# Седьмое направление

Марианна Ярвела

Анна – успешная женщина и привыкла добиваться своего. В отпуске она заводит курортный роман и вскоре понимает, что это – настоящая любовь. Но её избранник не хочет серьёзных отношений.

Чтобы разобраться во всём и обрести счастье в любви, Анна отправляется в путешествие по Пути Сантьяго в Португалии.

Проходя 240 км пешком Анна вспоминает свою жизнь и встречает разных людей. Куда на самом деле приведёт её Путь?

Динамичный психологический роман, в духе «Есть, молиться, любить».

## Глава 0. Пролог


Посвящается Вере.


О Юм Хунаб Ку Эва Майя Э Ма Хо!

Это молитва семи направлениям древнего народа Майя.


Майя считали, что существует семь направлений:

вперёд,

назад,

влево,

вправо,

вверх,

вниз,

и еще одно.


В этой книге я расскажу, как прошла двести сорок километров пешком из португальского Порто до испанского Сантьяго–де–Компостела.

Только сейчас понимаю, куда шла на самом деле. Это был путь в седьмом направлении.


## Глава 1. Матозиньюш.

День, когда всё сходится в одной точке.


В очереди на паспортном контроле я вдруг вспоминаю, что забыла оформить страховку. Вот растяпа! Перебирая в голове возможные версии вранья, вырабатываю план: скажу, что страховка есть. Если попросят показать, то сначала буду долго копаться в телефоне, потом скажу, что без интернета не могу загрузить, если будут продолжать требовать, скажу, что письмо куда–то делось. В крайнем случае, горько заплачу и пообещаю купить «новый» полис. Хотя по правилам страховой компании, оформить полис можно только с завтрашнего дня. Тогда буду умолять пустить «под честное слово» или останусь до завтра в транзитной зоне аэропорта. Был даже фильм, где герой жил так несколько месяцев, а у меня есть спальный мешок и непреклонная решимость. Мысли в голове молниеносно структурируются. У меня удивительная способность сначала устроить себе проблемы, а потом их самозабвенно решать.

Я могла придумать, что делать со страховкой, но понятия не имела, что делать с собственной жизнью. И просто сбежала в Португалию.

Перед стеклянной будкой паспортного контроля я стараюсь выглядеть как можно более беспечно. Молодой пограничник ловко шелестит страницами паспорта, словно купюрами. Клацание клавиш, черный глазок камеры, влажные ладони. Неожиданно пограничник оглушительно хлопает штампом о въезде, открывающем портал в новый мир и улыбается так, будто всю жизнь ждал моего приезда.

– Желаю приятно провести время в Португалии, – говорит он, протягивая паспорт, и зачем–то подмигивает.

От неожиданности я глупо хихикаю. Он что, флиртует?! Отхожу и оборачиваюсь, чтобы посмотреть, как он общается с другими, но следующим подходит усатый дядька. Пытаюсь подмигнуть левым глазом, но вряд ли это получается так же сексуально, скорей похоже на нервный тик. Продолжая периодически прищуривать левый глаз, правым выискиваю на ленте оранжевый рюкзак, купленный специально для этой поездки. Продавец в магазине дал совет: надо найти такой, чтобы при одном взгляде на него хотелось бежать навстречу новым приключениям. Вон и он, ярким пятном выделяется среди невнятной массы вещей. Стаскиваю десять килограммов жизнерадостности с ленты, пристёгиваю к себе хитроумными застёжками. Вот бы так можно с настоящей жизнерадостностью – пристегнула и вперёд. Оглядываясь по сторонам в поиске выхода в город, вижу своё отражение в витрине и по обыкновению втягиваю живот. Втягивай – не втягивай, а бегемотик стройной серной не станет. Аня, хоть в этой поездке надо перестать объедаться сладким!

На входе в аэропорт нет досмотра, можно выйти и зайти беспрепятственно. Я возбуждённо бегаю туда–сюда через раздвижные двери, ловя вай–фай, который (о, боги!) бесплатен и не ограничен по времени. Ничего особенного не произошло, просто я в Португалии, просто со мной флиртовал милый офицер, просто в аэропорту нормальный интернет, но впервые за несколько последних недель я вдруг чувствую себя хорошо!

На сегодня мой план таков. Добраться до хостела в Матозиньюше, пригороде Порто и посмотреть закат на пляже. Мне пришлось сделать усилие, чтобы оставить в списке только эти два пункта. Сначала я написала одиннадцать. Я так живу. Моя жизнь – это списки дел, которые я вычеркиваю вечером. Они никогда не заканчиваются. Я не выбрасываю старые ежедневники, а складываю их в отдельный ящик письменного стола. Они похожи друг на друга, как мои дни. Позвонить, оплатить, заказать, договориться, узнать, не забыть. Бывший муж называл их «записками сумасшедшего». В детстве я мечтала писать книги о захватывающих приключениях, и вот мне «за сорок», и я пишу списки дел. Но с сегодняшнего дня я в отпуске. Поэтому только два дела, детка.

Я не стала останавливаться в самом Порто, хотя все путеводители пишут, что он достоин минимум пары дней. Мысли о транспортных развязках, хитросплетении улиц, метро и достопримечательностях вызывают приступ, похожий одновременно на зубную боль и мигрень. Я выбрала провинциальный Матозиньюш на берегу океана. Не надо никаких достопримечательностей! Только природа и тишина.

Из аэропорта до хостела идёт автобус. Приготовившись к длительным поискам остановки, я обнаруживаю её сразу же, справа от выхода, там же висит расписание. Автобус должен быть через полчаса, и он приходит минута в минуту. Водитель, или правильней по–современному сказать: водительница – улыбчивая хрупкая немолодая женщина, с видимым удовольствием и терпением делает монотонную физическую работу. Она ловко вписывает неповоротливую махину в узкие улочки и крутые повороты, разъезжается со встречными машинами и одновременно весело болтает с пассажирами. Женщины тут красивые! Даже старушки. И дома нарядные, оклеенные разноцветной плиткой! Вкусный воздух. И очень много зелени!

Меньше, чем за час, добираюсь до Матозиньюша и без особого труда нахожу бордовую дверь хостела с латунной вывеской и попадаю в просторную двухуровневую квартиру с высоченными потолками. На светлых стенах висят картины, полочки заставлены книгами и милыми безделушками. Как в гостях у друзей! Я впервые останавливаюсь в хостеле. Дальше меня ждут ночёвки в альберге, специальных общежитиях для паломников, где условия должны быть значительно хуже.

Вскоре появляется работник хостела – мужчина с помятым лицом, кажется, я его разбудила. В Португалии же есть сиеста? Быстро уладив формальности, я кидаю вещи на кровать и иду гулять. Работник показал в какую сторону идти на пляж. Телефон оттягивает карман ненужным грузом. Я специально не стала подключать интернет, чтобы не зависать в соцсетях, сравнивая тысячи идеальных жизней с собственным хаосом и безысходностью, я и так делаю это слишком часто. Моя задача перетряхнуть сумбур мыслей, как одежду в шкафу, и навести жизнеутверждающий порядок, разложив всё по полочкам.

Симпатичный городок, этот Матозиньюш! Улицы вымощены узорами из мелких квадратиков разноцветной плитки: ромбами, квадратами, кругами. Не поленились ведь! Входные двери расположены вровень с тротуаром. Я иду по улице, как по выставке, где каждый хозяин старается убедить прохожих, что именно его дверь – самая красивая. Один покрасил дверь в ярко-изумрудный цвет, другой смастерил фигурную решётку, третий вырезал затейливый орнамент и приладил бронзовую ручку в форме львиной головы.

Через пару кварталов в воздухе что–то неуловимо меняется. Океан точно должен быть рядом, я чувствую это всем телом. Так и есть. Сначала я выхожу на широкую набережную, а потом вижу бескрайнее пространство ветра, песка и воды. Лают собаки, подростки играют в неведомую игру с мячом, перекрикивая друг друга, из кафе долетают обрывки музыки. Но когда подходишь ближе, всё это перестает существовать и остается только ровный, непрекращающийся шум. Так вот ты какой, Атлантический океан! Зеркальная гладь широкой полосы мокрого песка отражает небо, я снимаю ботинки и иду босиком по облакам. Я первый раз вижу океан. Он выглядит так величественно, что хочется прыгать и вопить во всё горло, как пятилетке. Но я только стою и блаженно улыбаюсь. Потом сажусь на прохладный песок, покрытый многочисленными следами босых ног и сижу так весь вечер, наблюдая как солнце медленно опускается за горизонт.

Примерно такое же чувство восторга я испытала, когда познакомилась с Э. Точней, на следующее утро после знакомства. Ещё точней – ночью. Но обо всём по порядку.


***

Эта история началась полтора года назад. Ипотека выплачена, дочь поступила в магистратуру экономфака, продажи в интернет–магазине товаров для путешествий давали стабильный доход и я могла работать онлайн. Можно было осуществить мечту миллионов, к сожалению, не моих подписчиков: сбежать от московской слякоти к морю. Выбор пал на Анталию. Я купила билет в один конец и арендовала недорогую студию в районе Кепез, как потом оказалось, удалённом от всего на свете. В мечтах и фотографиях всё выглядело пристойно. Стандартный набор: море, солнце, пальмы, особенно притягательный для жителей средней полосы России именно в ноябре. Однако реальность была иной. Любая задача превращалась в изнурительный квест, дорогущий интернет постоянно прерывался, отчего на работу уходило вдвое больше времени и нервов, до моря – полчаса на автобусе, из окна – вид на стройку, в магазинах ассортимент как в советском сельпо, ну, такое. Устройство быта и рабочего пространства меня порядком измотало.

В пятницу вечером я почувствовала себя особенно одинокой и захотела выйти в люди. Выбирая в интернете куда пойти, наткнулась на объявление: «сегодня в баре «Четыре бобра» встреча каучсерферов». Я много слышала про это движение. Каучсерфинг – сообщество людей, объединённых идеей бесплатных путешествий. Ты приглашаешь незнакомцев пожить у тебя, а потом едешь в гости к ним. Одна знакомая девчонка так доездилась – вышла замуж в Германии. В крупных городах проводят встречи, где путешественники знакомятся друг с другом. Я никогда в них не участвовала и каучсерфингом не пользовалась, но слышала, что это беспроигрышный вариант завести знакомства в чужом городе. Туда приходят поодиночке и общую тему для разговоров искать не нужно. То же самое говорят про собрания анонимных алкоголиков.

Я обычно сильно нервничаю, когда нужно знакомиться с новыми людьми. Особенно, если их много. Особенно, если они иностранцы. Мой английский небезупречен, я плохо понимаю разнообразные акценты, не запоминаю имена и лица, и вообще не люблю обращать на себя внимание. Но не сидеть же одной в четырёх стенах? Лучше сидеть в «Четырёх бобрах»! Надела платье. Нет, слишком нарядно, выгляжу как отчаявшаяся домохозяйка «в поиске». Натянула обычные джинсы и майку – вот так нормально. Выпив бокал вина для храбрости, выхожу из дома.

