируемой эмоциональной реакции – уголовное проявление самости. Про таких говорят – «неправильно скроен». Их ждет перешивка. Душу аккуратно выпарывают, как испорченный шов, и заменяют новой. Без изгибов, без изъянов – «хирургически правильной».

Жители города не умирают – их форматируют.

Нет памяти. Нет чувств. Только функция.

Но однажды… все изменилось.

Мне исполнилось десять. День ничем не отличался от других. Серое небо, программная речь воспитателя, стандартизированное питание с нейтральным вкусом и ежедневная доза эмо-стабилайна – таблетка, приглушающая импульс на всякий случай.

Я прогуливался по жилому сектору после занятий. Поверхность улиц слегка подогревалась, чтобы никто не испытывал дискомфорта и не создавались лишние эмоции. Воздух был фильтрован от запахов. Даже ветер здесь – регулируемый.

И вдруг я услышал мелодию. Тихую, будто случайно выскользнувшую из другого мира. Она доносилась откуда-то из далека, сверху, с уровня жилых ячеек. Я замер. Раньше я никогда не слышал такой мелодии. Музыка была- неразрешенной. В нашем городе музыку либо стерилизуют, либо фильтруют до ровного фона. Никаких аккордов, вызывающих память, тоску или трепет.

Но эта мелодия звала. Как тонкая золотая нить, потянула меня за собой.

Я шел на звук, удивляясь, почему никто не обращает внимание на мелодию.

Проходящие мимо взрослые, в масках безмятежного безразличия, не слышали ничего или не хотели слышать.

А я все не мог остановиться.

Наконец я дошел до места, откуда доносилась музыка. Окно было открыто. Белая штора колыхалась, будто сама мелодия вырвалась из комнаты наружу с такой силой, что ткань вот-вот порвется.

И в тот момент во мне что-то зашевелилось. Не в голове, не в теле – глубже. Как будто где-то внутри, под слоями таблеток и учебных модулей, спал кто-то живой – и вдруг проснулся.

Я не мог пошевелиться. Руки повисли, ноги вросли в землю. Сердце билось как чужое, мне было одновременно печально и спокойно. А потом по моей щеке покатилась капля воды -слеза. Слезы я видел только в архивных кадрах – в запрещенных хрониках прошлого.

Я испугался. Сильно. Быстро вытер рукавом лицо и огляделся, нет ли наблюдателей. Лица прохожих были пустыми, как всегда. Какое-то время я продолжал стоять как вкопанный. Внутри меня просыпались эмоции, одна за одной. Музыка стихла, а внутри меня что-то продолжало звучать. Изо всех сил я старался сделать свое лицо бесстрастным. Я собрал всю силу воли в кулак и отправился домой. Возвращаясь, я нес внутри себя новое дыхание.

Эмоции, чувства, мысли – все они были моими и достались мне абсолютно бесплатно.

Тогда я ещё не знал, что это воспоминание не о прошлом.

А о том, что мне придётся потерять, если я решу остаться стабильным.

Глава 2

Терра Морус.

До того, как эмоции стали цифрами,

до того, как души стали схемами,

была земля, где люди рождались настоящими.

Моя мать была из Терра Морус – последняя, кто покинул этот город, до того, как его имя вычеркнули из карт. Я никогда не был там. Я никогда ее не видел. И все, что я знаю – звучит, как сказка.

Но я верю.

Терра Морус – земля шелковицы. Край вечнозеленых тутовников, где тени от деревьев ложатся не на асфальт, а на землю, полную жизни. Там не было зонирования, не было страха проявить себя. Люди чувствовали себя свободно.

Каждый новорожденный в Терра Морус приносился в Храм Шелка – древнюю постройку из светлого камня, увитую ветвями тутовника. Внутри, в самом сердце храма, росло Священное дерево – легендарный тутовник, чей ствол был полый, как будто специально создан для ритуала. Туда помещали младенца. Не для крещения, не для инициации. А просто, что бы дерево услышало его сердце. И если сердце отзывалось – душа начинала ткаться сама, медленно, невидимой нитью, струящейся от коры древа прямо в грудь ребенка.

Это была шелковая душа.

Не созданная – подаренная.

Люди этих земель жили счастливой и беззаботной жизнью. Они исстари занимались садоводством с разведением тутовых деревьев. Они здесь не работали ради выживания, а жили делом, в котором цвели. Кто-то ухаживал за деревьями, кто-то делал варенье или чай из ягод. Из коры делали бумагу, из стволов – бочки и плотницкие инструменты.

Особенной кастой этих земель были шелководы.

Они были не просто мастера – они были жрецы шелка, слушатели нитей, хранители тишины. Их присутствие ощущалось как шелест крыльев: без звука, без давления – только струя тепла, переливающаяся в воздухе.

Единственной задачей жрецов было – выращивание личинок шелкопряда. Они делали это бережно, с любовью. Ведь только счастливая личинка дает совершенную нить.

А нить шелка – это не ткань. Это частица души.

А их ремесло – не промышленность, а ритуал тишины.

Их одеяния были из шелка, но не из обычного – из нити, что рождается лишь от поющей личинки, особенно редкой, почти мифической. Таких личинок не выращивали, их призывали: через тишину, терпение, особые травы, сны и свет. В одежды шелководов вплетались золотые нити, не просто окрашенные, светящиеся изнутри, будто они хранили в себе отблеск тех эмоций, что однажды испытала личинка: радость, покой, благословение тишины.

Эти нити не поддавались копированию. Они не гасли пока жрец хранил свой обет.

Только шелковод мог прикоснуться к шелку и остаться невредим.

Обычный человек, даже с благими намерениями – рисковал порвать нить, сжечь ее. Шелк чувствовал чужую боль, ложь, спешку. Но к шелководу шелк тянулся сам, словно нить искала руку, что когда-то помогла ей родиться.

Право носить шелк в Терра Морус не покупалось, не наследовалось, не даровалось. Его заслуживали- годами, молчанием, уходом за капризными личинками, умением ждать.

Чтобы стать Шелководом, нужно было не только выучиться – пережить расслоение. Это был ритуал, когда кандидат, должен был вырастить личинку без единой команды, только через эмпатию. Если личинка выпускала нитку, и она сама обвивала палец ученика – значит он готов.

Так рождался договор без слов и впервые в его одеяния вплеталась первая золотая нить. Остальные приходили с годами.

Жрецов знали в лицо, но не смели заглядывать им в глаза. Считалось, что в глазах Шелковода – отражение Ткани Души и, если ты увидишь себя в их взгляде, ты уже не сможешь солгать ни себе, ни другим.

Терра Морус не был построен – он вырос.

Дома были сделаны из дерева и камня, как продолжение земли, не нарушая ее дыхания. Крыши – из листвы, ветвей. Все было вплетено в ландшафт, будто не человек подчинял себе природу, а просил разрешения у нее остаться.

Здесь не было сетей, не было рекламы, не было стекла. Вместо света – свечение от шелковых коконов, подвешенных под потолками. Они давали мягкое, живое сияние.

Улицы были узкие, вымощенные камнем и корой. По утрам по ним текла талая вода, по вечерам ветер разносил аромат чая и спелых ягод.

Жители города не спешили. У них не было планов, только забота. Каждый делал то, что мог и любил. Здесь не знали ни лени, ни усталости – не потому, что были святыми, а потому что ничего не заставляло идти против себя.

Дети играли у ручьев, разучивали различные мелодии, рисовали простые узоры на глине. Старики рассказывали сказания и знали, по какому цвету листа определить будет ли душа у ребенка.

Иногда в Терру Морус приходили путники. С юга, востока, из пустынь и индустриальных центров. Они приносили с собой различные диковины: металлические игрушки, пищащие коробки, ткани с неестественными узорами, фрукты или овощи. Но все эти вещи как будто были пустыми, не вызывали эмоций и чувств. Фрукты и овощи были безвкусные и не имели запаха. Ткани будто мертвые. Игрушки безликие. А те ужасные звуки, что издавали пищащие коробки, так резали слух, что приходилось закрывать уши.

Жители брали вещи в руки и не чувствовали ничего.

Торговцы пытались торговаться. Предлагали обмен: специи, золото, редкие чернила – на шелк. Но горожане всегда отвечали одинаково:

– Чай? Берите

– Бумагу? Пожалуйста

– Одеяло из древесного пуха? Даром

– Но шелк. Шелк не продается. Он не вещь. Он – дыхание.

Однажды прибыл торговец из Серых земель, по имени Джарем. Он был вежлив, остроумен и казалось, искренне восхищался городом. Он провел здесь несколько дней, пил чай, слушал рассказы стариков, играл с детьми.

Он даже не просил шелка. Но на пятый деть исчез. А вместе с ним – один из коконов, висевший в храме у восточной стены.

Его догнали через день.

Он шел по дороге, держа кокон в лоскуте в плотно завязанном мешке, стараясь не касаться руками. Но когда его настигли и отобрали мешок – сверток был пуст, осталась только пыль и запах обугленного дерева.

Шелк не выдержал выхода. Он сгорел сам по себе.

Торговца не казнили, его отпустили и велели забыть дорогу.

Он не забыл.

Спустя три месяца в южных степях кто-то нашел частицу ткани, полу рассыпавшуюся, но все еще теплую.

А спустя полгода – в архивных логах Линиума появилась первая запись о Терра Морус, с пометкой:

«Возможно источник нестандартной органической ткани.

Повторный выезд рекомендован.

Ценность: неизвестна

Потенциал: крайне высок.»

Глава 3.

Утрата человечности.

Я вернулся в свою ячейку № 2567.

Не «дом», не «комната» – именно ячейку.

Точно такую же как тысячи других – десять квадратных метров стандартного пустого существования. Нейтральные серые стены. Один встроенный источник света – без тени. Кровать, стол, шкаф, крохотная кухня с пищевым синтезатором и холодильник на три яруса. Ничего личного, ничего живого. Ничего, что можно было вспомнить с теплом.

Я сел на кровать. Сложил руки на коленях. И долго смотрел на свое запястье, где четко, как шрам, горела татуировка – 2567. Этот номер присваивался при рождении. Он вживлялся в реестр, вшивался в документы, выгравировывался на коже, как штамп на упаковке.

