Сергей Дедович
Сегамегадрайв

Подробности:

• Про Альфа-банк

• Про Озон

* * *

Что, если на самом деле в тумане истории существовало только два по-настоящему непохожих человека? И вся разница происходит от одной этой разницы? Целое и частичное. Дефектное и невредимое. Обезображенное и парализующе прекрасное. Безумное и рутинное. Скрытое и ослепительно очевидное. Исполнитель и зритель. Не дзеновское Одно, но всегда Два, из которых одно – вверх тормашками в выпуклой линзе.

«Бесконечная шутка», Дэвид Фостер Уоллес

Мир ему всегда будет Миром в Понедельник – холодное лезвие вечно будет отчекрыживать любую паршивую иллюзию комфорта, буржуазией принимаемую за реальность…

«Радуга тяготения», Томас Пинчон

Каждому необходимо понять своего Ребенка не только потому, что с ним придётся прожить всю жизнь, но также потому, что это наиболее ценная часть его личности.

«Люди, которые играют в игры», Эрик Берн

I. Мировая школа детства

Дед повесился, когда мне было шесть. Стояло густое мутное утро. Дедов кадавр маятником Фуко покачивался в длинных, резавших сени лучах пыли. Мама рыдала и спешила меня увести. Батёк принёс стремянку, чтобы снять деда. Бабушка сказала, что не позволит ему этого сделать, пока не явятся криминалисты.

Я вспомнил это утро только сейчас, пытаясь разложить события моей жизни в хронологическом порядке. Оказалось, это самое раннее, что я помню. Всю мою жизнь этот афганский флешбэк был скрыт в недрах моей памяти защитными психомеханиками столь глубоко, что ни разу не всплывал. Прочие события распределить по шкале времени тоже оказалось непросто: массив данных моей памяти – это что-то нелинейное, спутанное в ленты Мёбиуса, ахронологичное, похожее на многослойный узел на шее моего уставшего от тщеты предка. Однако я не сомневаюсь, что записывающий это с моих слов хронологический маньяк Бедович причешет всё на посте[1].

Куда лучше смерти деда мне запомнился геноцид муравьёв. Шестилетний я устроил им огненнодождевой апокалипсис, с помощью зажигалки расплавив свою великую пластиковую катану над их колонией в фундаменте нашего дома. Мы жили в частном секторе в центре Нижнего Новгорода, и муравьи съедали наш дом. Я видел, как дряхлеющий брус день за днём превращается в пыль в местах их скопления. Дед сам построил этот хлипенький одноэтажный небоскрёб. Шесть комнат, сени, тёплые сени. Рядом сарай, будка нашей овчарки Азы, беседка в хлопьях сохлой зелёной краски, а дальше – берёзовая роща, Волга да Ока.

Когда деда не стало, домом начал заниматься батёк. Он делал всё, чтобы дом не развалился. Получалось так себе. А тут ещё и муравьи. Я уничтожал их своим огненным мечом, чтобы они не съели наш дом. В этом нет жестокости.

Я быстро понял, что мир, куда я вышел, когда мне стало тесно в матери, пропитан насилием, как бисквит коньяком, и оно норовит просочиться в реальность через каждого из нас – постоянно, каждый миг. Удаётся ли ему это, точнее как именно удаётся и когда, зависит только от нашей изобретательности. «Doom» – один из первых компьютерных шутеров в истории – придумали именно для того, чтобы перенаправить жажду насилия в цифровую реальность. Эту игру создали друзья морально искалеченного войной во Вьетнаме морпеха, который признался, что на гражданке едва справляется с желанием убивать. Он сам помог сделать «Doom» максимально жестоким. В конечном итоге это действительно помогло морпеху никого не убить: он стал довольно богат, как и все, кто создал «Doom», и у него появились другие развлечения. Как говорится: сделавший это пусть больше никогда не работает.

Моим же главным развлечением в детстве было кресло от БТР, которое я утащил со свалки близлежащей военной части и приволок в свой дом на дереве. О да, у меня был дом на дереве, мы построили его вместе с батьком, и я очень любил это место.

Батьку моему, когда я родился, было тридцать лет, маме – тридцать два. Считается, что в таком возрасте уже пора заводить детей. Но они были ко мне тотально не готовы. Ещё меньше они были готовы к рождению моего брата Вени – за пять лет до меня.

Используя возрастное преимущество, Веня постоянно меня задирал. То выстрелит мне в шею из воздушки, то метнёт железную обувную ложку мне в ухо. Один раз выбил моей головой стекло в комнатной двери и заставил меня заклеить образовавшуюся брешь плакатом с котиком, чтобы родители не узнали.

Однако и сам Веня получал своё. Он часто приносил домой травмы. Однажды явился с головой вдвое больше обычного. Осмотрев его, врачи сказали, что Веня должен был умереть от кровоизлияния в мозг и его спасло только то, что у него пошла кровь ухом – через пробитую барабанную перепонку.

Веня был в ночном парке и зашёл в кусты отлить. В процессе он увидел, что ссыт на двух ментов в засаде. Прежде чем Веня успел осознать происходящее, сзади налетели трое, стали избивать его алюминиевыми битами для бейсбола и забирать всё, что у него было. Рёбра Вени немного спасло то, что в кармане его куртки была алюминиевая банка пива. Голове повезло меньше.

Обоссанные менты не торопились вмешиваться – чтобы уж наверняка взять банду с поличным. Но в конце концов вышли из кустов и повязали троицу. Рядом нашли машину шайки, в багажнике – ножи, мачете, украденные вещи и деньги. Оказалось, сам того не желая, мой брат Веня помог задержать преступную группировку, которая три года грабила и убивала граждан Нижнего Новгорода. Это были нулевые. Эхо девяностых звучало чёрной осанной.

* * *

Детский сад я возненавидел в первый же день. Еда в его столовой была омерзительной, я не доверял ей и ел только хлеб со сгущёнкой. Меня пытались заставить есть детсадовскую еду, но это было невозможно. От меня требовали, а я просто не делал. Это был единственный выход. Потому что когда ты маленький, взрослых не волнует, что ты говоришь, даже если у тебя есть действительно весомые аргументы.

Я не хотел гулять, когда мне скажут, не хотел ложиться спать в тихий час и постоянно устраивал саботаж. Я ходил среди коек, поднимал одеяла и смотрел на ноги спящих детей. Почему-то меня это развлекало. Один худой рыжий пацан не спал и, когда я поднял его одеяло и посмотрел на его ноги, сказал мне: Ты дурак? Я ответил: Давай ебать систему!

Не помню, откуда я знал слово «ебать» – наверное, от Вени – однако на моего ровесника оно произвело заметное впечатление. Жаждая безумия, он вытаращил чичи и вытянул рот в щербатой улыбке. Он не знал, что значит «ебать», но почему-то сразу понял, что я имею в виду. Так у меня возник союзник в дезорганизации воспитательного режима. Мы были натуральными детскими садистами: будили детей в тихий час, прятались от воспитателей, устраивали туалетные потопы – в общем, реализовали первородную дикость. Воспитатели признали нашу с Рыжим группировку экстремистской ячейкой и принялись нас кошмарить – грозили выгнать из сада. Мы двое не поверили в этот блеф: кого вообще выгоняют из детского сада? В знак протеста мы обоссали настенный ковёр. Нас и правда не выгнали – только ещё раз отчитали.

Есть старый японский миф. Некоторые дети рождались с рогами, взрослые считали их демонами. Они отвозили таких детей на остров и оставляли там со словами: Будешь здесь, пока рога не отпадут. Дети оставались на острове с другими рогатыми детьми. Навсегда. Потому что рога никогда не отпадали.

Взрослые постоянно наёбывают детей. «Пойдём, или я вызову полицию». «Ешь, или я уйду». «Дед Мороз». Взрослые считают, что дети – это просто сахарные наркоманы. Пока тебе нет восемнадцати, тебя держат за круглого недотёпу. При этом взрослые лицемерны. Они унижают детей, но и хотят быть на них похожи: надевают бейсболки, катаются на скейтах, пытаются выцепить словечко-другое из постоянно меняющегося сленга.

«Ты не слушаешься» – это первая и ключевая подмена понятий в жизни каждого человека. «Слушаться» – это «слушать ся», то есть «слушать себя». Говоря «Ты не слушаешься», взрослые путают детей, убеждают их, что слушать команды взрослых – значит слушать себя. Тогда доверчивый ребёнок и начинает слушать других вместо того, чтобы слушать себя. И в большинстве случаев делает это всю оставшуюся жизнь.

Мама одного моего друга заставляла его ходить к психологу, решив, что он гей. Другому батя-мент устраивал допросы, светя в лицо настольной лампой. Взрослые зажрались. Я всегда за детей. Тяжкой гирей таскаю в сердце любовь к ним. Взрослые должны перестать делать из детей таких же омерзительных взрослых, как они сами – таких взрослых, которые взяли от детей лишь всё худшее, таких взрослых, которые не более чем ходячие трупы детей.

В отличие от большинства сверстников, меня осознание того, что я должен стать взрослым, не заставляло ощутить именины сердца. Меня не устраивала гегемония по возрастному признаку, основанная на лжи и наказаниях с применением насилия. Я мечтал устроить великую революцию детей, после которой всё стало бы наоборот. Любой достигающий возраста совершеннолетия лишался бы всех прав, а миром правили бы малолетки. Каждый день – новорождённый государь. О до чего прекрасный и безумный мир – великая тирания пиздюков.

Сам я тоже был далеко не подарочек. На дне рождения соседской девочки Кати, у неё дома, я увидел шведскую стенку и подумал: Зачем тебе шведская стенка, Катя, раз ты такая жирная? Я вытащил одну из планок шведской стенки, подошёл к Кате и ударил её планкой в плечо. Дети засмеялись. Катя заплакала и побежала жаловаться родителям. Но и они – чего я никак не ожидал – тоже засмеялись. Я стоял с планкой от шведской стенки в руке и не понимал, как это возможно. То есть почему я это сделал, я вполне мог себе объяснить на своём иррациональном детском языке. Но я не понимал, отчего все они, даже Катины родители, вместо того чтобы поставить меня, злодея, жаждущего наказания, на место, смеялись над жертвой. Я был ужасен. Но мне не было стыдно.

Я не стыдился, потому что не видел в окружающем мире логики, а потому не стремился насытить ей свои действия. В детстве люди делают странные вещи. Детвора носится вокруг тебя, как рептилоиды начального уровня. Они хватают друг друга за волосы, пинают – короче, ищут свою техасскую резню бензопилой. Одна девочка в ломоносный мороз лизнула качели. Дети отдирали её, она кричала, а я стоял и думал: почему не полить горячим? Однако ничего не говорил. В другой раз мальчик постарше и побольше меня захотел со мной подраться. Мне удалось толкнуть его и хорошо приложить спиной о металлическую горку. Он отстал. Мне тогда просто свезло, но с тех пор меня опасались.

* * *

Батёк с мужиками держал автостоянку. Там была смотровая вышка, откуда я видел полгорода. Помню себя на этой вышке, над хмурым стрекочущим импрессионистским пейзажем с полной луной. Кто-то из коллег батька протягивает мне пистолет Макарова. Я беру его, целюсь куда-то вниз, стреляю и улыбаюсь. Лают собаки, мужики гогочут. Прибегает батёк, орёт на них и отбирает у меня ствол.

Мать не занималась ничем. Как ей это удавалось, я не представляю. Сам я всегда был чем-то занят. Мне никто не мешал. От меня ничего не требовали. Меня это устраивало. Разве что иногда я должен был сидеть с ребёнком моей тётки, пока та уходила в крутое пике в ночном клубе.

С мамой я общался как с сестрой, а с бабушкой – как с мамой. Бабушка всегда злилась. Как-то раз у меня была изжога, и бабушка сказала: Сейчас я тебе помогу. Она налила мне стопку какой-то своей настойки на корнях, от которой шестилетний я опьянел так, что потерял дар ходьбы. Однако изжога прошла. В другой раз бабушка увидела, что я ложусь спать в наушниках плеера, и сказала, что из-за этого утром у меня не будет полголовы. Я испугался, но всё же рискнул оставить наушники. Той ночью я видел кошмарные сны. Но утром голова оказалась цела. Если не брать во внимание заложенных туда бабушкой основ стрессовых расстройств.

* * *

Литература – та же стендап-комедия, только письменно и не смешно. А порой даже очень грустно. Свой первый экзистенциальный кризис я пережил в седьмой день рождения. Оставив гостей, я сидел в своём доме на дереве, в кресле из БТР, супился и крутил мысль о том, что всё на свете меня не устраивает. Так начался мой путь грусти. И путь ярости оттого, что мне грустно.

К дереву подошла дочь крёстного, моя ровесница. Она крикнула: Шура, если тебе с нами неинтересно, мы сейчас заберём все твои подарки и уйдём! Это ошеломило меня. Я понял, что, когда тебе плохо, люди не помогут, а сделают ещё хуже. Чтобы получать своё, я должен был улыбаться. Поэтому я вернулся к гостям и стал улыбаться. И правильно сделал. Потому что среди подарков оказалась моя первая видеоигра.

Обычные игрушки меня впечатляли мало. Поэтому я нередко переделывал их на свой лад. Например, у меня был Халк с конечностями робота Бионикла. Подходящие на место друг друга элементы разных игрушек я менял местами, а неподходящие правил раскалённым над плитой ножом и делал подходящими. Маленький безумный инженер создавал армию пластиковых мутантов. Все они, впрочем, надоедали мне очень быстро. Видеоигра заняла меня куда больше.