Вот он, этот бар. Маленький, невзрачный. Народу почти нет, ещё рано. И это отлично, потому что хуже новых знакомств могут быть только новые знакомства с теми, кто уже познакомился. На улице стоят несколько составленных в ряд столов, с краю сидят парень с девушкой.

– Каучсерфинг? – спрашиваю, словно прыгая в купель с ледяной водой.

– Да–да, садитесь сюда! Меня зовут Сара, а это – Джеймс. Мы из Голландии, а вы откуда? – приветливо отзывается девушка, пододвигая мне стул.

Уф, я сделала это! Самое страшное позади! Улыбаюсь в ответ, излучая всю любезность, на которую способна! Теперь я полноправный участник группы, а для людей, что пришли позже – заядлый каучсерфер. Через час свободных мест за столом уже нет. Мы разговорились с двумя парнями из Мексики. Они весёлые, с понятным английским, и оба бывали в России. Один из них ехал в Подмосковную Коломну делать предложение русской девушке, а другой полгода жил в… Омске, где учил детей английскому языку, а сейчас едет волонтёром в Австралию. После таких встреч понимаешь, что твоя жизнь до безобразия скучна!

Играет музыка, алкоголь льется рекой и делает общение ещё более свободным, в общем, прекрасный пятничный вечер. Он был бы ещё прекрасней, если рядом кто–то противно не вонял сигарой. Я ненавижу табачный дым и особенно – едкий запах сигар! Надо сказать, что в Турции курят все и везде. Хотя есть закон о запрете курения в публичных местах, его никто не соблюдает. Конечно, зачем дышать свежим средиземноморским воздухом?

– Вам не мешает моя сигара? – звучит в моём левом ухе вкрадчивый баритон.

– Очень мешает, если честно, – стараясь не дышать, говорю я и ещё больше отворачиваюсь.

– Мне очень жаль, извините, – и через минуту снова столб дыма выпущен в мою сторону.

Я чуть не поперхнулась Гиннесом от такой наглости. Ему жаль! И гневно посмотрела на соседа слева. Приятный парень, с узнаваемым британским акцентом. Наглым он не выглядит, скорей застенчивым. Видимо, мой взгляд повлиял на него и вскоре дышать стало легче.

Незнакомец оказался настойчивым и уже через какое–то время я начала разговаривать с ним, отвлекшись от смешливых мексиканцев. Оказалось, он из Шеффилда, приехал сюда недавно, айтишник, удалёнщик и много путешествует как по работе, так и сам по себе. Мы мило пообщались на светские темы. Потом он сказал, что ему тридцать лет, и спросил, сколько мне. Не помню, как именно я отшутилась в ответ. Тридцать! Моей дочери уже двадцать один. Он явно подкатывает, только этого мне не хватало. Я ухожу будто бы в туалет, а сама протискиваюсь через плотную толпу людей, стоящих на улице и попадаю в полумрак небольшого бара.

Внутри почти никого. Только музыкант с гитарой на сцене поёт классные каверы известных песен. И как душевно поёт! Стоя на улице, я не догадывалась, что это живое пение. Почему никто не слушает? Даже неудобно. Я решаю остаться внутри. Напротив небольшой сцены стоит одинокий диванчик, на нём–то я и усаживаюсь, заказав очередной Гиннес в запотевшем бокале с бархатной пенкой, что остается на верхней губе, как в рекламе молока. Певец рад вниманию и поёт одну песню лучше другой. Я аплодирую. Он спрашивает, какая моя любимая песня? Я почему–то вспоминаю «Дочь трубача» из фильма «Близость», и он поёт её так проникновенно! Не успела песня закончиться, ко мне на диван подсаживается «сигарный» англичанин и подпевает, надо сказать, не хуже, чем певец. Знает слова наизусть, и поясняет, что тоже очень любит эту песню. Этот факт вызывает необъяснимое волнение. Англичанин уже не кажется мне противным и слишком молодым.

– Примитивный трюк, – понимаю я сейчас.

Но в тот момент критическое мышление спит беспробудным сном. Наоборот, нам нравится одна и та же песня, это сближает. Я вдруг быстро прикасаюсь губами к его щеке, оставляя на ней тонкий полумесяц белой пенки. Он берёт мою руку и больше не отпускает. Это и был он, мой Э.

Обычно я не целую мужчин в барах по пятницам. Но сегодня – особый случай.

– Почему особый? Потому что ты напилась? – вопрошают последние остатки сознания и здравого смысла, прежде чем отключатся окончательно.

– А что такого? – отвечает им другая часть, жаждущая приключений, – я свободна, да, немного пьяна, почему бы не поцеловать незнакомца, если этого очень хочется? Он такой милый!

Дальше всё было как в тумане. Вот мы уже танцуем, и он шепчет мне на ухо комплименты, а потом предлагает поехать к нему. Примитивная история, съём в баре. Но это мне совершенно не кажется чем-то неприличным. Наоборот, всё так восхитительно: эта музыка, прохладный воздух, куда мы выходим подышать, еле уловимый запах парфюма, его тепло, которое я чувствую сквозь рубашку. У меня так давно никого не было. Почему бы не провести ночь с этим симпатичным парнем? Без далеко идущих планов, без свиданий и цветов? Просто так. Всего лишь потому, что я хочу его, а он хочет меня. А на следующее утро просто забыть о нём. И я соглашаюсь. Только едем ко мне. На своей территории я буду чувствовать себя лучше.

Мы выходим из «Четырех бобров», держась за руки, ловим такси, обнимаемся, смеёмся, потом мчимся по ночному городу, целуясь на заднем сиденье. Когда мы переступаем порог моей квартиры, я хочу быстро прошмыгнуть в душ. Но он опускается на колени, и шепчет: пожалуйста… не надо… И начинается волшебство. Вот тогда я испытала то же чувство восторга, что и сейчас, сидя на берегу океана. Откуда этот английский мальчик знал, как извлекать из моего тела такое удовольствие? Я и сама не знала, что на это способна. Он подходил мне темпом, размером, вкусом, тембром, сочетанием силы и нежности, теплоты и прохлады, возбуждения и торможения, власти и покорности, сладости и терпкости. Он чувствовал меня лучше, чем я сама. Он вёл, а я послушно следовала. А потом лежала на его груди, переполненная счастьем, безграничным доверием и затапливающей нежностью.

Я думала, он уедет, увидев мою односпальную кровать, но он остался. Остаток ночи мы спали в обнимку. Точней, спал он. Я же не сомкнула глаз ни на секунду, чувствуя исходящий от моего тела жар и сгорая от желания. В ту ночь где–то в районе солнечного сплетения у меня появился костёр, нет, пылающая печь, мерно гудящая от тяги. Было такое старое кино, где два чумазых кочегара по очереди кидают лопатами в паровозную топку уголь: раз–два, раз–два, раз–два. Похожее происходило у меня внутри, и тяжелая махина страсти медленно разгонялась, а вскоре уже неслась на бешеной скорости, оглушительно гудя: у–у–у–у–у!


– Не жалеешь? – это было первое, что он сказал утром, когда ночное волшебство повторилось снова, и стало понятно: мне не показалось.

Жалею ли я? Да я с ужасом думаю о том, что могла потерять, отказавшись.

– Не–е–е–т! – улыбаюсь я.

– Мне сейчас нужно уехать. Вечером что делаешь?

– Давай спишемся, – я набиваю цену, хотя уже сейчас готова на всё, что он мог предложить. И на всё, чего не мог.

– Ладно. У тебя классные веснушки! Увидимся!


Мы стали встречаться. Он приезжал почти каждый день и всегда оставался на ночь. Наши тела, причудливо сплетаясь, не разлучались даже во время сна. Мы почти никуда не выходили, на двадцати пяти метрах крошечной студии было все, что нужно. Крыша над головой, ноутбук с приложением по доставке еды и мы, две бесконечных вселенных, для познания которых не хватит целого века.

В апартаментах был только один стул, кровать узкая, поэтому вечера мы проводили, сидя голыми на полу, на расстеленном одеяле. Там же ели. Занимались любовью. Говорили. Слушали концерты любимых групп. Смотрели фильмы. Он показывал свои любимые, я – свои. Но спокойно смотреть фильм не получалось. Каждые пять минут кто–то из нас нажимал на паузу и задавал вопрос, объяснял другому культурные особенности или шутку, или рассказывал историю из своей жизни. Мы увлекались разговором и забывали про фильм. Как смешные щенята, мы возились, играли, дразнили друг друга. Мне нравилось, что он не был «мачо». У нас много общего. У него хороший вкус. И чувство юмора. И, кстати, он не курит! В баре с сигарой он просто выпендривался!

Если бы я увидела его анкету на сайте знакомств, я бы смахнула её влево. Я бы даже её не увидела, он не вписывался в мои критерии поиска. Слишком молод и небольшого роста, внешне совсем не мой типаж. Но меня сводит с ума сочетание этой внешней сдержанности, даже стеснительности и искушенности в любви. Его голос. Плавные движения. Серьга в левом ухе. Внимательный взгляд. То неуловимое, что нас связало, определила случайность, а вовсе не сознательный выбор. Судьба, как креативный бармен, смешала пряный коктейль случайных ингредиентов, и попала в десятку.

Я будто бы снова проживала моменты первой подростковой влюблённости. Накал чувств и чистота помыслов, будто в шестнадцать, только я уже другая. Тогда я была испуганной девчонкой, не уверенной в своей привлекательности, не знала, как правильно себя вести и боялась все испортить. Тогда была скамейка в парке или батарея в подъезде, и в десять надо быть дома. Тогда всего было слишком. И радости, и боли. Причём, боли, тоски и страха было ощутимо больше. Сейчас же – сплошная, не разбавленная страданием, и поэтому сильней опьяняющая радость. Сейчас можно отбросить нелепые стандарты поведения и условности, всё, что автоматически подгружается в голову из женских журналов о том, какие уловки пускать в ход, чтобы влюбить в себя мужчину. Сейчас можно хохотать до колик, строить смешные рожи, танцевать или дурачиться. Все правила нарушены, сожжены и забыты! Я открыта и уязвима словно улитка, потерявшая панцирь.

