Эдуард Сероусов
Протокол Угасания

Пролог: Две записки

ДЭНИЕЛ

Нью-Йорк-Верт, уровень 412 17 марта 2133 года

Холст был белым уже девяносто три дня.

Дэниел Ву сидел на табурете, скрестив руки на груди, и смотрел на прямоугольник загрунтованной ткани так, словно тот мог заговорить первым. За панорамным окном проплывали облака – на четыреста двенадцатом уровне Нью-Йорк-Верта большинство погодных систем оставалось внизу, и закаты здесь были особенно чистыми, нетронутыми смогом и светозагрязнением нижних ярусов. Когда-то он находил в этом красоту. Теперь просто отмечал факт: небо розовое, переходит в фиолетовый, через сорок минут станет чёрным.

Квартира – сорок квадратных метров стандарта базового дохода – была заставлена инструментами ремесла, которое он больше не мог назвать своим. Мольберты в углу, рулоны холстов под потолком, краски в хромированных тюбиках: кадмий жёлтый, ультрамарин, жжёная умбра. Он помнил время, когда одни только названия вызывали что-то похожее на голод. Жжёная умбра – в этих словах слышался запах горелого дерева и осенних листьев. Сейчас это были просто слова, химические соединения с торговыми наименованиями.

На рабочем столе мерцал планшет с открытой вкладкой «Архива Всего Известного», раздел «Изобразительное искусство». Восемьсот сорок семь миллионов работ. Он проверял каждый стиль, каждую технику, каждую концептуальную рамку. Абстрактный экспрессионизм: Поллок, Ротко, де Кунинг. Минимализм: Джадд, Флавин, Андре. Неоконцептуализм: тысячи имён, которые он запоминал и тут же забывал. Постгуманистическая эстетика: работы, созданные при участии ИИ, киборг-перформансы, биоарт. Всё было. Всё существовало. Каждая идея, которая могла возникнуть в человеческом сознании, уже обрела форму.

В девятнадцать лет Дэниел написал картину.

Он помнил тот момент с болезненной чёткостью: три часа ночи, кофе остыл в чашке, а рука двигалась сама, без участия сознательного намерения. Чёрная спираль на белом фоне, закручивающаяся внутрь, к центру, который не был точкой, а был отсутствием точки – бесконечным приближением к чему-то, чего нельзя достичь. Он назвал её «К центру» и три дня не мог на неё смотреть, потому что она пугала его. В ней было что-то живое, что-то честное, что-то, чего он не понимал сам.

Критики назвали работу «голосом поколения». Галереи выстроились в очередь. Коллекционеры предлагали суммы, на которые можно было купить небольшую станцию на орбите Марса. Дэниел отказывался от всех предложений и каждый вечер возвращался в студию, чтобы начать что-то новое, что-то ещё более честное, ещё более настоящее.

В двадцать лет он нашёл Кандинского.

«Несколько кругов», 1926 год. «Композиция VIII», 1923 год. И особенно – «Несколько точек», 1920 год, с его вихрями и концентрическими структурами, с его чёрными формами, словно втягивающимися в невидимую воронку.

Не идентично. Концептуально. Но суть – та же. Движение к центру, который не существует. Бесконечное приближение. Форма как метафора стремления. Кандинский сделал это сто тринадцать лет назад, когда Дэниела не было даже в проекте, когда его бабушка ещё не родилась.

Он не украл идею. Он даже не знал о Кандинском, когда писал свою спираль – в девятнадцать лет он почти ничего не знал об истории искусства, работал интуитивно, на чистом чувстве. Но это не имело значения. Истина состояла в том, что его «голос поколения» был эхом. Всё, что он мог сказать миру, мир уже слышал.

После этого он потратил два года на систематический поиск пробелов.

Архив Всего Известного позволял строить сложные запросы: «найти комбинации стилей, которые не были использованы», «показать концептуальные пересечения, не реализованные в материале», «определить эмоциональные регистры, не затронутые в произведениях периода 1900–2130». Он работал по четырнадцать часов в сутки, пил стимуляторы, почти не ел. Его мать звонила каждый день, и он каждый день говорил: «Всё хорошо, мам, я просто работаю».

Он не нашёл ничего.

Каждый пробел, который он обнаруживал, оказывался заполнен при более детальном рассмотрении. Каждая «новая» комбинация уже существовала – иногда в работе малоизвестного художника XVIII века, иногда в коллаборативном проекте искусственных интеллектов прошлого десятилетия. Архив был полон. Не в том смысле, что в нём содержались все возможные произведения – это было бы абсурдом. В том смысле, что каждая мыслимая идея, каждый концептуальный ход, каждое эстетическое решение уже было принято, уже обрело форму, уже получило своё место в бесконечной таксономии человеческого творчества.

В двадцать два года Дэниел перестал рисовать.

Не из депрессии – он проверился, анализы были идеальны, нейрохимия в норме. Не из лени – он по-прежнему вставал в шесть утра и ложился после полуночи. Просто вопрос «зачем?» перестал иметь ответ, который его удовлетворял.

Зачем писать картину, если всё уже написано? Зачем говорить, если всё уже сказано? Не «мной» – «вообще». Какая разница, чья рука держит кисть, если мысль, направляющая эту руку, уже была помыслена раньше?

Сейчас ему двадцать три. Холст белый уже девяносто три дня. И он не испытывает по этому поводу ни боли, ни разочарования. Только ясность. Странную, холодную ясность, похожую на свет луны над замёрзшим озером.

Дэниел встал с табурета и прошёл к окну. Солнце почти село; нижние уровни города превратились в море огней, перемигивающихся рекламных панелей и транспортных артерий. Где-то там, в четырёхстах метрах под его ногами, жили люди, которые ещё чего-то хотели. Ходили на работу, влюблялись, ссорились, мирились, рожали детей, хоронили родителей. Для них жизнь имела вес. Для них дни отличались друг от друга.

Он положил ладонь на стекло. Холодное – система климат-контроля поддерживала идеальные двадцать два градуса внутри, но окно было спроектировано с учётом тактильной обратной связи, и его температура менялась в зависимости от погоды снаружи. Прямо сейчас за стеклом было минус три. Дэниел чувствовал этот холод сквозь несколько сантиметров композитного материала – слабый, отдалённый, как воспоминание о чём-то настоящем.

Он вернулся к столу и открыл новую вкладку.

«Сады Завершения. Запись на консультацию».

Интерфейс был спроектирован с очевидной заботой: мягкие цвета, плавные переходы, никаких агрессивных элементов. Фоновое изображение – закат над океаном, волны, набегающие на песок. Музыка – что-то среднее между эмбиентом и классикой, едва слышное, успокаивающее.

«Добро пожаловать в программу «Сады Завершения». Мы понимаем, что решение, которое вы рассматриваете, является глубоко личным. Наша задача – не убедить вас в чём-либо, а предоставить информацию и поддержку, которые помогут вам сделать осознанный выбор…»

Дэниел пролистал стандартный текст. Он знал всё это: психологическая оценка, медицинское освидетельствование, период ожидания, возможность отмены на любом этапе. «Сады» были легальны уже восемь лет, с тех пор как Совет Человечества признал право на «мягкий уход» базовым правом личности. Статистика на сайте сообщала, что в прошлом году услугами программы воспользовались четырнадцать миллионов человек по всей Земле. Средний возраст – сорок семь лет. Но был и другой показатель, который Дэниел отметил машинально: самая быстрорастущая возрастная группа – двадцать-тридцать.

Он нажал «Записаться на консультацию».

Система попросила указать предпочтительную локацию. Он выбрал «Сад Заката» – тот, что в Катскильских горах, в трёх часах лёта от города. На фотографиях он выглядел красиво: деревянные павильоны среди сосен, видовые площадки над горными долинами, пруд с карпами.

Очередь – четырнадцать месяцев.

Дэниел посмотрел на эту цифру и почувствовал что-то, отдалённо напоминающее иронию. Даже умереть красиво нужно было ждать. Даже выход из игры требовал планирования, терпения, соблюдения процедур. Впрочем, это не было проблемой – у него не было срочных дел. Четырнадцать месяцев ничем не отличались от четырнадцати дней или четырнадцати лет. Время перестало иметь направление.

Он подтвердил запись и закрыл вкладку.

За окном совсем стемнело. Дэниел снова повернулся к холсту – белому прямоугольнику, висящему в темноте, как портал в никуда. Белый холст. Чистое пространство возможностей. Когда-то это была метафора свободы: можно нарисовать что угодно. Теперь – метафора тупика: можно нарисовать что угодно, и что угодно уже нарисовано.

И вдруг – мысль.

Не идея для картины. Просто мысль, лёгкая, почти шутливая: а что, если белый холст и есть картина?

Дэниел хмыкнул – звук получился странным, похожим на смесь смеха и кашля. Белый холст как произведение искусства. Радикальный жест. Отказ от изображения как высшая форма изображения.

Малевич. 1918 год. «Белое на белом».

Уже было. Сто пятнадцать лет назад. Кто-то уже подумал эту мысль, уже довёл её до логического предела, уже повесил белый квадрат на белом фоне в галерее и объявил его революцией.

Дэниел сел обратно на табурет. Холст смотрел на него – безразлично, терпеливо, как смотрит бездна на того, кто в неё заглядывает. Белое пространство, которое могло стать чем угодно и которое поэтому никогда ничем не станет.

Он думал, что должен чувствовать отчаяние. Или злость. Или хотя бы грусть. Но внутри было пусто и тихо, как в комнате после того, как все гости разошлись и хозяин выключил музыку. Не плохо – просто тихо.

Мать позвонит завтра утром, как всегда. Он скажет: «Всё хорошо, мам, я просто работаю». Она не поверит – матери никогда не верят, – но промолчит, потому что научилась не давить. В её молчании будет любовь и тревога, и он будет это чувствовать через сотни километров, и ему будет почти жаль, что он причиняет ей беспокойство. Почти.

Дэниел выключил свет и лёг на кровать, не раздеваясь. Потолок был белым, как холст. Он смотрел на него, пока глаза не привыкли к темноте и белый не стал серым, а серый – почти чёрным.

Он заснул без снов.