Конечно, это был Тетрис. И через него мне открылась новая реальность. Я мог создавать и разрушать, снова и снова превосходить себя, оттачивать скорость рефлексов и когнитивное мышление. Экран Тетриса был неким порталом, через который в меня струилось будущее всемогущество. Я не выпускал его из рук сутками.

Были и другие порталы. Например, телевизор-видеодвойка. Мне было семь лет, когда я посмотрел фильм «Оно» по Стивену Кингу. Следующие полторы недели я не спал, бегал по дому и орал до кровавых слюней. У меня начались галлюцинации. Обеспокоенная мама давала мне очередную порцию успокоительного, а я глотал его и видел, как по моей комнате прокатывается деревянное колесо с привязанными к нему окровавленными голыми людьми. Когда я всё-таки начал спать, то узнал, что такое сонный паралич. Я интерпретировал его так: это сатана хочет завладеть моей душой. Качающийся в петле дед, злая бабушка и «Оно» – такова гремучая смесь, залитая в котлован моей исходной пустоты, накрепко застывшая и сформировавшая фундамент моей психики.

* * *

Был Новый год, и мне подарили великую отечественную кальку приставки Nintendo – Dendy. Я подключил её к найденному в сарае чёрно-белому телевизору размером с крупный грейпфрут и сутками играл: «Чип и Дейл», «Черепашки-ниндзя», «Bugs Bunny Crazy Castle». Мой наивный детский мозг ещё не врубал в бесконечность, так что я не мог осознать, что игра про Багза Банни содержала бесконечное число уровней. Только уровне на пятисотом остервенелого сбора морковок я начал о чём-то догадываться. Джойстики выходили из строя от постоянной нагрузки, и мне, в том нежном возрасте, пришлось научиться чистить и паять схемы – я был готов на что угодно, лишь бы оставаться в игре.

Потом была Sega. Подарок бабушки с дедушкой по отцу. Приставка находилась у них, на улице Бекетова. Я мог играть, только когда ездил к ним на выходные. «Comix Zone», «Battle Toads», «Червяк Джим». За субботу я проходил одну игру и заставлял бабушку в воскресенье утром пойти со мной в торговые ряды, чтобы обменять картридж и пройти ещё одну. Если не успевал пройти её за воскресенье, мне приходилось ждать следующих выходных, и это было мучительно. Это научило меня быстро постигать новые системы задач.

Тем временем детский сад незаметно сменился школой. Наша школа считалась хорошей. Но я не понимал, что в ней хорошего. Преподаватели были сломанными людьми. Я видел, как у географички на уроке задралась блуза, а из заднего кармана её брюк торчал шкалик водки. Моя классная руководительница была постоянно кричащим гремлином. Иногда она могла пол-урока заниматься лишь тем, чтобы на кого-то из нас гневаться. Иных доводила до слёз. На классных собраниях убеждала родителей, что английский язык и компьютеры – это от лукавого, и детям они не нужны. В параллельных классах уже вовсю изучали информатику, а мы всё считали яблоки.

Зато в школе я стал больше читать. Моей любимой книгой был «Маленький принц» Экзюпери. Но первой книгой, что я взял в школьной библиотеке, была «Так говорил Заратустра» Ницше. Эффект от неё был немногим лучше, чем от фильма «Оно». Неудивительно, что под конец жизни Ницше свихнулся. Детям такое читать нельзя. Туда же «К генеалогии морали». Контрольный пакет литературы, которую дают в школе, даже близко не подходит детям, от неё себя необходимо ограждать до наступления крепкой зрелости. Литература – это не сиськи-дриськи. Литература – величайший пранк реальности. Безумны все. Просто те, кто умеет складывать слова в предложения, кажутся умнее прочих. И логос поворачивает вспять жизни, повёрнутые вспять.

По-настоящему меня увлекали только книги про динозавров. Тогда я думал, что они исторические, поэтому говорил всем, что хочу стать историком. Ещё мне нравилась греческая мифология. Но больше книг меня всё-таки интересовали видеоигры. Они и научили меня постоянно действовать.

* * *

В PlayStation я впервые сыграл в первом классе. Она была у моего одноклассника Тимы, и это было просто немыслимое чудо. Мы с Тимой проходили «Resident Evil», «Silent Hill», «Dino Crisis». Мы играли, пока наши глаза не начинали лопаться. Тогда отец Тимы вытаскивал меня из квартиры и отводил домой.

Тима был в постоянном конфликте с одной девахой из параллели, Леной. Однажды на перемене я стоял на лестничной площадке вместе с другими и увидел, как Тима убегает от Лены вниз по лестнице. Когда Лена пробегала мимо, я взял и толкнул её в спину. Она рухнула с лестницы мешком с рафинированной мукой и сломала руку. Поднялся неимоверный кипеж. Никто не видел, что это сделал я. Все решили, что виноват Тима. Только я и Тима знали, что он не виноват. И Тима унёс это знание в могилу. Сразу после школы он вышел в окно девятого этажа. Неразделённая любовь. Он говорил ей: Бросишь меня – покончу с собой. Она говорила: Не покончишь. Вот он ей и доказал.

Повсеместный тоталитарный культ любви критически опасен – мои родители поняли это, когда мне было одиннадцать, и запланировали развод. Я увидел, как батёк собирает вещи, и решил: пойду с ним, ведь без меня он пропадёт. Стал тоже собирать вещи: Тетрис, какие-то шмотки, игрушки. Когда мать вступила в глубокое понимание того, что происходит, сорок три мышцы её лица показали нам, что ей это очень не понравилось, а её губы сказали, что я останусь дома. Но я стоял на своём. В итоге я и батёк стали жить с его родителями и Сегой на улице Бекетова. Приглядывать за мамой остался Веня.

Теперь мы жили дальше от центра города, и я наблюдал зарождение русского киберпанка во всей красе. На лавочках у домов сидят бабушки, за столиками тянут пиво и режутся в домино мужики, а вокруг, прямо из стен и асфальта, растут камеры видеонаблюдения и автобусные остановки с плазменными дисплеями. На дисплеях показывают информацию о маршрутах и крутят рекламу. Однако под ними всё ещё сидят нищие и алкаши и вымарщивают у тебя копеечку.

* * *

Как известно, излюбленное лакомство дьявола – невинность. Поэтому я спешил расстаться с ней, чтобы избавить себя от нападок сатаны в регулярных сонных параличах. Мне было четырнадцать лет, когда друзья брата помогли мне с ней покончить.

Наш частный дом был местом сборищ друзей Вени. Когда мама не ночевала дома, они приходили по пятнадцать – двадцать человек и закатывали вечеринку. В их компании была деваха, которую стали подначивать украсть мою девственность. Её звали Жанна. Обладающая атлетичной привлекательностью вороной кобылицы, пышущая юношеским желанием отдаться, Жанна не заставила себя уговаривать слишко долго. Я был от неё в немом восторге. Уже тогда я не понимал, зачем вообще сексуализировать женщин, когда они и так умопомрачительно сексуальны.

В дальнем крыле дома, на полу, под мотивы группы Oasis – «Where were you while we were gettin» high?» – Жанна стремительно и громко сделала меня мужчиной. Там же мы с ней и уснули. Мне снилось, что мы с Веней сражаемся с зомби. Они нас обступили со всех сторон и уже готовы растерзать, но в последний момент нас похищают летающие осьминоги из космоса. Инопришленцы хотят использовать нас для чудовищных опытов, но в последний момент нас спасает бог.

Это что за блядюга?! Ну-ка вон отсюда!.. – от крика мамы я проснулся раньше, чем понял, что с нами захочет сделать бог. Жанна и исчезла так, будто земля её вдохнула, а я сделал вид, что сплю. В такие моменты лучше вести себя как с атакующим медведем: притвориться если не мёртвым, то спящим.

Самому мне довелось лишить подругу девственности много позже. С Вероникой мы познакомились в детском лагере «Двуглавый орлёнок». У неё была странная модельная внешность – красивой не назовёшь, но если сфотографировать, выходит здорово. Производить девочку в женщины мне не понравилось. Как будто ты купил литровую упаковку шоколадного молока и пытаешься вскрыть эту фольгированную заслонку, но от неё оторвался язычок, и тебе приходится рвать её своим хуем. Что за отвратительная картина – ползвезды из пяти.

Жанна умерла в том же году. Она была со своим парнем на вписке. Пьянка была монументально жёсткой, все напились до звериного состояния. Какая-то деваха заревновала Жанну к парню Жанны и пырнула её в бок кухонным ножом. Жанна стала загибаться, а все вокруг были настолько пьяны, что решили ничего не делать. Даже её парень. Однако Жанна заливала всё кровью, поэтому друзья решили выкинуть её в окно – с третьего этажа. Договорились всё обставить так, будто она сама выпала пьяная. Просто чёртовы гении. Однако Жанна осталась жива. Увидев это, они спустились и затащили её обратно. К тому моменту кто-то протрезвел достаточно, чтобы вызвать скорую и ментов. Пока они ехали, Жанна всё-таки умерла. Но до чего же она была сильной. Я всерьёз готов был подрочить на крышку её гроба. Мне не дали. Кто-то сказал: Упакуй, господь, её душу. Я подумал: Королева умерла, да здравствует народовластие.

Мне повезло: я не любил Жанну. Я любил девушку, с которой познакомился в средней школе – Марину, которую называли просто Марой или Марочкой. Мара была не девочка, но стихия: умная и весёлая, в маечке Thrasher и с губами чёрной вишни. И она была жива. Каждый день я грелся в облучении Мары и знал, что она тоже меня любит. Но во что-то большее это не выливалось. Мы были не готовы.

* * *

В пятнадцать лет я бросил пить. Начал в двенадцать, благодаря той же компании старшего брата. Всё началось с «Ягуара» – он тогда ещё был спиртным и показался мне вполне амброзиальным нектаром. В ту ночь я раздухарился так, что заставил кого-то проколоть мне ухо швейной иглой, в «Ягуаре» же и продезинфицированной. Пить мне понравилось. Но я перестал употреблять алкоголь, как только начал курить траву – опять же не без участия Вениной компании.

С детства у меня были проблемы со здоровьем: я терял зрение то слева, то справа, врачи говорили, что это связано с неправильной работой сосудов мозга. Мне собирались делать операцию. Врач так и сказал мне своим зубастым ртом: «Мы тебе вскроем черепную коробку, малыш, вот здесь. Прижжём там кое-что серебром. Это как компьютерную плату спаять».

Мне этот расклад сильно не понравился, но выбора не было. Мы с родителями стали готовиться к операции. Однако через пару месяцев курения травы я удивительным образом самоизлечился. Повторная диагностика подтвердила: необходимость операции исчезла. Не знаю, было это совпадением или чудом, но вскоре после этого я начал траву продавать.

У меня уже не было иллюзий о том, что такое наркотики. Нарки из старших классов в большинстве своём достаточно быстро умирали. В том числе сын подруги матери, жены мента, которая однажды разбила моему батьку голову дубинкой мужа. Я знал старшаков, которые мутили и употребляли широкий спектр веществ. Этих ребят можно было встретить на Трубах – в мелкотравном закутке пустыря, где проходила теплотрасса и витали чёрные эонные волны.

Я на Трубах иногда тоже зависал. Однажды мы пришли туда с пацанами и застали каких-то незнакомых старшаков. Они тут же разметили еблорезку, стали нам грубить. Я встал на защиту своего чумбы, и один торчок ударил меня кулаком в лицо. Их толпа гнусно засмеялась. Я качнулся, но не упал и сказал: Ну всё, сын десяти шлюх, ты угодил в паноптикум, и вы, отставшие от биологии подлецы, бегите, но знайте: я найду вас, и ваших матерей, и ваших отцов, и те из вас, кто не знает своих отцов, радуйтесь – потому что вы их наконец встретите. Пока они, скрученные параноидальным столбняком, не понимали, следует меня бояться или убить, я прописал зазевавшемуся бэкстритбою в фасад и настроился на конкретное побоище. Однако нас тут же разняли, и мне пришлось оставить ему жизнь. Все квёло поругались и разбрелись. Как и в большинстве уличных драк за пределами экрана. Таких битв, как в видеоиграх, я наблюдал в измельчавшем мире очень мало. И меня тошнило от этой пошлости.

По всем предпосылкам я должен был стать одним из нарков на Трубах и окончить жизнь раньше, чем школу. Но что-то пошло не так. Может быть, потому что я много играл в Сегу.

* * *

Вскоре после того как Тима вышел в окно, у меня появился новый друг – Кузьма. Кузьма был продавец в магазине дисков с играми и фильмами, расположенном в торговом центре «Гоминид» недалеко от моей школы. Кузьма был старше меня лет на пять, но я был юн, ходил с дредами и в широкой одежде, так что рядом со мной Кузьма с его типовым стилем выглядел как пенсионер. Но мы хорошо ладили и были парочкой тусовщиков в супермаркете. На витринах магазина, где работал Кузьма, были плазменные мониторы, и мы иногда включали на них порно, чтобы увидеть реакцию посетителей ТЦ «Гоминид». Занудное многодетное семейство, престарелые молодожёны с разваренными лицами и заплывшие транcжирами детишки едут вниз по эскалатору с сумками, рвущимися от шмотья и бытовой ерунды, и вдруг краями глаз замечают: жёсткая сочная долбёжка. Они пробуждаются. Взгляды-стаканы. Взрослые роняют сумки, пытаются закрыть детям все глаза. Видят нас с Кузьмой, давящихся от хохота за прилавком, – всего секунду, и эскалатор уже отвёз их назад в их аэрокондиционированный кошмар. Почему-то Кузьму скоро уволили. Я запомнил одну его фразу: «Зло правит, добро учит».