Он занял собой моё сердце, голову и любимое место у стенки. Как я жила раньше? Не помню. Была ли я счастлива? Да я попросту не знала, что такое счастье! Счастье – это когда я могу коснуться его руки или обнять сзади, прижавшись губами к тёплому плечу. Часто среди ночи я просыпалась и смотрела на его нежное лицо, длинные ресницы, выпуклую родинку над верхней губой. Слушала лёгкое дыхание. И тогда где–то внутри рождалось чувство полноты и непрерывности жизни, какое бывало, когда я приезжала к бабушке на дачу. Там было всё, как в детстве. Синий будильник с трещиной на стекле неуклонно отсчитывал секунды, на столе скатерть с бахромой, в шкафу знакомые корешки книг, зачитанных до дыр, на чердаке – паутина и запах тайны. Там прошлое и будущее соединялись и мир обретал равновесие, как скульптура из балансирующих камней.

Сейчас, сидя на атласном песке Прайя–де–Матозиньюш, я снова ощущаю это равновесие. Всё спокойно, всё хорошо, всё правильно. Я там, где должна быть.


## Глава 2. Вила–ду–Конди.

День вызовов.

Только не это! Сквозь сон я слышу монотонный звук за окном. Ничего хуже дождя для пешего похода не придумать. В самолёте я нашептала в маленькую бутылочку из–под вина пожелание хорошей погоды. Есть такой способ исполнения желаний. Тот, кому достаются последние капли из бутылки вина, шепчет желание в бутылку и затыкает пробку. У меня обычно работает безотказно. Но не в этот раз. Может, потому что бутылка была маленькая, самолётная? На случай сбоя коммуникации со Вселенной, у меня есть зонтик и дождевик. Чтобы поднять настроение решаю закатить королевский завтрак, и отпраздновать начало похода. Прямо за углом в супермаркете Лидл покупаю упаковку креветок, каждая величиной с ладонь, ещё тёплый чесночный багет с хрустящей корочкой, булочку с изюмом и бутылку свежего ананасового сока с кусочками мякоти.

Я собираюсь пройти двести сорок километров Португальского Пути Сантьяго – паломнического маршрута для духовного очищения и исполнения желаний. Паломники с тринадцатого века идут пешком к мощам Святого Иакова, одного из апостолов Христа, по преданию захороненного в главном соборе испанского города Сантьяго–де–Компостелла. Это третья по значению святыня католицизма, после Иерусалима и Рима. Уже не помню, от кого впервые услышала о нём. Но сразу решила: когда–нибудь обязательно пройду этот путь. Это не связано с религией, скорей, казалось романтичным: люди со всего света, каждый со своей целью и болью, идут, общаются, делят еду и кров. Как в сказке про волшебника Изумрудного города, где по дороге, вымощенной желтым кирпичом, Элли, Железный дровосек, Лев и Страшила шли навстречу приключениям и исполнением заветных желаний. Кем бы я была в этой сказке? Судя по всему, Страшилой. Мозги бы мне не помешали.

Для начала пути, нужно купить паспорт паломника, «креденсиаль». Это картонная книжечка–раскладушка, куда на протяжении всего маршрута паломники собирают печати. Печати есть везде: в гостиницах, кафе, магазинах, церквушках и даже у обычных людей, торгующих всякой всячиной на Пути. Главное, не забывать это делать. Печати нужны, чтобы доказать, что маршрут действительно пройден пешком. Это будут проверять в главном соборе Сантьяго–де–Компостела перед выдачей компостелы – грамоты об отпущении грехов. Ежедневно нужно поставить минимум одну, а на последних ста километрах – две печати в день. Но обычно все ставят больше, чтобы заполнить паспорт целиком, ведь он останется сувениром на память о путешествии. Я надеялась раздобыть креденсиаль в хостеле, но они закончились. Помятый администратор нарисовал на салфетке маршрут к туристическому офису, где они тоже продаются. Если и там нет паспортов, придётся тащиться в Порто, в центральный собор, а это займёт полдня. Для меня это критично, отпуск всего две недели, и планы на него – наполеоновские. Туристический офис начинает работать с девяти, надо прийти пораньше, чтобы иметь в запасе больше времени на поездку в Порто.

И вот я уже топчусь под моросящим дождём у туристического офиса. Ещё пятнадцать минут до открытия. Но вдруг дверь распахивается. Продавщица видит меня через стекло, и пускает внутрь. Слава богу, паспорта есть! И вот уже в новеньком креденсиале появляется первая печать, моё имя и сегодняшняя дата: шестое мая. В дополнение к креденсиалю покупаю красивую белую ракушку на красном шнурке и вешаю на шею. Раковина морского гребешка – символ паломничества. В древности она служила доказательством прохождения пути, а также посудой для еды и питья. А сейчас – красивый сувенир. Католические священники считают ребристую поверхность ракушки символом того, что мы странники на этой земле и все вернёмся на небеса, а мне она напоминает множество Путей Сантьяго, соединяющихся в одной точке – городе Сантьяго де Компостела. Пока я оплачиваю покупки, подходят другие паломники и образуется очередь. Среди паломников нет ни одного мужчины, только женщины в преклонном возрасте. Намного старше меня. Думаю, некоторые старше моей матери. Они стоят небольшими группами и оживленно беседуют. Продавщица, показывая на них взглядом, говорит: вчера тоже шли только одни девчонки, какие молодцы!

Я пытаюсь изобразить улыбку, но получается так себе. «Девчонки» вызывают у меня смешанные чувства. Модно одетые, в ярких спортивных куртках и кроссовках, они стекаются с разных сторон компаниями по двое, по трое. Со спины их можно принять за сорокалетних, но загорелые морщинистые лица и слишком белые искусственные зубы выдают правду. Они выглядят оживленными и энергичными, но это всего лишь маски. Видеть их ужасно. Невыносимо. Стыдно. Я испытываю тошноту при виде старости, даже завернутой в обёртку благополучия. Каждый день неумолимо приближает беспомощность и смерть, как ни делай беспечный вид. Я этому не верю! Не принимаю ни этой части жизни, ни того, что жизнь конечна и конец близок. Хочу делать вид, что её не существует, и тогда не буду думать о неизбежном конце. Хочу видеть вокруг только молодые лица и красивые тела! Что–то это напоминает. Современный мир? Глянец? Кинематограф? Соцсети? Рекламу? Не одна я отрицаю очевидное. Я намерена делать это и дальше, пока в один ужасный день беспощадная реальность не припрёт меня к стенке и не выбросит на обочину. Старость – это потухший взгляд, безысходность, необратимость, бессмысленность. Когда переходишь грань, становишься жалким и ненужным, с тобой разговаривают лишь из вежливости, а на самом деле ты больше уже ничего не решаешь, ни на что не влияешь, и только мешаешь всем. Близкие терпят твои причуды, а в глубине души думают: ну скорей бы уже. Этих бедных женщин старость уже догнала. Скоро она придёт и за мной.

Я ускоряю темп, точно старость может догнать и меня. Только тяжёлый рюкзак на плечах не даёт припустить со всей силы! Меньше всего я ожидала встретить на Пути толпы старух!

Я буквально пробегаю пару кварталов, после чего дыхание перехватывает, а сердце начинает биться где–то в районе горла. Это вынуждает замедлить шаг, изменяя и ход мыслей.

– Постой, – говорю я себе, – разве избегание этой темы отменит старение?

Годы воздушно–капельным путём не передаются. Мне сорок три, а не семьдесят. Может быть, надо не убегать, а познакомиться с ними, узнать, так ли они себя чувствуют? Я приехала сюда, чтобы понять себя. Всё, что происходит на Пути – не просто так. Этот знак, да ещё в самом начале, показывает: мне надо разобраться с вопросом старости! Надо пообщаться с пожилыми пилигримами и всё разузнать.

– Но я вообще не хочу ни с кем общаться, – препираюсь я сама с собой. Хоть в Анталии я научилась делать вид, что получаю удовольствие от общения, это по–прежнему даётся мне с трудом.

Всё–таки делаю заметку в телефоне. Память–то уже ни к чёрту. Пусть это будет запросом на Путь. Не понимаю, зачем я так отчаянно пытаюсь убежать не только от старух, но и от тяжёлых мыслей? Хорошее, как прутик над пропастью, за который я хватаюсь, чтобы остаться в живых!

Лучше буду думать о том, какое ясное воскресное утро сегодня! Погода неожиданно наладилась и об утреннем дожде напоминают редкие лужицы, в которые я смело наступаю. Сработала бутылочка!

Ракушка на шее, креденсиаль в кармане, праздничный завтрак приятной тяжестью лежит в животе. Следующая ночёвка будет в рыбацком городке Вила–Ду–Конди через двадцать два километра. Понятия не имею, где этот городок, как я буду искать место для ночлега, но уверена, что дорога сама приведёт куда нужно. Я шагаю по спящему Матозиньюшу и вдруг упираюсь в океан. Теперь он всё время будет по левую руку. Чтобы идти по Пути Сантьяго, не нужны карты. Дорогу указывают жёлтые стрелки и такие же жёлтые ракушки на синем фоне, символы пути. Вскоре на глаза попадается первый опознавательный знак. Теперь я уж точно на верном пути!

Я иду по белому гравию широченной набережной. Белоснежная, будто посыпанная мукой дорога, ярко–голубое небо, океан цвета электрик с пенными барашками волн, изумрудная трава и жёлтые стрелки – краски такие сочные, что выглядят ненастоящими. Словно я нахожусь внутри отретушированного рекламного буклета. Хочется фотографировать бесконечно, я себя останавливаю, кому нужно столько одинаковых фоток океана? Но каждые несколько метров рука снова тянется за телефоном. Навстречу попадаются заспанные собачники и бодрые бегуны. Все они здороваются. Кто–то едва заметно кивает, а кто–то оживлённо машет руками, крича что–то на португальском. Я улыбаюсь в ответ. Позже я узнала, что они кричали мне: Бом Камино, это означает «хорошего пути», так принято говорить паломникам и сами паломники так же приветствуют друг друга.

Чувствую себя пришельцем с другой планеты, тут у всех всё хорошо и мне рады, а проблемы и хмурые люди остались далеко–далеко на Земле. Жители этой планеты ведут себя так, словно никаких проблем не существует вовсе. По сравнению с окружающей идеальной картинкой моя собственная жизнь выглядит тусклой и невзрачной. Будто девочка Элли из сказки, я попала в волшебную страну. Только обратно домой не хочу. Дома меня ждёт одиночество и нескончаемые списки дел. Я тут, чтобы разобраться со своими тараканами и, похоже, место выбрано правильно. Где ещё можно понять, как стать счастливой и любимой, если не на счастливой планете?

Я хочу понять, почему мне не везёт в любви. Что не так со мной? С мужчинами? С миром? Лично я не знаю ни одной долгосрочно счастливой пары. Или любовь – это обман производителей любовных романов и фильмов, свадебных платьев и валентинок? Миф, которого в действительности не существует? Или который имеет весьма ограниченный срок годности? А мы, женщины, дружным строем шагаем в указанном направлении, даже не ставя под сомнение достижимость цели. Кладём себя на алтарь и совершаем жертвоприношения ради эфемерного счастья. Но в итоге лишь бесконечно ранимся об острые осколки разбившихся отношений, льём слёзы о несостоявшейся любви. Вместо того, чтобы… чтобы… чтобы что?