Ты не имя – ты ячейка. Точка в системе. Узел в схеме. Заменимая единица.

И вдруг оно прорвалось. Снова…

Сначала – слезы.

Не резкие, не сдерживаемые, а тихие. Как роса на внутренней поверхности стекла.

Затем – тепло.

Сначала в груди, потом в животе, на кончиках пальцев, в ногах. Я будто начал оживать изнутри. Эмоции расползались, как цвет на бумаге.

Я не знал, что это. Радость? Благодарность? Свобода?

Не знал слов, не знал описания, но чувствовал.

И чувствовал себя.

Я быстро нашел бумагу и чернила и начал записывать. Без структуры, без смысла – просто поток. Ощущения, вибрации, дрожь в пальцах, запах воздуха, вкус тишины. Мое тело больше не было оболочкой, оно жило. И впервые за всю жизнь – я чувствовал, что есть.

К вечеру я смог выдохнуть. Собраться. Вышел на улицу, одев маску бесстрастия. Я снова стал одной из единиц среди тысячи других – молчащих, запрограммированных, механичных.

И понял:

«Моя жизнь уже не будет прежней, а я – уже не часть их мира.»

Я не знал родителей. Меня вырастила Коллегия Ткачей – те, кто руководят этим городом. Я был рожден в инкубаторе, для нужд корпорации. Нас создавали как программы и сразу вшивали стандарты:

Эмоциональная устойчивость

Усидчивость к монотонности

Равнодушие к окружающему

Нас учили:

Эмоция – это ошибка;

Душа – это шум;

Чувства – это слабость;

Мир разрушается, когда человек начинает думать о себе.

Нам внушали:

Боль тормозит. Любовь отвлекает. Печать снижает продуктивность.

Сразу при рождении и до десяти лет, каждый ребенок проходил через первичную настройку – имплантацию набора эмоций ЭмоПак N, утвержденного Коллегией.

ЭмоПак – это имплантированный эмоциональный алгоритм, состоящий из строго ограниченного и дозированного набора эмоций. Он определяет:

Что человек может чувствовать

Когда он может это чувствовать

В какой степени

В каком контексте

Регламентированные комплекты эмоций «ЭмоПак», вшивались в человека в зависимости от его функции в системе.

ЭмоПак N «Нейтралион».

Возраст: от рождения до 10 лет

Формирование стабильной базовой личности без эмоциональных колебаний, пригодной для системного обучения и первичной социализации.

Пакет «Нейтралион» обеспечивает ребенку стабильное психоэмоциональное развитие, исключающее импульсивность, избыток любопытства и эмоциональную зависимость от окружающих. Он блокировал страсть, обрезал воображение.

Нас не растили – нас программировали.

Наша единственная цель – служение корпорации Коллегии Ткачей.

Со временем все меньше детей рождалось естественным образом. Люди попусту перестали тянутся друг к другу. Не потому, что их разлучили, а потому что разучили чувствовать. Связь между двумя людьми перестала иметь смысл.

В ней не было выгоды. Никакой точной функции. Никакой цели, которую можно было бы посчитать.

Секс стал регламентированным процессом:

По расписанию

По показаниям

С согласованной стимуляцией и последующей нейтрализацией эмоционального фона.

Привязанность – считалась побочным эффектом.

Беременность – непродуктивным способом репродукции: нестабильным, затратным, с рисками.

Дети, почти все, стали продуктом инкубаторов. Их создавали не по любви, а по запросу системы. Коллегия Ткачей решала, сколько и каких личностей требуется:

исполнителей, аналитиков, инженеров, контролеров. Их выращивали под задачу, как заводские компоненты.

Люди становились все более пустыми. Но не потому, что кто-то их заставлял, а потому что так было проще.

Проще не влюбляться, чтобы не страдать.

Проще не скучать, чтобы не отвлекаться.

Проще не помнить, чтобы не чувствовать вины.

Многие добровольно перешивали себя. Отказывались от чувств. Стирали память о боли. Меняли душу, как старую одежду, более строгую, более стерильную, более подходящую для задач. Коллегия продавала это как свободу от боли. Как новую эру чистого мышления. Где человек не переживает, а функционирует.

Но не все соглашались с этой системой. Те, кто не хотел забывать, кто не мог отключить боль, кто жаждал чувств – уходили из города.

Они спускались под землю в мифический Эмпориум Теней – в подземный город, где торгуют запрещенными душами: страстью, тоской, яростью, виной, свободой.

Там в сумраке и тенях жили те, кого система называла изгоями, а сами они себя называли – живыми.

Я шел по улице и думал: «Завтра – перешивка».

Тем, кому исполняется десять вшивают новый «эмоциональный» пакет. После него, ты становишься настоящей единицей системы.

Чистой. Безопасной. Стабильной.

Меня это ждало уже завтра.

И я только что… впервые в жизни почувствовал. Слишком сильно, слишком красиво. Я еще не понял как с этим жить, а уже должен был это потерять.

«Может они правы? Может чувства действительно мешают? Может в них правда нет пользы, только слабость? – мысли путались в голове. – Но что, если не только я? Что, если у других тоже был всплеск? Что, если те, кому исполняется десять, тоже что-то почувствовали, но боятся об этом говорить?»

Я заметил, как люди смотрят на меня. Обычно – не смотрят вовсе. Но сейчас я ловлю на себе взгляды. Мгновенные, настороженные. Как будто они чувствовали мои чувства. Как будто эмоции расплеснулись, как запах, как цвет, как вирус.

Я остановился. Выдохнул. Одел маску безразличия. Четкий уголок губ, пустой взгляд, ровная осанка. И двинулся дальше – к Башне Ткачей.

Я знал, куда идти. Я уже пробирался туда раньше – тайком, через служебные коридоры, в старый эмоциональный архив. В прошлый раз я просто смотрел. Сейчас – пришел за ответами.

Я хотел понять, что такое эмоции, как они устроены, почему они так пугают эту систему? Что, если то, что я испытал, это не сбой, а напоминание? Что если я не один?

И вот я стоял у стены Башни. Гладкой, черной, как закрытая книга.

Искал трещину. Искал путь внутрь.

Глава 4

Эмпориум Теней.

Как давно я тут живу?

Или точнее сказать – выживаю?

Восемь лет.

Восемь лет вне закона. Вне системы. Вне себя.

Я вынужден прятаться от стражников Линиума, от охотников за душами, от случайных киберсканеров. Но больше всего – от самого себя. Сначала я думал, что просто сбежал, что найду убежище, укроюсь, затаюсь. Но вскоре я понял, что я не единственный, кто пострадал от этой системы.

Здесь под бетонным брюхом Паттеры, раскинулся Эмпориум теней.

Город изгнанных. Город тех, чьи души сломались или наоборот проснулись.

Их называют сломленными, непогашенными, нестабильными.

У одних лица изуродованы перешивками. У других взгляд живой, яркий, но пугающе нестабильный. Некоторые молчат годами. Некоторые внезапно смеются, как дети, которых никто не слышит.

Эмпориум не город в привычном смысле. Он не строился. Он образовался как гнойник под телом стерильного общества. Здесь коридоры бывших инженерных шахт, недостроенные тоннели, брошенные бункеры, срослись в живую ткань подполья.

Здесь никто не живет – здесь держатся.

Стены покрыты копотью. Воздух кислый, с привкусом пластика и гари. Свет то слишком резкий, то слишком тусклый. Из-за вентиляции доноситься странный гул, будто Эмпориум сам шепчет: «еще один спустился… еще один не выдержал…» Улицы, если их так можно назвать – узкие, из обломков и мусора. Вместо фонарей горят перегретые провода. Вместо витрин – тряпичные занавески, за которыми торгую чувствами.

Я лежу на каменной плите.

Смотрю в редкие просветы между трубами, где видны звёзды, и думаю о том, как холодная земля подо мной греет сильнее, чем когда-либо грела система. Я слышу ветер, я чувствую землю. Внутри меня звучит мелодия – та самая. Она зовёт меня к реке, из моих снов.

И я знаю: скоро я пойду туда.

Пусть даже через пепел.

Пусть даже через себя.

У меня есть возможность наслаждаться и чувствовать не 5 минут, а сколько захочу и не купленными эмоциями, а своими – настоящими. И пока я лежал и перебирал эмоции, на меня нахлынули воспоминания, как я потерял «надежду» – свою первую настоящую эмоцию.

Пол был узкий, с провалами между плитами. Пахло влажным металлом и старым электричеством.

Вывеска: «Обменная Эмо Станция 24/7»

Три символа: две руки и пульс между ними. Я слышал раньше это был знак жизни, теперь знак – сделки.

Я вошел. Внутри почти темно. Девушка за стеклом, то ли человек, то ли имплант. Лицо ровное, без выражения. Глаза тускло-синие, не моргают.

– Эхо есть?

– Нет.

– Эмоция?

– …Одна

– Садитесь.

Меня подключают к Сборщику.

Провода тонкие, как жилы. Один на висок, один к шее, один к сердцу.

–Вспоминайте, – говорит голос. Не ее. Машинный.

Я вспоминаю. Ту самую музыку. Ту которую слышал, когда стоят под окном. Как слезы текли сами. Как впервые ощутил: я живой. Как сердце колотилось, как будто расправляло крылья. Тепло в груди. Свет. Легкий страх и тихая настоящая надежда. Что мир может быть другим. Что я – не ошибка. И в этот момент…

Сборщик мигает.

– Эмоция принята.

– Очищение завершено.

– Начислено: 0.8 Эхо.

Контакт отключается. Провода отщелкиваются. На столе появляется кристалл тускло- оранжевого цвета. Он пульсирует.

Это -мое. Было мое.

Я беру его он теплый. И в туже секунду…

…я забываю.

Я не помню, о чем была эта эмоция. Я знал, что что-то было, но оно как вырезанный кусок. Пустота в форме звука. Воспоминание, где вместо смысла – Эхо.

Так я сдал первую эмоцию. И теперь знаю, что больше она не вернется.

Кто-то смеялся, кто-то кричал. А я стоял с эти кристаллом в руке и чувствовал одновременно облегчение и невозможную, глухую пустоту.