* * *

Чем дольше я курил траву, тем больше пренебрегал учёбой. Для меня была очевидна её бесполезность. Мне нужно было лишь избегать морального разложения на Трубах, и я спасался от него, играя в видеоигры, мастурбируя для мобилизации организма и занимаясь брейк-дансом и баскетболом.

Школьная баскетбольная команда, где я играл, обычно занимала второе место по региону. Мы никак не могли одолеть только школу олимпийского резерва по баскетболу – по очевидным причинам. Когда занятий и соревнований не было, я играл в стритбол с незнакомцами.

Кто-то из них устроил меня в магазин стритбольных шмоток «Бэкдор» – в том же ТЦ «Гоминид». Магазин был обязан своим названием баскетбольному приёму: игрок без мяча проскальзывает под кольцо за спиной защитника, берёт пас и забивает мяч. На открытии «Бэкдора» мне впервые дали поиграть на диджейских вертушках – в шестнадцать лет это был просто немыслимый прорыв.

Тогда я сделался бэкдор-меном из песни The Doors:

I"m a back door man
The men don"t know
But the little girls understand.

* * *

Батёк к тому времени уже не занимался стоянкой. Мужики что-то не поделили, в итоге кого-то шлёпнули, а батёк убрался подобру-поздорову. Стал бригадиром на дорожном строительстве в фирме моего крёстного. Крёстный был человек мажористый. Имел дом на Горьковском море. Это водоём на Волге, сделанный с помощью плотины. На берегах Горьковского моря располагается ареал богатых и знаменитых Нижнего Новгорода. Мне нравилось бывать у крёстного в гостях. Нас с Веней на дорогой машине везли за город, мы там играли в теннис, вкусно ели и купались.

Однажды мы с Веней играли в доме крёстного в прятки. Веня очень хорошо спрятался. Я искал его минут двадцать и порядком устал, когда вдруг заметил в одной из комнат его лицо – оно было за окном второго этажа, снаружи. Лицо Вени исчезло так же резко, как появилось. Я понял, что он вылез в окно и держится за раму. Я сбежал вниз, выскочил из дома и в тот же самый момент увидел, как оконная рама вместе с моим братом отламывается и летит к земле. Внизу уже ждали брусчатка и газон. До газона Вене не хватило буквально пары сантиметров – он упал на брусчатку. Сломал руку и раздробил челюсть. Я засчитал ему победу в прятки.

А крёстный в итоге швырнул моего батька на деньги, и больше я у него дома не был.

* * *

Батёк никогда особенно не интересовался, чем я занимаюсь. Я тоже не донимал его вопросами. У нас были поверхностные и – может быть, именно потому – доверительные отношения.

У сестры батька, моей тётки, была многодетная семья. Я видел, что тётка постоянно занимается всякими справками и бумажками, которые дают ей бонусы вроде льгот и субсидий. Тогда у меня возник план. Я разобрался, как это работает, взял тёткины справки и подделал аналогичные на имя мамы – согласно им я был из многодетной семьи. Как ни странно, в конторе у меня их приняли и открыли специальный счёт. Такой счёт можно было оформить только на взрослого, так что я оформил его на батька. Туда начали капать деньги.

* * *

Когда у меня появилась PlayStation II, это изменило всё. Я почувствовал, как я и мир вокруг меня стали лучше. Консоль мне продал Жан-Юг Бессон – огромной судьбы человек, один из немногих, если не единственный нижегородский француз. У Жан-Юга был ларёк в торговых рядах при ТЦ «Гоминид». Жан-Юг прошил мою консоль, чтобы она любила пиратские диски. С того момента мы с ним стали часто общаться. Он был человек очень грамотный и начитанный. Всё детство и институтскую пору Жан-Юг проторговал консолями и пиратскими играми и не собирался останавливаться.

К обеду я приходил в «Гоминид», покупал молочный коктейль и шёл договариваться с охранником торгового центра о новом диске. У охранника был свой набор пиратских игр. Он давал мне список, я указывал, какие игры хочу получить, а на следующий день он приносил мне нарезанные диски, и я их покупал.

После охранника я шёл играть с Жан-Югом в «Tekken». Мы стояли за прилавком в маленьком ларьке в торговых рядах, и наши персонажи избивали друг друга у всех на виду. Однажды вбежала девочка лет шести, отбившаяся от родителей. Она смотрела на экран, глаза её округлялись, в них вертелись психофракталы. Девочка начала кричать дурным голосом: УБЕЙ!!! УБЕЙ ЕГО!!!.. И я убил.

Я играл во всё, до чего мог дотянуться. У меня была коллекция из двухсот болванок с играми PlayStation II. Я прошёл их все, многие по несколько раз. Правда, некоторые пиратки были глючными, в каком-то месте игра зависала – в каждой версии. Видимо, срабатывала защита разработчиков. В таких случаях мне приходилось охотиться на лицуху.

Был у меня и компьютер. Не очень мощный, но вполне тянул «Splinter Cell Double Agent». Эта игра была жестокой, сложной и морально тяжёлой – как я любил. И у моего компьютера был хороший сидиром, который позволял записывать двухсторонние диски. Хитростью мне удалось сведать, где закупается болванками охранник «Гоминида». Это была оптовая база на окраине города. Мне больше не нужны были услуги охранника. Теперь я сам продавал пиратские игры. Теперь я был сам себе охранник.

* * *

«Гоминид», торговые ряды и площадь вокруг них были местом, где время остановилось и погрузилось в скучный тревожный сон. Сквозь него играли тусклыми красками дремучие артефакты прошлого и среднего качества персонажи. Мы с Жан-Югом сошлись в том, что многие окружающие – NPC, non-player character, персонажи игры, не контролируемые игроками. Причём эти NPC вскоре сделают других насильнорождённых NPC, и это всё, на что их когда-либо хватит.

В тот сердцеусладный период, когда мы с Жан-Югом проходили «Suffering» и «Fallout 3», у нас возникло понятие «клювокрыл». Так мы называли фрейм полных уродов, людей, исходно дефектных в своей душе – из тех, что приходили в торговые ряды. Была там одна подростковая банда: фантастические твари, отряд самоубийц, выдающих себя за убийц. Их главный клювокрыл был зажатый, деформированный и горбатый – как будто за плечами у него гнили крылья. Другой был рыжий, он передвигался так, будто каждая его нога короче другой. Его богатые родители вечно покупали ему лицензионные диски, а потом он приходил и обменивал их на пиратку с другой игрой. Забрав лицуху за гроши, Жан-Юг продавал её по рыночной стоимости. Однажды рыжий притащил Xbox 360 и отдал его Жан-Югу за какие-то смехотворные гроши, не торгуясь. Тогда я понял, что настала пора обналичивать свой тайный многодетный джекпот. Но для этого был нужен батёк, а чтобы задействовать его, необходим был подходящий случай. И он не заставил себя долго ждать.

У нас дома царствовали бабушка и новая женщина батька – Ангелина, красивая и надменная драма квин, всегда находящаяся на грани истерики и аффекта. Под Новый год батёк пришёл домой сильно пьяным – в настроении весёлом и глубоко противном бабушке и Ангелине. Они две быстро уработали его чувством вины. Настало время моего выхода на сцену. Я увёл обессилевшего батька на кухню и сказал ему: «Да, ты проебался, и довольно сильно. Но всё можно легко исправить. На тебя оформлен счёт, там лежат деньги. Сними эти деньги, мы купим мне на Новый год Xbox 360, и они увидят, какой ты прекрасный отец, и станут восхвалять тебя».

Батёк не стал вникать и согласился. Мы сняли деньги, и я отвёл батька к Жан-Югу.

* * *

Три года я мечтал поиграть в «Mass Effect», но комп его не тянул. А вот Xbox 360 – да. Я скачал «Mass Effect», записал его на двухсторонний диск, вставил его в Xbox, создал персонажа, нажал «старт», и мой Xbox выдал три красных огня. А когда твой Xbox выдаёт три красных огня, это значит только одно – у тебя больше нет Xbox.

Xbox сгорел, не прослужив и трёх месяцев. Это была худшая ситуация, в которой мог оказаться подросток моего уровня. Скорбя и поливая консоль слезами, я повёз её к Жан-Югу. Он выслушал меня и сказал, чтобы я оставил Xbox у него и зашёл после школы. Так я и сделал.

К моему изумлению, Жан-Юг, да процветает в веках его имя, вручил мне новый Xbox. Он взял его из заводской коробки, портировал туда мои сохранёнки с мёртвой консоли, а её положил на место новой: купят, сдадут назад, будем чинить по гарантии.

Подарок был ультрацарский. Я прошёл «Mass Effect», ни разу не моргнув.

* * *

Перестаньте эволюционировать на секунду, вспомните те времена, когда появились интернет и торренты. Когда вышел «Alan Wake» для Xbox, я качал его с торрентов двое суток, почти не отводя взгляд от шкалы загрузки. Загрузка кончилась в семь утра в субботу. Мне нужно было в школу к четвёртому уроку. Я стал записывать игру на диск – ещё два с половиной часа. «Alan Wake» запёкся к десяти утра. Я подумал: поиграю пару часов и пойду учиться. Поиграл и не пошёл. Потому что вы угораете, что ли, – где школа, а где «Alan Wake»?

Мир игр всё больше затягивал меня, в то время как полинялый реальный мир навевал тоску. Мне нравились сложные игры, где нужно было постоянно думать, развиваться, превосходить себя. Я проходил игру, а потом сразу начинал её заново – на самом высоком уровне сложности. В хорошо сделанной игре ты всегда в поиске. Но когда ты выходишь на улицу в реальном мире, там ничего не происходит: машины, люди и мусор в объективах камер слежения правительственных служб. Возможно, меня бы это устраивало, если бы мне было не с чем сравнить. Но мне было с чем сравнить. Видеоигры давали мне базу, пищу для размышлений и роста. Подростки на Трубах продолжали умирать от наркотиков, а я выбрал жизнь – отвернувшись от жизни.

* * *

Жан-Юг познакомил меня с другим своим клиентом и товарищем – Землемером. Как нетрудно догадаться, своё прозвище Землемер получил, трудясь геодезистом. Крепкий, черноволосый, с насмешливым взглядом, он был похож на уменьшенного до человеческого роста великана. Жан-Юг сказал мне о Землемере только следующее: Это тоже игрок. Землемеру было тридцать лет, мне – семнадцать, и оба мы, как почему-то выяснилось в ходе совместной игры в «Mortal Combat», не располагали опытом пребывания otherside. Землемеру было известно, как это исправить, он сказал: Настало время прокатиться по Лениградскому Скоростному Диаметру. Уже через три часа на моём языке размок маленький заграньпаспорт, и вечер стал многомерным. Мы с Землемером пошли в клуб «Харон», что находился в бывшем кинотеатре «Сатурн» на улице Горького. Меня пускали в ночные клубы благодаря моим дредам. С ними я выглядел как некто, кому можно посещать такие заведения.

«Харон» был суть глубокий подвал, где ставили jungle, drum'n'bass, breakbeat. Перекрикивая музыку, брызжа слюной радости, перебивая себя, бычьи экстатированный Землемер сообщил мне: Чувак, наконец-то я понял, зачем я здесь, хи-хи-хи, сошлась вся семиотика, и есть кое-что, что я должен сделать, о, это будет видеоигра, и не просто видеоигра, а великая, невиданная видеоигра, базарю, она превзойдёт все когда-либо существовавшие видеоигры, превзойдёт в каждом отдельном аспекте и как целое, вруби, фишка такова, что она будет меняться по ходу сюжета, знаешь, типа в зависимости от выборов и действий игрока, да, она будет становиться именно тем, во что хочет играть каждый отдельный конкретный игрок, врубаешь, чувак, какой расклад, и о да, теперь я знаю, как это сделать. Я сказал: Ну ладно, чувак, круто. Я не придал особого значения словам Землемера, поскольку моё внимание занимало кое-что другое.

В режущих тьму лучах я получал смысловой ожог роговицы, впервые в природе увидев её: шедевр ДНК в столбе неонового света – всё в мире указало лично на эту особу. Стройная как бездомная собака, кудрявая девица улыбнулась в танце, я пошёл к ней сквозь звенящую плоть бытия, как по горячему песку. Я стал танцевать с ней. Я всегда находил, что если ко мне проявляют интерес, то у меня нет выбора, кроме как проявить интерес ответный. Выбор – иллюзия, особенно в таких ситуациях.

Землемер незаметно растворился в ночи, и я не искал его. Мы с кудрявой встречали теплохладный рассвет на одиноком берегу Волги. Представь: ни души вокруг, златотронная Эос воздымается над рекой, раздавая вайбы благодатного драйва, тебя хуярит как суку, и всё это страшно, незабываемо и вопиюще прекрасно.

Когда на улицах появились первые люди и машины, мы с кудрявой простились. Мы не спросили имён друг друга и не обменялись контактами – это было совсем неважно. Мы даже почти не говорили. Мы оба понимали, что постигаем что-то гораздо больше и важнее этого – нечто, что будет с нами до конца.