***

Месяц, который я планировала провести в Анталии, стремительно близился к концу. Дальше я собиралась в Калкан, Каш и Финике, а к новому году вернуться в Москву. Про мои планы Э. знал и вопрос о том, что мы будем делать дальше, висел в воздухе, как вездесущий табачный дым в турецких кафе. Я ожидала, что он попросит меня остаться, заговорит о будущем наших отношений, но он молчал. А я только нарочито громко вздыхала: не хочется уезжать! Только одно его слово «останься» изменило бы всё. Тогда можно было отменить сделанные брони жилья, переехать ближе к нему и морю, и продолжить нашу сказку, до тех пор пока… пока… Чего я хотела? Жить вместе? Семью? Замужество? Ребёнка? Конечно! Любые отношения так или иначе должны прийти к этому. Я хотела с ним всего! И навсегда! Я хотела присвоить его и вручить ему себя безвозвратно, хотела быть его жизнью, забраться внутрь, и подписать кровью бессрочный договор о безвозмездном проживании в его сердце. В нашу первую ночь я поняла – он тот самый, мы будем вместе и иного не дано. Ведь за сорок с лишним лет моей жизни, я впервые почувствовала такое родство душ и совпадение абсолютно по всем параметрам, такое не может быть случайным курортным романом! Это выигрыш в лотерею, где шанс один на миллион.

Но тягостное молчание продолжалось. За пару дней до часа икс, я набралась красного вина и смелости, и спросила, что он думает моём отъезде. И получила ответ: я рад, ты увидишь новые места! Я спросила: хочет ли он, чтобы я осталась? Он сказал, что не хочет, чтобы ради него я меняла свои планы. Я сказала, что ради отношений могу их и поменять. Он ответил, что у нас отношений нет.

– Но, – возразила я, – это не так: мы проводим вместе время, делимся сокровенными мыслями и чувствами, это и есть отношения!

– Я отношений не хочу, – сказал он и уткнулся в телефон.

Я сидела на кровати, оглушенная этой новостью. Я превратилась в камень. Потом кровь резко прилила к лицу. Какая же я дура! Как я могла так ошибаться? Я же знала это, чувствовала, его молчание красноречивей всех слов говорило, что я ему не нужна, что я всего лишь случайная девушка из бара, с которой можно приятно провести три недели и потом так же легко заменить на другую. И с той, другой, он будет так же нежен, так же будет рассказывать о своей жизни, готовить пасту, надев фартук на голое тело. Всё, что было для меня таким особенным и настоящим, для него ничего не значит! Но как могла врать мне эта реальность, эти взгляды, откровенные разговоры по душам, стремление проводить вместе каждый вечер? Скрещенья рук, скрещенья ног, судьбы скрещенья, – как в стихах Пастернака. Разве не это называют любовью, за которой следует обязательное продолжение, период клятв в верности, признаний, предложение руки и сердца, и через много лет – тихие семейные вечера, с человеком, который предназначен Судьбой?

Я резко поднялась и ушла в ванную. Глядя в зеркало на бледное отражение, я пыталась проглотить слёзы, застрявшие в горле, и ощутила привычный плотный ком в груди. Я не нужна ему! Он просто меня использовал! Я встала под холодный душ с головой, чтобы остудить пылающие от обиды щёки и смыть с себя эти жестокие слова. Чтобы заморозить ледяным душем душевную боль, выйти отсюда снежной королевой, сильной и отстранённой. Я не чувствовала холода, пока через несколько минут меня не начало трясти. Всё кончено! Всё. Кончено. Мы расстаёмся.

Утром, когда прозвучало обычное «увидимся» и дверь за ним закрылась, я осталась стоять посреди комнаты, одинокая и несчастная. Надо уехать прямо сегодня! Быть до завтрашнего дня в этой квартире, где каждый сантиметр напоминает о нем, зная ужасную правду, невыносимо. Вечером он позвонит, а я ему: привет, я в Калкане, тут чудесно, приятно оставаться! Может тогда хоть один мускул дрогнет на его лице, и он испытает, пусть не обиду и ревность, но хотя бы разочарование. Мне хочется сделать ему больно, очень больно! Но это невозможно. Нет у меня таких рычагов, такого влияния. Бесчувственная скотина! Ему все равно и это самое ужасное, что может происходить между мужчиной и женщиной. А хуже всего то, что теперь он догадался о моих чувствах. Я показала ему слабость, то, что он важен для меня, тем самым поставив себя в унизительное положение. Ведь женщина должна быть гордой и неприступной, снисходительно позволять мужчине добиваться ее благосклонности. А не бегать, как школьница, за тем, кому на неё наплевать, выпрашивая хоть немножечко внимания. Он сможет это использовать, зная свою власть надо мной. Да он презирать теперь меня будет! Зачем, зачем я завела этот разговор? Никогда себе не прощу этого! Да, надо срочно уезжать, я не смогу смотреть ему в глаза, не смогу снова общаться как раньше. Да я просто разревусь при нём, как последняя идиотка! Между нами теперь всегда будет стоять эта постыдная тайна, которую я не смогла сохранить. Она уничтожит лёгкость и игривость. Своим отъездом я попробую вернуть хоть немного самоуважения, сохранить лицо.

Пытаясь справиться с накатившими чувствами, начинаю собирать вещи, что в пустых апартаментах сделать проще всего. Я просто сгребаю всё из шкафа, со стола, из душевой кабины в чемодан, выбрасываю продукты из холодильника. Сажусь на кровать и мысленно прощаюсь со ставшим родным, временным пристанищем, где я испытала так много надежды и нежности. Пустой стол, заправленная кровать, осиротевшие полки. Нет, я не буду плакать, он не достоин моих слёз.

Я ещё раз оглядываю комнату. Ничего не забыла? Под кроватью нахожу два чёрных носка. Он оставил. Хотя нет. Они разные. Один мой, а другой его. У нас почти один размер. Его носок отличается белой надписью «Olimpic», а мой целиком чёрный. Я смотрю на эти носки, и слёзы прорываются горячими каплями стекая по лицу. Прямо, как мы с Э., так похожи и подходим друг другу, но не пара. Я зачем–то кидаю оба носка в чемодан и яростно застёгиваю молнию. Это всё, что у меня осталось от него, ни подарков, ни совместных фото, только причиняющие теперь боль воспоминания о трёх неделях счастья и одинокий черный носок.

***

Какое–то время я иду, погружённая в свои мысли. Через несколько километров набережная с белым гравием заканчивается, и Путь продолжается по дощатому настилу, по бокам которого стоят аккуратные столбики с натянутыми веревками. Идти по ней – мягко и гулко, доски послушно пружинят под ногами и легонько подталкивают вперёд. Эта деревянная дорожка, вьющаяся между зарослями, скалами и песчаными дюнами десятки километров – символ Португальского Пути.

Так, о чём я думала? Мне нужно сформулировать цели на Путь и начала я с любви. Что дальше?

Старость, будь она неладна! Помню, в день сорокалетия полдня проревела, пока не пришла помощь в виде подруги с клубничным мороженным и бутылкой просекко. Тогда я привычно отвлеклась от грустных мыслей, но до конца их не додумала. Казалось, это прошло, но случай в туристическом офисе показал, что нет. О чём я плакала тогда? Об уходящей красоте и физических силах, но больше всего от жалости к себе, упущенных возможностях, что жизнь прошла так быстро, а я ничего не успела. Тогда пусть вторым пунктом будет разобраться с вопросом старости.

Вообще–то я не собиралась думать ни про какую старость. Это предложил мне Путь. Может, и дальше так делать? Отслеживать свои реакции на события и людей. Положить душу на предметное стекло микроскопа и досконально изучить её строение. Стать учёным, который исследует поведение и повадки крысы в лабиринте. Крысой буду тоже я, а Путь будет лабиринтом. Ух, ты! Звучит заманчиво. И страшновато. Тогда пусть это будет третьей целью. Изучить себя. Я буду вести дневник и записывать всё, что происходит на Пути и трогает меня. А потом исправлю собственные недостатки и создам счастливые отношения, как в кино! Пусть так и будет, три – красивое число.

Похоже, мой мозг получил сегодня кислородный удар. Голова немного кружится, глазам больно от обилия солнца и яркости пейзажа. Усталость вдруг накидывает цепкую сеть и каждое движение начинает даваться с огромным трудом. Я смотрю на пройденное расстояние. Почти пятнадцать километров. Неплохо! Нужен отдых и перекус. В небольшой кафешке беру кофе на вынос, и, перекусив бутербродом с хамоном, минут двадцать лежу на лавочке, закрыв глаза. Но долго отдыхать нельзя, а то размякнешь и потом не соберёшься. Я взваливаю на ноющие плечи оранжевый рюкзак, и снова выхожу на тропу.

В этот раз мыслей уже нет. Я механически отсчитываю шаги: раз, два, три, раз, два, три. Мне нужно дойти до цели и идти мне два, а может, три часа. Есть только тело, передвигающее ноги. Состояние небытия. Каждая мышца работает слаженно и чётко. Дыхание размеренное и в такт шагам. Усталость отходит на второй план. Надо дойти, надо дойти, надо дойти! В висках бьётся только одна эта мысль. Кажется, именно это спортсмены называют «вторым дыханием», когда, миновав период полной усталости, организм мобилизует силы и готов к новым свершениям. На автопилоте я прохожу оставшиеся километры. Да так разгоняюсь, что чуть не проскакиваю на полном ходу альберге, ведь я даже не знала, как они выглядят.

Альберге – это общежития для паломников. Чтобы поселиться в них, нужно показать креденсиаль. Моё первое альберге называется Санта Клара. Или надо говорить «первый альберге»? «Первая альберге»? Чувствую себя настоящей европейкой, скоро буду употреблять местоимение «они», не определяя пол. В альберге мест нет, но мне и группе из трёх бомжатского вида мужчин, пардон, запылённых пилигримов, предлагают переночевать на матрасах в столовой. Я ещё не знаю, что это настоящая удача, и вяло соглашаюсь. Я готова спать хоть на голом полу.