Теперь у меня есть Эхо, но стало меньше меня. И я снова почувствовал страх: а что, если в какой-то момент я продам все и не останется даже того, кто платит?

После воспоминаний я отправился в бар. Эмпориум никогда не спит. Здесь всегда шумно. Слишком эмоционально. Крики, плач, смех – все вперемешку сливается в один большой гул. Я шел по темным улицам и видел, как кто-то просто сидит в углу и вспоминает, хотя скорее – пытается. Большинство уже не уверенны, что из того, что они чувствуют, было по-настоящему их.

Я зашел в бар и сел позади барной стойки, чтобы видеть посетителей и что они заказывают. В барах Эмпориума не продают алкоголь. Здесь торгуют симуляциями эмоций – ненастоящих, а созданных на основе обрывков чужих Эхо. Разбавленных, ослабленных, дезинфицированных.

Настоящее Эхо можно получить только один раз. Оно создается только при первом, подлинном переживании – будь то боль, надежда, влюбленность или отчаяние. После этого эмоция удаляется из твоей души. Навсегда. Эхо – это не копия, это сущность чувства, законсервированная в кристалле.

У стойки можно заказать:

«Чистая ярость» – горький напиток с гулом в висках

«Любовь с болью» – сладкий, с медленным послевкусием отчаяния

«Пустота после надежды» – прозрачный, почти безвкусный, но с давлением в груди.

Ты не переживаешь это по-настоящему – ты временно проживаешь чужую эмоцию. Как снятую копию кассеты, записанную поверх старого.

Я сидел и ждал. Ждал, когда появится человек, похожий на меня. Я верил, что он появится, он должен был. Я верил, что я не один такой.

Люди заходили, садились у бара и делали заказ. Опытные бармены умеют сшивать эмоции, создавая иллюзии сложных чувств. На пару часов ты как будто снова живой. Но только вроде как. Большинство уже не помнит какие чувства настоящие, а какие купленные.

Бар был старый, с облупившимися стенами и столами, шершавыми от пролитых коктейлей. Здесь все пропахло тоской, дешевыми эмоциями и саженной памятью.

Чтобы не вызвать подозрений, я заказал себе коктейль «Ощущение простого счастья» – слабый, почти безвредный коктейль.

Ко мне подсел мужчина. Сухой, как выжатый лист. Пальцы длинные, будто отросли от жадности. На мизинце черное кольцо со знаком двух перекрещенных лезвий. Я знал этот знак. Его носили только торговцы чувствами – контрабандисты эмоциями. Он не сразу заговорил. Просто сидел и смотрел, точнее считывал.

– Странный у тебя запах, – сказал он наконец. Голос, как будто перешитый, глухой, с дрожью в конце каждой фразы.

– Я не ношу ароматов.

– Я не про духи.

Я повернулся к нему. Его глаза были блекло-серыми, но в зрачке что-то пульсировало – наверняка стояла прослойка чувство распознающей сетки.

– Ты не из тех, кто просто пьет коктейли, – сказал он

– Я просто хочу забыться.

– Нет. Ты помнишь. Слишком много. Слишком чисто.

Он вытащил маленькое устройство – кристаллизатор первого поколения. Поднес ближе, словно хотел измерить температуру воздуха рядом со мной. Устройство вспыхнуло желтым, затем огненно-алым, и вдруг белым.

Он замер.

– Вот это да…

Он посмотрел на меня внимательно. Без угрозы, без паники. С жадностью. Тихой, профессиональной.

– Тебя перешивали?

– Нет.

– Никогда?

– Нет.

– Ты не сдавал душу? Не терял корень чувств?

Я молчал.

– Ты натуральный, – прошептал он. – Прежний. Слышащий. Помнящий.

– Это делает меня ошибкой.

– Это делает тебя богатством, – усмехнулся он. – И ты даже не представляешь, насколько дорогим.

Я хотел встать, но его рука легла на мое запястье. Не крепко, скорее с чувством.

– Здесь я не могу ничего сделать. Эмпориум тебя не откроет. Но я знаю место, где ты раскроешься полностью. Где можно снять чувства без потерь. Без фильтров. Где душу можно достать целиком.

Он наклонился ближе.

– Край Бессонных. Там тебе помогут. Ты ведь хочешь понять кто ты?

Я молчал. Он знал, что да.

– Я устрою тебе проводника. На рассвете. У Северного люка. Дальше – сам решай.

– Почему ты мне помогаешь?

Он усмехнулся. Негромко. Как смеются те, кто давно разучился верить в смех.

Пальцы всё ещё касались моего запястья – тонкие, костлявые, но в них чувствовалась странная тяжесть, как будто они помнили то, чего разум уже забыл.

– Когда-то, – сказал он тихо, – мы шли караванами.

Не в смысле – по пескам. Мы шли по нитям, что соединяли города. Между ними тянулись линии памяти, маршруты торговли эмоциями. Тогда эмоции ещё стоили дорого. Живые чувства. Не эти синтетические отбросы, что сейчас разливают в барах.

Тогда за слезу можно было купить дом. За настоящую тоску – прощение.

Он отпустил мою руку и откинулся на спинку стула. В его движениях было что-то машинное, сбитое. Как будто внутри тела команды не совпадали с ритмом души.

– Мы ловили живых, – продолжил он спокойно, без жалости. – Тех, кто ещё чувствовал.

Выходили на след, брали чистые эмоции. Не боль – она быстро сгорает. Мы брали нежность, веру, первую влюблённость. Доставали прямо из корня. И сдавали в Линиум. Тогда Консорциум платил за это золото.

Живые были редкостью. Каждая душа – как трофей.

Он замолчал. Пальцы машинально тёрли кольцо с перекрещёнными лезвиями. Металл скрипел.

– А потом всё кончилось.

Живых не стало. Сеть закрылась. Контракты обнулили. За синтетиков не платят – в них нечего взять.

Они уже сданы. Они пустые.

Караваны больше не идут. Только мы, старые, бродим между руинами, как насекомые, что не поняли, что лето закончилось.

Он перевёл взгляд в сторону – туда, где в полумраке бара сидели двое: один с белыми глазами, другой с механической челюстью.

– Мои люди, – сказал он. – Остатки. Когда-то мы были торговцами чувствами, а теперь… обслуживаем эмоции на заказ.

Он усмехнулся без улыбки. – Мир выдохся. Легенды забыты.

Но ты…

Он посмотрел на меня внимательно.

Его глаза дрожали, как старые зеркала.

– От тебя пахнет памятью. Настоящей. Не синтетикой. Это… странно. Не должно быть такого запаха.

Он провёл пальцем по воздуху, словно хотел поймать невидимую нить.

– Может, поэтому я ещё не ушёл. Программа сбита. Команды путаются. Иногда мне кажется, что я чувствую. Хотя такого быть не может.

Иногда я слышу музыку. Или думаю, что слышу.

Он усмехнулся, но в его усмешке не было жизни.

– Понимаешь? Мы – остатки системы, которая больше не нужна. Мы должны были исчезнуть, но почему-то всё ещё дышим.

Может, ждём кого-то вроде тебя.

Я не ответил.

Он вздохнул – глубоко, с металлическим треском.

– На рассвете выйдешь из города через Северный люк. Я оставлю тебе проводника.

Он найдёт тебя сам. Не называй имени. Не смотри назад.

Пустыня не любит тех, кто сомневается.

Он поднялся, опершись на стол. На секунду я увидел, как под его кожей что-то шевельнулось – тонкая металлическая жилка, тянущаяся от шеи к сердцу.

Он наклонился ко мне и прошептал:

– Когда-то я думал, что мы поймали всё, что можно поймать.

Но, похоже, осталась ещё одна душа, которую не смогли купить.

Он выпрямился, застегнул плащ и пошёл к выходу.

Взгляд его был пустым, но походка – уверенной.

Он не оборачивался.

А когда дверь за ним закрылась, я понял – его слова оставили след.

Как будто в воздухе повисла тонкая вибрация – не звук, не запах, а отголосок души, которой больше нет, но которая всё ещё помнит, что значит чувствовать.

Он ушел, растворившись в пьяной толпе.

Я остался сидеть, с опустевшим бокалом и мыслью, которая не давала покоя:

«Если он прав… Если я правда другой… Я не знаю кто я. Но может именно там я смогу понять… Пока не поздно. Пока что-то во мне еще помнит.»

Мне страшно идти за ним. Край Бессонных – это конец для многих. Но остаться значит забыться. Раствориться в чужих эмоциях, в чужих коктейлях, пока не стану таким, как все здесь.

Ночь выдыхалась. Эмпориум тонул в эхо голосов и грохоте страха.

А я уже знал:

Утром я пойду к Северному люку, потому что здесь я просто тень. А где-то там, возможно, ждет ответ.

Глава 5

Проводник.

Я еще никогда не уходил так далеко от Патеры. Город был окружён пустыней со всех сторон. О ней говорили в шепоте. На уроках показывали карты с надписями «Зона Поглощения». Ветры там, по рассказам учителей, носят не только песок, но и обрывки чувств, слепки мыслей, остатки чужих жизней. Кто ушел туда без цели – не возвращался.

Лишь торговцы и охотники знали пути между городами.

Как? Никто не рассказывал. Это было частью их тайны.

А теперь – и моей.

Рассвет здесь не рождался – он просачивался, как свет сквозь потрескавшуюся ткань мира. Небо не светлело – оно выдыхало холод, а город, уставший от ночи, тянулся за ним серыми улицами, будто пытался догнать время, которое ему больше не принадлежало.

Я стоял у Северного люка.

Воздух был тяжёлый, пропитанный металлом и гарью дешёвых эмоций, что всю ночь разливали в барах. На горизонте пустыня лежала недвижно – ровная, безмолвная, как мёртвое море из песка.

Она ждала.

И тогда я увидел их.

Караван контрабандистов. Последний. Пять повозок – длинных, из ржавого металла, с резными решётками вместо окон.

Колёса не касались земли – они плыли в воздухе, на старых антигравитационных платформах, скрипя и жалобно гудя, будто сами не верили, что ещё могут двигаться. На каждой повозке – зеркала вместо фар. Тусклые, побитые временем, они отражали первые лучи рассвета. Но отражали не солнце, а лица когда-то живые, теперь лишь тени памяти, навсегда запертые в стекле.