* * *

Границы реальности с действительностью очень размыты. Великий прикол дуальности в том, что у тебя всё одновременно и чудесно и отвратительно – в любой момент времени. Как сухой завтрак с белыми и коричневыми шариками – их нужно есть все сразу. Тогда две плоские картинки складываются в одну, но объёмную, играющую всеми красками жизненного сюрреализма. Стремиться к балансу, зная, что его не существует.

Мне импонировала мысль совершить в своей голове биохимическую революцию, пересобрать свою личность с помощью кислотно-прохладительных веществ. Они избавляли меня от памяти, и мне это нравилось, ведь с памятью уходила тревога. Видимо, я преуспел в этом избавлении, потому что сейчас, вспоминая те времена, едва могу вспомнить, что вообще меня тревожило. Я никогда особо не уповал на память. Когда ты вспоминаешь, то вспоминаешь не событие, а своё последнее воспоминание о нём. Таким образом, исходное событие с каждым воспоминанием искажается всё больше – кого такое устроит. Да и вообще, если вы помните шестидесятые, вы в них не жили.

Мы с Марой сидели на крыше, обозревая городские угодья, и я по-прежнему желал Мару лютой алчущей любовью, но нам не удавалось уйти дальше взрослеющей дружбы, теперь обретавшей черты совместного психоделического исследования. Мара с интересом познавала другие плоскости сознания вместе со мной. Иногда это были задушевные беседы об обратной стороне души, а иногда я просто демонстрировал Маре, как правильно тушить бычки об ногу. Маре нравилось, что я был шебутной темщик на вечном движе: тёрочки, делишки, пацанчик сейчас подскочит, этсетера. Мне нравилось, что Мара понимала мою босоногую тропу грусти, моё немыслимое одиночество в толпе. Она тяжело поддерживала меня, когда развелись мои родители. Она была мне как сестра – чертовски горячая сестрёнка. Мара говорила: «А знаешь, как по-чеченски будет «зебра»?.. «Ишак-матрос»!»

Мы с Марой шли куда-то и поссорились из-за Лу Рида. Я ненавидел Лу Рида. Несмотря на великолепие Velvet Underground, в конце жизни Лу Рид сделал кое-что, что жирно перечеркнуло все его красивые дела: написал песню «Perfect Day». Ну знаете, ту, бессовестно нудную: Выпьем сангрии, покормим животных в зоопарке, потом кино, потом домой – идеальный день, как я рад, что провёл его с тобой. Этой песней Лу Рид опроверг весь свой рок-н-ролл, предал тьму, признал, что всё это была для него просто игра. А другие мэтры ему помогли её исполнить, видимо, не учуяв подставы. Дэвид Боуи, Элтон Джон, Морчиба – все они подпели этому позорищу. А потом Лу Рид преспокойненько умер, и теперь в ботаническом саду преисподней смеётся над всеми, одураченными им дважды.

Когда я рассказал об этом Маре, боевая нежность её девичьего сердца не могла не взроптать: это же так прекрасно, когда люди проводят милый день вместе, да и мелодия очень хорошая, и клип славный. Мара не понимала главного, не читала между букв. Мы поругались из-за этого до крика. И Лу Рид в своём аду теперь смеялся лично надо мной. В итоге я просто внезапно развернулся посреди улицы и ушёл, оставив Мару позади. Я называю это «придерживать шляпу и спрыгивать с корабля».

* * *

Меня уволили из «Бэкдора», за то, что я брал стритбольные шмотки, чтобы играть в них в стритбол. Всё ещё не вижу в этом логики. Ты можешь умереть в любой день. Ты не знаешь, в какой миг оторвётся тромб дамокловой сосулины над твоей макушкой. А значит, ты всегда должен быть хорошо одет. Я люблю подбирать соответствующую моменту одежду – это важно, чтобы задавать окружающим когерентный вайб. Я диджей одежды, если угодно.

Слушая трубный зов сердца, я устроился работать в магазин бонгов и курительной утвари «Пыхтёрочка». Теперь я приезжал на работу с утра пораньше, дул в подсобке, выходил в зал, а потом весь день рассказывал посетителям про новые модели бонгов и трубочек. Когда посетителей не было, играл в Xbox – почти сразу перевёз его на работу.

Я ехал на работу в «Пыхтёрочку» в троллейбусе и вёз новый монитор, чтобы мне ещё лучше игралось в «Bombshell», когда среди пассажиров снова увидел её: кудрявую девицу из клуба «Харон». Я подошёл и сказал ей: Значит, ты настоящая. Она сказала: Наверное, теперь это выглядит так, будто я тебя преследую. Я сказал: Именно так и выглядит. Она сказала: На самом деле так и есть.

Её звали Вера, и недавно она стала магистром литературы. Мы наконец поговорили. Вне клуба она показалась мне вполне себе тихой царицей пчёл. Троллейбус сплёл наши с Верой судьбы, мы покинули его вместе и больше не расставались.

* * *

Спрос на бонги оставался высоким, и в «Пыхтёрочке» исправно платили, так что я съехал от батька и снял однушку на проспекте Гагарина. Жить с родственниками я больше не мог: слишком много советов и расспросов. У меня к тому моменту уже выработался собственный образ жизни, который процентов на восемьдесят состоял из всяких лютых происшествий, о которых родным лучше было не знать: клубы, продажа травы, кислотно-прохладительные марафоны. Батёк с тех пор, как я съехал, получал от меня информацию, отфильтрованную и выглаженную до состояния «Всё путём». С матерью мы списывались раз в месяц – по тому же принципу.

Вера переехала ко мне. С ней в моём жилище появились книги – мировая литература вновь тянула свои щупальца в мой всё ещё казавшийся мне невинным разум. Вера читала мне вслух Джойса, одновременно лаская меня ногами, в какой-то момент я не выдерживал и брал её как террорист заложницу, готовую на всё, чтобы выжить. Когда я кончал, то раздавался тяжёлый выстрел. О годы ночи. Вера спрашивала: Что такое, по-твоему, любовь? Я отвечал: Любовь – это ебля душ.

* * *

Пока я работал в «Пыхтёрочке», у меня появились необычные знакомые. Один раз в магазин залетел какой-то всшандарашенный раста и воскликнул: «О, как оху-блядь-енно, что ты здесь, бро, держи! – он протянул мне пол-литровую бутылку с чем-то мутно-белым и сказал: Вот оно – молоко трав. Полстопки – и тебя разъебёт на восемь часов». Раста достал из рюкзака и поставил на прилавок латунную стопку. Я наполнил её до краёв и выпил. Раста сказал: «Это куда сильнее шишки. Так что теперь, сколько бы ты ни курил шишку, она тебя не убьёт. Хочешь проверить?»

Я хотел. И мы проверили. В «Пыхтёрочке» всегда стояла открытая коробка ароматизированных бумажек для самокруток – на тот день выпал аромат малины. Я достал одну и скрутил пару джойнтов из шишки. В семнадцать лет нерастабаченный джойнт из шишки в одного – это грубо. А если перед этим ты выпил рюмку травяного молока, то спасение отсутствует как таковое. Весь тот день я видел сквозь материю и был напуган до трёх смертей. С тех пор у меня появилась фобия малиновых бумажек для самокруток – как только чую их запах, из моих надпочечников дробью стреляет адреналин. Неокортикальная ассоциация: малиновая бумажка равно бледный.

В «Пыхтёрочке» я проработал недолго – её владельцы так же, как и в «Бэкдоре», не разделяли ценности и культуру своей же целевой аудитории: как только они узнали, что я курю на рабочем месте, меня уволили. Конечно же, они довольно скоро прогорели.

* * *

За год мой Xbox как будто прошёл Вьетнам. Я гонял его как чёрт, почти круглосуточно. Он едва справлялся и уже довольно сильно кряхтел сидиромом. Мерседес стал опелем. И тут вышел эксклюзив для PlayStation III – «Uncharted». Я одолжил у Жан-Юга PlayStation III. И как только я включил её, я понял: Xbox 360 – это рухлядь для неандертальских детей с особенностями развития.

Тут же я выложил свой Xbox на Авито. Мне написал чувак и сразу же спросил про сидиром. Я ответил: Сидиром пиздатый. И это было правдой, потому что ему наставала пизда. Я написал: Готов продать Xbox прямо сейчас, потому что мне нужны деньги, чтобы купить себе третью PlayStation. Чувак ответил: А я продаю третью PlayStation, чтобы купить Xbox.

Через полчаса этот безумец уже был у меня с третьей Сонькой. Мы включили консоли, чтобы их проверить, я сделал звук телевизора погромче, чтобы не слышно было кряхтение сидирома, и в итоге отдал тому парню свой ушатанный Xbox и мятый косарь, а взамен получил PlayStation III. Это была сделка тысячелетия. Некоторые вещи давались мне слишком просто.

* * *

Когда мой брат Веня, а потом и я закончили школу, при ней открыли спорткомплекс, на который у нас в течение всей учёбы собирали деньги. Но теперь он был для нас платным. Директор школы в целом был ушлый жучара. Продал часть школьной земли под жилую застройку, а ему за это выдали в новых домах несколько квартир.

Без особых проблем я поступил в филиал МГУ в Нижнем Новгороде – на менеджмент и экономику. У меня откуда-то появилась трудовая книжка. Я взял её и, чтобы было, чем платить за обучение, пошёл работать на завод. Точнее в фирму, арендовавшую помещение бывшего завода недалеко от города. Веня к тому моменту руководил в ней производством. Фирма называлась «Мир кровли», но мы называли её «Мир крови и пота». Потому что о край оцинкованного листа было совсем несложно пораниться и устроить аниме.

«Мир крови и пота» развивался стремительно. Они купили немецкие станки для сгибания кровли. Я стал работать гибщиком – как Бендер из «Футурамы», только мясной. Я заводил в аппарат рисунок изгиба, переводил его в функцию, загружал листы жести, нажимал пару кнопок – и жесть изгибалась как маленькая сучка. Довольно быстро я понял, что могу выполнять дневной план за два часа, если буду класть в гибочный аппарат не один, а сразу пять листов жести. С тех пор я вырабатывал свою норму уже к одиннадцати часам утра. Я был принц генплана. Куда сложнее было в течение остатка дня не показать руководству, что мне нечем заняться. Но я нашёл выход.

Веня часто просил меня вымутить ему травы. Я доставал её заранее, ещё в выходные, а потом, на буднях, когда Веня обращался ко мне по этому вопросу, отвечал: Смотри, я как раз выполнил план, а по траве есть варик, но ехать нужно прямо сейчас – вечером не получится. Веня меня отпускал и прикрывал от начальства. Я ехал домой и весь день играл в Плойку. Веня заезжал ко мне вечером и забирал стафф, дожидавшийся его с выходных.

* * *

Вскоре мне подняли зарплату. Тридцать пять тысяч рублей в месяц – таких денег тогда не получал никто из моих ровесников. Моими коллегами в «Мире крови и пота» были давно знакомые мне по тусовкам друзья Вени: шайка музыкантов и татуировщиков как-то незаметно превратилась в штат кровельного производства.

В офисе «Мира крови и пота» главенствовал максимально вывихнутый человек, бывший мент Гриша по кличке Раджа. Пил Раджа как цистерна. Бывало, на корпоративе пьянел, брал нож и уходил в лес. Что он там делал – никто не знал. Видимо, играл в «Counter-Strike». Однажды я видел, как Раджа вышел из минивэна на ходу. Территория завода, ранняя зима, слякоть по колено. Машина заходит в поворот, а Раджа – видимо, решив, что она уже остановилась, – в рубашке с белым воротничком и кожанке, бухущий в очечелло, распахивает дверь, пингвинчиком ныряет в эту чачу и остаётся так лежать. Коллеги спешат на помощь. Глядя с высоты своей молодости, затягиваюсь нетабачно.

* * *

В одиночестве шёл я по ночной тихой улочке старого фонда, оставляя в терпком осеннем воздухе свою фирменную тепловую подпись, и встретил толпу гопников. Семь злых лбов на бухом спортике, похожи на фригидных нигилистов (в смысле ничто их не ебёт). Они недвусмысленно расширились, перекрывая дорогу, взяли меня в полукольцо и прижали к зарешёченной облезлой арке какого-то дома. Тарантуловы дети молча сверлили меня наглыми взглядами и выжидали, когда я попытаюсь разорвать их кольцо, чтобы выйти со мной на конфликт. Один элегантно сморкнулся. Жители дома под мостом в моей голове устроили экстренное совещание[2]. И нашли выход. У арки был домофон. Я набрал номер случайной квартиры. Кто-то ответил, и я тут же что есть мочи заорал в домофон: НИКИТОС, БЕРИ ВСЕХ И БЫСТРО ВНИЗ, ТУТ РОСКОШНАЯ ПИЗДИЛОВКА НАМЕЧАЕТСЯ!.. Чёрных копателей моментально сдуло бушующими ветрами их ума.

* * *

В институте я не мог отделаться от чувства, что меня обманывают. Уже когда я вносил предоплату за первый год обучения, это показалось мне странным. За что я плачу? С шестнадцати лет я работал и понимал, как зарабатывать деньги, – иначе у меня бы их не было, чтобы заплатить за обучение. Так зачем учить кролика ебаться?