Система мониторинга здоровья зафиксировала остановку сердца в 4:47 утра по местному времени, через три дня после записи на консультацию в «Садах Завершения».

Дэниел Ву, двадцать три года, художник, причина смерти – острая сердечная недостаточность неустановленной этиологии. Токсикологический анализ отрицательный. Никаких препаратов, никаких следов насилия. Он просто заснул и не проснулся. Сердце, которое исправно билось более двух десятилетий, вдруг решило остановиться.

В отчёте коронера появилась стандартная формулировка: «Синдром когнитивного завершения, пассивная форма». Такие случаи регистрировались всё чаще – люди, которые не принимали сознательного решения о смерти, но чьи тела словно «забывали» продолжать жить. Медицина не могла объяснить механизм; статистика просто фиксировала рост.

Лидия Ву получила уведомление в 6:23 утра. Она сидела на кухне с чашкой чая, готовясь к ежедневному звонку сыну, когда на планшете появилось сообщение от системы экстренного оповещения. Она прочитала текст дважды, очень медленно, словно незнакомые слова на иностранном языке.

Она не плакала. Не сразу. Сначала – долгая минута тишины, в течение которой чай остывал в её руках, а мир за окном продолжал двигаться как ни в чём не бывало: транспортные модули скользили по рельсам, люди шли на работу, облака плыли над бескрайним городом.

Потом она поставила чашку на стол – очень аккуратно, чтобы не расплескать – и произнесла вслух, ни к кому не обращаясь:

– Я знала.

И это было правдой. С того момента, как он перестал отвечать на звонки, как начал говорить «всё хорошо» голосом, в котором не было ничего хорошего, – она знала. Не конкретно, не точно, но тем знанием, которое не требует доказательств. Материнским знанием, которое бессильно против того, что оно знает.

Через неделю она приехала в его квартиру, чтобы забрать вещи. Холст всё ещё стоял на мольберте – белый, нетронутый, ждущий. Она долго смотрела на него, пытаясь увидеть то, что видел он. Чистое пространство? Пустоту? Или что-то третье – то, для чего у неё не было слов?

Она забрала холст с собой. Не для того, чтобы продать или выставить – просто не смогла его оставить. Он висел в её гостиной следующие шестнадцать лет: белый прямоугольник на светло-серой стене, последняя работа художника, который так и не нашёл, что хочет сказать миру.

Или, может быть, – сказал именно это.

ЛИРА

Арес-7, жилой сектор Фобос Марс, колония «Новый Олимп» 14 апреля 2149 года

Я стою у открытого окна и смотрю на пустыню.

Окно, конечно, не настоящее – здесь, под куполом, «окна» это просто экраны, транслирующие изображение с внешних камер. Но иллюзия достаточно хороша: ржавая равнина до горизонта, розоватое небо, далёкие силуэты гор. Иногда, если приглядеться, можно заметить пылевой вихрь – маленький локальный шторм, безобидный на расстоянии и смертельный вблизи.

Марс красив. Я только сейчас это понимаю по-настоящему – сейчас, когда могу смотреть без помех, без того шума, который раньше заполнял мою голову: планы, надежды, страхи, желания. Теперь, когда всё это ушло, осталась только чистота восприятия. Розовый цвет неба. Охряной оттенок песка. Чёрные тени в кратерах.

Сегодня маме пятьдесят два. Она выступает на конференции – самой важной в её жизни, как она говорила. Женева, Академия Наук, прямая трансляция на все колонии. Теория когнитивной энтропии, двадцать лет исследований, сведённых к одному часу презентации. Я знаю, что она волнуется, хотя никогда не признается в этом. Мама вообще редко признаётся в чём-либо.

Я не буду смотреть трансляцию. Не потому что злюсь – я давно перестала злиться. Просто нет смысла. Я уже знаю, что она скажет.

Два года назад я нашла черновик.

Мама оставила его на своём планшете – несекретный файл в папке «Работа», без пароля, словно приглашение. Может быть, она хотела, чтобы я его нашла. Может быть, просто была небрежна. Это уже не важно.

Я читала всю ночь. Потом – весь следующий день. Потом – ещё неделю, снова и снова возвращаясь к одним и тем же абзацам, проверяя логику, ища изъяны, надеясь найти ошибку. Её не было.

Двадцать семь цивилизаций за четыре миллиарда лет галактической истории. Разная биология – кремниевая, углеродная, плазменная; разная химия – метановая, водная, серная; разная физиология – от колониальных организмов до единых планетарных сетей. Но паттерн – один. Всегда один и тот же.

Они возникают. Развиваются. Создают технологии. Накапливают знания. А потом – останавливаются.

Не от войн. Не от катастроф. Не от эпидемий или вторжений. Они просто перестают хотеть. Рождаемость падает. Творчество угасает. Города замирают в идеальном порядке – транспорт на улицах, еда на столах, тела в креслах. Последняя запись в архивах. Последняя мысль. Потом – тишина.

Мама называет это «когнитивной энтропией». Не «все вопросы отвечены» – это эпистемологически наивно, она права. Каждый ответ порождает новые вопросы; знание бесконечно; вселенная неисчерпаема. Проблема не в отсутствии вопросов. Проблема в утрате способности воспринимать их как значимые.

Когда любой ответ доступен за секунды, мозг перестаёт выделять дофамин в ответ на открытие. Не «всё известно» – «ничего не ощущается как открытие». Механизм мотивации, калиброванный на сопротивление среды, ломается, когда сопротивление исчезает.

Человечество изобрело письменность пять тысяч двести лет назад. Создало сильный ИИ шестьдесят лет назад. По расчётам мамы – от четырёх до шести тысяч лет до Предела. Но это средний прогноз. Некоторые индивиды и группы достигают личного Предела уже сейчас.

Я достигла его в двадцать четыре.

Нет, не тогда, когда прочитала черновик – это было только начало, посев семени. Понимание росло медленно, как кристалл в насыщенном растворе. Сначала я пыталась найти контраргументы: читала философов, говорила с психологами, медитировала, путешествовала, влюблялась. Всё это помогало – на время. Как обезболивающее помогает при переломе: снимает симптомы, не устраняя причину.

Перелом был в самой структуре мира. В том, как устроена реальность. И мама – моя мама, которая любит меня, я знаю, что любит, – описала этот перелом с безупречной научной точностью. Она не создала болезнь. Она её диагностировала. Но диагноз, однажды услышанный, нельзя развидеть.

Мне было пятнадцать, когда я спросила её: «Мама, зачем ты изучаешь мёртвых?» Она ответила: «Чтобы мы не стали как они». Я спросила: «А если мы всё равно станем?» Она сказала: «Тогда хотя бы будем знать почему».

Я помню её лицо в тот момент – сосредоточенное, обращённое к планшету, занятое чем-то более важным, чем разговор с дочерью. Я спросила: «А если знание – это и есть причина?» Она не ответила. Сказала, что мы поговорим, когда я стану старше.

Мне двадцать шесть. Я достаточно взрослая. И я поняла то, чего она не хотела мне говорить: знание – не причина. Знание – симптом. Причина глубже, в самой архитектуре разума. Любая система, способная к познанию, рано или поздно исчерпает ресурс мотивации к познанию. Это не проклятие – это закон. Как гравитация. Как энтропия.

Энтропия побеждает всегда.

Я отхожу от окна и сажусь за стол. Передо мной – лист бумаги. Настоящей бумаги, не планшет, не экран. Я специально заказала её с Земли три месяца назад, когда уже знала, что напишу на ней. Бумага шершавая на ощупь, кремового оттенка, с едва заметной текстурой волокон. Красивая. Архаичная. Уместная.

Ручка – чёрные чернила, тонкое перо. Отцовский подарок на восемнадцатилетие, когда он ещё не ушёл, когда ещё пытался быть частью семьи. «Для особых случаев», – сказал он тогда. Я не спрашивала, какие случаи он имел в виду.

Сколько слов мне нужно?

Я думала об этом неделю. Длинное письмо? Объяснение, оправдание, прощание со всеми, кого знала? Нет. Это было бы нечестно – создавать иллюзию, что есть что-то, что можно объяснить. Есть что-то, в чём можно искать виноватых.

Короткая записка. Семь слов.

Я пишу:

«Я всё поняла. Дальше – пусто».

Почерк ровный – я не дрожу. Сердце бьётся спокойно – семьдесят два удара в минуту, я проверяла сегодня утром. Дыхание ровное. Ладони сухие.

Это не депрессия. Я знаю, как выглядит депрессия – была на терапии в девятнадцать, после того как отец ушёл. Это другое. Депрессия – это когда мир серый, когда всё болит, когда хочется плакать, но не можешь. Это – ясность. Чистота. Мир не серый; мир – какой есть. Он не болит; он просто есть. Я не хочу плакать; у меня нет причин для слёз.

У меня нет причин – ни для чего.

Мама будет винить себя. Я знаю это. Она прочитает записку и решит, что её Теория убила меня, что она не должна была оставлять черновик, что если бы она проводила со мной больше времени, если бы отвечала на мои вопросы, если бы была другой матерью… Она будет перебирать варианты до конца жизни, и ни один не будет правильным.

Я не виню её. Правда. Теория не создала пустоту – она только назвала её. Пустота была всегда, для всех двадцати семи цивилизаций, для всех миллиардов существ, которые когда-либо смотрели на звёзды и спрашивали «зачем?». Мама просто увидела её чётче, чем другие. И я увидела – её глазами, её словами, её безупречной логикой.

За это нельзя винить. За это можно только благодарить – за честность. За отказ от утешительных иллюзий.

Я встаю из-за стола.

Окно всё ещё открыто – то есть экран всё ещё показывает пустыню. Но рядом, на стене, есть панель аварийного доступа. Каждый житель колонии знает, как ей пользоваться: ввести код, дождаться подтверждения, потом – тройная блокировка снимается, и можно выйти в шлюз. Для экстренных ситуаций, для ремонтных работ, для эвакуации.

Или для этого.

Внешняя среда на Марсе – минус шестьдесят градусов сегодня ночью, давление около шести миллибар, атмосфера на девяносто шесть процентов из углекислого газа. Без скафандра человек теряет сознание за пятнадцать секунд. Смерть – через минуту-полторы. Технически – от гипоксии и эбуллизма: кровь вскипает при таком низком давлении, жидкости в тканях испаряются. Звучит болезненно. По данным исследований – нет: потеря сознания наступает раньше, чем начинается боль.