Паломники, которые вместе со мной укладываются на кухне, личности колоритные. Это трое мужчин. Они «камино френдс», то есть познакомились в дороге, и идут из Лиссабона уже несколько дней. Я пытаюсь понять, на каком языке они говорят между собой, и не могу. Позже выяснилось, это смесь английского, немецкого и испанского. Один из них испанец Мигель, высокий, сухой старик с козлиной бородкой и немного безумным взглядом, похож на Дон Кихота. Другой, черноглазый худощавый немец Генрих, улыбается каждый раз, когда мы встречаемся глазами. Имени третьего не помню, он мне не понравился пошлыми шуточками про русских женщин. Немец проявил себя джентльменом, сначала дотащил мой матрас по лестнице на третий этаж, а потом пропустил первой в душ. Похоже, клеится. Приятно всё же чувствовать себя девочкой, о которой заботятся. Ещё приятней, наконец, снять с себя ходовую одежду и постоять с головой под горячим душем, хоть и недолго, помня о том, что за мной своей очереди ждут ещё трое немытых и уставших мужчин. Выхожу из душа обновлённой. Сушусь феном и выхожу в столовую. Судя по взгляду немца, мои распущенные светлые волосы ему нравятся. Хотя это не мой натуральный цвет. Натуральный «тусклый мышиный». Поэтому лет с шестнадцати я крашусь во всевозможные цвета, а блонд прижился в последние годы.

В просторном и светлом помещении столовой мы располагаемся на полу, между столами. Оборудую себе уютную норку, ставлю два стула по бокам от изголовья матраса и вешаю на спинки полотенце и футболку. Сиденье стула становится туалетным столиком, на котором я раскладываю косметику и разные мелочи. Несколько минут, и пара квадратных метров наполняется личными вещами, и становится полноценным домом.

На ужин у меня есть салат, хлеб и хамон. Генрих, увидев, что я пристраиваюсь с салатом в уголке, приглашает меня присесть за их стол на открытой террасе. Я не расположена к общению, но отказывать неудобно. Я же хотела поближе познакомиться со стариками. Любопытно, что при виде старых мужчин, я не испытываю такого панического ужаса. Но тут, как по заказу, к нам подсаживается пара пожилых супругов из Италии, которые отмечают 30–летнюю годовщину свадьбы прохождением Пути. Вот, понимаешь, не банкет в ресторане с пышными речами, а вместе двести километров пешком! Итальянские юбиляры похожи друг на друга: щуплые, носатые и улыбчивые. Разговор за столом идёт одновременно на пяти языках: английском, немецком, испанском, итальянском, а чаще всего на самом понятном языке мимики и жестов. Все перебивают друг друга, смеются и делятся историями. Иногда я что–то понимаю, но чаще делаю вид. А ещё рассматриваю итальянку. Она совершенно некрасива. И в молодости вряд ли была красива. Ещё бы, с таким шнобелем. В этом случае стареть легче. Когда не имеешь красоты, с приходом старости меньше терять. Муж её тоже некрасив и маленького роста, но нашли же они друг друга, и выглядят дружными. Итальянцы начинают рассказывать про другие свои путешествия, и моя челюсть понемногу отваливается вниз. Я ною, что скоро постарею, не успев как следует пожить. Старики, которых я знаю, выращивают рассаду, смотрят телевизор, сидят в очереди в поликлинику и тоже бесконечно жалуются. А итальянские супруги объездили полмира и не собираются останавливаться. Летом они ходят по островам Италии и Греции на небольшой яхте, а в другое время – пешком по интересным местам. Хотела я увидеть счастливую пару, вот она.

Сегодня мой первый день на Камино и первое альберге. «Камино френдс» предлагают за это тост и мы чокаемся чаем. Оказывается, из всех присутствующих только я прохожу путь впервые. Для 70–летнего Мигеля это уже пятый Камино, он прошёл дважды 800–километровый Французский, и самый сложный Северный, а теперь добрался до Португальского.

– Что еще делать на пенсии? – разводит он руками.

– Действительно! – бурчу про себя, – только проходить по тридцать километров в день!

Ужин длится недолго, все устали и хотят спать, хотя пока даже не стемнело. Я надеваю маску для сна и беруши, удобно устраиваюсь на клеёнчатом матрасе в мягком спальнике и мысленно прокручиваю день с самого начала, как фильм. Неужели прошёл только один день? Ощущение, что неделя! Вспомнилось, как перед сном мы с дочкой вспоминали три хороших события прошедшего дня. А у меня сегодня какие события? Начало Пути, красота природы и открытие, что активная жизнь после шестидесяти существует. Я прошла двадцать два километра, но ни на миллиметр не приблизилась к пониманию, как мне жить.

## Глава 3. Эшпозенде.

День разочарований.

Как выжить несчастной сове в окружении неугомонных жаворонков? Хоспади… Шесть утра. Люди! Куда вы? Ради приличия могли бы подождать до половины восьмого, а лучше – до без пятнадцати. Чек аут же в восемь, я обычно тяну до последнего. У меня так со всем, не только с утренними подъёмами. Дедлайны нужны, чтобы обозначить срок начала припадочной беготни с криками: ааааа, ничего не успевааааююю! Только после ухода из найма я смогла себе позволить никуда не торопиться утром. Потом, правда, всё равно ношусь как ненормальная. Неспешное утро – роскошь, ради которой определённо стоит жить.

Я с фанатичным упорством продолжаю сливаться с синим матрасом. Чувствую себя будто на вокзале, когда объявили посадку на все поезда одновременно. Предаваться утренней неге или даже просто сохранять горизонтальное положение в такой обстановке становится бессмысленно. Поэтому я обречённо плетусь в ванную и наливаю себе кружку горячей воды, говорят, с утра это полезно. На террасе Мигель с черноглазым немцем занимаются цигун. Генрих, поймав мой взгляд, машет руками, как мельница. Я делаю безразличный вид, одновременно втягивая живот и принимая позу поэротичнее. Попросил бы телефон уже, сколько можно играть в гляделки? Из еды осталось немного хлеба с хамоном и чай из сушеных фруктов. Завтрак возвращает к жизни, я добрею и даже чувствую нечто, похожее на бодрость. Генрих бросает цигун и начинает слишком часто ходить мимо моего стола. Но я кремень. Не получив никакой реакции, он всё же подсаживается под нелепым предлогом, и мы болтаем о сегодняшнем маршруте. Однако телефона он так и не спрашивает. Вскоре интернациональная троица «камино френдс» уходит на тропу. Итальянцы следом. Ладно, встретимся на пути или в следующем альберге. Дорога–то одна. Я спокойно допиваю вторую кружку чая, не торопясь собираю рюкзак. И выхожу в туманную утреннюю прохладу. Почему–то болит все тело, а не только ноги. Даже мышцы о существовании которых я не подозревала. Вряд ли я пройду двести километров, может, и ста не пройду. В любой момент можно сесть на автобус до Порто или Сантьяго–де–Компостела, так пишут в интернете.

У меня пока нет мозолей, чему я очень рада. Специально для похода я купила треккинговые ботинки, мягкие, словно тапочки! Бюджет на их покупку был превышен втрое, но я не жалею ни об одной потраченной лире. Неудобная обувь способна превратить в пытку даже дорогу от такси до ресторана. Раз уж мне так хорошо помогает ходьба, буду делать это в самой лучшей экипировке. Почти все пилигримы идут в обычных кроссовках.


Вила–ду–Конди – милый городок. Смотрю, португальцы со мной на одной волне. Девятый час, а вокруг даже дворников нет. Я миную городские улицы и выхожу к уже знакомому океану. Там ничего не изменилось. Дыхание снова замирает от его великолепия, но уже не так, как вчера. Снова те же открыточные виды, высокое небо, исчерченное белыми полосками самолетных следов, запах мокрого песка и знакомый деревянный настил, послушно пружинящий под ногами. Дорога то поднимается на дюны, и тогда, кажется, ведёт на небеса. То блестящей лентой бежит вниз, исчезая далеко за горизонтом. В живописных местах стоят деревянные скамейки, чтобы пилигримы могли передохнуть. Иногда от основного пути отходят такие же деревянные дорожки к пляжам или к домам местных жителей, расположенным вдалеке. Изредка встречаются кафе. Их трепещущие на ветру полотняные зонтики соблазняют обещанием удовольствий. Я только вышла и совсем не устала, но ноги сами несут за столик. Заказываю латте и бельгийскую вафлю, политую горячим шоколадом и украшенную мороженым. Жизнь прекрасна, господа! Океан океаном, а кофе с десертом это святое!

За соседним столиком сидит компания из нескольких пожилых паломниц. Я тайком рассматриваю их. Когда остальные уходят в туалет, одна дама заговаривает со мной. Никогда этого не понимала. Какой смысл в бесцельном общении и «маленьких разговорах»? Стандартные вопросы: вы откуда, сколько дней идёте, первый ли раз на Камино. Зачем ей это знать? Зачем мне знать что–то про неё? Но так и быть. Раз решила – сделаю. Попробую узнать получше этих людей, и, хоть не верю в успех этого мероприятия, дежурно улыбаюсь и мужественно поддерживаю разговор. Стройная бабулька с коротко постриженными седыми волосами представляется Луиз из Монреаля. Она сообщает, что их целая группа, около двадцати человек. Это её третий Камино. Первый был десять лет назад, и тогда они с мужем прошли восемьсот километров французского Пути.

– Тогда было легче, я была моложе и муж нёс тяжёлые вещи, а теперь нужно самой. У мужа проблемы с коленями, поэтому я решила пойти с группой.

Я спрашиваю, сколько ей лет. Такой вопрос не слишком вежлив, но мне очень хотелось узнать. Луиз смеётся.

– Ой, только никому не говорите! – она наклоняется ближе и переходит на шёпот, прикрыв рот рукой, – мне семьдесят четыре. Но у нас в группе есть одна женщина старше меня!

– Вообще, я в хорошей форме, – продолжает она уже нормальным голосом, – месяц тренировалась перед поездкой. Но вчера поскользнулась в ванной и ушибла руку, поэтому чувствую себя плохо и иду медленно. Я надеюсь дойти до Саньяго–де–Компостела в третий раз!

Подходят женщины из группы Луиз, и она представляет меня всем. Я прошу Луиз сфотографироваться со мной на память. Говорю ей, что покажу фото маме, чтобы она поняла, как можно активно жить. На самом деле, хочу это сказать в первую очередь себе. Мы с Луиз желаем друг другу удачи и тепло прощаемся, даже обнимаемся. В этот раз пожилые женщины не вызывают у меня желания сбежать. Они меня удивляют. Тренироваться, выдержать долгий перелёт из Канады, сохранять чувство юмора, они такие молодцы! То ли решимость разобраться с вопросом старости так подействовала, то ли бельгийская вафля – уж не знаю. Воодушевленная тем, что не сбежала в этот раз от бабок, я тоже выхожу на тропу. Вскоре обгоняю растянувшуюся канадскую группу и ещё раз машу Луиз. От короткого знакомства остаётся приятное послевкусие. Только со сладостями надо завязывать.