Нам преподавали высшую математику. Открыв учебник один раз, я понял: это не то, что пригодится в моей жизни. Я даже не стал делать вид, что понимаю хоть что-нибудь – как поступали мои сокурсники. По другим предметам всё шло ровно, хотя ничего особенного я и не делал. Взять хотя бы ОБЖ. Техника безопасности. Как не сдохнуть, трогая этот мир. Или английский язык, где молодая преподаватель выглядела как женщина из фильма Тима Бёртона. Как так вышло, что ты преподаёшь в вузе, подруга? Пойдём лучше казним судью. Однако на втором курсе её уже не было. Тогда я понял, что весь мой интерес к предмету держался исключительно на ней, а весь мой интерес к институту – на интересе к предмету. Поэтому я отчислился.

Я никогда не вёлся на эти истории, которыми пичкают детей: «Кем ты хочешь быть, деточка?.. Тогда тебе надо сделать вот это и вот это…» Я осознавал, что не знаю, кем хочу быть и что будет дальше. Это ощущение неизвестности, шаг в никуда – величайшая роскошь в магнитосфере, какую может себе позволить человек. Особенно в детстве и юности, когда со всех сторон тебе навяливают всё подряд.

Из «Мира крови и пота» я тоже ушёл. Надоело каждый день ездить за город, смотреть на одни и те же лица и проходить ту же головоломку – уже давно слишком лёгкую для меня.

Будучи филологической девой, Вера очень хотела переехать в Петербург. Я сказал: «Поехали».

Ни про какую войну с зомби никто тогда ещё слыхом не слыхивал.

II. К греху поближе

Не гони нас, дядя, из подъезда
Из парадной, дядя, нас гони, —

так мне запомнилась песня из петербургского такси. Колыбель русского ампира. Холодная славянская Калифорния беженцев духа, где метамодерн захлёбывается в себе, а из ржавых кранов капает грязная святая вода. Оказавшись здесь, я сразу решил выучиться на кинорежиссёра. Поступил в Институт кино и телевидения. Стал учиться и при этом наруливать какие-то делишки на новом месте.

Как и большинство существ с девятью отверстиями, в те юные годы я не умел достигать единства несопоставимого, а потому ничего не доводил до конца: мне не хотелось, а заставлять себя я не любил. В итоге это взрастило во мне ненависть к себе – которая, впрочем, помогала мне действовать. Но в полную силу я начал двигаться, только когда понял, что всё вокруг фальшивое. Как в видеоиграх: вроде бы все NPC говорят тебе правду, но всё же кто-то лжёт. Скорее, даже все. Все лгут, а тот, кто говорит, что не лжёт, – это дипфейк, чтобы набрать классы. Не пизди-ка ты, гвоздика, что ты розою цвела.

Моя первая работа в Петербурге была в баре кинотеатра в ТРК «Восточный экспресс» на Обводном канале. Я выдавал гостям попкорн и колу. Я делал это три дня. А затем подумал: Да что же ты делаешь, Нагой? И тотчас ушёл.

Следом была серия подобных же работ. Почти не помню тот промежуток жизни, весь он смешался в сомнительное бурое марево. Помню только, что это длилось три месяца, и в итоге мы расстались с Верой. Мы куда-то шли, и она пилила меня прямо посреди улицы, и я сказал ей: Ты меня заебала в корень, я родился в прошлом тысячелетии, что ты хочешь от меня? – придержал шляпу и спрыгнул с корабля. То, что делала Вера, теперь называют «газлайтить». Тогда не было такого слова, но уже было ёмкое «заебала». Им я и воспользовался, после чего предложил Вере пойти и выебать саму себя, что, я надеялся, она с удовольствием и сделала. Ты амазонка, но я не амазон, бон вояж, подруга. Без Веры моя жизнь стала намного лучше. Потому что эпикурейская токсичность – это всё ещё токсичность. Да, я типичный Козерог, не смейте меня осуждать.

Я переехал в комнату в коммуналке на Обводном канале. Моя соседка была кавказка, она работала охранником в «Ленте» напротив. Я решил, что это автоматически позволяет мне воровать в «Ленте» продукты. Чем я и занялся, потому что мои тараканы уже сосали портянку: денег больше не было. Я понял, что поторопился, решив, что хорошо понял, как играть в эту всемирную карточную игру. На аренду комнаты денег вскоре тоже перестало хватать, а украсть комнату я не мог, потому напросился на вписку к Некому.

Бешеной души отшельник, Некий был талантливым физиком и сидел на скоростях – уже вполне долго, чтобы то, что он ещё жив, само по себе изумляло. В прериях его мозга могли бы вызреть удивительные работы, но он сам вставлял химические палки в свои колёса. Правдоискатель, много лет он изучал физику звука, строение атома и водородную хрупкость металлов, чтобы ответить на вопросы создания Вселенной. Я говорил ему: «Некий, я всё понимаю, но в жизни это применить невозможно, и потом, докопаться до истины – значит просто ёбнуться головой. Те, кто хочет докопаться до истины, в итоге превращаются в даунов, пускающих слюну. Человек, который всё понял, он юродивый, убогий. Ему даже телесная оболочка больше не нужна, он просто чудище эфира. Оно тебе надо?» Некий только отмахивался от меня – оставался верен своим поискам. Некий говорил: «Битва гениев. В Москве просто делят капусту. В Петербурге идёт тайная битва гениев».

* * *

Учёба в КИТе у меня не заладилась. Я быстро понял, что это тоже фальшивка. Было ясно, что там мне придётся работать со сценариями разряда «Внучок крадёт у бабушки деньги, чтобы покупать наркотики» – пик бытовых сцен в сфере. Слишком узко для меня. Я бросил учёбу. И мне это понравилось. Я решил обратить в практику время, которое мог потратить на обучение. Я собрался и поехал в Нижний Новгород, чтобы сделать довольно странную вещь: пойти в военкомат.

Мне было девятнадцать лет, а в таком возрасте, как известно, зачем-то нужен военный билет. Я подумал: Ну заберут тебя в армию, Нагой, пойдёшь в армию, и не такое видали. Пришёл в военкомат. Мне говорят: Иди в тот зал. Я пошёл в тот зал. Там за столом женщина, которую я знаю с детства, – подруга маминой сестры. С ходу мне: О, привет, Шура, я тебе ничем помочь не могу, но если у тебя есть проблемы со здоровьем, ты можешь пройти обследования по всем направлениям. Я сказал: Ладно.

У меня в тот момент было какое-то кожное заболевание: на ноге в одном месте не успевала генерироваться кожа, и там возникло небольшое шероховатое пятнышко. Я подумал, ну раз это единственное, что меня беспокоит, пойду к дерматологу.

Я всё ещё ходил с дредами, поэтому люди думали, что я продаю траву детям. Это было не так. Я продавал траву не детям. Я делал всё – как в видеоигре: ты делаешь всё, что позволяет управление. Однако моральный камертон у меня хотя бы и робко, но уже звучал, так что траву детям я всё-таки не продавал. Я был чертовски убедителен в речах и не мог себе позволить злоупотреблять этим талантом. Пиздюки должны были повзрослеть и без моего участия решить, что им курить, а что нет.

Я добыл заключение дерматолога касательно своей шершавости и пришёл с ним в военкомат. Стою в коридоре в трусах и наушниках, слушаю музыку. Наушники у меня были пушка: зелёные, металлические, с изображениями обезьян. Очередь принимал начальник военкомата. Жёсткий дед, полковник лет под девяносто, эдакий русский Клинт Иствуд. Когда приблизился мой черёд, то я снял наушники и через дверь услышал, как дед люто распекает всех вошедших в его кабинет. Заходит чувак и говорит: У меня на сердце опухоль, мне нельзя физические нагрузки, иначе у меня сердце лопнет, как перезрелый томат. Дед отвечает: Да это же просто как прыщ на женской груди – годен, сука!..

Мне было страшно к нему заходить, но я собрал в кулак все яйца, что у меня были в том возрасте, зашёл и сказал: Здравствуйте. Дед сказал: «Здравствуйте. Где вы были целый год?» Я сказал: Учился, работал, переехал в другой город, теперь вернулся и пришёл. Он почитал мою медкарту, дошёл до заключения дерматолога. А моё пятно на ноге к тому моменту уже практически зажило, так что я на него и не рассчитывал. Полковник сказал: Ну, это ничего – годен! Я сказал: Спасибо.

Полковник встал и повёл меня к врачу, который замерял рост и вес тела. Не знаю, с чего вдруг повёл – другие сами шли. Мы зашли, врач посмотрел мои документы и сказал: «Тормозись, никуда ты не годен. После майских приходи для получения формы военного билета». А великовозрастная медсестра сказала: Да ты посмотри на него, весь в татуировках, на голове хуй пойми что, ему нужно к психиатру. Полковник осадил её: Ладно тебе, это у него стиль такой, он пацан нормальный. Я стоял и думал: Что тут вообще, нахрен, происходит?

Я вышел из военкомата, позвонил батьку и сказал, что мне выдадут военный билет. Батёк ответил: «Да они тебя наёбывают. Придёшь, а тебя просто заберут в армейку». Я сказал: Ну заберут и заберут.

* * *

После майских праздников я вернулся в военкомат. Мне выдали бумаги для заполнения, рассказали, какие надо собрать документы и какую сделать фотографию. Я заполнил бумаги, собрал документы и сделал фото. Через несколько дней мне выдали военный билет и отпустили.

Я не знаю почему. Я никому ничего не купил, ни конфетки, ни цветочка не положил на братскую могилу – вообще ничего. Кому я потом ни показывал свой военник, они не понимали, что здесь к чему, потому что там было очень многозначно написано, что я вроде и не годен, но если мне станет получше, то в принципе могу взять в руки оружие, впрочем, лучше всё-таки не надо. И моя фотка с дредами. Когда я получил военный билет, у меня зажёгся внутренний зелёный свет на все мои безумные действия.

* * *

Я тебе сейчас всё ебало расцелую, – так мне написала Мара, каким-то образом узнав, что я в городе. Она с кем-то встречалась. Но это продлилось недолго – лишь до тех пор, пока она не начала встречаться со мной. Наконец-то мы совпали. Мара пришла ко мне в лоснящемся вечернем платье, в котором она была почти голой, ногти её были выкрашены золотым, а в ушках блестели серьги в виде молекул дофамина и серотонина. Я сомлел перед скрипочными изгибами её внутренних сторон бёдер. Мара шепнула мне эрогенное словцо и, не особо напрягаясь, накрепко завладела моими сердцем и яйцами.

Люди говорили: Вы такая красивая пара. Я отвечал: Это вы ещё не видели, как мы ебёмся. Мара играючи терпела маниакальные смены моего настроения. Она понимала, что я не могу жить в стабильной фазе. Ей нравилось, что, следуя путём грусти, я страдал, но при этом был весёлым. Мара сострадала мне, когда я предельно разочаровывался во вселенной. А это происходило довольно часто, потому что люди вокруг делали говно, и меня это не устраивало. Когда я рассказывал об этом Маре, она пыталась мне помочь, мол, давай что-то сделаем. Я отвечал: Не надо мне помогать, я просто рассказываю. Я уже понимал, что ничего здесь не сделаешь. Только как при этом жить, не понимал.

* * *

Со времён своего буйного семнадцатилетия я был знаком с одной группой лиц гораздо старше меня. Одна из них, Дашильда, работала в нижегородском филиале компании «ГлавНефтьКач» – вела департамент организации мероприятий. Мне нужна была работа, и я позвонил Дашильде. Она сказала: Я с тобой работать не буду, потому что это меня будет сильно отвлекать. И устроила меня в отдел, которым руководил её муж.

Отдел занимался проектированием нефтепроводов. Моей задачей было анализировать и готовить к запуску проекты – даже такие, за которые другие не брались. Заказали детали в одном городе, повезли их в другой, там обработали цинком, отвезли в третий город на доработку, в четвёртый – на сборку, в пятый – на стройку.

Это были первые схемы и чертежи в моей жизни, но я быстро разобрался. Мне нравилось, что, будучи дредастым щеглом, я сижу и принимаю решения наравне с важными мужиками в пиджаках. В другом офисе в том же здании работал мой чумба, мы с ним вечно пыхали в обед. Было неплохо. Но всё же офисная работа мне быстро наскучила. Мои друзья художники Дима Нексус и Надя Хтонь предложили мне открыть вместе с ними кафе «Гинфорт». Я уволился из офиса и вписался.

* * *

Гинфорт был грейхаунд одного рыцаря из окрестностей французского Лиона. Рыцарь ушёл на охоту и наказал Гинфорту охранять своего маленького сына. А когда вернулся, то увидел, что колыбель перевёрнута, в детской беспорядок, ребёнка нигде не видно, а Гинфорт скалится окровавленной пастью. Рыцарь в ярости убил собаку, а потом начал разбираться. Он нашёл ребёнка невредимым под опрокинутой колыбелью, а рядом – мёртвую гадюку, очевидно, убитую Гинфортом. Собаку похоронили с почестями: бросили на дно колодца, завалили камнями и посадили вокруг деревья, оформив таким образом пёсий склеп. Местные стали почитать Гинфорта как святого и приносить к склепу больных детей, чтобы он их излечил – что и происходило. Один стрёмный инквизитор посчитал собачий культ издевательством над господом и объявил мёртвому псу священную войну. Воистину, глупость – боль земли.