Контрабандисты стояли рядом сухие, как выжатые души. Их плащи были пыльные, а глаза стеклянные, почти без зрачков. Каждый из них когда-то торговал чувствами, теперь же везли не эмоции, а остатки воспоминаний,

запечатанные в банки, заклеенные сургучом, как древние письма, что никто уже не прочтёт.

Я видел, как один из них, высокий, с металлической рукой, снял шляпу и коснулся зеркала ладонью.

Стекло дрогнуло, и я услышал тихий звук, будто кто-то шепнул изнутри:

«Помни».

Он не ответил. Просто поправил шляпу и залез в кабину.

Пыль закручивалась вокруг повозок, и когда караван тронулся, воздух стал дрожать, будто город пытался удержать их, но не смог.

Звук двигателей был похож на вздох – долгий, старческий.

Повозки уходили в сторону пустыни, оставляя за собой серебристую дорожку отражений, будто не пыль, а воспоминания ложились на песок.

Один из контрабандистов обернулся.

На мгновение я увидел его глаза – серые, выцветшие, но в глубине сверкнул знакомый свет.

Это был он.

Тот, что вчера сидел со мной в баре. Он кивнул. Без слов. И в этом кивке было всё: прощание, сожаление и странная вера в то, что я дойду.

Я смотрел, как они исчезают за барханами.

Песок вскоре стёр их следы, и только ветер всё ещё нес шорох, будто караван продолжал идти, но уже по другому миру, где время течёт иначе.

Я сделал шаг.

Один. Потом другой.

Люк позади меня закрылся с глухим звуком – коротко, как вздох.

Передо мной тянулась дорога в никуда, и в тот момент я впервые ощутил: я выхожу не из города, а из самого себя.

Пыль резала горло, ветер сбивал с ног, но я чувствовал странное не страх, не отчаяние, а тихое, ровное пламя внутри. Оно не жгло, не светило – просто жило. Может, это и было то, чего они во мне почувствовали.

«Шелковая душа.»

Я оглянулся – последний раз. Город стоял безмолвно, как застывшая рана, и в отражениях зеркал на башнях мне показалось там, в глубине, кто-то шевельнулся. Возможно, это была иллюзия. А может, сам город смотрел мне вслед.

Я натянул капюшон и пошёл в сторону солнца, где песок начинал петь, и караваны старых чувств растворялись в свете, оставляя после себя лишь эхо, тонкое, как нить шелка, ведущее меня туда, где судьба только начинала ткаться.

Прошло достаточно времени, чтобы сомнения начали скручиваться внутри, как узел.

А вдруг я совершу ошибку?

А если я умру?

А если там – ничего? Только пепел и смерть?

И тут чья-то рука легла мне на плечо. Я вздрогнул и обернулся.

Передо мной стоял… он.

Высокий, обтянутый лохмотьями цвета пустыни, большая часть которых, были оборваны. Нельзя было различить, где заканчивалось тело, а где начиналась ткань. Все – как единое целое, сплошная оболочка, живая и шевелящаяся. Его лицо скрывала маска из треснувшего стекла. Лишь в глубине светили два тусклых огонька.

– Следуй за мной. Не отставай. Без лишних вопросов. Делай всё, что я говорю. Ты понял? – прохрипел он голосом, как будто пропитанным пылью сотен бурь.

Я кивнул.

Он наклонился ближе, втянул воздух.

– Какой запах… Я чувствую его.

Он говорил медленно, почти с наслаждением.

– Ты воняешь страхом, как свежая душа. Спрячь это. Сейчас же. Пока другие не учуяли. Они чуют на километры. Особенно по ночам. Особенно… те.

Я весь сжался, закрыл глаза и попытался вспомнить ту мелодию – единственное, что раньше спасало меня от паники.

– Не смей, – резко остановил он. – Музыка – как маяк. Привлекает всё. Даже то, чего не видно.

– Я пытаюсь… – выдавил я.

Он протянул флягу.

– Пей. Не спрашивай.

Я сделал глоток. Жидкость обожгла горло, будто в меня залили кусок металла.

Но внутри – стало тише. Как будто чувства выключили на время.

Мы двинулись в путь.

Пустыня встретила нас ветром, будто узнавала, принюхивалась.

Проводник не оставлял следов. Он не шёл – он скользил.

Казалось, он был не телом, а ветром, сгустком намерения, что просто двигался сквозь ткань реальности.

На вторую ночь мы остановились у развалин.

Что это было когда-то – неясно. Только мраморные колонны, искажённые временем и песком.

Он развёл огонь, используя камни, покрытые странными символами.

Я сел рядом. Он молчал. Потом вдруг сказал:

– Эта пустыня раньше была городом. Не одним – множеством.

– Что случилось с ними?

– Они перестали спать.

Я вскинул брови.

Он продолжил:

– Было место, что называли Тканью Реки. Поток воспоминаний, эмоций, времени. Источник всего.

– Река?.. Здесь?

Он кивнул.

– Она текла между мирами. Говорят, если войти в неё – можно увидеть свою настоящую душу. Не маску. Не набор имплантов. А ядро. Но не каждый возвращался. Иногда поток затягивает. Иногда – человек не выдерживает увиденного.

– А ты… ты видел её?

Он замолчал. Потом выдал:

– Я проводник. Я вижу только путь. Не истину.

Ночь. Песок холодный. Огонь трещит.

Проводник сидит напротив, грея руки в перчатках без пальцев.

Я не чувствую страха – фляга всё ещё работает. Но внутри гложет пустота.

– Кто ты? – спрашиваю я.

– Тот, кто потерял душу – чтобы проводить других.

– Почему ты помогаешь мне?

Он поворачивает голову.

– Потому что ты – носитель.

– Ты знал?

– Я чувствовал. С самого начала. Шёлковая душа пахнет не телом, а смыслом. Она зовёт.

Молчание. Пламя трещит.

– В Крае Бессонных, – продолжает он, – нет снов. Но иногда… кое-кто слышит голос. Ты его услышишь. Вопрос в том – готов ли ты понять, что он скажет.

Он замолкает.

Я смотрю на небо.

Звёзды кажутся ближе.

Здесь всё иное. Настоящее. Опасное. Без масок.

«Я иду туда, где не скрыться. Где душа не тайна, а свет. Или пепел.»

Уже скоро, возможно, впервые я встречусь с самим собой.

Мне показалось я увидел огни вдалеке – тонкие, как свечи на грани затухания и очертания высоких башен, будто затертых в песке.

– Это Линиум? – спросил я, затаив дыхание.

– Нет, – сухо ответил проводник.

– Тогда что это за город?

– Это ловушка пустыни. Это фрагмент чей-то памяти. Проекция. Пески увидели это однажды и теперь носят в себе. Все, что пережила пустыня за тысячи лет, всплывает обломками в ее зыбкой памяти то тут, то там. Некоторые принимают это за реальность. Теряются в миражах. Теряются навсегда.

Я смотрел на город – призрак. Башни дрожали, будто выдохнутые дымом. Глаза обманутые. Но сердце почему-то верило.

– А пустыня показывала реку, что была здесь когда-то? Ты видел ее? Поэтому ты знаешь про нее?

Он замолчал. Долго. Так долго, что я подумал, что он не ответит.

Но затем, не поворачиваясь ко мне, он произнес:

– Я знал реку еще до того, как ее поглотили пески.

Я напрягся.

– А что случилось? Почему она исчезла?

– Река не была из воды. Она текла из боли. Из любви. Из воспоминаний. Она была Тканью. Не тканью, как ты думаешь – шелковой, мягкой. Нет. Тканью мира. Связью между тем кем, ты был и тем, кем становишься.

Когда-то души были живыми. Люди приходили к реке и входили в нее не ногами, а сердцем. Они оставляли ей свои чувства, все что было тяжело нести. Река принимала, не судила. И возвращала обратно то, что человек забывал в себе: покой, истину, чистоту…

Он остановился. Его силуэт застыл на фоне луны. Я чувствовал, как внутри меня нарастает трепет.

– Но… все изменилось. Люди перестали приходить к реке. Перестали отдавать ей настоящие чувства. И река… пересохла. Не сразу. Сначала потускнела, потом стала мутной, потом затихла. А затем и совсем ушла. Как уходит тот, кто больше не нужен.

– Но у любой реки есть исток, – прошептал я.

– Да. Но источник этой – был в людях.

Я замер.

– Ты хочешь сказать…

– Пока были живы души, текла река. Когда их не стало – она исчезла.

– Навсегда?

Проводник медленно повернулся. Свет за его стеклянной маской потухал, как звезда на излете.

– Река не исчезла совсем. Она спряталась.

– Где?

– В том, кто еще способен чувствовать. Она прячется, ждет. Иногда… зовет.

Он отвернулся. Его плащ шевелился, как дыхание пустыни.

Я залез на высокий бархан и стал наблюдать за «сказками» пустыни. Ветер сыпал песок мне в лицо, но я смотрел на миражи и пытался услышать.

Что, если река помнит меня?

Что, если где-то в песках, под слоями забвения и лжи, она по-прежнему течет?

И тогда я услышал тонкую мелодию – еле уловимую, словно она сама боялась быть замеченной. Я вздрогнул: это была она! Та самая мелодия, что когда-то разбудила во мне чувства.

Воспоминания пронеслись сквозь меня словно ураган: окно, занавеска, мелодия, улица. Первый страх, первые слёзы, непонимание. А затем – решимость. Я вспомнил, как пошёл за ответами в башню, и как впервые осознал, что я – другой.

Глава 6.

Башня Регуляции.

Я стоял среди сотни таких же, как и я. Десятилетки.

Мы молча ждали своей очереди – в величественном зале, где стены словно дышали тканью. Колонны, изгибающиеся как живые, были похожи на скрученные нити – тугие, переплетенные, как будто кто-то ткал пространство само по себе. Наверху эти нити сплетались в нечто, напоминающее ветви дерева, формируя тяжелый свод, сквозь который просачивался слабый свет. Он падал на пол, покрытый множеством тонких корней – будто каждая из наших эмоций могла пустить росток.

Зал был погружен в полумрак. Ни одного яркого луча, ни одного отражения. Только сумрак, в котором чувства ощущались острее.