Кстати. Вчера я забыла сделать очень важное дело. Если хочешь от чего–то избавиться, пройдя Камино, надо в начале пути взять с собой камень, символизирующий это, а в конце выбросить его в океан. Красивый обряд! Размышляя, от чего бы хотела избавиться, я подбираю камни. Получилось целых четыре.

Камень первый.

Лишний вес. Я жуткая сладкоежка, и если в молодости это проходило без последствий, то сейчас последствия ощутимы с каждым утренним взвешиванием. Я могу заставить себя работать без выходных. Я могу не купить платье, которое очень понравилось. Но только запахло булочкой с корицей – где моя сила воли? Пусть этот увесистый коричневый камень будет символом последствий чревоугодия.

Камень второй.

Чёрный, с белыми полосками – это тяжёлая работа. Те десять лет, когда я выплачивала ипотеку, я толком не помню. Помимо основной работы в офисе, я вела бухгалтерию ещё в нескольких фирмах. Самой большой радостью в то время был платёж в банк, особенно досрочный. Но крошечная двушка за МКАДом не чувствовалась полноценным домом, пока не выплачен долг.

Выплатив ипотеку, я открыла онлайн магазин и снова пахала, разбираясь с алгоритмами маркет–плейса, поставщиками, доставками, бракованным товаром. Между покупкой канцелярии к первому сентября и оплатой летних языковых лагерей, я не заметила, как выросла моя дочь. Теперь она взрослая, учится в магистратуре экономфака, пошла по моим стопам. Надо бы выдохнуть, но я всё бегу. Поэтому я с удовольствием зашвырну этот камень подальше в океан.

Камень третий.

Когда мы встречались с Э., то делали только то, что хотел он. Если я что-то предлагала, он не отказывался, но сидел с таким лицом, что больше предлагать не хотелось. Я и перестала. Может, поэтому я не люблю общаться с людьми? Им всегда чего-то надо, им не угодишь. Получается, я могу быть собой только когда одна. Пусть тогда этот небольшой серый округлый камушек, гладкий и приятный на ощупь, будет привычкой соглашаться с тем, чего не хочу.

Камень четвёртый.

Шероховатый кусок гранита. Пусть это будет то, что мешает мне найти нормальные отношения. Ещё не знаю, что это, но хочу узнать. Быть на всё согласной – не помогает. Иначе проблемы бы не было. Так какой мне быть? Что сделать, чтобы меня любили? Стать эгоистичной стервой и думать только о себе? Жанка, моя подружка, так делает. Но это свинство. С этим камнем пока больше вопросов, чем ответов.

Ну вот. Ещё одно дело сделано. Мысленно вычёркиваю его из списка. Бумажные списки дел продолжают жить теперь в голове. Четыре камня лежат в кармашке рюкзака и ждут своего часа, чтобы погрузиться в океан. А я тем временем погружаюсь в воспоминания.


***

Итак, не простившись с Э., на день раньше срока, я уехала в Калкан – небольшой приморский посёлок в двухстах километрах от Анталии. В это время года он был пустынным: туристов нет, рестораны закрыты. Курортные места в несезон выглядят как забытые детьми старики. Хотя зима здесь отличная! Дожди шли по ночам, а днем было свежо и солнечно. Я арендовала апартаменты в стиле прованс, словно в насмешку над моим одиночеством оборудованные широченной двуспальной кроватью с кованым изголовьем. Деревня взяла меня в окружение. В соседском дворе кудахтали куры, ветки апельсиновых деревьев лезли в окна как настойчивые ухажеры, а вездесущие наглые турецкие кошки днём и ночью томились на балконе в ожидании подачек. Делать в Калкане было совершенно нечего, и, чтобы хоть чем–то занять себя, я в привычном «московском» темпе бесцельно нарезала круги по посёлку. Ходьба стала анальгином для истерзанной души. Я вдыхала прохладный, чуть солоноватый воздух, а выдыхала обиду, горечь, несбывшиеся надежды. Потом окуналась на несколько секунд в море, и холодная вода смывала остатки боли. После купания кожа горела. Я растиралась полотенцем, переодевалась и садилась обедать на улице в единственном ресторанчике, который работал в это время на набережной. Седой официант поглядывал на меня с уважением и любопытством – не многие решаются купаться в декабре, но ничего не спрашивал, исправно улыбался и приносил заказ. После обеда я шла в апартаменты и садилась за ноутбук, стараясь загрузить мозг до отказа цифрами и алгоритмами. Я передвинула стол к окну и временами переводила взгляд в сад, наблюдая за солнечными бликами и думая на темы, далёкие от продаж как Альфа Центавра от Земли.

Короче, днём можно было выжить. Тоска накатывала вечером. Она выкручивала кости так, что хотелось выть белугой в белой холодной постели, пока не приходило спасение в виде чуткого прерывистого сна. Я часто просыпалась среди ночи, и хватала телефон, чтобы проверить сообщения. Робкая надежда плескалась как вода в глубине пересохшего колодца, медленно испаряясь. Последний раз Э. написал в день моего скоропалительного бегства. Я сообщила, что уже уехала. Он не спросил – почему на день раньше. Может, забыл, когда я должна была уехать. Почувствовал ли он хоть немного разочарования? Хоть каплю сожаления? Хоть чуточку вины? Ответил: ок, хорошего отдыха! Не дав моему уязвлённому самолюбию ни секунды триумфа. С тех пор прошло уже пять дней, наполненных настороженной тишиной ожидания. Ни строчки, ни смайлика, ни дурацкой картинки. Только гнетущее молчание. К четвергу я немного пришла в себя. В воздухе вдруг запахло мёдом. Крики петухов стали мелодичнее. Сон под мерный шум дождя – крепче. Снова появилось желание купить краски и холст, чтобы рисовать дымчатые горы.

Вдруг вечером в субботу телефон тренькнул: «Привет! Как дела?» Только от имени на экране сердце забилось, как после ледяного купания! Я бросила телефон на кровать и исполнила сумасшедший танец. Передумал! Он помнит, он хочет общаться дальше, я ему нужна! Ура–а–а–а–а!

Э. стал писать, как ни в чём не бывало. Желать доброго утра и спокойной ночи. Словно не было этой страшной паузы в целых шесть дней! Я отвечала, ощущая внутри восторг и ликование! Перестала ходить, купаться и спать. Перестала работать. Только ела, слушала музыку и мечтала.

Вскоре я переехала в Каш, посёлок побольше, расположенный в живописной бухте и покрытых соснами островах. Тут было веселей и громче, до утра не замолкали бары с живой музыкой, у ресторанчиков толпились компании экспатов. Я беззаботно рассказывала Э. о том, что делаю, где бываю.

Но днём и ночью в моей голове звучал лишь один вопрос. Что делать дальше? Мой безвизовый период подходил к концу. В интернете я прочитала, что можно получить визу и остаться, если арендуешь квартиру. Теоретически, это возможно. Помощница справится под моим руководством с товарами, остальные дела можно вести удалённо, дочка хоть и ноет, что надоело готовить, но держится. Ещё пара месяцев, а дальше будет видно. Так оставаться или нет? Если оставаться, то где найти жильё?

Дальше начались чудеса. Мою сториз лайкнул бывший коллега, турок из Анкары. И я без малейшей надежды на успех написала ему, что ищу квартиру в Анталии, может он что–то посоветует. Он ответил: так мой брат сдаёт, напиши ему. Что? Серьёзно? Пишу брату. Он только сегодня утром сдал квартиру другим людям. Чёрт! Но у него есть сосед, который тоже сдаёт, он обещал спросить. Ладно! Через час написал риелтор этого соседа, есть квартира, прислал фотографии и попросил аванс. Эй–эй, полегче, ребята! Фотографии красивые, цена нормальная, место тоже, помимо месячной аренды нужно оплатить залог и комиссию риелтору, этих денег у меня сейчас нет, но деньги – дело наживное. Как вариант – займу.

Самое главное, решить: да или нет. Да! Или нет? Остаюсь или уезжаю? Сказать Э. сейчас или потом? А вдруг он сам уедет? Но спрашивать страшно, и я оттягиваю момент решения. Риелтор напирает, я беру паузу на пару дней. От Э. за эти дни – ни словечка и я отказываю риелтору. На следующий день Э. пишет, и сообщает, что он решил на зиму остаться в Турции. Я звоню риелтору и говорю, что беру квартиру без просмотра и готова перечислить часть денег. Занимаю у подруги на депозит. Отменяю резерв апартаментов в Финике. И в субботу приезжаю в Анталию, где меня уже ждёт арендованная на полгода квартира. Та–дам! Я сумасшедшая…


***

Океан всё такой же весёлый, но сегодня я отношусь к нему без вчерашнего трепета и восторга. Деревянная дорога, как и вчера, вьётся с дюны на дюну. А вдруг через пару дней мне совсем надоест смотреть на океан, и я заскучаю? Даже самые красивые виды приедаются. В отношениях также. Человек, внешность и личность которого сильно привлекают и будоражат в самом начале, со временем становится не таким привлекательным. Местные жители, видящие океан каждый день, относятся к нему не так, как туристы, вырвавшиеся в отпуск на неделю–другую. Они даже дома строят не окнами к океану, а наоборот. Первый раз увидела такое. И как с этим быть? Я про отношения.

Тут, словно по мановению волшебной палочки, дорога сворачивает от океана в сторону зелёных холмов, и картинка вокруг меняется. Я попадаю в пронизанный солнцем, сухой еловый лес, пахнущий смолой и хвоей. Птицы щебечут, как ненормальные. Я снимаю наушники и слушаю саундтрек, созданный природой. Через несколько километров дорога выходит из леса и начинаются поля, расчерченные на квадраты. Только что распаханные, чёрные и маслянистые, или уже покрытые молодой зеленью неведомых посевов, они напоминают детские раскраски. Поля сменяют ровными рядами посаженные виноградники, с любовно подвязанными лозами и словно игрушечными гроздьями. Красиво. Но не хватает океана.

Что за дичь? Есть океан – надоел, нет – подайте сюда! Я несколько минут иду, ошарашенная собственным открытием. Что бы не происходило, мне нужно другое! Вместо того, чтобы наслаждаться океаном, я иду и зужу, что он мне может надоесть! Причём, он и не надоел ещё, я только предполагаю, что это может произойти. Потом – время любоваться виноградниками, но снова волнения: будет ли ещё океан? Если бы Э. захотел отношений, он не был бы таким желанным для меня?