Эту легенду мне рассказывал Нексус, пока я сносил стены кувалдой «Понедельник». Это мне нравилось куда больше, чем сидеть в нефтяном офисе. Мы делали капитальный ремонт для кафе «Гинфорт».

Нексус специализировался на афишах панк-концертов и музыкальных фестивалей. Он же рисовал мультики с пионерами для видеоигры «Atomic Heart» – вроде того, где демонстрируется новая способность, и пионер замораживает струю мочи злодея, после чего протыкает его этим мочевым колом. Занятная игра. Убивать зомби под drum'n'bass-версию песни «Я так хочу, чтобы лето не кончалось» – через это надо пройти.

Я снял комнату поближе к «Гинфорту», в историческом центре Нижнего Новгорода. В другой комнате жил парень по имени Елизар, к нему приходила его подруга. Она была симпатичная девочка, но по разговору – просто бык быком. Я про себя так и называл её: «девочка-бык». Они двое постоянно курили спайс. Я просыпался в семь утра, чтобы идти в «Гинфорт», а Елизар уже зависал на кухне с пипеткой спайсухи – вещества, от которого ещё ни разу в мировой истории ничего хорошего не происходило.

* * *

Мне нравилась одна девочка, Лиза, и она как-то написала мне: У меня день рождения, можно мы с моим парнем его у тебя отметим? Я рассудил, что это довольно странно, и ответил: Конечно!

В день рождения Лизы, в обед, ко мне запорхнул Дима-алхимик и возвестил: Чувак, у меня две новости, хорошая и вторая, с какой начать? Я сказал: Начни со второй. Алхимик сказал: Он твой. Я ответил: Ладно, какая первая? Алхимик сказал: Я сделал бутират.

Алхимик протянул мне пластиковую мензурку с жидкостью. Как будто мне было мало спайсовых за стеной. Я сказал: Чувак, бутират – это стрёмно, я его не пробовал и не собираюсь. Алхимик, движимый невидимой рукой космоса, оставил мензурку у меня на столе и ушёл.

Итак, я жду Лизу с её парнем и гостями, чтобы отметить её день рождения. Играю в «Killzone». Ко мне заходит Елизар что-то спросить. Между делом говорю ему: Не изволите ли бутирату, сударь? Он говорит: Ещё как изволю. Я налил Елизару десять миллилитров, он выпил и ушёл. Минут через двадцать вернулся. Видно было, что его чуть-чуть мажет, но больше он переигрывает. Попросил ещё. Я дал. Не стал отмерять, просто налил ему в стопку. Елизар выпил. Мы подкурились. И тогда это началось. Елизар больше не переигрывал. Он даже больше не играл. Елизар ящером ползал по комнате и шипел. Он приполз к креслу, где я сидел и пытался играть, схватился за подлокотник в эзотерическом припадке и прошипел: Давай съедим кислоты!

В тот период жизни я всегда говорил да. Оторвал ему полмарки. Сам продолжил играть.

Приходит девочка-бык, видит Елизара в полном невминосе, говорит мне: Ты что ему дал? Я отвечаю: Да всё нормально, он просто курнул лишнего. А меня и самого начинает штормить. Мне пишет Лиза, у которой день рождения, они уже подходят, встречу ли я их? Я отвечаю, что встречу, и говорю Елизару: Пойдём на улицу. А он уже не Елизар, и даже не ящер, он Минотавр. У него голый торс, на его запястьях большие женские браслеты, которые мне батёк зачем-то привёз из Турции. Елизар ревёт: «Нагой! Не оставляй меня здесь одного! Клянусь, не оставляй меня здесь одного!..» Я говорю: Так пойдём со мной. Елизар кивает. Пытается собраться, но у него не получается. А мне выйти и зайти три минуты. Ну ладно, думаю, что с ним за три минуты произойдёт. Говорю: Просто стой здесь, я сейчас приду.

Чрезмерно ли я обжабан? О да. Я выхожу на улицу. Подруливают человек двадцать. Я говорю им: «Всем привет! Я Шура. А как вас зовут, мне уже неважно, пойдёмте». Мы поднимаемся ко мне. Елизара нет. Девочка-бык ищет Елизара в наводняющей квартиру толпе, спрашивает меня, куда я его дел, а мне самому интересно, где он.

Я высоко, как подъёмный кран, и я смотрю артхаус: девушка, которая мне нравится, её парень, её гости, все пьют и шумят, девочка-бык очень обеспокоена отсутствием Елизара, она нагнетает и нагнетает, в конце концов она говорит, что если все сейчас же не уберутся, то она звонит главенствующей шайке (читай: вызывает легавых), и все принимают коллективное решение уйти на другую вписку.

Чья-то ветхая трёшка в панельке, хрипло дубасит хаус-музыка. Второй час ночи. Мне звонит Док – это мой врач Тёма, мы знакомы со школьной скамьи – и орёт: «Чувак! Выслушай! Мы с чуваком нашли подработку в ночь – масложирокомбинат! Там рядом жильё стоит копейки, потому что смердит этот масложирокомбинат как дохлый мамонт, всё время хочется блевать! Вот, и мы, короче, с чуваком несли большой пакет жира, и этот засранец порвался у нас в руках. Нам нужна одежда, сейчас!» Я говорю: «Я не дома и мне не очень, но вы подъезжайте, порешаем».

Меня плющит как морского ската, я выхожу их встретить. Смотрю в окна нашей вписки: похоже на встроенный в панельные кубики пресса ночной клуб: басы глухо шатают основы, свет дешёвого неона выливается из окон и течёт по бетонным стенам. Тормозит полицейская синеглазка, два легавых идут мимо меня в подъезд. Тут же, чуть не въехав синеглазке в зад, паркуется Доков «Ниссан Жук». Док выходит в одних трусах и ботинках, с ним одетый так же тип, от них исходит зловоние регионального масштаба. Им нужна одежда. А я даже не взял ключи от дома, когда уходил вместе с толпой, какая там одежда. Мы стоим с двумя чуваками в трусах и ботинках, курим и смотрим, как менты разгоняют вечеринку и пакуют особо буйных. Домой я в ту ночь так не попал – не смог дозвониться до соседей. Спал у батька в гостиной на Бекетова.

* * *

Елизар вернулся в нашу реальность только в следующие астрономические сумерки. Он рассказал, что с ним приключилось за те три минуты, что меня не было. Он собрался с духом и вышел на улицу. Меня не увидел. Пошёл в магазин. Сказал кассиру: Мне пиво и сигареты, – протянул косарь. Но крючило его при этом до того карикатурно, что кассир забеспокоился и отказал. Елизар сказал: Нет, ты дай. Кассир сказал: Нет. Елизар сказал: Дай, или я тебя сейчас запихаю в холодильник для пломбира. Кассир дал. Елизар вышел на улицу, закурил сигу, затянулся, открыл банку пива, сделал глоток, и случилась вспышка.

Очнулся Елизар, целуя бордюр. Рядом был кассир, он спросил, нужно ли вызвать скорую, Елизар сказал, что это лишнее, встал, поднял ещё тлеющий бык сигареты и банку, из которой вылилось ещё не всё пиво, доковылял с ними до угла дома, зашёл за него, сделал ещё одну затяжку и ещё один глоток – случилась ещё одна вспышка. На этот раз Елизар пришёл в себя в коридоре больницы, ремнями закреплённый на каталке. Вокруг стонали люди. Врачи сказали Елизару, что он чуть не сказал своё последнее «ух ты»: у него дважды останавливалось сердце, и его спасли в реанимации.

С тех пор Елизар перестал курить спайс и начал верить в бога. Какое-то время я даже считал это своей заслугой. А потом я заказал гроу-бокс, чтобы выращивать дома травку. Когда Елизар и девочка-бык его увидели, у них возникли следующие вопросы:

Нагой, ты чё, нахуй, творишь?

Ты чё, ебанутый?

Ты чё творишь, блядь?!

В принципе, я их понимал. Мне на их месте тоже бы такое не понравилось. Потому я без лишних разговоров съехал.

Позже я узнал, что Елизар полгода всех одолевал тем, что он теперь верующий зожник. Потом опять начал курить спайс, вскоре после чего окончательно поехал и свернулся калачиком в дурдоме. Потом вышел и устроился проверять билеты в кинотеатре, где-то в области, и ему очень нравится.

III. Дестрой

Антоний, Антоний
Пойдём копать плутоний, —

так пел Заратустра, если я ничего не путаю. Да, живёшь, живёшь и однажды понимаешь, что разговаривать с собой имеет смысл. Для меня этот момент настал на улице Рождественской, неподалёку от порта НиНо. Когда в Архангельске сгорела ярмарка, Нижний Новгород стал самым значимым портовым городом Руси. А Рождественская стала первой выстроенной по этому случаю портовой улицей. Здесь всегда было много баров, гостиниц и борделей. В доме, где я теперь жил, некогда останавливался Льюис Кэрролл. Его привело сюда исследование русской культуры. Местная ярмарка так его впечатлила, что он забрал кое-что из неё в «Алису в Зазеркалье». Как видно, дом тоже остался впечатлён Льюисом Кэрроллом: здесь крепко стоял дух безумного чаепития.

В квартире, где я теперь жил, в девяностые был ночной клуб «Соль», где я бывал раз или два. От клуба остались только длинный коридор с надписью баллончиком «Соберись, тряпка, всегда может быть хуже» и семь больших комнат. Мы назвали их по дням недели. Я жил в понедельнике. В остальных днях квартировали максимально отпиленные персонажи, и жильё многих из них было по совместительству мастерской. Один был дизайнер, шил вещи по заказу итальянцев. Другой делал сложные технические конструкции для заведений. Ещё был коллекционер холодного оружия Лёша – выходишь в коридор, а у тебя перед лицом что-то пролетает: это Лёша кидает в стену мачете. Вот он-то был готов к войне с зомби как никто другой.

Лёша Мачете жил в субботе. Это была комната с баром, оставшимся от клуба «Соль». Однажды я проснулся среди ночи, потому что услышал, что кто-то громко разговаривает. Несуразная речь лилась через коридор из субботы. Я отправился посмотреть. За барной стойкой были трое. Ещё один был на месте бармена – наливал им в рюмки что-то светящееся красным. Это был дьявол, и он наливал трём душам. Это был мой сонный паралич.

Мачете обитал в субботе неспроста. В одну из суббот, будучи в длительном запое, проведя несколько суток без сна, Мачете вышел во двор и поджёг скопившуюся там гору автомобильных покрышек. Двор заволок чёрный дым. Лёша поднялся к себе, взял провод AUX, которым мы подключали колонки, привязал его к батарее, на другом конце завязал скользящий булинь, просунул голову в эту петлю и выбросился с ней из окна. Всюду чёрный кумар и могучая вонь от покрышек, Мачете висит на проводе AUX и дёргается как в падучей. Оказалось, это так не работает. Нельзя повеситься возле стены. Инстинкт самосохранения – страшная вещь. Ты начинаешь цепляться ногами за стену, помогать руками. Если ты не продумал всё до конца, ты выживешь. Сдохнуть очень просто и одновременно довольно затруднительно. Мачете выжил.

Мы с Марой ходили по моим соседям на раста-пасту – курили шишку и ужинали. Когда мы пришли на раста-пасту к Мачете, он спросил: Вы когда-нибудь видели проститутку? Мы с Марой сказали, что нет. Мачете указал на свою кровать и сказал: Вот, это проститутка спит. Там действительно спала какая-то деваха. Мы сказали: О, как интересно. Мачете провёл нам экскурсию по проститутке. От этого она проснулась, и мы познакомились. Её звали Лолита, а в миру Ольга, и она была хороша: не проститутка, а настоящая принцесса блядей – наглая, стройная, не лишённая висцерального чувства юмора. Я зашофёрил у Лолиты-Ольги зажигалку на память и долго потом хвастался Маре: Смотри, у меня проститутская зажигалка есть!

* * *

Ко мне в гости заехал Некий, у которого я жил в Петербурге. Я как раз заварил вкуснейший чай с цедрой апельсина и травами, когда в дверь позвонил этот Безумный Шляпник.

Мы выпили чаю, я рассказал Некому, как жил после отъезда из Петербурга. Посланник генерального инферналитета, он внимательно меня выслушал и сказал: «Нагой, по-моему, ты какой-то хуйнёй занимаешься. Но не тужи. Возрадуйся. Я приехал вправить безмолвные зоны твоего мозга. Вот тебе добы».

Некий извлёк из рюкзака лист в сто двадцать марок, выложил этот мультикозырь на стол и сказал: «Эта кислота не предназначена для людей. Эксперимент, бета-формула. Ни Всероссийская ассоциация психонавтов, ни Петербургская церковь свидетелей Тимоти Лири этот препарат не одобрили. Кое-кто от них уже пытался вздёрнуться. У моей подруги муж чуть не вышел в окно, я насилу его утихомирил».

Добы – опаснейший джанк. Импортозамещение оригинальной кислоты. Бумажка за сто пятьдесят рублей, прокапанная бог знает чем. Бывают и в порошке – пустишь его по ноздре, и у тебя за пятнадцать секунд лицо опухает и стекает вниз. Так проходит два часа, и ты начинаешь думать: Может, это всё? И прежде чем ты закончишь эту мысль, начинается бэд-трип чернее чернейшей черноты бесконечности.