Я не выбрала этот метод из желания пострадать. Я выбрала его из эстетических соображений. Выйти к звёздам – даже если звёзды здесь почти не видны из-за пылевой взвеси. Стать частью пустыни, которую так долго разглядывала через экран.

Я подхожу к панели.

Код – мой личный, восьмизначный. Система запрашивает биометрическое подтверждение; я прикладываю палец к сенсору. Экран мигает зелёным: «Доступ разрешён. Подтвердите намерение выхода во внешнюю среду».

Я подтверждаю.

Тройной щелчок блокировки. Дверь шлюза начинает открываться – медленно, с тихим шипением выравнивающегося давления.

Последняя мысль: мама сейчас на сцене. Она рассказывает миру о том, почему цивилизации умирают. Она думает, что делает важное дело – предупреждает, вооружает знанием, даёт шанс. Она не знает, что её собственная дочь – часть статистики, которую она описывает.

Я не злюсь на неё за это. Она не могла знать. Она учёный – она видит паттерны, а не людей. Она всегда видела паттерны. Даже когда смотрела на меня.

Это нормально. Это тоже – часть того, что есть.

Шлюз открыт. За ним – переходная камера, три на три метра, с аварийным скафандром на стене и ещё одной дверью – внешней. Я вхожу. Дверь за мной закрывается.

Я не надеваю скафандр.

Внешняя дверь не откроется сама – нужно ещё одно подтверждение, ещё один код, ещё одна биометрика. Система трижды спрашивает, уверена ли я. Я трижды отвечаю «да».

Дверь начинает открываться.

Холод – первое, что я чувствую. Не постепенный, а мгновенный, как удар. Воздух вырывается из камеры, унося с собой тепло, влагу, всё, что делало пространство пригодным для жизни. Я делаю вдох – и понимаю, что вдыхать нечего: марсианская атмосфера слишком разрежена, слишком бедна кислородом, слишком не-наша.

Пятнадцать секунд.

Перед глазами темнеет – не сразу, а полосами, словно кто-то задёргивает шторы на окнах по одной. Я успеваю сделать шаг – один шаг на марсианский песок, ржавый и мелкий, – и чувствую, как ноги подкашиваются.

Небо надо мной – розовое, с первыми звёздами. Красиво.

Последняя мысль: мама была права. Дальше – пусто. Но пустота – это не страшно. Пустота – это просто… пусто.

Я закрываю глаза.

Система экстренного оповещения зафиксировала несанкционированный выход в открытую среду в 16:42 по местному времени. Спасательная команда прибыла через четыре минуты. Лира Кейн, двадцать шесть лет, была мертва.

Записку нашли на столе в её квартире.

«Я всё поняла. Дальше – пусто».

Семь слов.

СИБИЛА

Конференц-зал Дворца Наций Женева, Земля 14 апреля 2149 года

Голограмма над моей головой показывает Кристаллических Архитекторов – первую цивилизацию, которую мы обнаружили. Кремнийорганическая жизнь, система Тау Кита, четыре миллиарда лет назад. Их города до сих пор растут – медленно, бессмысленно, без направляющего разума, как волосы на мёртвом теле.

– Обратите внимание на временну́ю шкалу, – говорю я, и лазерная указка рисует красную линию на графике. – От появления символьной коммуникации – их аналога письменности – до последней зафиксированной оригинальной мысли: одиннадцать тысяч двести лет. Плюс-минус два столетия погрешности.

Аудитория молчит. Три тысячи человек в зале, ещё сорок миллионов смотрят трансляцию на Земле, Марсе, орбитальных станциях. Я чувствую их внимание – физически почти осязаемое, как давление на кожу.

– Теперь – Поющие Глубин.

Голограмма меняется: водный мир в системе 61 Лебедя, существа, похожие на помесь кита и медузы, общавшиеся ультразвуком. Их последняя запись – симфония длиной в триста сорок часов, которую наши нейросети до сих пор не могут полностью интерпретировать.

– От развития структурированной акустической коммуникации до угасания: двенадцать тысяч четыреста лет.

Следующий слайд. Инженеры Бездны. Насекомоподобные существа с кастовой структурой – Рабочие, Мыслители, Строители, Искатели. Восемьсот девяносто миллионов лет назад.

– Десять тысяч восемьсот лет.

Слайд. Молчащие – последние из двадцати семи. Распределённые колониальные организмы, не имевшие постоянной формы, общавшиеся химическими градиентами. Единственная цивилизация, не оставившая тел.

– Примерно тринадцать тысяч лет. Точная цифра невозможна из-за особенностей их хронометрии.

Я делаю паузу. В зале – тишина, нарушаемая только гулом климатической системы.

– Двадцать семь цивилизаций, – говорю я. – Разная биология. Разная химия. Разная физиология. Разные технологии, культуры, способы мышления. Но паттерн – один. Средняя продолжительность от появления экстрасоматической памяти до угасания: от десяти до четырнадцати тысяч лет. Разброс объясняется вариативностью скорости технологического развития и степенью социальной фрагментации. Но финал – идентичен. Всегда.

Следующая голограмма: математическая модель. Уравнения, которые я выводила двадцать лет, проверяла тысячи раз, пересчитывала после каждой новой находки.

– Я называю это «когнитивной энтропией», – говорю я, и мой голос звучит спокойно, хотя внутри что-то дрожит. – Не «информационное насыщение» – это эпистемологически наивно. Каждый ответ порождает новые вопросы; знание бесконечно. Проблема не в отсутствии нового. Проблема в утрате способности воспринимать новое как значимое.

Я объясняю нейробиологию – дофаминовые системы вознаграждения, калибровку мотивационных механизмов на сопротивление среды, коллапс целеполагания при отсутствии усилия. Объясняю математику – коэффициенты связности, факторы фрагментации, экспоненту ускорения при появлении сильного ИИ.

– Человечество изобрело письменность примерно пять тысяч двести лет назад. Сильный ИИ – шестьдесят лет назад. Учитывая коэффициент ускорения…

Я вывожу финальное число на экран.

– От четырёх тысяч ста до пяти тысяч шестисот лет до Предела.

Кто-то в зале охает. Кто-то начинает шептаться. Я жду – пусть переварят.

– Это не пророчество, – продолжаю я, когда шум стихает. – Это расчёт, основанный на данных. Расчёт может быть неточным. Модель может содержать ошибки. Но двадцать семь цивилизаций – достаточная выборка для статистически значимых выводов. Если мы не найдём способ изменить паттерн – мы станем двадцать восьмой точкой на этом графике.

Модератор – седой мужчина в официальном костюме Академии – поднимается со своего места.

– Доктор Кейн, у нас есть время для нескольких вопросов из зала…

Мой телефон вибрирует в кармане.

Я игнорирую – сейчас не время. Это может быть кто угодно: журналист, выпрашивающий эксклюзив; коллега с уточнением; бот-рассылка от Архива.

Телефон вибрирует снова.

И снова.

Модератор называет имя первого выступающего – что-то о методологических возражениях, о возможной предвзятости выборки. Я начинаю отвечать, но телефон вибрирует не переставая, и это уже не может быть случайностью, это экстренный вызов, кто-то пробивается через все фильтры…

– Простите, – говорю я, – одну секунду.

Достаю телефон. На экране – семнадцать пропущенных вызовов. Все – от Дэвида. Моего бывшего мужа.

Мы не разговаривали четыре месяца. Он звонит только когда…

Лира.

Я выхожу за кулисы, не слыша, что говорит модератор. Набираю обратный вызов. Гудок. Гудок. Ответ.

– Сибила. – Его голос – чужой, сломанный. Голос человека, который только что узнал то, чего нельзя узнать. – Лира. Она…

Тишина.

Я стою в полутёмном коридоре за сценой, телефон у уха, и мир вокруг меня начинает трескаться по швам – медленно, почти незаметно, как лёд на весеннем озере.

– Дэвид, – говорю я, и мой голос звучит спокойно, профессионально, как всегда. – Дэвид, что случилось?

Но я уже знаю. Знаю тем знанием, которое не требует слов, – материнским, первобытным, безошибочным.

Он говорит что-то – слова о шлюзе, о записке, о четырёх минутах, которых не хватило, – но я уже не слышу. Я стою в коридоре, смотрю на свои руки – левая дрожит, та, что с радиационным повреждением после раскопок на Тау Кита, – и думаю:

Двадцать семь цивилизаций. Паттерн угасания. Когнитивная энтропия.

Я описала болезнь. Я не знала, что моя дочь – среди пациентов.

Мне говорят потом – не знаю кто, голоса сливаются – что я вернулась на сцену и закончила сессию вопросов. Ответила на возражения. Поблагодарила аудиторию. Сошла со сцены.

Я этого не помню.

Я помню только записку – семь слов на кремовой бумаге, которые мне показали через двенадцать часов, когда я наконец добралась до Марса, когда прошла через морг, когда увидела тело дочери – синеватое, в инее, всё ещё красивое.

«Я всё поняла. Дальше – пусто».

Семь слов.

Я узнала в них свои – те, что писала в черновиках, те, что произносила на лекциях, те, что складывала в уравнения и графики. «Дальше – пусто». Это была моя формулировка. Мой диагноз. Моя Теория.

Лира прочитала. Лира поняла. Лира приняла как истину.

Лира умерла.

Я стояла над её телом и думала: вот она, двадцать восьмая точка на графике. Не цивилизация – человек. Не статистика – моя дочь.

И ещё я думала: она была неправа.

Дальше – не пусто. Дальше – дальше.

Но я не знала, как это доказать. Не знала, с чего начать. Не знала ничего, кроме одного: Лира не должна была умереть, а она умерла, и в этом есть моя вина – не прямая, не умышленная, но всё равно вина, потому что я дала ей карту, но не дала компаса.

Я описала болезнь. Я не дала лекарства.

Потому что не знала его сама.

Три года я провела в тумане.