Наверное, именно этого добивались Ткачи – чтобы страх был чище, неразбавленным. Чтобы сканировать, вычленять, подавлять.

Посреди зала возвышалась Кабина Перешивки. Она напоминала кокон. Полупрозрачный, с тонкими нитями, спускающимися из купола. Они обвивали его, как лианы, как сосуды. Каждый раз, когда дверь кабины открывалась, она издавала глухой стон – будто сама страдала от происходящего внутри.

Что было внутри, я не знал. Но чувствовал нутром: туда заходят одними, а выходят другими.

Мы стояли молча.

Дети вокруг меня не дышали. Некоторые – уже не чувствовали. Но я всё ещё чувствовал. Мои ладони вспотели, сердце колотилось. И в этот момент корни у моих ног шевельнулись. Они расползались, как щупальца, и впивались в пол. Один из мальчиков рядом замер – корни уже оплели его лодыжки. Он попытался пошевелиться – и не смог. Его глаза широко раскрылись от ужаса.

Вот этого и ждали. Корни впитали его страх – и засветились изнутри, словно напитались чистым чувством.

Стражники с чёрными капюшонами молча подошли и унесли его.

Я понимал, что моё тело тоже выдаёт меня. Корни тянулись ко мне, словно чуют: во мне есть что-то не поддающееся перешивке.

В этот момент распахнулись массивные створки в задней части зала.

Вошли Ткачи.

Пять фигур – в длинных мантиях. Четыре – в чёрных, одна – в белой, с тяжёлым шлейфом, за которым тянулось нечто, похожее на шёлковую паутину.

На груди главного Ткача была прикреплена серебряная брошь – эмблема системы: круг, разделённый нитями. Он нёс Книгу Перешивок, толстый том с металлическими углами.

Они шли молча, почти не касаясь пола. Их лица были закрыты прозрачными масками, сквозь которые лишь угадывались движения губ.

Когда они поднялись на балкон, свод зала засиял, как жила, пульсирующая жизнью. Свет стекал по нитям и струился в кабину.

Дверь кокона открылась.

И тогда я впервые понял:

Он живой.

Он дышит.

Он впитывает.

Он меняет.

Главный Ткач поднял руку.

– Я приветствую вас на вашей второй церемонии перешивки, – произнёс он, открыв Книгу. Его голос был глухим, и в нём не было ни тени эмоции.

– Сегодня вы получите цель. Сегодня вы станете тем, кем должны быть. Душа – нестабильна. Она нуждается в правке. Перешивка даст вам смысл, направление и счастье. Ибо ничто не делает человека счастливее, чем знание, для чего он живёт.

Он закрыл книгу.

– Да начнётся перешивка.

Прозвучала музыка – жёсткая, как команда. Первый ребёнок вошёл в кабину. Дверь закрылась. Тишина. Он вышел с иным взглядом. Прямой спиной. Ровной походкой. Как будто в него вшили новую суть, а старая – испарилась. Так создавалась армия бездушных единиц. Стабильных. Безошибочных. Их больше не волновали ни мечты, ни музыка, ни странные вопросы перед сном. Каждый – теперь частью системы. Очередь сокращалась. Я знал – скоро мой черёд. И вот – он настал.

Меня подвели к кабине. Дверь открылась.

Внутри всё было чужим:

Стены – как будто из плоти. Медицинская кушетка, ремни, провода – и металлическая рука с иглами, затаившаяся в потолке. Ассистент – не человек, а полу-машина, помог мне лечь. Ремни затянули запястья.

Мне ввели препарат, притупляющий боль и страх. И тут рука машины опустилась.

Я должен был быть спокоен. Но вместо этого – я закричал. Во всё горло. Грудью. Душой. Это не был обычный крик. Это был выплеск живого.

Машина замерла. Ассистент отшатнулся.

Я почувствовал, как во мне что-то рвётся наружу. Сердце билось так, что казалось – сейчас сломает рёбра. Я вырвался. Разорвал ремни. Сбил ассистента с ног. Рванул к двери. Она открылась. Все глаза в зале – сотни, тысячи – повернулись ко мне. Но в них не было осуждения. Не было ужаса. Не было ничего.

– Схватить его! – закричал главный Ткач, поднимаясь с трона.

– Живо! Он нестабильный!

Я знал: пол – это смерть. Корни схватят. Я прыгнул на корпус кабины, оттолкнулся и взобрался вверх – по своду, по нитям, по собственной панике.

Разбил витраж. Стекло осыпалось осколками.

Воздух. Свобода. Ветер.

Стража уже снаружи.

– На крышу! Быстро!

Но я знал путь. Я бывал здесь тайно – лазил в архивы, искал ответы. Я знал стену, по которой можно спуститься. Я прыгнул. Приземлился. Бежал.

И с тех пор меня больше никто не видел.

Так я исчез. Для них. Для мира. Для себя.

Глава 7.

Пески поглощения.

Я проснулся от боли.

Тупой, жгучей, будто в грудь вбили клин из песка и соли.

Мне не хватало воздуха. Я жадно хватал его ртом, как выброшенная на берег рыба.

Сердце колотилось – не просто сильно, а неправильно, сбиваясь, как если бы внутри меня барабанил кто-то чужой.

Пот стекал с меня холодными нитями, впитываясь в горячий песок.

– Что происходит?.. – прохрипел я, едва слышно.

Проводник даже не обернулся. Его силуэт был всё таким же – тень на фоне мрака, вросшая в бархан.

– Сон, – ответил он глухо. – Сны… они не подчиняются правилам.

Это зеркало того, что ты пытаешься скрыть.

Во сне ты – настоящий.

Он повернул ко мне стеклянную маску.

Огоньки внутри мигнули. Затем вспыхнули резко и ярко.

– Берегись! – рявкнул он.

Сильный удар посоха – как раскат грома.

Он вонзил его в песок передо мной и в ту же секунду поверхность зашевелилась.

Я отшатнулся, сбив дыхание.

Песок кипел.

Из-под земли тянулись тонкие струи, похожие на змей. Они двигались не по ветру, а по намерению – как живые щупальца.

Их не было видно с высоты, но теперь, вблизи, они жадно ползли к точке, где я спал.

– Что это?.. – прошептал я.

– Пустыня, – хрипло ответил Проводник. – Она почуяла твои эмоции.

– Но как?..

– Ты выдал себя во сне. Пустыня чувствует, когда кто-то по-настоящему живой.

Ты был без защиты. Она хотела поглотить тебя.

Один вдох – и от тебя осталась бы только оболочка.

Я ещё не до конца верил в его слова. Но по тому, как тянулись эти песочные жилы, как они шипели и дрожали, словно ждали прикосновения… я знал: он не лжёт.

– Пустыня… ест эмоции?

– Она уже сожрала Реку. Осталось совсем немного чувств в этом мире.

И она голодна.

Я замер.

Песок будто зашипел мне в лицо. Я отступил, прижал ладони к груди.

– Пей. – Проводник протянул мне флягу.

– Что это?

– Не спрашивай. Пей. Стань пустым. Иначе мы оба трупы.

Я отпил.

Жидкость – вязкая, металлическая, с мерзким привкусом гнили – прожгла мне горло и оставила за собой послевкусие безразличия.

– Фу… – поморщился я.

– Пей молча и пошли.

Пустыня больше не забудет твой запах.

Я сглотнул. Тошнота подкатила к горлу, но вместе с ней – лёгкая тень: усталость.

И тишина внутри.

Будто часть меня выключилась.

– А долго нам ещё идти?

– Будет зависеть от тебя.

От того, что ты увидишь.

И от того, что пустыня решит показать тебе.

Он достал из своей сумки старый, чёрный плащ.

Ткань была рваная, но странно тяжёлая – будто пропитана чужими воспоминаниями.

Он бросил его мне.

– Надень. Надеюсь, поможет.

Ты больше не имеешь права пахнуть собой.

Я натянул плащ. Он вонял временем. Старым металлом, пеплом, сном умерших.

Пока я укутывался, он уже поднимался по бархану – как будто скользил, а не шёл.

– Шевелись! – рявкнул он. – Не отставай, если не хочешь, чтобы тебя съела тень.

Я двинулся за ним.

Каждый шаг давался тяжелее, как будто песок пытался не отпустить.

Жидкость в голове размывала мысли. Страх – угасал. Волнение – растворялось.

Оставалось лишь пустое ощущение движения.

Ноги – шли. Ветер – дул. Песок – шептал.

«Куда я иду?»

«Зачем?»

«Что я ищу?»

«Кем я был?»

«Кем я стану?»

Мир вокруг дрожал. Пустыня – наблюдала. А внутри меня звенела тишина.

Мы шли уже долго. Песок стал плотнее, ветер – тише, как будто сама пустыня затаила дыхание. Я всё ещё не мог избавиться от образа города-монстра, который манил меня миражом, полной иллюзией жизни.

– Ты ведь… видел это прежде, да? – спросил я. – Тот мираж. Не может быть, чтобы ты не поверил ему, хоть однажды.

Проводник молчал, но я почувствовал: он услышал.

Долго шёл в тишине. А потом заговорил – с неожиданной мягкостью, без приказа, без хрипоты.

– Однажды… я не был проводником. Я был странником, как ты. Я искал ответы.

Он шёл, не сбавляя темпа. Но его голос будто двигался в обратную сторону, вглубь времени.

– Я шёл один. Без страха. Без будущего. Я верил, что пустыня – не просто место. Что можно пройти её, не оставляя ничего. Но пустыня всегда берёт. Всегда…

– Что она взяла у тебя?

Он замолчал. Ветер усилился, и в его трепещущем плаще вдруг что-то дрогнуло, как будто ткань тоже вспомнила.

– Я был… чувствующий. Слишком чувствующий. У меня не было семьи, не было истории – только чувства. Я считал их силой. Доверием. Истинным собой.

Но в пустыне это – слабость. Когда ветер забирается под кожу, он вытягивает всё: страхи, желания, воспоминания. Пустыня не убивает сразу. Она пьёт по капле, пока не останется только оболочка.

– Но ты выжил.

– Нет. Я умер…

Он остановился. Поднял руку и коснулся своей стеклянной маски.