На оригинальной кислоте пик трипа наступает через три – пять часов, после чего он мягко идёт на убыль и ты въезжаешь в реальность как на розовом кабриолете с личным водителем-нубийцем. Добы же берут тебя в своё полное распоряжение часов на семь и не отпускают. Потом ещё несколько дней тебя флешбэчит по-лютому. Тебе начинает думаться, что тебя не отпустит никогда. Добы не могут тебя убить, но – могут заставить думать, что могут. И это меньшее, о чём они могут заставить тебя думать. Ровный бесконечный ад, распахнутый недоучившимися учёными.

Я слышал, что петербургские барыги продают добы под названием «РПК», что расшифровывают как «Русская Православная Кислота»: якобы молекулярная имитация плоти Иисуса Христа, а именно – священного препуция. Кто-то верит. Как по мне, добы – скорее экстракт рога сатаны.

Мы с Неким приняли. Всё усложнялось тем, что я как раз позвал тусовку и квартира наполнялась людьми. Некоторые гости также заинтересовались добами. Среди гостей был и Землемер. С момента последней нашей встречи он успел пожить в Москве, обзавёлся контактами некоторых людей из геймдева и теперь вернулся в Нижний Новгород в поисках художников и программистов для видеоигры, которую решил сделать, когда мы с ним впервые посетили otherside. От добов Землемер отказался и, пока остальных начинало мазать, направо и налево говорил о своей игре: Короче, там будет всё, что ты сам хочешь и можешь себе представить, и ты даже не поймёшь, что игра подстраивается под тебя, например, любишь ты стратегии, а игра по твоим действиям ещё при создании профиля это определяет, и ты играешь в стратегию, а если любишь стрелялки, то она запускается как стрелялка. Некий спросил Землемера: А если ты начал игру как гонки, а потом тебе гонки надоели и ты захотел играть, например, в хоррор? Землемер сказал: Тогда она перестанет быть гонками и станет хоррором – более того, если ты захотел хоррор, а гонки тебе всё ещё не надоели, то она станет гоночным хоррором. Некий сказал: Вот это ништяк, бро! Некого игра Землемера очень заинтересовала, и они двое на этой почве быстро спелись.

А вот мне было не до игры. Я переживал за некоторых гостей, которые могли принять добы и улететь на обратную сторону Луны. Среди гостей была очень важная женщина – Елена. Елена была из благополучной семьи и вела очень правильную жизнь, ни разу в жизни не употребляла ничего энтеогеннее зелёного чая. Но в ту ночь почему-то решила начать. И начать с именно с добов. Это было худшее решение в истории галактики. Когда на горизонте океана моего сознания зардел маяк прихода, я решил проверить, как там поживает Елена. Нашёл её на кухне. Елена сидела за столом с пиалой чая и выглядела очень доброй. Я спросил: Елена, вы как? Она сказала: Ой, знаете, Шура, я первый раз у вас в гостях и что-то никак не могу собраться. Это было всё, что она сказала. Довольно рядовой комментарий. Но меня он почему-то отправил прямиком туда, откуда в бравом уме и светлой памяти возвращаются единицы. Маленький карандашик необратимости лихо начертил контуры шоссе в никуда, и я на полном ходу, по укатанным и растерзанным колёсами тушкам зверей, въехал в паническую атаку, восемьдесят четыре тысячи волосков моего тела выпрямились, спинномозговая жидкость вскипела, а из моих ушей и глаз полезли черви.

Сладкое молоко безумия струилось по моему подбородку, а вокруг ползли омерзительные разговоры гостей. Кто-то говорил: Я из Ухты. Другой отвечал: А я из Нуёпт! Кто-то спрашивал: Слова «полная хуйня» – это полная хуйня? Другой отвечал: Они более чем полная хуйня. Третий вставлял: Это более или менее полная хуйня. Пятый не давал сказать четвёртому, выпаливая замедленно: Вставайте, рабы, и устрашите иноземных тиранов!..

В любой уважающей себя команде психонавтов должен присутствовать хотя бы один человек, который не принимал. Его называют «связь с общественностью». Обязательно должна быть связь с общественностью. В ту ночь её обеспечивал Гладимир (мы называли его просто Гладик). Справлялся Гладик на удивление порочно. Возможно, потому что накурился как сука. Возможно, потому что после этого набухался. Гладик был похож на худшую в мультивселенной версию Паши Техника и вёл себя как гнилая уличная мразь. В какой-то момент я всерьёз подумал, что Гладик ушёл, и кто-то привёл вместо него похожего на него бомжа. Этот бомж напугал меня до того, что у меня яйца встали ромбиками. Я стал кричать и выгнал Гладика, а заодно с ним и всех гостей. Я уже осознавал, что в ту ночь мне не светит дофаминовый резонанс, но что ждёт меня вместо него, даже представить себе не мог.

* * *

Когда я захлопнул дверь за последним гостем, у меня уже наступила фаза панической контратаки, и чёрно-белый телевизор моего восприятия сделался цветным. Стали раскрываться более чувственные и жёсткие оттенки вкуса существования, и выстрел стартовой ракетницы, от которого сердце бешено затрахалось о рёбра, ознаменовал начало игр разума: ты можешь идти за каждой мыслью, которая появляется в голове, она визуализируется, ты чувствуешь её тональность. Тягучий, бромовый, шершавый смысловой деликатес синхронизируется со звучащей фоном музыкой, с формой-ритмом пространства-времени. Но ты можешь в любой момент отбросить эту мысль и взять какую-нибудь другую, а потом вдруг лишиться всех мыслей сразу и начать смеяться, будто какая-то адская гиена, при этом с трудом удерживая вместе корпускулы тела. Может произойти всё, что ты способен представить. В ту ночь я умер семь раз.

Я обнаружил, что у меня закончились сигареты, и вышел в магазин. Возвращаясь домой, встретил моего знакомого Момента с его девушкой. На её глазах, будучи очень пьян, Момент стал умолять меня дать ему травы. Я сказал: Момент, ты сейчас выглядишь как уёбище, тебе не стыдно? Он замолчал, и я прочитал в его глазах опасную злость. Я развернулся, стал уходить и почувствовал удар камнем по голове. Это был не реальный удар камнем. Но он был так же реален, как реальный. Он был даже реальнее. Так я умер в первый раз.

Я умер, но продолжил идти домой. В прихожей встретил соседку по квартире Таню и понял, что теперь, в отсутствии Некого, она взяла на себя роль Шляпника. Но Таня была другим Шляпником – не из «Алисы в стране чудес», а из «Бэтмена». Таня была Шляпником-злодеем, тем, который гипнотизировал людей, похищал их и держал в заложниках. Таня как-то сразу поняла, что я не в порядке, и стала говорить: Нагой, что с тобой, на тебе лица нет, ложись, поспи. Но я понимал, что это обман, и если я лягу, Шляпник меня тут же прикончит. Я ложился, и Таня вонзала мне в спину кухонный нож – это была вторая смерть.

Я пошёл на кухню, взял этот самый кухонный нож, отправился к себе в комнату и сел на пол рядом с кроватью. Таня увидела, что я взял нож, последовала за мной и стала уговаривать меня отдать его. Таня думала, что если она уйдёт, то я вскроюсь. И я вскрывался – это была третья смерть.

Я знал, что Танины уговоры отдать нож – на самом деле трюк Шляпника, и если я отдам нож, то мне конец. Я пытался вывести Шляпника на чистую воду. Я говорил: «Да-да, хорошо, конечно, чуть позже. Кстати, а как тебя зовут?» Таня отвечала: Ты знаешь, как меня зовут. Я говорил: Да, но всё же, не могла бы ты произнести своё имя? Это был очень долгий разговор.

Наконец Таня поняла, что я всрамся, но не сдамся, и ушла. Я запер дверь, лёг на кровать и понял, что сейчас опять умру. И умер – в четвёртый раз. И трубы взроптали.

Когда ты не понимаешь, что происходит и что делать, самый удобный выход – поверить в бога. В окружающей его понятийной системе можно существовать, находя в этом покой. В своём догмоубежище я не ищу таких удобных путей. Однако в ту ночь, после своей четвёртой смерти, я оказался в Чистилище.

После пары-тройки смертей начинаешь к ним привыкать. Я лежал на кровати, глядя на белый потолок и белые стены. Свет улицы загружался сквозь шторы, нарушая мою белую тьму. Я чувствовал давление уличного света. Стены и потолок напористо светлели, и постепенно всё вокруг стало полностью белым, что сопровождалось мягким и тотальным отказом проприоцепции. Я был посередине совершенно белого пространства, и у меня не было тела. Это и было Чистилище. Как-то негласно, без слов, но с тем вполне недвусмысленно Чистилище предоставляло мне выбор: рождение заново мальчиком или девочкой. Я решил, что опять хочу быть мальчиком. Тогда бесцветье сгустилось неким силотворящим началом, превратилось в ткани, материи, протоплазму, и я родился мальчиком. За какие-то мгновения я сделал круг на митохондриальной пиздокружильне жизни и умер дряхлым стариком – это была пятая смерть.

Умерев, я стал миллиардолетним созданием из космоса. И это было настолько хорошо, что никаких слов всех языков Вселенной не хватит, чтобы описать. Любая попытка представить это – пародия. Древнейший разум в бесконечном месте. Я мог жить вечно. Но что может быть круче, чем достичь бессмертия и сдохнуть.

Я умер в шестой раз и теперь стоял на балконе. На мне была надета белая простыня на манер греческой тоги. Передо мной был мой район со знаменитым спуском к Волге, а за ней высились новостройки. Только Волга теперь была сияющим океаном, а новостройки – парящими в небесах замками. Я стоял на просторной ложе с мраморными перилами, и в руке у меня был красный апельсин. Я протянул руку с апельсином за перила и сжал его, чтобы сок потёк вниз, на прохожих. Глядя на них, я повторил дважды одно слово, по всей очевидности, древнегреческое: «Блади. Блади».

Я управляю всем миром, но не могу понять, как именно, – осознал я, и в тот же миг самый близкий и верный, как семьсот пуделей, ученик толкнул меня в спину, и я полетел вниз и умер в седьмой раз.

Каждая смерть наступала тогда, когда я сдавался. Если я просто лежал и закрывал глаза, это значило, что я сдался. Когда я открывал глаза, я был уже совсем в другом состоянии, в другом месте, с другими мыслями и другими физическими характеристиками и химическим составом реальности.

Поверить в бога сложно. Легче поверить в сущности. Есть данные, что когда человек становится психоактивным, то некоторым глубоководным сущностям подсознания за ним становится интересно наблюдать, а то и вмешиваться в его жизнь. Иначе с чего бы сатана пытался завладеть моей душой через сонные параличи. Мои сонные параличи были ярко-красными, очень страшными, почти как тот добовый бэд-трип. Однажды я проснулся, а вся мебель в комнате передвинута. Отвернулся к стенке, закрыл глаза, проснулся ещё раз – мебель на своих местах. Думаю, что это явь, но замечаю рядом с собой в постели отрезанную голову единорога. Просыпаюсь снова.

Я рассказал об этом врачу, и он сказал мне: Чувак, расслабься, тебе просто нужно больше свежего воздуха, когда спишь, и поменьше переживаний.

А, да? Ну ладненько.

* * *

Если считать, что жизнь не круг, а спираль, а история идёт со скоростью света, как это пытались показать в фильме «Интерстеллар», это значит, что ты должен действовать так, чтобы твои идеи могли реализоваться, ты должен научиться подавать сигнал с нужной частотой. Нужно, чтобы твой сигнал, пущенный на скорости света, разрывал границы реальности и возвращался в исходную точку. То, во что ты веришь, происходит. То, чего ты боишься, тоже может произойти, и ты должен всегда быть готов вонзать.

Мои химически разбалансированные друзья из Москвы приехали и сказали: О, Нагой, давай спорем что-нибудь. Я сказал: Ну вот у меня лежат добы, хотите – ешьте, а я не буду. Москвичи спросили: А почему? Я сказал: Я вчера ел, и у меня толерантность, мне будет плохо.

Меня и впрямь шьет очень криво, а москвичи уговаривают. Говорят: Нагой, что-то ты грустный. Мой сосед Даня-парикмахер говорит: Сейчас исправим, пошли. Даня ведёт меня в свою комнату и потчует большой ложкой камбоджийских грибов. От них мне действительно становится очень весело. Но вместе с тем я понимаю: грядёт неопознанное интрапсихическое цунами.

Начинаю подготовку к нему. Иду в наш кухонный бар. Раковина забита грязной посудой. Всё грязное. Я очищаю стол, набираю воды в фильтр, ставлю чайник, завариваю чай «Спящий любовник», ставлю перед собой чай, кипячёную воду, обычную воду, большой рулон салфеток. Выхожу в коридор и говорю: Ребята, со мной всё нормально, чувствуйте себя как дома, а я, как соберусь, приду, и всё будет красиво. Они, сомневаясь, кивают.

Возвращаюсь в бар, сажусь на диван перед столом с инвентарём. У меня текут слёзы. Не потому, что мне слишком весело или грустно, просто через меня проходит неописуемо большой объём информации. Картинки летят, будто за окном вагона метро на полной скорости. Кадры с ситуациями из моего детства, причём c полным ощущением тех эмоций, которые я в них испытывал. У меня текут сопли и слюни. Абонент временно недопустим.

Минут за тридцать – сорок у меня пролетела пред глазами вся жизнь. Когда жизнь закончилась, я встал и пошёл мыть посуду. Мне не давало покоя, что она грязная. Мне очень нравилось то, что, касаясь этой грязи, я делаю что-то чистым. Никогда раньше я не получал от уборки такого шквала эйфорических гормонов. Я мыл посуду несколько часов. Москвичи поглядывали на это в глубокой задумчивости.