Проклятое альберге не появляется. Указатель о близости ночлега был уже час назад. Пропустить я его не могла, смотрю во все глаза. Издевательство! Зачем вешать указатель, если до альберге так далеко? Так бы я шла спокойно, а теперь каждые сто метров превращаются в пытку. Ноги горят огнём, а навигатор показывает двадцать два пройденных километра. Путь проходит через безымянный посёлок и желтые стрелки неожиданно пропадают. Я не понимаю, куда идти. Вижу двух старушек–паломниц и бегу к ним наперерез. Они не понимают по–английски, но я повторяю: «альберге, альберге». Делаю потерянное лицо, разводя руки в стороны. Бабки тоже не знают и мы идём искать вместе. По дороге видим госпиталь, на нём есть знак паломника. Мы – туда. Дядька охранник рисует схему. Где–то километр ещё. Ох, уж эти последние километры, они самые сложные! Я мобилизую последние силы и обгоняю одуванов–старушек.

Вот и оно! Наконец–то! Пулей взлетаю на высокое крыльцо и открываю тугую дверь. Ура. Снимаю рюкзак и пытаюсь отдышаться. Выходит молодой парень. Я старательно улыбаюсь, но он прерывает меня, не дав сказать ни слова.

– Извините, мадам, мест нет, – говорит он.

– Что значит нет? Я могу спать на матрасе. На полу. На коврике при входе.

– Простите, спать на полу запрещено. Вам нужно идти в другое альберге, – отрезает он.

– И где оно?

– Около трёх километров отсюда!

– Три километра?! Я не дойду! Я уже прошла двадцать пять, – привираю я, чуть не плача.

– Мне очень жаль, ничем не могу помочь, – вздыхает он и поворачивается, чтобы уйти.

Но тут в дверь заходят одуваны. Видимо, их вид вызывает больше жалости, чем мой. Парень возвращается со словами: ладно, подождите, попробую что–то сделать. Мы проходим втроём в гостиную и садимся ждать. Я достаю хлеб с хамоном и нервно его жую. Нахохлившиеся, как воробьи, бабки с седыми всклокоченными волосами, смирно сидят на диване. Хоть в чём–то от них польза.

Где–то через полчаса парень возвращается и говорит, что недалеко есть гест–хаус, который может нас принять, но ночлег будет стоить тридцать пять евро с каждого. Если мы согласны, они пришлют за нами машину. Конечно, мы согласны. Хоть эта сумма вдвое больше дневного бюджета. Пока суть да дело, в гостиную приходят другие пилигримы. Мы рассказываем им о своих злоключениях. Вдруг один из них, бодрый старичок, представившийся Питом из Америки, говорит, что у него есть забронированный номер в отеле совсем рядом и стоит он двадцать евро за ночь. Я готова за этот номер продать Питу душу. Но он предлагает номер бабкам, так как они вызывают больше жалости, как я уже сказала. Пит звонит в отель и долго объясняет, что вместо него придут другие люди. На моё счастье, в отеле говорят, что могут принять только одного человека, для двоих места нет. Я согласна, горячо благодарю Пита и получаю заветный адресок. Туда тоже нужно идти, но всего полтора километра. Я немного отдохнула и перекусила, дойду. Жаль только, Генриха так и не встретила. Камино френдс, наверное, в этом альберге. Надо было всучить ему телефон. Эх.

Отель находится ближе к океану, недалеко от того места, где я встретила бабок. Дорога уже знакомая, а значит, кажется короче. Я достаточно быстро нахожу нужный дом. Хозяйка проводит меня на второй этаж и показывает кровать. Она находится в отдельной комнате! Бинго! Мне второй раз повезло. Всего на пять евро дороже альберге, а условия королевские! Спасибо тебе, милый незнакомец! Оглядывая новые владения я вспоминаю вечер, когда вернулась в Анталию в арендованную квартиру.


***

Я сижу в гостиной просторной квартиры с панорамными окнами, находящейся в красивом комплексе с зелёной территорией и бассейном. На ближайшие шесть месяцев я хозяйка этого великолепия. Я бросила дочь, магазин, квартиру в Москве, кошку, непонятно, чем буду оплачивать этот «банкет». И всё ради малолетнего сексапильного англичанина, у которого сквозняк в голове.

На улице, надо сказать, тоже был сквозняк, похолодало не по–курортному. Плюс пять, шквалистый ветер размазывал потоки дождя по огромным окнам и от этого масштаб ненастья становился будто ещё больше. Дома тоже был холод, ведь отопления в Турции нет. Надо купить тёплые вещи и обувь, обогреватель, человеческое одеяло. Но это завтра. Пока надо продержаться ночь. Я восседала на кровати, надев на себя всю одежду, накрывшись покрывалами и найденными в дебрях шкафа шторами, обложившись подушками. Поставив на прикроватную тумбочку чайник, беспрерывно пила горячий чай, грея руки о чашку. И всё равно мёрзла.

Я не рассказывала Э. что возвращаюсь. Но как только закончила формальности с приёмом квартиры, написала всего три слова: я в Анталии. И через час он был у меня! Замёрзший и мокрый от дождя, но такой родной! От его запаха я была на грани обморока, и тряслась то ли от холода, то ли от возбуждения. Мы согревались друг об друга до обеда понедельника, когда телефоны раскалились от неотвеченных звонков и сообщений. А дальше все покатилось по уже знакомым рельсам.

Он снимал квартиру с приятелем, и я боялась предложить ему переехать ко мне, хотя втайне об этом мечтала. Ведь такие вещи не должны предлагать женщины. Не знаю, что бы было со мной, если бы он переехал. Я и так почти не спала. А уж постоянно находиться на таком градусе эмоционального напряжения и вовсе было невыносимо. Об меня можно было зажигать спички и поэтому период покоя и одиночества, когда я могла бы успокоить взбудораженные чувства, позволял мне не сойти с ума. Эти паузы давали возможность мечтать о нашем совместном будущем, и реальный Э. никак не мог помешать этим фантазиям. К себе домой он не звал. Иногда мы встречались в городе. Во время этих встреч Э. был отстранённым и молчаливым. На мои вопросы он вяло отшучивался или говорил, что всё в порядке и он обычный. Дома он был совсем другим и мало помалу мои предложения сходить в кафе или погулять стали редкими. Да и погода не слишком способствовала встречам на свежем воздухе. Намного уютней проводить время дома, тем более, что условия для этого теперь были намного комфортнее, чем раньше. По крайней мере кровать, где мы в основном проводили время, была в три раза больше. Разговоры стали реже, ласки нежнее, иногда мы подолгу молчали, лёжа в обнимку, думая каждый о своём. Точней, я думала о нём, а он – не знаю.

По Англии он не скучал и обратно не хотел. Уехав из дома, он как перекати–поле мотался по миру и, похоже, такая жизнь его вполне устраивала. Он не хотел детей и семьи, только свободы и ветра странствий. Против ветра странствий я совершенно не возражала, я тоже люблю путешествовать, и мы могли бы делать это вместе. Но я боялась на него давить. Теперь я знала: задавая прямые вопросы, можно получить такие же прямые, но нежелательные ответы, и поэтому я затаилась, как дикий зверёк в норе, пытаясь его понять. Похоже, он хотел просто получать удовольствие от жизни, пить пиво в «Четырёх бобрах» по пятницам, особо не заморачиваться насчёт будущего, не неся ответственности ни за кого, кроме себя. Тридцать лет, что возьмёшь? Что цепляло меня в нём, не понимаю. Может, именно эта непринадлежность? Я надеялась, что, узнав меня лучше, он изменится и всё будет хорошо. Я была влюблена, а именно так поступают все влюблённые женщины, не так ли?

***

Я принимаю душ, переодеваюсь и иду искать, где поесть. Хозяйка советует кафе, но предупреждает, что кухня открывается в восемь. В Португалии и Испании странный график работы ресторанов. Все заведения общественного питания закрываются в три часа, и открываются снова в восемь, а то и в девять вечера. Это ужасно неудобно. Мне же после шести нельзя даже смотреть на еду! Проклятая Португалия! Я иду на пляж, он совсем рядом. Мне нужно скоротать пару часов, как раз посмотрю на закат.

На пляже есть небольшой ресторанчик. Он закрыт. Официанты, два парня и девушка, включают классную музыку на диджейском пульте и, пританцовывая, убирают посуду и двигают стулья. Я пристраиваюсь рядышком на парапете набережной, любуюсь океаном, иногда поглядывая на официантов. Молодые, гибкие, такие свободные и беззаботные. Умеют же португальцы создать праздник из ничего! Просто сделай музыку громче – и танцуй! Один из парней ловко выдернул длинноногую девчонку на середину зала, и они исполнили такой зажигательный танец, что я захлопала! Ребята заулыбались, поклонились и помахали в ответ! Им бы на сцену, а не подносы таскать, но, кажется, их самих официантская доля нисколько не смущает.

Закат был некрасивый, солнце просто упало в воду. Никаких тебе переливов цвета в облаках. Засовываю заледеневшие руки в рукава. Приближается время ужина и я иду в кафе, которое посоветовала хозяйка отеля. Кафе оказалось обшарпанной столовкой. Но выбора у меня нет, поэтому захожу. Внутри людно. Ещё чуть-чуть, и мне не досталось бы места. Надо было приходить раньше. Кухня открывается в восемь, я и пришла в восемь. А выходит, все уже заказали и меня обслужат последней. От голода начинаются спазмы в животе. Я занимаю стол в неуютном, длинном, как кишка, зале и машу бегающему туда–сюда официанту. Стул жёсткий, с кухни воняет горелым маслом, через распахнутую настежь входную дверь нещадно дует. Официант, мужчина в помятой рубашке, испачканной бурым соусом на манжете, подходит не сразу и вместо «здрасьте» предлагает пересесть за другой стол.

– Этот столик на четверых. Садитесь вон туда, пожалуйста, – говорит он, даже не улыбнувшись.

Я пересаживаюсь за маленький стол в середине зала злющая, как фурия. Меня и так бесит эта затрапезная забегаловка, а ещё посадили на проходе, у туалета. С улицы задуло еще сильней, столик на самом сквозняке, не хватало ещё застудить спину. Через десять минут тот же официант, наконец, приносит мятый листок меню и говорит: ладно, если хотите, можете пересесть обратно. На мой немой вопрос, чего это вдруг он так подобрел, он сообщает: я хочу, чтобы вам у нас понравилось.

– Десять минут понадобилось, чтобы до тебя, наконец, дошло желание клиента. Чтобы у вас хоть кому–то понравилось, купите нормальную вытяжку и мебель! Поздно, мне уже у вас не нравится! – этого всего я, конечно, не говорю вслух.

Вот о чём эта ситуация? Что нельзя соглашаться на то, что не хочу? Или всем видом показывать недовольство, как делал Э.? Привет, третий камушек!

Я пересаживаюсь и заказываю самое недорогое: рыбу, салат и хлеб. Рыба оказалась пересоленной и подгоревшей. Меню пилигрима у них нет. Оно хоть где–то бывает? Пока везде, где спрашивала, получаю в ответ только удивлённый взгляд. А в интернете писали, что за восемь евро можно получить первое, второе и компот, то есть вино. Обман!