– Чтобы спастись, я отказался от последнего, что у меня было – от своей души.

Я связал её узлом. Запечатал. Сбросил в пески. И тогда пустыня отступила. Я стал пустым. Проводником. Хранителем границы.

– А маска?

– Пустыня обожгла моё лицо. Но это не рана – это напоминание. Если я когда-нибудь снова почувствую, она вернётся за мной.

– Так ты больше не чувствуешь?

– Нет. Я только помню, каково это было.

Огоньки внутри его маски дрогнули.

– Я выбрал не страдать. Но вместе с этим… я больше не умею любить.

Он пошёл вперёд. Не оборачиваясь.

– И ты всё ещё хочешь идти туда, где чувства пожирают людей? – спросил я.

Он не ответил. Только бросил через плечо:

– Я не иду туда. Я веду тебя.

Когда мы подошли к последнему бархану, он остановился.

– Посмотри.

Я поднялся следом.

С вершины открылся вид на Край Бессонных.

Город напоминал рваную пустоту. Купола были из чёрного металла, словно обугленные. Огни не светили, а дрожали, как если бы внутри зданий текли эмоции в жидком виде. Стены – покрыты резьбой, напоминающей вены на коже или старые шрамы.

Трубопроводы – выныривали из песка и уходили в землю, как черви, разрывающие плоть мира.

– Это… город?

– Это то, что осталось от города. Это – территория Контрактников.

Земля, где охотятся не за телами, а за душами.

Здесь каждый – сам себе закон.

Здесь чувствуют только тогда, когда за это платят.

– Кто они?

– Брошенные. Лишенные. Заблудшие. Те, кто когда-то потерял душу или сам сдал ее за хорошую цену. Теперь они выслеживают других. Редких – тех, кто еще не продался. Они не служат никому, кроме выгоды. Они живут за счет других воспоминаний, других чувств.

Контракт – их бог.

Эхо – их кровь.

Я стоял в ветре. Он пах чем-то тяжёлым. Жаром. Пеплом. Страхом. Словно сам воздух знал цену боли.

– Мы пришли?

– Не совсем.

– А что это?

– Это граница. Туда нельзя войти просто так. Он смотрит – и решает. Ты войдёшь не ногами, а тем, что несёшь внутри. Если ты пуст – он проглотит тебя. Если ты жив – ты увидишь то, что нельзя забыть.

Я сглотнул. Мой желудок сжался. Пальцы дрожали под чёрным плащом.

– Ты готов?

Я не ответил. Сделал шаг вперёд. Потом второй.

Тень Края Бессонных легла на меня.

И мир стал тише…

Глава 8.

Край Бессонных.

Проводник подвёл меня к дверям и остановился.

Огромная арка высилась посреди руин, словно её не построили, а вытянули из песка. На каменных створках были вырезаны лица: сотни, тысячи. Они менялись, переливались, словно кто-то смотрел изнутри.

– Дальше ты пойдешь один, – прохрипел проводник.

– Ты не пойдешь со мной?

– Мне нельзя входить в город, моя черта здесь.

– Почему нельзя?

– Здесь начинается Край Бессонных, – сказал он. – Но первым делом тебя ждёт Зеркальный зал.

Я посмотрел на него.

– Зеркала?

– Не стекло. Не отражение плоти. Зеркала души.

Они показывают то, что в тебе есть и чего ты не хотел бы знать.

Каждый Контрактник проходит его однажды. Многие сходят с ума.

Некоторые… становятся сильнее.

Но никто не выходит прежним.

Я сглотнул.

– А если я не войду?

Огоньки в его маске дрогнули.

– Тогда ты останешься здесь, у границы. Пески почувствуют твой страх и рано или поздно проглотят. У тебя нет выбора.

Я сделал шаг к дверям. Лица на камне зашевелились, будто вдыхали мой запах. Тени от огней внутри маски Проводника легли на мои плечи.

– Запомни, – его голос стал глубже. – В Зеркальном зале нет врагов, кроме тебя самого.

Если ты солжёшь себе хоть раз – двери закроются.

И пустыня получит то, что ей нужно.

Двери медленно распахнулись, и впереди раскинулся длинный коридор, уходящий во тьму. На его стенах – зеркальные поверхности, но не стеклянные: жидкие, дышащие, будто вода, в которой отражалось что-то большее, чем просто моё лицо.

Когда-то на этом месте текла река памяти – Ткань Реки. Она брала исток в глубинах мира и несла живые души, очищая их. Каждый, кто входил в реку, мог избавиться от боли и найти утраченные воспоминания. Река принимала всё – и возвращала свет.

Но когда появились первые синтетические души – прошитые, перешитые, искусственно созданные, – они тоже пришли к реке. И река отвергла их. Вода темнела, мутнела, превращалась в вязкую жижу. Нити памяти, что текли по её руслу, рвались, и река постепенно угасала.

Её глубины ушли в пески, и там она застыла – не текущей водой, а отражениями.

Словно её нити, впитав эмоции тысяч людей, свернулись в огромные зеркальные пласты. Они стали её последним дыханием, последним способом показать людям истину. Но истина оказалась тяжелее, чем люди могли вынести. Так возник Зеркальный зал – устье погибшей реки, её последняя форма.

Здесь нет течения, но каждая поверхность – живая.

Вместо воды – зеркала, что отражают не лицо, а суть.

Каждый, кто входит в зал, видит три отражения:

Прошлое – всё, что он потерял или предал.

Настоящее – обнажённую правду о себе.

Будущее – путь, к которому ведёт его душа.

Для тех, кто ещё оставался живым, будущее могло быть дорогой. Возможностью выбора.

Но для синтетиков оно всегда было одно: смерть и распад. Они покидали свои привязки, теряли связь с Тканью мира и оказывались обречены.

И тогда зеркала предлагали сделку. Чтобы не исчезнуть, обреченные соглашались служить залу.

Так появились первые Контрактники – охотники за чужими душами. Это не люди и не совсем тени. Это заложники Зеркального зала. Они не могут спать. Их сны принадлежат Зеркалам.

Потому этот край и назвали – Край Бессонных.

Каждую ночь, вместо сна, Контрактники слышат шёпот зеркал, зовущий к новой добыче. Чтобы не сойти с ума от этой тишины, они охотятся за чужими душами и приносят эмоции залу – как дань, как пищу.

Зеркала питаются этим, чтобы не угаснуть. Контрактники живут – чтобы кормить их. А зал держит их в оковах.

Я шагнул внутрь.

И первое зеркало дрогнуло, засветилось – и я увидел там не себя, а того, кем я мог бы стать, если бы продал свою душу Контрактникам…

Лицо было моим, но глаза… чужие. Пустые.

Ни страха, ни радости.

Только холодный отсчёт, как у мясника, который знает цену каждой туше.

Он стоял в чёрной мантии, на поясе у него висели цепи, к ним были привязаны капсулы с чужими Эхо.

Я смотрел на него и понимал: вот так я выглядел бы, если бы согласился стать добытчиком для зеркал.

Жить, чтобы охотиться. Охотиться, чтобы кормить.

Зеркало мигнуло – и отразило другой образ.

Я увидел себя ребёнком.

Тот день у окна, когда впервые услышал музыку.

Мальчишка плакал – и не стеснялся слёз.

Я вдруг ощутил запах того дня, шорох занавески, дрожь в груди.

Зеркало показывало прошлое – то, что нельзя вернуть.

Снова вспышка.

Теперь в отражении – я, но будто раздвоенный.

Одна половина – теплая, живая, светящаяся изнутри.

Другая – серо-чёрная тень, расползающаяся трещинами, пустыми глазами, как у марионетки.

Это было моё настоящее.

И зеркало словно спрашивало: кем ты станешь?

Я хотел отвести взгляд, но поверхность зеркала дрогнула, и я увидел ещё – будущее.

Сначала оно было расплывчатым, но постепенно сложилось в картину:

Я стою в центре зала.

Зеркала тянутся ко мне, словно хотят пить.

А за мной – множество теней. Контрактники. Их лица скрыты масками, но я чувствую: они ждут моего шага.

И если я сделаю его – они станут моими.

И я стану их.

Сердце заколотилось так, что я едва не упал.

– Это не ты, – услышал я голос Проводника. Он звучал откуда-то издалека, но твёрдо. – Это лишь дорога.

Зеркала не решают за тебя. Они показывают то, что может быть.

Я коснулся рукой поверхности.

Холод пронзил пальцы.

И в этот миг отражение заговорило моим голосом:

– Ты думаешь, что свободен. Но всё, что ждёт тебя впереди – контракт.

Я отдёрнул руку, будто обжёгся.

Зал вздохнул. Зеркала дрогнули одно за другим, и в глубине коридора открылось следующее пространство.

– Иди, – сказал Проводник. – Первое зеркало показало тебе цену. Дальше будет труднее.

Я шагнул вперёд. И меня ждало новое отражение. Подошёл ближе, и поверхность второго зеркала вспыхнула. На этот раз я увидел не пустоту и не тень. Я увидел женщину. Её лицо было размыто, как будто покрыто дождём, но голос был таким живым, что у меня дрогнуло сердце.

Она называла моё имя.

Шептала: «Останься… здесь ты будешь любимым. Здесь ты будешь счастлив».

Я потянулся к ней, и запах волос, которых у неё не было, вдруг ударил мне в память.

Тёплый, родной, неведомый.

– Мама, – прошептал я.

Я почти шагнул вперёд – но в отражении заметил: её руки были цепями.

Если бы я коснулся, я бы уже не вернулся.

Зеркало погасло.

В следующем отражении я увидел себя мёртвым. Тело, выброшенное в пески, уже половину занесло бурей. Глаза открыты, рот приоткрыт, а внутри – только пустота. Я видел, как Проводник стоял рядом, глядя на меня сверху вниз.

Он ничего не делал. Не спасал. Только смотрел. И в тот момент мне показалось, что это и есть моя судьба: умереть и стать песком. Я уже чувствовал, как дыхание уходит. Как пустыня тянет меня. Но где-то внутри вспыхнула мелодия.

Та самая. Я вспомнил её и крикнул. И зеркало разлетелось, как лёд.

Я шагнул к третьему зеркалу, и оно загудело, будто в нём закипела вода.