Работала – или не работала; дни сливались в недели, недели в месяцы. Коллеги писали, звонили, приглашали на конференции. Я отвечала «позже» и не перезванивала. Дэвид прислал письмо – длинное, с извинениями и обвинениями, со всем тем, что мы не сказали друг другу за годы брака и развода. Я прочитала, удалила, не ответила.

Браслет на моём запястье – красный, синий, зелёный, выцветший, с расползающимися нитями – я не снимала ни на минуту.

«Это чтобы ты меня не забывала», – сказала Лира, когда ей было восемь. – «Когда улетаешь».

Я не забывала. Ни одного дня. Но не помогало.

Ничего не помогало.

А потом – в один обычный вечер, через три года после похорон – я получила сообщение от Совета Человечества.

«Доктор Кейн, мы рады сообщить, что ваша заявка на экспедицию «Эпилог» одобрена. Маршрут: Земля – Станция 27-Дельта – координаты 47°19' Галактического Центра (источник сигнала Молчащих). Расчётное время: 40 лет в одну сторону. Вы назначены научным руководителем экспедиции. Сбор экипажа начнётся…»

Я не помнила, чтобы подавала заявку. Но, перепроверив, нашла её в отправленных – датированную тремя месяцами после смерти Лиры. В тумане тех дней я, видимо, действовала на автопилоте: заполняла формы, отвечала на вопросы, описывала научные цели.

Сорок лет полёта.

К источнику сигнала, который оставили Молчащие – единственная из двадцати семи цивилизаций, не оставившая тел. Они не умерли – они ушли. Куда-то. К чему-то.

Может быть, там есть ответ.

Может быть, там – то, что я не смогла дать Лире. Что-то за пределом «пусто». Что-то, ради чего стоит продолжать.

Или – может быть – там просто ещё одна точка на графике, ещё одна мёртвая цивилизация, ещё одно доказательство того, что Теория верна, а надежда – иллюзия.

Но я должна была узнать.

Не ради науки. Не ради человечества.

Ради неё. Ради Лиры. Ради её семи слов, которые я хотела опровергнуть – или хотя бы понять.

Я приняла назначение.

И начала готовиться к полёту.

ЭПИГРАФ

Две записки.

Одна – на столе в Нью-Йорке, 2133. Рядом – белый холст, ждущий руки, которая больше не возьмёт кисть.

Другая – на столе на Марсе, 2149. Рядом – ручка с чёрными чернилами, подарок отца на восемнадцатилетие.

Шестнадцать лет между ними. Разные люди, разные жизни, разные слова.

Но смысл – один.

«Дальше – пусто».

Это история о тех, кто отказался поверить.

Часть I: Открытие

Глава 1: Тихий улей

Орбитальная станция «Архимед», исследовательский сектор 7 октября 2156 года

Город Молчащих начинался с тишины.

Не с ворот, не с площади, не с монумента – с отсутствия звука, такого полного, что оно само становилось присутствием. Я стояла на границе симуляции, ещё не сделав первого шага, и слушала эту тишину, как слушают музыку: внимательно, всем телом, позволяя ей заполнить пустоты между мыслями.

Нейрошлем сидел плотно, датчики отслеживали движения глаз и микровыражения лица; где-то в реальном мире моё тело лежало в кресле лаборатории, опутанное проводами, а разум блуждал по улицам, которых не существовало сорок тысяч лет.

Виртуальная реконструкция была построена на данных орбитального сканирования, спектрального анализа и – это главное – на тысячах часов моей собственной работы по интерпретации. Руины не говорят; их нужно учить говорить. Каждый камень, каждая линия, каждый угол наклона стены – это слово на языке, который никто из живущих не понимает до конца. Я потратила семь лет на то, чтобы научиться читать несколько предложений.

Я сделала шаг вперёд, и город принял меня.

Улица – если это можно назвать улицей – расстилалась передо мной широкой лентой чего-то, напоминающего застывший металл. Не асфальт, не камень, не бетон; материал, которому у нас нет названия, потому что мы не знаем, как он создан. Поверхность была гладкой, почти зеркальной, и в ней отражалось небо – бледно-жёлтое, с облаками цвета серой меди. Небо, которого тоже больше нет: атмосфера планеты изменилась за сорок тысячелетий, и сейчас там только разреженный углекислый газ и пыль.

Но в симуляции всё было таким, каким застали его первые зонды. Таким, каким оставили Молчащие.

Я шла по улице, и по обеим сторонам от меня вырастали структуры – назвать их «зданиями» было бы неточностью, потому что здание предполагает функцию, а функция этих форм оставалась загадкой. Они были органическими и геометрическими одновременно: плавные изгибы, переходящие в острые углы; поверхности, покрытые чем-то вроде чешуи, каждая чешуйка – идеальный шестиугольник; окна – если это окна – расположенные не рядами, а спиралями, закручивающимися от основания к вершине.

Высота структур варьировалась от трёх до трёхсот метров. Некоторые были соединены мостами – тонкими, невесомыми на вид дугами, которые не должны были выдерживать никакой нагрузки, но выдерживали. Другие стояли изолированно, окружённые пустым пространством, как острова в архитектурном море.

И повсюду – оболочки.

Я остановилась возле одной из них. Она лежала у основания структуры, частично вросшая в материал улицы: кокон размером с человеческое тело, сложенный из чего-то, напоминающего высушенную бумагу или пергамент. Тонкие слои, наложенные друг на друга, образовывали форму, отдалённо напоминающую креветку или эмбрион – свёрнутую, компактную, завершённую.

Молчащие не были организмами в нашем понимании. Они были процессами.

Я присела на корточки, разглядывая оболочку. Система автоматически увеличила детализацию: теперь я видела текстуру каждого слоя, микроскопические отверстия в материале, остатки чего-то – пигмента? химических следов? – на внутренней поверхности.

Молчащие состояли из симбионтов – микроскопических единиц, каждая размером с рисовое зерно, способных объединяться в макроструктуры. Тысячи, сотни тысяч, миллионы симбионтов сливались вместе, формируя временное «тело», которое существовало минуты, часы, дни – а потом распадалось. Когда симбионты расходились, сознание исчезало. Когда собирались снова – возникало заново. Для них это было нормально. Смерть и рождение по сто раз в день, непрерывный танец индивидуальностей, которые были одновременно одним и множеством.

Оболочки – это то, что оставалось после распада. Внешний слой, каркас, сброшенная кожа коллективного существа. Их было миллионы по всему городу – на улицах, в структурах, на мостах. Как будто однажды все Молчащие одновременно сбросили свои формы и… ушли.

Куда?

Этот вопрос не давал мне покоя семь лет.

Двадцать шесть других цивилизаций оставили тела. Мумифицированные, окаменевшие, разложившиеся до костей или их аналогов – но тела. Организмы, которые когда-то жили и перестали жить. Кристаллические Архитекторы застыли в своих городах, как статуи в музее. Поющие Глубин опустились на дно своих океанов, образовав целые слои биоматериала. Инженеры Бездны сидели в своих рабочих ячейках, инструменты всё ещё зажаты в манипуляторах, будто они остановились на полуслове.

Молчащие не оставили ничего, кроме пустых коконов.

Это могло означать что угодно. Что они были уничтожены – хотя следов катастрофы не обнаружено. Что их тела разложились полностью – хотя оболочки сохранились идеально. Что они эвакуировались – хотя никаких следов транспортных средств или точек отправления не найдено.

Или – и эта гипотеза была моей – что они ушли добровольно. Туда, откуда не возвращаются. Туда, где тела не нужны.

Я встала и пошла дальше.

Улица изгибалась – не резко, а плавно, как река, следующая естественному рельефу, хотя рельефа здесь не было: город стоял на идеально плоской равнине. Изгиб был намеренным. Архитектурным решением. Частью плана, который я пыталась понять.

У всех цивилизаций, которые я изучала, была общая черта: центростремительность. Их города строились к центру. Дороги сходились к площадям, площади – к храмам или дворцам, храмы – к святая святых, к точке, которая была смыслом всего остального. Центр мог быть религиозным, политическим, экономическим, но он всегда был. Точка притяжения, вокруг которой организовывалось пространство.

Молчащие строили наоборот.

Я заметила это не сразу – потребовались месяцы анализа, сотни виртуальных прогулок, прежде чем паттерн стал очевидным. Их улицы не сходились – они расходились. Структуры не группировались вокруг центра – они разбегались от него. Весь город был построен как взрыв, застывший в камне: всё двигалось наружу, к периферии, к границе, к чему-то за пределами.

К чему?

Сегодня я собиралась это выяснить.

Я свернула на боковую улицу – узкую, затенённую нависающими мостами. Здесь оболочек было меньше; вместо них – контейнеры. Прямоугольные ёмкости из того же неизвестного материала, запечатанные, нетронутые. Один из зондов вскрыл несколько таких контейнеров: внутри оказалось что-то вроде консервированной органики – возможно, еда, возможно, строительный материал для новых симбионтов, возможно, что-то совершенно иное.

Я прошла мимо, не останавливаясь. Контейнеры были интересны, но сейчас меня интересовало другое.

В конце улицы возвышалась структура, которую я называла про себя «Маяком». Это было неточное название – она не светилась и не подавала сигналов – но что-то в её форме напоминало маяк: высокая, одинокая, устремлённая вверх. Единственная структура в городе, которая не следовала общему правилу расхождения; единственная, которая указывала не наружу, а вверх.

Я подошла к её основанию.

Вблизи Маяк производил странное впечатление. Его поверхность была покрыта не чешуёй, как у других структур, а чем-то вроде текста – или, точнее, чем-то, что человеческий мозг интерпретировал как текст. Спирали символов, закручивающиеся от основания к вершине; символов, которые не были буквами, цифрами или иероглифами, но всё равно казались значимыми. Молчащие общались химическими градиентами, не визуальными знаками; этот «текст» не мог быть их письменностью. Но тогда что это?

Я протянула руку и коснулась поверхности.

В реальном мире мои пальцы встретили пустоту; в симуляции – прохладный, гладкий материал, чуть вибрирующий под ладонью. Тактильная обратная связь, запрограммированная на основе данных сенсоров. Иллюзия, но убедительная.

– Анализ структуры поверхности, – произнесла я вслух. Голосовой интерфейс откликнулся сразу: данные потекли в левом углу поля зрения, полупрозрачные строки на фоне жёлтого неба.