А с другой стороны, ну чего я ною? Я путешествую по одной из самых красивых стран Европы, у меня есть деньги на ужин, мне повезло и ночью буду спать в отдельной комнате, как белый человек. Почему я замечаю только плохое? Столик не тот, закат не тот, еда не та, традиции не те. Можно же радоваться тому, что имею, как весёлые официанты с пляжа. В носу защипало. Мне бы понравилось даже эта горелая рыба, будь рядом Э., но его нет. То, от чего я уехала в Португалию, снова здесь.


## Глава 4. Виана–ду–Каштелу.

День разнообразия.


Ночью мне снится сон. Я стою в грузовом лифте, такие бывают в больницах для персонала, огромном и обшарпанном. Мне куда–то нужно, но куда, я забыла. Я жму наугад на разные кнопки, но каждый раз приезжаю не туда. И по каким–то причинам, выйти из лифта невозможно, я в ловушке. Просыпаюсь в ужасе. Остальных пилигримов уже след простыл. Только теперь до меня дошло, зачем они, как подорванные, вскакивают ни свет, ни заря. Умные люди: хотят занять места в ближайшем альберге и успеть пообедать до сиесты. Надо и мне подниматься пораньше. Но пока даже страх повторения вчерашней ситуации с отсутствием мест в альберге не может заставить проснуться в шесть.

Я выхожу на широкий балкон и вдыхаю утренний воздух. Майское солнышко ласково припекает, птицы чирикают, где–то вдалеке лениво лают собаки и горланят запоздалые петухи, большой черный кот уютно растянулся на перилах. Будто летом в деревне. Только красные черепичные крыши и мерный шум океана напоминают: я в Португалии.

Гестхаус трехэтажный, хозяева живут на первом этаже, остальное сдают. Временами я мечтаю о таком. Иметь уютный дом в туристическом месте, принимать постояльцев, зарабатывая этим на жизнь. Но по факту – муторное это дело, постоянная уборка и ремонт, разборки с постояльцами и самому никуда не уедешь. Я делаю селфи и трогаюсь в путь. Дорога уже знакомая, я быстро дохожу до вчерашнего альберге и иду дальше по желтым стрелкам. Я где–то читала, что третий день похода – самый сложный. В начале тяжесть преодоления дороги скрашивает новизна, но к третьему дню ты уже знаешь, что тебя ждёт.

Сегодня выхожу без завтрака, мои припасы закончились. В деревне есть магазин, я покупаю свежий хлеб, неизбежный хамон, питьевой йогурт, несколько яблок и упаковку готового салата на обед. Приглядываю каменную лавку возле живописной церквушки и с аппетитом завтракаю, посматривая по сторонам. Вездесущие пилигримы по одиночке и небольшими группами идут мимо. Это нервирует. Они все впереди, а альберге не резиновое. Поэтому я быстренько сворачиваю трапезу и теперь начинаю обгонять их. Так происходит постоянно, мы идём примерно с одной скоростью, то ты кого–то обгоняешь, то тебя. Через несколько часов уже знаешь наперечёт знакомые спины.

Дорога в этот раз не сворачивает к океану, а петляет между деревнями и посёлками. Я прохожу вдоль излучающих холод каменных заборов, поросших мхом, мимо весёлых белых домиков с черепичными крышами и ухоженными садами, перехожу по камушкам небольшие ручьи. Солнце слепит глаза сквозь ярко–зелёную весеннюю листву, небо оглушительно синеет, по пыльной дороге катаются, гулко ударяясь друг об друга, мелкие камни, потревоженные моими шагами. Потом и вовсе Путь сворачивает в сумрачный лес, и я будто попадаю в другую реальность. Звуки резко стихают. По лесу идти мягко и прохладно, но надо быть начеку. Зазеваешься, и мощные корни деревьев собьют с ног, а свисающие ветки больно хлестнут по лицу. Как Алиса в стране чудес, я пробираюсь среди огромных зарослей папортника по еле заметной тропинке. Если бы не стрелки, я бы уже запаниковала, что сбилась с пути. Но нет, вот они, родимые, теперь нарисованы краской на деревьях или больших валунах. Я продолжаю идти, иногда спотыкаясь о корни и скоро перестаю замечать мир вокруг, уходя мыслями в прошлое. Лес напомнил мне о том, что я пытаюсь забыть.


***

Жизнь в Анталии потекла своим чередом и постепенно из отпускной стала привычной и размеренной. У Э. появилась компания приятелей, он купил машину, вступил в баскетбольную команду и постоянно пропадал на тренировках. Такое маниакальное увлечение баскетболом может быть только у человека ростом ниже ста семидесяти. Баскетбол, друзья и работа украли наши уютные вечера. По пятницам он зависал в «Четырёх бобрах», объясняя эту привычку культурой английских пабов. Дескать, для англичан паб – это клуб для общения, а вовсе не злачное место, чтобы напиться, как для русских. Однако, пил он там вовсе не английский чай, а турецкое пиво. И что я могла сделать? С собой он меня не звал. Чтобы не сидеть в одиночестве, я тоже заполнила расписание до отказа. Англо– и русскоязычное сообщества Анталии напоминали пионерский лагерь со множеством кружков по интересам. Я ездила на экскурсии, брала уроки тенниса, слушала русский рок на «квартирниках», посещала разные мастер–классы – такой интенсивной социальной жизни у меня не было даже в школе. Всё было бы неплохо, если бы не постоянные мысли, назойливые и больно жалящие, как москиты.

Внешне между нами всё было как раньше, но на смену прежней безудержной радости и спонтанности пришла осторожность. Я боялась случайно нарушить хрупкое равновесие, которое, казалось, легко было разбить неловким движением будто старинную фарфоровую вазу. Словно сапёр на заминированной территории, я была предельно бдительна и благоразумна. Наши отношения мы больше не обсуждали. Но в том, что они продолжились, я видела хороший знак. Ему хорошо со мной, это очевидно.

Интересы Э. были очень разнообразными и мы говорили обо всем на свете. Смотрели научно–популярные фильмы про искусственный интеллект, галлюциногенные грибы, медитацию, фри–дайвинг, осьминогов, Ауровиль – город будущего в Индии, секты, горные восхождения, путешествия по затерянным уголкам цивилизации, квантовую физику и прочее. Мне бы никогда в голову не пришло интересоваться такими вещами, но с ним это было увлекательным.

Было ещё кое–что, что нас связывало. Музыка. Я убеждена, что если музыкальные вкусы у людей совпадают, то между ними точно есть общее. Но попробуй найти в наше время парня, который слушает что–то помимо шансона или рэпа!

А вот Э. любил классику. Несколько лет назад он даже занимался с преподавателем и теперь вполне сносно играл на синтезаторе несколько пьес. У меня за плечами – детство в музыкалке по классу фортепиано, концерты каждые выходные и даже нелепое желание поступать в консерваторию, которое, слава богу, длилось недолго. Закончив музыкальную школу, я закрыла инструмент и больше к нему не подходила. Но оказалось, музыка, удивительным образом осталась моей первой любовью. Э. помог мне это вспомнить. Вместе мы открыли турецкого пианиста Фазыла Сая, даже сходили на его концерт. Я знакомила его с творчеством русских пианистов и композиторов. Мы слушали фортепианные концерты в исполнении Горовица, Рихтера, Плетнёва, Кисина. Мои любимые произведения ему не зашли. Рахманинов – слишком драматичный, Скрябин – слишком атоничный. Милый мой Э., он слишком тонко воспринимал действительность, его привлекала прозрачная капель Шопена и Брамса. Эта чувствительность и ранимость вызывала у меня внутри мурчащее наслаждение, похожее на реакцию ASMR1[1]. Нежность разливалась весенней рекой и затапливала всё моё существо до краёв.

На каком–то клеточном уровне я ощущала прочную связь между нами. То, что нравилось ему, находило во мне радостный отклик узнавания чего–то давно забытого, но такого ценного. Я словно вернулась домой из долгого путешествия. Или встретилась со старым другом, с которым связывало много общего. Наши сердца бились в унисон на одной, только им известной, частоте. Он замечал, как солнечный свет, пробиваясь сквозь розоватые шторы, меняет краски комнаты, как клякса кетчупа растекается по белой тарелке, как капли дождя образуют на стекле ажурные витражи. Когда я смотрела на мир его глазами, обыденность обретала тысячи оттенков. Рядом с ним душа пробуждалась от долгого забытья и возвращалась к истокам, базовым настройкам.

Несмотря на работу айтишника, Э. не гнался за технологиями. Он был по–хорошему консервативным, не хотел постоянно покупать новое, следуя моде. Например, его бумажник был настолько потёртым, что вызывал сострадание.

– Почему ты не купишь новый бумажник? У тебя что, денег нет? – пыталась хохмить я.

– При чём тут деньги? Мне нравится этот, он у меня уже много лет, я к нему привык.

Знаю, звучит глупо, но я верила, что такая привязанность к старым вещам говорит в пользу нашего союза. Я хотела быть этим старым бумажником, только чтобы он привык ко мне и полюбил меня!

Наши детские истории были чем–то похожи. Мы оба не были детьми из счастливых семей. Э. практически не общался со своими родителями. Отец, по определению самого Э., был недалёк, жесток и авторитарен, любил выпить и распускать руки. С матерью Э., напротив, был очень близок. Мать, тихая домохозяйка, посредством умелых страданий вынуждала сына делать то, что ей было нужно. Он забросил спорт, редко задерживался по вечерам, и был вынужден постоянно быть рядом с матерью, чтобы защищать её от отца. Когда Э. захотел после школы уехать из Англии, у матери начались проблемы со здоровьем, которые обострялись лишь в определённые моменты. У самого Э. тоже начались нервные срывы, он не работал, стал пить. Потребовалось лечение у психиатра и пара лет, чтобы Э. смог подавить чувство вины и осознать, что мать использует любые способы, чтобы только удержать его дома. Ему пришлось разорвать отношения и уехать учиться в штаты. Там он закончил университет и больше домой не вернулся. Стал «человеком мира» и жил в разных странах, работая в международных компаниях.

У меня отца не было, а мать вечно орала и лупила за плохие оценки. Я уехала из дома как только закончила школу. Не помню, когда я была там последний раз. У меня были чудесные подруги, которые заменили семью. От них я всегда получала поддержку, сочувствие и веру в меня. Вот с мужчинами так не получалось.

Однажды я спросила у Э., кто его лучший друг.

# Примечания

0

Автоно́мная сенсо́рная меридиона́льная реа́кция (АСМР) (англ. autonomous sensory meridian response, ASMR) – феномен восприятия, характеризующийся приятными и непродолжительными ощущениями покалывания в затылке, распространяющимися в виде мурашек по коже шеи и спине к конечностям.