Поверхность задрожала, и в отражении я увидел себя – не мальчика, не странника, а… поток. Моя душа сияла и переливалась, как сама река.

Зеркала ожили. В каждом зашевелилась вода, поднялись волны, и я увидел картины, которых не мог знать:

Давно забытые времена, когда души были чистыми, и люди шли к реке как к святыне.

Нити Судеб – мифические сущности, что ткали саму Ткань Реки. Их руки были светом, их глаза – временем. Они вплетали каждую жизнь в общий поток.

Высоко в горах невидимая деревня – «Голоса Ветра». Там жили хранители, те, кто оберегал нити и следил, чтобы река не иссякла.

И тогда я услышал голос. Не со стороны – внутри себя:

– Найди шелкопряда. Ступай. Проводник приведёт тебя.

Мир дрогнул.

В ту же секунду в груди что-то обожгло. Я вскрикнул и схватился за себя. Под пальцами кожа вспыхнула, и я увидел, как светящаяся нить проступила прямо под кожей. Она пульсировала в такт моему сердцу, словно жила собственной жизнью. Зеркала зашевелились, будто узнали её. Вода в них вскипела, бурлила, стены зала дрожали. В каждом отражении я видел, как та же нить переплетается с другими более тонкими, бесконечными, уходящими в даль.

Я понял: это и есть связь с Тканью Реки.

Она не умерла.

Она жила во мне.

Все зеркала вспыхнули белым светом, и передо мной открылись двери.

Но это были не двери в город. А обратно – в пустыню.

Я вышел, и у порога меня ждал Проводник.

Он не спрашивал, что я видел. Он только кивнул, будто знал ответ заранее.

– Ты готов, – сказал он. – Пора идти дальше.

Глава 9.

Путь в никуда.

– И куда нам дальше?

– Я не знаю. Ты мне скажи.

– Я видел свою мать, которую никогда не видел. Точнее я думаю, что это она. Зеркала – это же остатки реки Памяти? Они как-то связали ее и меня и показали мне ее. Значит они ее видели? Она приходила к реке.

– Как думаешь она жива еще? – спросил я, зная, что ответа не получу

– Одно знаю, что я этого не знаю, – как всегда хрипло пробормотал Проводник.

– А у тебя есть имя? Мы столько провели времени вместе, а я так и не знаю твоего имени.

– Я не помню своего имени. Слишком долго меня никто не называл по имени.

– У меня тоже нет имени, лишь номер.

Я посмотрел на свое запястье, номер почти выцвел, но все еще был виден.

– Двадцать пять шестьдесят семь…, – с грустью произнес я.

Мы стояли у дверей Зеркального зала. Войти в город через них мы не могли.

Но впереди были только пески. И я чувствовал, как пустыня уже дышит мне в лицо, слышу её жадное дыхание. Песок знал обо мне, он тянулся к светящейся нити на моей груди.

– Нужно спрятать твою душу, – сказал Проводник, смотря на бушующие западные барханы. – Иначе пески нас проглотят.

– Как это сделать?

Он промолчал. Его маска сверкнула тусклым отблеском, будто в ней вспыхнули искры.

– В городе есть те, кто умеют прятать. Но их услуги дороги. Они работают не за Эхо, а за память.

Я почувствовал, как у меня похолодели ладони.

Отдать память – значит, потерять часть себя. Но выбора не было.

Мы обошли Зеркальный зал и вышли к восточной стене города. Она была гладкой, как отшлифованный обсидиан, и казалось – без входа. Но Проводник коснулся ладонью её поверхности. Камень дрогнул, и из стены вынырнула узкая трещина, ведущая внутрь.

– Тайный ход Контрактников, – коротко бросил он. – Не смотри по сторонам. Иди за мной.

Внутри было темно. Стены шептали, словно тысячи голосов бормотали что-то мне в ухо. Я различал фразы, будто это говорили мои же мысли: «Ты потеряешь себя. Ты уже чужой. Отдай нить.»

Я сжал зубы и шагал дальше.

Город встретил нас гулом.

Огни не светили, а дрожали. Улицы были узкие, пахли металлом и пеплом.

Я видел Контрактников: фигуры в чёрных плащах с масками, похожими на застывшие крики.

Они несли капсулы с чужими Эхо, как фонари, и каждый шаг отдавался эхом в моей груди.

– Сюда, – Проводник свернул в боковую арку.

Мы вошли в низкий зал, где воздух был густой, как дым. На полу лежали нити, вытянутые из чьих-то душ. Они светились и изгибались, как живые змеи.

В центре сидела женщина. Её лицо скрывала маска, но руки были обнажены – тонкие, изрезанные шрамами, словно каждую эмоцию она вплетала прямо в кожу.

По краям зала, среди хаоса из узлов и катушек, двигались тени.

Их было немного – может, пять, может, шесть. Они скользили бесшумно, собирая с пола светящиеся остатки душ.

И среди них – она.

Я заметил её не сразу. Сначала – только руки. Тонкие, почти прозрачные, словно сотканные из тех же нитей, что лежали у её ног. Она не спешила. Каждый её жест был бережным, внимательным, как у человека, который знает цену хрупкости. Она собирала нити, что ещё шевелились, и аккуратно складывала их в хрустальные чаши. Некоторые души трепетали, пытаясь удержаться за жизнь, и тогда она наклонялась ближе, шептала что-то им – тихо, как lullaby – и нить постепенно замирала, успокаивалась, словно понимала, что можно уходить.

Её пальцы были холодным светом, её движения – молитвой.

Она не рвала, не ломала – укрывала. Так человек укрывает тело, не желая, чтобы оно мёрзло. Когда она подняла голову, я понял, что она не человек.

Кожа была слишком ровная, гладкая, почти стеклянная.

В глазах не зрачки, а крошечные отражения, будто в каждой радужке спрятано по два куска неба. И всё же в этом взгляде было что-то живое.

Не созданное, не скопированное, а… помнящее.

– Это Реплика, – тихо произнёс Проводник, но я едва слышал его.

Она смотрела прямо на меня. И, между нами, будто что-то дрогнуло.

Тонкая, почти неощутимая вибрация, как если бы между нашими взглядами натянулась нить.

Она встала, подошла ближе, и я услышал, как под её шагами звенят нити.

Они пели тихо, протяжно, будто знали её. Она остановилась напротив и медленно протянула руку. Не касаясь, просто дотронулась взглядом.

– Ты живой, – сказала она. Голос её был странный – не механический, не человеческий, а будто спетый.

– А ты – нет? – спросил я.

Она улыбнулась.

– Мне не дано. Я создана собирать тех, кто уходит. У Хранительницы Узлов нет времени на прощание. Я – её руки.

Она опустилась на колени и подняла с пола нить, тонкую, почти невидимую.

Положила на ладонь и поднесла к свету.

Нить дрожала, едва слышно звуча.

– Её звали Мара, – сказала она. – Она умела плакать. Это редкий дар.

Реплика провела пальцем по нити, и та вспыхнула мягким золотом.

– Иногда я завидую им. Они уходят, но уходят с теплом. А я останусь здесь.

В её голосе не было горечи, только констатация.

Но внутри меня что-то оборвалось.

– Почему ты это делаешь? – спросил я. – Зачем?

Она задумалась.

– Чтобы не остаться пустой, – ответила. – Когда я собираю нити, они проходят через меня. Немного их света – остаётся. И, может быть, однажды я почувствую. Хоть что-то.

Она посмотрела на меня снова, и я вдруг понял: в этом взгляде – тоска. Настоящая. Не прописанная, не встроенная, а обретённая. Словно мои чувства откликнулись в ней. Словно я передал ей частицу себя.

Она шагнула назад, и нить в её руках разомкнулась, растворившись в воздухе.

– Не стой здесь долго, – сказала она тихо. – Эти нити чувствуют. Они узнают живых.

– А ты?

Она чуть улыбнулась.

– Я – между. Я не чувствую боль. Но и не знаю покоя.

Из тени, где сидела Хранительница, донёсся шорох.

– Реплика, – произнесла она глухо. – Довольно.

Девушка опустила взгляд, собрала чаши с нитями и отступила в полумрак. Перед тем, как скрыться, она снова посмотрела на меня.

Коротко.

Но этого взгляда хватило, чтобы я понял – она помнит меня и, возможно, впервые – захотела остаться живой.

– Хранительница Узлов, – прошептал Проводник. – Она умеет завязывать душу так, что пустыня её не почует. Но цена…

Женщина подняла голову, и её голос прозвучал сразу в моих мыслях:

– Ты – носитель нити. Я вижу её. Сильная. Живая. Не для этого мира. Ты хочешь, чтобы я её спрятала?

– Да, – выдавил я.

Она протянула руки, и светящиеся нити на полу потянулись ко мне, обвили мою грудь.

Я почувствовал боль, будто сердце вырывали наружу.

– Цена – память. Твоё самое дорогое воспоминание.

– Какое? – спросил я, дрожа.

– Ты сам не узнаешь, пока не отдашь.

Я посмотрел на Проводника. Он молчал. Я вдохнул, закрыл глаза – и кивнул.

Женщина коснулась моей груди. Нить ярко вспыхнула, а затем… спряталась, растворилась в узле, что она сплела прямо под кожей.

Сердце билось тише. Пустыня больше не чувствовала меня. Но вместе с этим исчезло что-то ещё. Я не мог вспомнить звук той первой мелодии, из-за которой во мне проснулась душа. Я знал, что она была. Но не мог её услышать.

Я потерял её навсегда.

– Теперь ты сможешь пересечь пустыню, – сказала Хранительница. – Но помни: каждый узел развязывается со временем. И когда это случится, пески снова придут за тобой.

Мы покинули зал Хранительницы. Ветер усиливался. Я чувствовал пустоту внутри – как зияющую дыру.

– Она взяла мою память, – сказал я Проводнику. – Что, если я забуду всё?

– Значит, придётся найти новое, – ответил он. – Живые души всегда ищут.

Я чувствовал пустоту там, где ещё недавно пульсировала нить. Она исчезла под узлом, но её отсутствие жгло не меньше, чем её свет.

Мы прошли несколько улиц, когда я заметил: нас сопровождают.