Материал – неизвестный композит; возраст – сорок три тысячи лет плюс-минус восемьсот; признаки износа – минимальные; признаки искусственного происхождения – девяносто семь процентов уверенности.

Это я знала. Но сейчас меня интересовало другое.

– Анализ геометрии символов. Поиск математических закономерностей.

Пауза. Система обрабатывала запрос.

Я использовала этот алгоритм раньше – на текстах других цивилизаций – и он работал. Даже если ты не понимаешь язык, ты можешь понять его структуру. Повторяющиеся элементы. Комбинаторные правила. Математика, лежащая в основе любой системы коммуникации. Молчащие не использовали визуальные символы для общения между собой – но они оставили эти знаки для кого-то. Для тех, кто придёт после. Для нас.

Результаты анализа появились на экране, и я почувствовала, как сердце пропускает удар.

Символы образовывали последовательность. Не случайную – структурированную. Каждый следующий элемент был связан с предыдущим математическим отношением: золотая пропорция, но не совсем; ряд Фибоначчи, но модифицированный; спираль, но закрученная в четырёх измерениях, а не в двух или трёх.

И эта спираль указывала.

Не на центр города – от него. Не на другую структуру – за её пределы. Не на что-то на планете – на точку в пространстве, далеко за орбитой, в межзвёздной пустоте.

Я отступила от Маяка, голова кружилась от понимания.

Семь лет. Семь лет я искала ответ, и он был здесь всё это время, спрятанный на виду, вписанный в камень – или что бы это ни было – города, который молчал сорок тысячелетий.

Молчащие не просто ушли. Они оставили адрес.

Я сняла нейрошлем, и реальность вернулась рывком: белые стены лаборатории, гудение систем жизнеобеспечения, запах озона от перегретых контуров. Мои руки дрожали – от адреналина, от усталости, от чего-то третьего, чему я не хотела давать имя.

Браслет на левом запястье врезался в кожу – я непроизвольно сжимала кулак во время сессии, и выцветшие нити оставили красные следы. Я разжала пальцы, посмотрела на браслет. Красный, синий, зелёный – цвета почти неразличимы после стольких лет, нити расползаются, узелок на застёжке размочален и еле держится.

«Это чтобы ты меня не забывала. Когда улетаешь».

Лире было восемь, когда она его сплела. Сейчас ей было бы тридцать три.

Я не сняла браслет ни разу за девятнадцать лет. Даже в душе, даже в операционной после того случая с радиацией на Тау Кита, даже когда врачи настаивали. Нити пропитались моим потом, моей кожей, моей жизнью; они стали частью меня, как шрамы или морщины.

Я встала с кресла, разминая затёкшие мышцы. Лаборатория была пуста – три часа ночи по корабельному времени, все нормальные люди спали. Я давно перестала быть нормальной. Сон приходил урывками, два-три часа в сутки, и приносил с собой сны, которых я не хотела видеть.

Поэтому я работала. Всегда проще работать, чем спать. Проще задавать вопросы мёртвым цивилизациям, чем отвечать на вопросы собственного подсознания.

Я подошла к терминалу и загрузила результаты анализа. Координаты. Точка в пространстве, сорок световых лет от Земли, в межзвёздной пустоте – далеко от любой звёздной системы, от любого известного объекта. Пустота, в которой что-то есть.

Я знала, что там. Или, точнее, знала название – Сфера. Зонды обнаружили её двенадцать лет назад: аномальный объект диаметром около тысячи километров, с массой, которая не соответствовала его размерам, с температурой поверхности, идентичной реликтовому излучению – идеальная маскировка на фоне космоса.

Но я не знала, что это. Никто не знал. Зонды приближались к Сфере – и теряли связь. Зонды пытались зондировать её – и получали противоречивые данные. Зонды возвращались из пограничной зоны – и их память содержала информацию, которой не должно было быть.

«Кассандра-7». Зонд, отправленный в пограничную зону Сферы восемь лет назад, извлечённый через 0,3 секунды. При анализе его памяти обнаружили текстовый файл – записанный самим зондом, но датированный будущим.

Я открыла этот файл. Смотрела на него десятки раз, и каждый раз что-то внутри меня сжималось.

ДАТА ЗАПИСИ: 2198.07.14 [ОШИБКА: ДАТА В БУДУЩЕМ]

КООРДИНАТЫ: [НЕЧИТАЕМЫЕ – НЕ СООТВЕТСТВУЮТ 3D-ГЕОМЕТРИИ]

ПОСЛЕДОВАТЕЛЬНОСТЬ: [847 СИМВОЛОВ НА ЯЗЫКЕ МОЛЧАЩИХ]

ТЕКСТ: «Не ищите нас. Мы уже нашли вас»

Это была первая версия. Год спустя файл проанализировали повторно – и обнаружили изменения.

ТЕКСТ: «Не ищите нас. Мы уже нашли вас. Она выберет правильно»

Кто «она»? Сфера знала о ком-то конкретном? Или это было обобщение – «она» как человечество, как цивилизация, как следующая точка на графике угасания?

Третий анализ – год назад, за несколько месяцев до того, как экспедиция «Эпилог» была официально одобрена – добавил ещё одну строку:

ТЕКСТ: «Не ищите нас. Мы уже нашли вас. Она выберет правильно.

Три слова – начало. Семь слов – конец. Между ними – выбор»

Три слова. Семь слов.

Я смотрела на экран, и мои руки снова дрожали.

Семь слов.

«Я всё поняла. Дальше – пусто».

Записка Лиры. Семь слов на кремовой бумаге, почерком, который я знала лучше, чем свой собственный.

Совпадение? Статистическая случайность? Человеческий мозг, отчаянно ищущий паттерны там, где их нет?

Или – и эта мысль была невыносимой в своей надежде – или нет?

Я отошла от терминала. Мне нужно было двигаться, иначе я задохнусь. Маленькая лаборатория, шесть шагов от стены до стены, но я мерила её снова и снова, как зверь в клетке.

Три слова – начало. Какие три слова? Начало чего?

Семь слов – конец. Это я понимала слишком хорошо.

Между ними – выбор.

Я остановилась у иллюминатора. За стеклом – чернота космоса, россыпь звёзд, далёкая полоса Млечного Пути. Станция «Архимед» находилась на орбите Марса; отсюда красная планета казалась маленькой, безобидной, почти уютной. Где-то там, под рыжими куполами колонии «Новый Олимп», была могила моей дочери.

Я не была там ни разу после похорон. Семь лет. Я говорила себе – работа, исследования, подготовка к экспедиции. Говорила себе – какой смысл стоять над камнем, под которым ничего нет? Её тело кремировали, прах развеяли над пустыней – над той самой пустыней, на которую она смотрела из своего окна, на которую шагнула в последние секунды жизни.

Правда была проще и страшнее: я боялась. Боялась, что если приду туда, если встану перед этим камнем, если позволю себе почувствовать то, что заталкивала в самые глубокие отсеки сознания – я не смогу продолжать. Не смогу работать, исследовать, искать. Не смогу ничего, кроме как сидеть и плакать, пока не высохну изнутри.

Поэтому я не плакала.

Ни разу за семь лет. Ни на похоронах, ни после, ни в те ночи, когда сны приносили её лицо – не мёртвое, живое, смеющееся, такое, каким я его почти не видела в последние годы. Я просыпалась с сухими глазами и стиснутыми зубами, и первое, что делала – проверяла браслет. Убеждалась, что он на месте. Что она всё ещё со мной, хотя бы так, хотя бы в виде истрёпанных нитей на запястье.

Это было жалко. Я знала. Детский талисман, суеверие, самообман. Но я не могла без него. Не могла снять эту последнюю связь с тем временем, когда она ещё была маленькой, когда она ещё улыбалась мне, когда она ещё не прочитала мой проклятый черновик.

Я прижала лоб к холодному стеклу иллюминатора.

«Я всё поняла. Дальше – пусто».

Она была неправа. Я говорила себе это каждый день – как молитву, как заклинание, как единственное, что удерживало меня от того, чтобы последовать за ней. Она была неправа. Дальше – не пусто. Дальше – что-то есть. Иначе зачем Молчащие оставили адрес? Иначе зачем Сфера посылает сообщения из будущего? Иначе зачем всё это – цивилизации, звёзды, жизнь, вопросы, ответы?

Она была неправа.

Она должна была быть неправа.

Я вернулась к терминалу.

Координаты, вычисленные из геометрии Маяка, совпадали с известным положением Сферы с точностью до тысячных долей градуса. Молчащие указывали именно туда – в ту точку пустоты, где висело нечто, не поддающееся объяснению.

Это было доказательство. Первое настоящее доказательство связи между Молчащими и Сферой.

Я начала составлять отчёт, но пальцы замерли над клавиатурой.

Семь лет назад я представила миру Теорию Когнитивной Энтропии. Я описала паттерн угасания, вывела уравнения, рассчитала сроки. Я была так горда своей работой, так уверена в её важности. Я думала, что даю человечеству шанс – предупреждаю, вооружаю знанием, показываю врага в лицо.

Я не знала, что мой враг уже в моём собственном доме.

Лира прочитала черновик за два года до моей презентации. Она ничего не сказала – ни тогда, ни потом. Она несла это знание одна, молча, как несут неизлечимую болезнь. А я была слишком занята, слишком увлечена своей работой, слишком слепа, чтобы заметить.

«Мама, зачем ты изучаешь мёртвых?»

Ей было пятнадцать. Мы сидели на кухне в нашем доме на Марсе, она – на подоконнике, я – за планшетом, как всегда. Я подняла голову, сказала что-то о важности понимания прошлого. Она спросила: «А если мы всё равно станем как они?»

Я ответила: «Тогда хотя бы будем знать почему».

Она спросила: «А если знание – это и есть причина?»

Я не ответила. Не потому что не знала ответа – потому что он мне не нравился. Потому что в глубине души я подозревала, что она права. Знание само по себе не спасает. Знание о болезни не равно лекарству. Можно знать, что умираешь, и всё равно умереть.

Я сказала ей, что мы поговорим позже. Когда она станет старше.