* * *

В моей душе всегда шла схватка драки и борьбы. На этот фон чрезвычайно легли диссоциативы – навроде тех, о которых герои Пинчона говорят, что, в отличие от кислоты, открывающей дверь и приглашающей тебя войти, они запихивают тебя внутрь и запирают дверь на замок. Я тогда этого ещё не знал. Нас было пятеро, трое чуваков закинулись марками и пошли в клуб. А мы с Мачете остались дома и отведали чёртовых колёс Сансары. Кукуем в субботе, ждём догона. Вокруг арт-объекты и дорогая мебель, оставшиеся от клуба «Соль». С каждой минутой становится всё более стильно, как будто мы в фильме Джима Джармуша. Вспоминаю строки группы «Кровосток»: А стиль не обои, мама, хотя и обои тоже…

Мачете – опытный ныряльщик подсознательного моря. Но сейчас он встаёт с дивана, идёт на середину ковра, садится на корточки и хватается за голову. Я спрашиваю: Что с тобой? Мачете не отвечает. Я пытаюсь его дозваться. Нужно понять, к чему готовиться. Мачете безмолвствует. Странно. Я встаю с дивана. Тоже странно. Я встаю на диван. На диване ещё страннее. Я встаю на спинку дивана. Там немыслимо странно. Я не понимаю, что со мной происходит.

Ноль галлюцинаций. Просто всё другое. Совсем. У меня двухметровые руки. У Мачете глаза на пол-лица, как у инопланетянина. И сам я инопланетянин. И мы оба неспособны жить в земной атмосфере. Я умираю. Меня тошнит. Мне нужно в туалет. Глаза мои растянуты чуть ли не до затылка, ноги не слушаются, я вываливаюсь из субботы и ползу по коридору в сторону туалета. Я ползу как червь, как человек одновременно под бутиратом и спайсом на видео федеральных новостных каналов, маскирующихся под неформальные СМИ.

Я дополз до туалета, проблевался, но мне не стало лучше. Я не знал, что делать. Лежал так минут двадцать, пытаясь шевельнуть большим пальцем ноги, как героиня Умы Турман в Pussy Wagon. Ещё через двадцать минут ноги удалось подключить обратно к мозгу. Единственное, на что мне хватило тямы, – это пойти и зажечь по всему дому свечи. Потом я открыл форточку, сел на диван и стал глубоко дышать, привыкая к земному воздуху. Я осознавал: правильная атмосфера – это единственное в реальности, что мне нужно. Когда ребята вернулись из клуба, то увидели, что у нас дома царствует инопланетный оккультизм: нет обычных света и музыки, всюду горят свечи, а мы с Мачете сидим и мучительно учимся дышать местным воздухом, ожидая, когда нас заберут с этой невыносимой планеты.

* * *

Силы зла атаковали Нижний Новгород. Формула адской кислоты оказалась не в тех руках, и по ней производили и продавали не предназначенный для человеческого организма продукт – в сотню раз мрачнее самого мрачного тусиби. И, судя по новостям и слухам, он был далеко не только у нас. Добы сломали многих. Однако, как ни странно, мы не перестали их употреблять.

Каждый раз, когда мы ели добы, под конец мы клялись друг другу, что это был последний раз. Но когда страх от трипа проходил, нас снова звала эта странная лють, и мы почему-то хотели её. Мы были максимально бесстрашными. Три или четыре месяца чернейшей кислоты и безголовых ситуаций, которые она притягивает. Небесная кара настигла нас в январе, под Крещение.

Кружит пушистый снежок. Нарядные зимние NPC с картонными стаканчиками глинтвейна фланируют по улице Рождественской, там и здесь делают селфи. Мы сидим в двух машинах и через открытые окна решаем, будем ли сегодня есть кислоту. У нас выходит, что будем. Поднимаемся ко мне и кладём яд на молодые нежные языки.

Двадцать минут веселья. А потом – вещи, которые совсем не кажутся весёлыми. Мой одноклассник Дестрой сидит на ковре и смотрит перед собой, и я вижу, что в его глазах нет разума.

Уличный художник Дестрой был известен тем, что по всему городу рисовал свиней в ментовских фуражках – «Свиницию». Его ловила половина ментов Нижнего Новгорода. Когда крепили других художников, у них всегда допытывались, чьи это свиньи в фурагах. В апогее травли Дестрой умудрился влезть на билборд на проспекте Ленина и написал там: Мусора рулят. Менты в тот раз сильно задумались, что с этим делать. Дестрой говорил: В художники идут те, кто не сгодился ни в солдаты ни в проститутки.

Ещё с нами в тот раз был Мелкий, его батя служил подполковником фараонной. Дестрой как-то уговорился с Мелким, чтобы одолжить батины мундир и фуражку. Вскоре в сети вирусился ролик, где Дестрой в полицейском мундире рисует свиницию. Ещё он успел покошмарить кальянную. Безымянное местечко из тех, куда забредаешь и музыка останавливается – пятьдесят чернобородых взглядов смотрят лично на тебя: Чего тут потерял, славянская морда? И вот туда залетают Мелкий, Вася и Дестрой на полицейской войне. Народу сразу вдвое меньше – половина с таблеточным шипением растворяется в тенях.

И вот ты смотришь на Дестроя, а его нет. Ты спрашиваешь: А где Дестрой? Стучишь в дверь, а никто не открывает. На связи с общественностью в тот вечер был Дениска. Когда мы закинулись, Дениска увидел у меня сноуборд и сказал, что хочет пойти кататься. Я сказал: Погнали, запускаем протокол «Lords of the boards». Меня порядочно брало, но я держался. А вот Дестрой уже всех напрягал тем, что его не было. У него были два глаза, он ими смотрел, но не видел, у него был рот, но он им не разговаривал. Мы собрались на улицу, и Дестрой не смог обуться без нашей помощи.

* * *

На Рождественской ночной снегопад, белые хлопья заметают церковь Пресвятой Богородицы, а рядом запаркован «Солярис» Дестроя. Дестрой припарковал его очень аккуратно и пошёл есть кислоту. У церкви Пресвятой Борогодицы хорошо катать – склоны как в Сан-Франциско. Я иногда ходил в близлежащий магазин со сноубордом и возвращался на нём с продуктами. Взметая снег, тормозил перед самым движущимся хрипло звенящим трамваем.

Мы катаемся. Дестрой подходит ко мне и говорит: Всё, мне пиздец, машине пиздец. Я отвечаю: Да всё нормально, ты чего? Он дёргается и бежит к своей машине. Добежав, начинает пинать её в крыло. Мы подбегаем и оттаскиваем Дестроя, его трясёт, он на панике, на крыле машины – глубокая сложная вмятина.

Мы насилу его успокаиваем, я говорю: Дестрой, пойдём, у меня посидишь. Он соглашается. Мы поднимаемся в квартиру. В соседней квартире живёт бабушка. Когда работал клуб «Соль», ей каждую неделю давали бутылку водки и тысячу рублей за беспокойство, её это устраивало. Так продолжалось десять лет. Но теперь вместо «Соли» были мы, и мы ничего ей не давали, поэтому следовало вести себя потише.

Я говорю Дестрою: Заходим тихо, чтобы соседку не беспокоить. Дестрой кивает. Я открываю дверь и пропускаю Дестроя вперёд. Не успеваю я закрыть дверь, как слышу одновременно миллион звуков. Я пока не понимаю, что является их причиной. Я захожу в свою комнату, где, если меня не подводит вестибулярный аппарат, должен быть источник этого аудиоразнообрзия. Ковёр, бонг, кошка на месте. Дестроя нет. Занавески грубо треплет ветер. Окно выломано. Второй этаж. Старая застройка с довольно высокими потолками.

Я взял паспорт и пошёл на улицу. Сразу понял, что без паспорта уже можно не выходить. Даже куртку не надел, а паспорт взял. В подъезде встретил остальных со сноубордом, они только поднимались. Я развернул их со словами: Идёмте искать Дестроя. Они спросили: А разве он не с тобой? Я сказал: Он вышел.

На первом этаже была студия художника Олега Вдовина. Легендарный мастер. Работы в частных коллекциях в Нью-Йорке и Вене. Много детей от разных женщин. В молодости был профессиональным боксёром. Вылечился от героиновой зависимости и алкоголизма. По утрам мы с Олегом иногда пили кофе в его мастерской. Крутой был мужик. Для меня знать его было как знать Ван Гога.

Я заглянул к Олегу, потому что у него шла тусовка, где все были в полном невминосе. Я сказал Олегу: У нас чел вышел в окно, сейчас лучше быть осторожнее. Вдовин ответил: Да ладно, никто же не умер. Я сказал: Пойду в этом убежусь.

* * *

Улица Рождественская залита апельсиновым цветом мигалок снегоуборочных машин. Машинами предводительствуют большие мужчины в униформе. Они уже поймали Дестроя и положили лицом в снег – его держат пятеро. В голове и бедре Дестроя куски стекла. Дестрой ревёт. Одна из его рук сломана и извивается как хлыст. Кто-то снимает на телефон. Мелкий плачет в спину одному из снегоуборщиков, удерживающих Дестроя. Дестрой вырывает из захвата ногу и бьёт ей снегоуборщика в лицо. Тот хватается за нос и отступает, четверо продолжают держать.

Нам рассказали, что Дестрой вылетел из окна, упал, вскочил и стал бежать по Рождественской с криками: «Я крыса! Я крыса! Налейте мне бухнуть!..»

Полицейский батя Малого прибыл раньше, чем мы успели опомниться. Вместо приветствия он сказал нам: Если бы не мой сын, я бы закрыл всех из вас.

Скорая ехала долго. Дестрой кричал: «Пить! Дайте мне пить!» – и, глядя мне в глаза, пытался отгрызть себе пальцы. Видеть, как твой друг отгрызает себе пальцы, непросто, даже когда ты не в дурной кислоте. А я был глубоко в ней.

Наконец скорая приехала, и Дестроя увезли. Я поднялся домой. В комнате было холодно, в дыру окна заметало снег. Я стал заделывать её подушками и матрасами. Получалось так себе.

Я позвонил Маре и сказал: Ты не могла бы приехать и помочь мне заложить подушками и одеялами окно, потому что Дестрой через него вышел? Мара выдержала надлежащую паузу и вежливо отказалась. И правильно сделала. Через минуту пришли снегоуборщики, стали требовать денег за то, что поймали Дестроя и удерживали его до приезда скорой. За ними поднялся пьяный в очко диджей Тризна из студии Олега Вдовина. Он стал чего-то требовать от снегоуборщиков. Я понял, что мы на волосок от адского размеса, взял все деньги, что у меня были, сунул им и сказал: Друзья, всем спасибо большое, хорошего дальнейшего, а мне пора. Я вернулся в комнату, прибрался, а потом сделал очень правильную вещь: взял бонг, тридцать граммов камня, полтос шихи, вынес из комнаты и спрятал в коридоре, в старом холодильнике.

* * *

Менты постучали в мою дверь ровно в семь утра. Моё холодное одиночество приехали скрасить два плотных мужика в штатском и молодая женщина в погонах капитана. Первый зашёл, всё сфотографировал и ушёл. Второй остался сидеть у меня в комнате и записывать – капитанша задавала мне вопросы. Меня спасла та совокупность факторов, что вопросы задавала именно она и что я очаровашка. Безусловно, она понимала, что произошло, хотя и не подавала виду. Я сидел на диване, за моей спиной висела картина с Хантером Томпсоном в пустыне и надписью «Лизардгин – сделай сам»[3]. Я рассказал всё, что мог рассказать, глядя в пол, чтобы не светить моими уже чёрт знает какими пешками.

Базис моей истории заключался в том, что я жертва адского карнавала на улице Рождественской. Я рассказывал: «…И вот я открываю дверь, а передо мной стоит Дестрой… то есть Никита Витальевич. Я вижу, что с ним что-то не так, предлагаю зайти. А он заходит и сразу выходит…»

В этот момент я понимаю, что смотрю уже не в пол, а ей в лицо, будучи не в силах скрывать эмоции. И на её лице подтягивается улыбка. Всё она понимает. Я делаю вдох, делаю выдох, опять смотрю в пол и рассказываю дальше.

Когда мы закончили, мужик, который записывал, протянул мне лист показаний на подпись. Меня всё ещё таращило, и буквы утекали. Я сказал: Мне непонятен ваш почерк. Тогда он зачитал мой рассказ. Концовка была просто отличная: «При мне Никита Витальевич никогда не употреблял наркотики, и сам я их не употребляю». Я выхватил у мента ручку и подписался под этими словами.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Notes

1

О да, и это было непросто. (Здесь и далее – прим. шеф-редактора Бедовича.)

Вернуться

2

Возможно, имеется в виду варолиев мост – часть ствола головного мозга, расположенная между продолговатым и средним мозгом и вместе с мозжечком являющаяся частью метэнцефалона, элемента заднего (ромбовидного) мозга, хотя скорее всего, это просто художественный образ воспалённой фантазии.

Вернуться

3

Лизардгин – группа сильнодействующих алкалоидных веществ, синтезированных Альбертом Хоффманом путём химической переработки шкур североамериканских варанов, на которых так любил охотиться в свои лучшие годы его зять Хантер Томпсон.

Вернуться