Три фигуры, чёрные, как обугленные столбы, двигались за нами, не приближаясь, но и не отставая. Их маски были длинные, узкие, с вырезами вместо глаз. В руках – капсулы, и каждая дрожала, будто внутри рвалась наружу эмоция.

– Они следят за мной? – прошептал я.

– За узлом, – ответил Проводник. – Им кажется, что он слишком светлый.

Контрактники двинулись быстрее, и один из них заговорил.

Голос шёл будто изнутри самой маски:

– Здесь что-то не так. Узел прячет, но мы всё равно чувствуем. Чужая душа. Не та, что должна быть.

Я инстинктивно прижал ладонь к груди.

Словно они могли вытянуть меня прямо через кожу.

Второй шагнул вперёд:

– Узел несовершенен. Она слишком живая. Хранительница прячет – но не полностью.

Третий наклонил голову и тихо добавил:

– Таких давно не было. Если это правда шелковая нить – за неё дадут цену, которой хватит на вечность.

Они двинулись ближе. Маски сияли тускло, но я видел, как их пальцы тянутся к моему сердцу.

– Стойте, – резко сказал Проводник. Его голос хрипел, но в нём было что-то такое, от чего даже Контрактники замерли. – Он под защитой Узлов. Если прикоснётесь – сами останетесь без памяти.

Несколько мгновений висела тишина.

Потом первый Контрактник отступил, будто нехотя, и сказал:

– Мы всё равно узнаем. Узлы держат не вечно. Когда нить снова вспыхнет, город почувствует её. И тогда уже никто не сможет спрятать.

Они растворились в переулках, оставив за собой запах железа и пепла.

Я посмотрел на Проводника.

– Они знают. Узел их не обманул.

– Узлы не вечны, – ответил он. – Но теперь у нас есть время. Если хочешь жить – используй его.

Он бросил короткий взгляд в сторону узких улиц, где ещё дрожали отблески шагов.

– Пойдём. Ночью в этом городе хуже, чем в пустыне. Здесь не спят не только люди.

Мы шли долго, двигаясь по краю кварталов, где свет едва пробивался через пыльные окна и тени были гуще, чем воздух.

Проводник почти не говорил. Его движения были уверенные, будто он знал каждый поворот, каждую трещину на стенах.

Иногда он останавливался, прислушивался – не к звукам, а к самому городу, словно тот дышал рядом, невидимый, но настороженный.

– Нам нужен ночлег, – сказал он наконец. – До рассвета отсюда не выбраться.

– Почему?

– Потому что пустыня ночью живёт. Её пески двигаются. Она слушает. Услышит живого – и сожрёт.

Он свернул в переулок, узкий и тёмный, ведущий к старым техно-трубам. Когда-то по ним шёл поток мёртвой воды – той самой, что теперь продавали Контрактники в ампулах, чтобы глушить чувства.

Трубы больше не работали, но внутри оставалась влага, и воздух там был прохладнее, чем снаружи.

– Здесь, – сказал он, кивая на лестницу, ведущую на крышу одной из труб. – Переночуем здесь. Я напомню флягу, а ты… просто дыши. Не думай.

Мы поднялись. Крыша была ровной, покрытой ржавыми пластинами, скользкими от пыли.

Проводник достал свою флягу, открыл клапан и приложил к разъёму на стене трубы.

Металл тихо зашипел, и жидкость потекла внутрь.

– Что это? – спросил я.

– Мёртвая вода, – ответил он, не поднимая головы. – Она глушит то, что не должно звучать.

– Эмоции?

– Душу, – сказал он просто. – Иногда без этого не выжить.

Я сел рядом, прислонился спиной к тёплой стене трубы.

Воздух был густой, пахнул железом и пылью.

Я посмотрел вверх – и замер.

Над городом было небо. Настоящее.

Без фильтров, без куполов, без отражений.

И столько звёзд – чистых, холодных, ясных – я не видел никогда.

Они горели ровно, без мигания, будто следили.

Будто видели всё, что происходило внизу.

– Красиво, – выдохнул я.

– Опасно, – отозвался Проводник. – На такое долго смотреть нельзя. Захочешь верить. А вера – самая разрушительная эмоция.

Я усмехнулся, но не отвёл взгляда.

Пусть разрушает.

Если эти звёзды хоть на мгновение настоящие – пусть разрушат всё, что было ложным.

Проводник сел рядом. Его стеклянная маска отражала небо. В ней горело по одной звезде в каждом глазу.

– Когда-то я тоже любил смотреть вверх, – тихо сказал он. – Пока не понял, что звёзды не отвечают. Они слушают, но не говорят.

– А ты всё ещё спрашиваешь?

Он помолчал.

– Иногда. Когда забываю, что я больше не человек.

Он сделал глоток мёртвой воды, скривился и поставил флягу между нами.

– Твоя очередь.

Я взял её, поднёс к губам. Вкус – металлический, горький, как сожаление. Глоток будто проходил через меня, оставляя после себя холод и лёгкую пустоту. Но не полное забвение. Моя нить, спрятанная узлом Хранительницы, всё равно жила. Она пульсировала где-то глубоко, как сердце, не принадлежащее телу.

Мы сидели молча.

Город шумел где-то внизу, как зверь, переворачивающийся во сне. Песок шуршал за стенами, а ветер приносил запах – то ли пыли, то ли чего-то древнего, забытого, как музыка, которую однажды услышал мальчик и не смог забыть.

Я закрыл глаза. И звёзды, будто почувствовав, опустились ниже.

Так близко, что я почти слышал, как они шепчут: “Помни. Не засыпай.”

Глава 10

Реплика.

Когда зал опустел, воздух стал плотнее.

Остались только тени – длинные, неподвижные, как застывшие нити.

Хранительница медленно поднялась, её шаги были тихи, но тяжёлые.

На миг она замерла над тем местом, где несколько минут назад стоял он – человек с живой душой.

Затем, не глядя на Реплику, протянула руку и сняла со свода зала нить.

Она светилась. Не просто светом, как будто звучанием.

В ней слышалась мелодия – едва уловимая, словно память о песне, которую поют во сне.

Хранительница коснулась нити пальцами, и звук стал тише.

– За спрятанную душу, – сказала она ровно. – Взамен – память. Она намотала нить на костяное веретено, и музыка стихла.

Когда она ушла, Реплика осталась одна. Её шаги были почти неслышны, когда она подошла к месту, где лежала нить. На полу остался тонкий след света, будто кто-то провёл по камню дыханием. Она опустилась на колени.

Пальцы холодные, как стекло, осторожно коснулись отблеска. И вдруг нить отозвалась. Сначала – лёгкое дрожание. Потом – звук. Тихий, чистый, почти детский. Не нота, само воспоминание.

Мелодия.

Та самая, которую слышал он, когда впервые проснулась его душа. Музыка, от которой рождаются чувства. Реплика затаила дыхание. Она никогда не чувствовала, но сейчас внутри неё что-то дрогнуло.

Не боль, не страх – жалость. Настоящая. Тёплая, как свет, проходящий сквозь стекло. Она сжала нить в ладони осторожно, будто боялась сломать звук.

Нить не угасала. Она жила. Билась, как сердце. И Реплика вдруг поняла, что эта мелодия ищет. Она звала его, своего носителя.

– Ты живая, – прошептала она. – Не должна умереть здесь.

Она поднялась, осмотрелась. Зал был пуст, только узлы светились на стенах. Хранительница ушла, и теперь можно было действовать. Реплика подошла к одной из старых чаш тех, где хранили забытые души. Выбрала самую тусклую, с трещиной у основания. Опустила туда нить. Свет погас, но мелодия осталась внутри – тихая, будто уснула. Она закрыла чашу крышкой, провела пальцем по краю. На стекле проявился узор, будто знак, что означает “возврат”. Его используют только ткачи.

Реплика спрятала сосуд в складках своей ткани, ближе к сердцу, если бы у неё вообще было сердце. С каждой секундой внутри неё звучало эхо этой мелодии, будто нить, спрятанная под кожей, переплелась с её собственным механизмом.

Она стояла одна посреди зала, где свет угасал, и впервые за всё время почувствовала не холод, не пустоту, а желание. Не приказ, не команда, не функция – желание вернуть.

– Я сберегу тебя, – сказала она шёпотом.

Она прикрыла глаза. И мелодия, затихшая в сосуде, прозвучала снова, тихо, едва слышно, но теперь внутри неё.

Музыка жила. А значит, жива и она.

Ночь накрыла город мягко, как тканью, впитывающей свет. Где-то далеко всё ещё шумели трубы, внизу шуршали тени, и казалось, будто город дышит под нами медленно, уставшими лёгкими. Проводник уснул, или сделал вид, что спит. Его стеклянная маска отражала небо. Мёртвые звёзды в ней мигали, будто теряли сигнал.

Я лежал, глядя в темноту, пока глаза не начали закрываться сами.

И когда сон пришёл, он не был сном. Он был воспоминанием, которое жило само по себе.

Я стоял у реки. Не знал, откуда пришёл и почему оказался здесь.

Передо мной текла вода – прозрачная, но внутри неё переливались нити света.

Они двигались, как живые – несли в себе отражения, обрывки лиц, мгновения, шёпоты.

Я понял – это Ткань Реки, о которой говорил Проводник.

Воздух пах влажной землёй и шелком. Вода пела. Тихо, но я различал в её пении мелодию – ту самую, что однажды услышал ребёнком под окном. Я опустил руку в реку, и нити обвили мои пальцы.

Они были тёплыми. Я чувствовал – каждая из них жива, каждая хранит что-то.

Но одна выделялась. Тонкая, почти прозрачная, с мягким золотым сиянием.

Она скользнула между пальцев, обвилась вокруг запястья – и в этот момент вода вспыхнула. Из потока поднялась фигура.

Сначала – лишь силуэт, сотканный из бликов, потом – лицо, то самое лицо, что я уже видел… в зале у Хранительницы.

Реплика.

Но не холодная, не стеклянная – живая. Её глаза были тёплыми, влажными, как у тех, кто умеет плакать. Волосы – длинные, серебристые, будто сама река сплела их из своих нитей.

Она стояла передо мной, касаясь воды босыми ногами, и улыбалась так тихо, что улыбка была похожа на воспоминание.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.