Она стала старше. Мы не поговорили. Она прочитала мой черновик, и он стал её ответом – ответом, которого я не дала.

Я закрыла глаза.

Воспоминания приходили непрошеными, как всегда в это время суток, в этой тишине, когда нечем было занять руки и разум. Лира в восемь лет, плетущая браслет из ниток, высунув язык от сосредоточенности. Лира в двенадцать, показывающая мне свои первые рисунки – абстрактные, странные, талантливые. Лира в семнадцать, кричащая: «Ты любишь мёртвых больше, чем живых!» Лира в двадцать шесть, за неделю до смерти, в видеозвонке, который я прокручивала в голове тысячи раз:

«Мама, я тебя люблю».

Она редко говорила это вслух. Мы обе редко говорили такие вещи – не из холодности, из какой-то неловкости, как будто слова слишком большие для того, что за ними стоит. Но в тот раз она сказала. А я ответила машинально, не придав значения, потому что готовилась к презентации, потому что думала о графиках и уравнениях, потому что была занята, как всегда.

«Мама, я тебя люблю».

«Я тебя тоже люблю».

«Я знаю».

Она улыбнулась. Странно, отстранённо, как человек, который уже принял решение и смотрит на мир из-за невидимой границы. Я заметила это только потом, когда перематывала запись снова и снова, выискивая знаки, которые должна была увидеть тогда.

Я открыла глаза.

На экране терминала светились координаты Сферы – точка в пустоте, к которой указывал Маяк Молчащих. Точка, где зонды теряли связь. Точка, откуда приходили сообщения из будущего.

«Три слова – начало. Семь слов – конец. Между ними – выбор».

Какой выбор? Чей?

Я думала об этом семь лет. Не непрерывно – это свело бы меня с ума – но постоянно, фоном, как шум крови в ушах. Молчащие ушли. Куда? Сфера что-то делает. Что? Послание говорит о выборе. Каком?

Теория Когнитивной Энтропии описывала болезнь, но не лечение. Двадцать семь цивилизаций угасли одинаково – значит ли это, что угасание неизбежно? Или существует альтернатива, которую никто не нашёл? Молчащие были последними; они знали о судьбе предшественников. Они изучали руины, искали ответы. И они не оставили тел.

Они либо нашли выход. Либо создали самую грандиозную ловушку в истории Галактики.

Я должна была узнать.

Не ради человечества – эта мотивация была слишком абстрактной, слишком далёкой от того, что я чувствовала. Ради неё. Ради Лиры. Ради её семи слов, которые я хотела опровергнуть. Ради возможности – пусть ничтожной, пусть иллюзорной – что там, у Сферы, есть что-то, что докажет: дальше – не пусто.

Утро пришло незаметно – на станции, лишённой естественного света, переход от ночи ко дню определялся только изменением освещения в коридорах и гулом пробуждающихся систем. Я провела ночь за терминалом, собирая данные, перепроверяя расчёты, строя модели.

Координаты были точными. Связь между Маяком и Сферой – неопровержимой. Молчащие не просто знали о Сфере – они строили свой город как указатель, как стрелку компаса, направленную в пустоту.

Но этого было мало.

Мне нужно было понять, что это значит. Приглашение? Предупреждение? Что-то третье?

Я потянулась к планшету с записями о зонде «Кассандра-7». Восемь лет назад он провёл 0,3 секунды в пограничной зоне Сферы – и вернулся с сообщением из будущего. Сообщением, которое менялось со временем, как будто что-то продолжало его писать.

Первый анализ: «Не ищите нас. Мы уже нашли вас».

Кто «мы»? Молчащие? Или что-то другое, что-то, во что они превратились?

«Не ищите нас» – предупреждение. «Мы уже нашли вас» – утверждение. Противоречие? Или две части одного целого?

Второй анализ: добавлено «Она выберет правильно».

«Она». Конкретное местоимение. Не «они», не «оно» – «она». Кто-то определённый. Или что-то определённое, имеющее женский род в представлении того, кто писал сообщение.

Третий анализ: «Три слова – начало. Семь слов – конец. Между ними – выбор».

Я смотрела на эту строку так долго, что буквы начали расплываться.

Три слова.

Какие три слова? Начало чего?

Я перебирала варианты. «Не ищите нас» – три слова. Начало сообщения. Но тогда «семь слов – конец» относится к чему? К концу сообщения? «Между ними – выбор» – выбор послушаться предупреждения или проигнорировать его?

Нет. Слишком буквально. Слишком просто.

Я откинулась в кресле, массируя виски. Усталость накатывала волнами – тяжёлая, вязкая, грозящая утянуть на дно. Но я не могла остановиться. Не сейчас.

«Семь слов – конец».

«Я всё поняла. Дальше – пусто».

Семь слов. Записка Лиры.

Я считала их тысячи раз. Прокручивала в голове, искала скрытый смысл, альтернативные прочтения. «Я» – одно слово. «Всё» – одно слово. «Поняла» – одно слово. «Дальше» – одно слово. «Пусто» – одно слово. И между ними – тире, которое разделяет утверждение и вывод, причину и следствие.

Семь слов. Конец.

Конец чего? Жизни Лиры? Или чего-то большего?

Я поднялась, снова принялась мерить лабораторию шагами. Мысли метались, как испуганные птицы, не находя места.

Если «семь слов» – это записка Лиры, то «три слова» – что? Что-то, что предшествовало ей? Что-то, что было началом?

Началом её конца?

Или началом чего-то другого?

Я остановилась.

Три слова.

Когда Лира прочитала мой черновик, она спросила: «Мама, зачем ты изучаешь мёртвых?» Я ответила: «Чтобы мы не стали как они». Она спросила: «А если мы всё равно станем?» Я ответила: «Тогда хотя бы будем знать почему».

Знание. Причина. Почему.

Три концепции. Три ответа на три вопроса. Три слова – в каком-то смысле.

Нет. Это было притянуто за уши. Человеческий разум, ищущий закономерности там, где их нет. Парейдолия смысла.

Но что, если?..

Что, если сообщение было не для человечества, а для меня?

Эта мысль была абсурдной. Сфера – объект размером в тысячу километров, существующий сорок тысяч лет. Послание зонда – артефакт временно́й аномалии, физического феномена, не имеющего отношения к личным трагедиям одного конкретного человека.

Но.

«Она выберет правильно».

«Она».

Я.

Двери лаборатории открылись, и я дёрнулась от неожиданности. В проёме стояла Елена Ортис – администратор исследовательского сектора, женщина, которая ненавидела меня тихой профессиональной ненавистью с тех пор, как я заняла её финансирование под проект Молчащих.

– Доктор Кейн, – она произнесла моё имя так, словно оно было чем-то неприятным на вкус. – Вы здесь всю ночь?

– Работала.

Елена скользнула взглядом по терминалу, по разбросанным записям, по моему лицу – наверняка бледному, с тёмными кругами под глазами.

– Совет Человечества запросил отчёт о ходе подготовки к экспедиции. Они хотят получить его до конца недели.

– Они его получат.

Пауза. Елена не уходила; она стояла в дверях, сложив руки на груди, и смотрела на меня с выражением, которое я не могла прочитать.

– Вы знаете, что говорят? – спросила она наконец.

Я не ответила. Я знала, что говорят. Что я одержима. Что я не оправилась после смерти дочери. Что экспедиция «Эпилог» – это форма самоубийства, растянутого на сорок лет. Что я не должна её возглавлять, потому что мои мотивы – личные, а не научные.

Всё это было правдой. И всё это не имело значения.

– Я просто выполняю свою работу, – сказала я.

Елена хмыкнула – звук, который мог означать что угодно.

– Удачи с отчётом, доктор Кейн.

Она ушла. Двери закрылись.

Я повернулась обратно к терминалу.

Координаты светились на экране – числа, которые обозначали точку в пустоте, цель путешествия, конец пути длиной в сорок лет.

Или начало.

«Три слова – начало. Семь слов – конец. Между ними – выбор».

Какой выбор?

Я не знала. Но я собиралась узнать.

К полудню я закончила черновик отчёта для Совета.

Сухие факты: корреляция между геометрией Маяка и координатами Сферы, статистическая значимость 99,7%, вероятность случайного совпадения – пренебрежимо мала. Молчащие знали о Сфере. Молчащие указывали на неё. Сфера, вероятно, связана с их исчезновением.

Я не включила в отчёт свои размышления о трёх словах и семи. Не включила связь с запиской Лиры. Это было слишком личным, слишком субъективным – Совет требовал данных, а не спекуляций.

Но данные без интерпретации – мёртвые числа. Они ничего не значат, пока кто-то не наполнит их смыслом.

Я встала и подошла к иллюминатору. Марс по-прежнему висел в черноте – красный, пыльный, далёкий. Там, под куполом колонии, была комната, которую я арендовала семнадцать лет назад и не посещала семь из них. Там были вещи Лиры – те, что я не смогла выбросить. Там был её планшет с рисунками, которые она делала в двенадцать. Там была её записка – оригинал, кремовая бумага, чёрные чернила, семь слов.

Я не могла туда вернуться. Не сейчас, когда всё так хрупко, когда каждое воспоминание грозит обрушить стены, которые я строила семь лет.

Но когда-нибудь – после экспедиции, после возвращения, если будет возвращение – я вернусь. Встану перед её могилой. Скажу ей то, что не успела сказать при жизни.

Или не скажу. Может быть, слова – не главное. Может быть, достаточно просто быть там, в том месте, где закончилась её жизнь и началась моя одержимость.

Я отвернулась от иллюминатора.

На столе мигал индикатор входящего сообщения – Совет уже прислал подтверждение получения моего предварительного отчёта. Скоро начнутся вопросы, заседания, дебаты. Консорциум захочет участвовать – они всегда хотят участвовать, когда речь идёт о новых технологиях или ресурсах. Прогрессисты будут требовать ускорить подготовку. Реставраторы – остановить её.

Мир раскалывался на части, и моя Теория была одной из трещин.

Но это было не моей проблемой. Моей проблемой была Сфера. Молчащие. Послание.

«Она выберет правильно».

Я выберу. Что бы это ни значило.

Вечером я снова надела нейрошлем и вернулась в город.

На этот раз я не пошла к Маяку. Я хотела увидеть окраины – ту часть, куда указывала вся архитектура, ту границу, за которой город заканчивался и начиналась пустыня.

Улицы становились у́же по мере приближения к периферии. Структуры – ниже, приземистее, функциональнее на вид. Меньше декоративных элементов, больше практичных: хранилища, вероятные лаборатории, что-то похожее на транспортные узлы. Оболочки попадались реже; вместо них – следы активности, которые сложно было интерпретировать: борозды на поверхности улиц, потёртости на стенах, изменения в текстуре материала.

Город жил здесь иначе, чем в центре. Интенсивнее. Деловитее. Как будто всё самое важное происходило именно здесь, на границе, в точке соприкосновения с тем, что за ней.

Я вышла на последнюю улицу.

За ней была пустыня – бесконечная равнина того же материала, что и улицы, но без структур, без оболочек, без каких-либо следов присутствия. Идеально гладкая поверхность, уходящая к горизонту.

И на горизонте – что-то.

Я прищурилась, пытаясь разглядеть. Система увеличила изображение, и я увидела: структура. Одинокая, как Маяк, но другая по форме – не башня, а арка. Огромная, несколько сотен метров в высоту, идеально симметричная, ориентированная в ту сторону, куда указывали координаты.

Врата?

Зонды не сканировали эту область – она была слишком далеко от центра, слишком незначительна по сравнению с архитектурными чудесами метрополии. Я добавила её в список приоритетов для следующей миссии.

Врата в никуда. Или врата в куда-то, что мы не можем увидеть.

Я стояла на границе города и смотрела на арку, и мне казалось – нет, я знала, – что если пройти через неё, если сделать этот шаг, что-то изменится навсегда. Не физически – концептуально. Как пересечь черту, за которой нет возврата.

Молчащие прошли. Все до единого, если верить отсутствию тел. Они оставили свои оболочки, свои города, свои указатели – и ушли.

Куда?

В Сферу. К Сфере. Через то, что Сфера собой представляла.

А что она собой представляла?

«Не ищите нас. Мы уже нашли вас».

Предупреждение или обещание?

«Она выберет правильно».

Кто решает, что правильно?

«Три слова – начало. Семь слов – конец. Между ними – выбор».

Какой выбор?

Войти или остаться. Искать или принять. Продолжать или остановиться.

Лира выбрала остановиться. Она прочитала мою Теорию, увидела конец – и решила не ждать его. Это был её выбор, её право, её ответ на вопрос, который она не смогла задать вслух.

Но это не должен был быть единственный ответ.

Я сняла нейрошлем.

Лаборатория снова сомкнулась вокруг меня – белые стены, гудящие системы, запах озона. Реальность, твёрдая и неоспоримая. Город Молчащих остался позади, в виртуальном пространстве, в памяти.

Но арка – арка была настоящей. Где-то там, в сорока световых годах от Земли, на планете, которую никто из живущих не видел своими глазами, стояла структура, указывающая в пустоту.

И в этой пустоте что-то было.

Я отправила отчёт Совету.

Потом – долго сидела в темноте, глядя на экран, где светились координаты.

40 световых лет. 40 лет полёта в одну сторону, если верить расчётам «Эпилога». 80 – если вернуться. Большая часть моей оставшейся жизни, даже с учётом криосна.

Но это было неважно. Важно было только одно: там, в точке, куда указывал Маяк, было что-то. Что-то, что Молчащие нашли – или создали – сорок тысяч лет назад. Что-то, что посылало сообщения из будущего. Что-то, что знало о выборе.

Лира выбрала смерть, потому что не видела альтернативы. Потому что моя Теория описывала болезнь, но не давала лекарства. Потому что «дальше – пусто» было единственным выводом, к которому она могла прийти, читая мои уравнения.

Но что, если дальше – не пусто?

Что, если Молчащие нашли что-то, что мы ещё не видели? Что-то за пределами угасания, за пределами Предела?

Что, если там, у Сферы, был ответ, который я не смогла дать Лире?

Я не знала. Я не могла знать – не отсюда, не сейчас.

Но я могла узнать.

Для этого нужно было только одно: долететь.

Я встала и подошла к иллюминатору. Звёзды мерцали в черноте – далёкие, равнодушные, вечные. Где-то среди них была точка, невидимая отсюда, – цель моего путешествия.

Где-то там был ответ.

Или хотя бы – правильный вопрос.

Браслет на моём запястье врезался в кожу, напоминая о том, что было, и о том, что могло бы быть.

«Это чтобы ты меня не забывала».

Я не забывала. Ни на секунду.

И я собиралась доказать ей, что она ошибалась.

Дальше – не пусто.

Там что-то есть.

Глава 2: Раскол

Орбитальная станция «Архимед» – личная каюта 12 октября 2156 года

Экран разделился на четыре окна, и каждое показывало свою версию конца света.

В первом – Сингапур. Серверная ферма «Нексус-Прайм», одна из крупнейших в Азии, горела уже третий час. Чёрный дым поднимался к небу, затмевая солнце; языки пламени лизали стены, которые должны были быть огнеупорными. На переднем плане – люди в белых одеждах, стоящие неподвижно, как статуи, с поднятыми к небу лицами. Реставраторы. Они не убегали от пожара – они его смотрели, как другие смотрят фейерверк.

Во втором окне – Женева. Штаб-квартира Прогрессистов, здание из стекла и стали, устремлённое к облакам. На ступенях – толпа с плакатами. «ПРОМЕТЕЙ – НАША НАДЕЖДА». «ЖАЖДА ВЕЧНА». «НЕ СДАВАЙТЕСЬ». Люди скандировали что-то, что микрофоны превращали в неразборчивый гул. У входа – кордон полиции.

В третьем – орбитальная станция «Вознесение», частный хаб Трансцендентов. Камера показывала интерьер: белые стены, мягкий рассеянный свет, и в центре – человек в серебристых одеждах, с бритой головой и глазами, которые казались слишком большими для человеческого лица. Голос Омеги. Он говорил – тихо, но его слова транслировались на миллионы приёмников по всей Солнечной системе.

В четвёртом – Совет Человечества. Зал заседаний, полукруг из кресел, голографические дисплеи, лица делегатов – серьёзные, встревоженные, усталые. Через три дня я должна была стоять перед ними и объяснять, зачем человечеству нужно отправить шестерых людей в сорокалетнее путешествие к объекту, который мы не понимаем.

Я убавила звук на первых трёх окнах и сосредоточилась на четвёртом.

– …ситуация продолжает ухудшаться, – говорил кто-то из делегатов. Я узнала голос: Виктор Малинов, представитель Евразийского блока. – Три теракта за последнюю неделю. Семнадцать погибших в Сингапуре, если считать пожарных. Прогрессисты требуют немедленного финансирования проекта «Прометей», Реставраторы – моратория на все исследования. А Трансценденты… – Он не закончил; его лицо скривилось, как от зубной боли.

– Трансценденты подали заявку на официальный религиозный статус, – подсказал кто-то за кадром.

– Именно. Они хотят, чтобы Совет признал Сферу объектом поклонения. «Святыней галактического значения» – так это сформулировано в документе.

Я выключила трансляцию.

Семь лет. Семь лет с того дня, когда я стояла на сцене в Женеве и рассказывала миру о двадцати семи мёртвых цивилизациях. Семь лет с того дня, когда Лира сделала шаг в марсианскую пустыню.

Тогда мне казалось, что знание поможет. Что если люди увидят паттерн, они смогут его изменить. Что предупреждение о болезни – первый шаг к её лечению.

Я ошибалась.

Знание не спасло. Знание раскололо.

Человечество, узнав о своей смертности, не объединилось перед общим врагом. Оно разделилось на тех, кто хотел бежать от знания, тех, кто хотел бороться с ним, и тех, кто хотел ему поклоняться. Три фракции, три ответа на один вопрос – и ни один из них не был правильным.

Я встала и подошла к иллюминатору. Земля медленно поворачивалась внизу – голубая, зелёная, облачная. Красивая. Такая хрупкая отсюда, из темноты космоса.

Там, внизу, горели серверные фермы. Там, внизу, люди требовали вживить им в мозг импланты, которые заставят их хотеть то, чего они больше не могут хотеть сами. Там, внизу, миллионы молились Сфере – объекту, который никто из них никогда не видел и не увидит.

И всё это – из-за моих слов. Из-за моей Теории. Из-за того, что я решила, будто правда важнее последствий.

Лира погибла из-за моей правды.

Сколько ещё погибнет?

Вечером я пересматривала записи.

Не официальные трансляции – те были отфильтрованы, причёсаны, адаптированы для массового потребления. Я смотрела сырые материалы, утечки, любительские съёмки. То, что люди выкладывали в сеть, не думая о последствиях.

Томас Грин появился в кадре внезапно – камера дрожала, снимавший явно прятался за каким-то укрытием. Грин стоял посреди дымящихся руин серверной фермы, его белая одежда была испачкана пеплом, и он говорил – не в камеру, а в толпу последователей, собравшихся вокруг него.

– Четыре петабайта! – Его голос был хриплым от дыма, но громким, несущимся над головами. – Четыре петабайта знания – уничтожены. Вы понимаете, что это значит?

Толпа молчала. Ждала.

– Это значит, что где-то – прямо сейчас – кто-то задаст вопрос, на который здесь был ответ. И не получит его. Будет искать. Будет думать. Будет хотеть узнать.

Он обвёл взглядом лица вокруг себя.

– Мы подарили человечеству ещё немного жажды. Каждый бит знания, который мы стёрли, – это капля яда, которая больше не отравит чей-то разум. Я выпарил немного яда из мира сегодня. Это хороший день.

Кто-то закричал – не из толпы, откуда-то сбоку. Полиция, судя по форме. Камера дёрнулась, картинка смазалась, и запись оборвалась.

Я поставила на паузу.

Томас Грин. Нобелевский лауреат по нейробиологии. Автор работ по картированию сознания, которые считались прорывом десятилетия. Человек, который посвятил жизнь накоплению знаний – и который теперь посвятил её их уничтожению.

Я знала его историю. Все знали. После публикации моей Теории его исследования использовали для создания «идеального архива памяти» – системы, которая могла записать и сохранить весь сознательный опыт человека. Технология, которая должна была обеспечить бессмертие разума.

Грин увидел результаты первых испытаний. Увидел людей, которые получили доступ ко всем своим воспоминаниям разом – каждое мгновение жизни, доступное мгновенно, без усилий. Увидел, как они перестают жить настоящим, погружаясь в бесконечный архив прошлого. Увидел, как они угасают.

Он сжёг свои собственные исследования. Публично. На камеру. И основал движение, которое теперь называло себя Реставраторами – или, неофициально, Садовниками.

«Мы не уничтожаем знание, – говорил он в интервью, которое я тоже пересматривала. – Мы возвращаем ценность незнанию. Когда всё известно, ничто не стоит того, чтобы его узнать. Мы создаём лакуны – пустые пространства, которые снова можно заполнить. Мы садим семена вопросов, чтобы выросли ответы».

Красиво. Почти убедительно.

Но семнадцать человек погибли в Сингапуре. Пожарные, техники, случайные прохожие. Они не хотели, чтобы их превращали в «семена вопросов».

Я переключила запись.

Прогрессисты были другими.

Их лидер – не один человек, а коллектив: группа нейроинженеров, когнитивистов, фармакологов, объединённых под брендом «Прометей». Они не сжигали серверы; они строили новые. Не уничтожали знание; они пытались изменить способ, которым люди его воспринимают.

Запись была официальной – пресс-конференция, качественный звук и свет. Женщина средних лет, с короткими седыми волосами и умными глазами за толстыми стёклами очков, стояла за кафедрой и объясняла журналистам суть проекта.

– Когнитивная энтропия – это не приговор, – говорила она. Её голос был спокойным, профессиональным, но под ним чувствовалась страсть. – Это симптом. Симптом того, что наши нейрохимические системы вознаграждения не адаптированы к миру, где знание бесплатно и мгновенно. Дофамин эволюционировал, чтобы награждать нас за усилие. Когда усилие исчезает, награда исчезает тоже.

Она щёлкнула пультом, и за её спиной появилась голограмма: схематичное изображение человеческого мозга, пронизанного светящимися линиями.

– Проект «Прометей» – это попытка исправить этот дисбаланс. Нейроимпланты нового поколения, которые стимулируют выработку дофамина не в ответ на результат, а в ответ на процесс. Не «я нашёл ответ», а «я ищу ответ». Искусственная жажда, которая не зависит от того, есть ли что пить.

Журналист в первом ряду поднял руку:

– Доктор Чжан, критики называют это «наркотиком любопытства». Что вы ответите тем, кто говорит, что вы просто хотите посадить человечество на иглу?

Доктор Чжан – теперь я вспомнила её имя: Мэй Чжан, директор проекта – улыбнулась. Улыбка была грустной.

– Мы уже на игле, – сказала она. – Игле скуки. Игле апатии. Игле синдрома угасания. Каждый год двести тысяч человек выбирают «мягкий уход» – добровольную эвтаназию, – и ещё неизвестно сколько уходят иначе. Мы не создаём зависимость; мы лечим зависимость от пустоты.

Я остановила запись.

Двести тысяч в год. Я знала эту статистику. Я сама приводила её в своих выступлениях, когда объясняла срочность проблемы.

Но одно дело – цифры. Другое – лицо дочери, смотрящее на меня с фотографии на стене каюты.

Лира не была частью этих двухсот тысяч. Её смерть не попала в официальную статистику «синдрома угасания». Её записка была слишком… специфичной. Слишком личной. Слишком очевидно связанной с моей работой.

Коронер написал в заключении: «Суицид на фоне экзистенциального кризиса». Не «синдром угасания». Просто кризис. Просто девушка, которая не справилась с жизнью.

Но я знала правду. Лира не «не справилась». Лира – справилась слишком хорошо. Она поняла то, что я написала, быстрее и глубже, чем я сама. Она увидела финал раньше, чем закончилась история.

«Я всё поняла. Дальше – пусто».

Понимание убило её. Моё понимание, переданное через черновик на планшете.

Может, Грин был прав? Может, знание – это яд, и лучшее, что можно сделать, – уничтожить его, пока оно не уничтожило нас?

Нет. Я тряхнула головой, отгоняя мысль. Незнание – не лекарство. Незнание – это просто другой вид слепоты. Лира погибла не потому, что узнала слишком много, а потому, что я не дала ей контекста. Не объяснила, что Теория – это описание проблемы, а не её решение. Не показала, что поиск ответа может быть важнее, чем сам ответ.

Я должна была говорить с ней. Слушать её. Быть рядом.

Но я была слишком занята. Слишком увлечена своими мёртвыми цивилизациями, чтобы заметить, что живая девочка умирает в соседней комнате.

Третья запись была из другого мира.

Не географически – технически. Станция «Вознесение» находилась на орбите Земли, в нескольких часах полёта от «Архимеда». Но то, что происходило там, казалось пришедшим из далёкого будущего – или далёкого прошлого.

Голос Омеги сидел в центре круглой комнаты, скрестив ноги, закрыв глаза. Вокруг него – десятки последователей, в таких же серебристых одеждах, в таких же позах. Они дышали синхронно – вдох, выдох, вдох, выдох – и комната пульсировала этим ритмом, как сердце огромного организма.

Голос Омеги открыл глаза. Камера приблизилась – любительская съёмка, кто-то из последователей нарушил правила и записал ритуал – и я увидела его лицо: гладкое, почти безвозрастное, с глазами, которые казались слишком светлыми, слишком прозрачными.

– Братья и сёстры, – начал он. Его голос был мягким, обволакивающим, и в нём не было ничего от крикливого пафоса Грина или академической сдержанности Чжан. – Сегодня мы говорим о Пределе.

Пауза. Дыхание вокруг него замедлилось.

– Предел – это слово, которое использует доктор Кейн. – Он произнёс моё имя без осуждения, без раздражения – просто как факт. – Она видит его как стену. Конец дороги. Точку, за которой ничего нет.

Он покачал головой – медленно, почти ласково.

– Но Предел – не стена, братья и сёстры. Предел – это дверь.

Кто-то из последователей издал тихий звук – не слово, скорее вздох. Голос Омеги улыбнулся.

– Молчащие поняли это сорок тысяч лет назад. Они достигли Предела – того момента, когда знание перестаёт приносить радость, когда вопросы теряют смысл, когда жизнь становится повторением уже пережитого. Они могли угаснуть, как все до них. Но они выбрали иначе. Они открыли дверь.

Он поднял руку, указывая вверх – туда, где за стенами станции была пустота космоса, а за ней, в сорока световых годах отсюда, висела Сфера.

– Они построили путь. Для себя – и для нас. Для всех, кто придёт после. Сфера – это не объект; это приглашение. Не ловушка – освобождение. Не конец – начало.

Камера дёрнулась; кто-то заметил съёмку, запись оборвалась.

Я откинулась в кресле.

Трансценденты пугали меня больше, чем Реставраторы или Прогрессисты. Не потому, что они были жестокими – они как раз были самыми мирными из трёх фракций. Не потому, что они были безумными – их логика была по-своему стройной.

Они пугали меня потому, что были правы.

Не во всём. Не в главном. Но в чём-то – да.

Молчащие действительно были другими. Они действительно не оставили тел. Они действительно построили что-то – Сферу, Маяк, арку на горизонте – что указывало на возможность, которой не было у предшественников.

Что, если они действительно нашли дверь?

Что, если Предел – это не конец, а переход?

Что, если Лира…

Нет. Я оборвала мысль, не дав ей оформиться.

Лира мертва. Её тело сожгли, прах развеяли. Она не «перешла» никуда; она просто перестала существовать. И никакие красивые слова о дверях и освобождении не изменят этого факта.

Но.

Но если Сфера – это действительно что-то, а не просто физическая аномалия? Если Молчащие действительно ушли куда-то, а не просто исчезли? Если там, у Сферы, есть ответ – настоящий ответ, не вера, а знание?

Тогда я должна его найти.

Не ради Трансцендентов. Не ради Прогрессистов или Реставраторов. Не ради человечества.

Ради Лиры. Ради её семи слов. Ради возможности – пусть ничтожной – сказать ей: ты ошиблась. Дальше – не пусто.

Три дня пролетели в подготовке.

Я писала отчёты, редактировала презентации, отвечала на запросы Совета. Формальности, бюрократия, бесконечный обмен документами – всё то, что делает возможными великие свершения и одновременно душит их в зародыше.

Экспедиция «Эпилог» существовала пока только на бумаге. Корабль был построен – «Эпилог», двести метров стали и антиматерии, способный разогнаться до четверти световой скорости. Маршрут был рассчитан – сорок лет до Сферы, с промежуточной остановкой у Станции 27-Дельта, исследовательского поста Инженеров Бездны. Научная программа была составлена – изучение Сферы, контакт (если возможен), сбор данных.

Но люди ещё не были отобраны. Финансирование ещё не было утверждено. И – главное – Совет ещё не принял решение о том, нужна ли эта экспедиция вообще.

В день слушаний я проснулась в четыре утра и поняла, что больше не засну.

Каюта на «Архимеде» была тесной – койка, стол, шкаф, иллюминатор. Всё, что нужно для жизни, ничего лишнего. Я жила так уже семь лет, с тех пор как оставила квартиру на Марсе, которую делила с призраком дочери.

Я встала, умылась, оделась. Строгий костюм, тот, в котором я выступала перед Советом раньше. Тёмно-синий, почти чёрный. Цвет авторитета, цвет серьёзности.

Браслет на запястье – выцветший, истрёпанный – не вписывался в образ. Я подумала: может, снять его? Спрятать под рукав?

Нет. Он останется. Пусть видят.

Пусть знают, что я – не просто учёный, представляющий проект. Я – мать, потерявшая дочь. Человек, который платит за своё знание каждый день.

Шаттл до Земли отходил в шесть.

Зал Совета Человечества располагался в Женеве, в здании, которое когда-то принадлежало ООН. Старая архитектура, модернизированная для нового века: стеклянные стены, голографические дисплеи, кресла с нейроинтерфейсами для делегатов, которые предпочитали участвовать виртуально.

Я стояла в центре полукруга, окружённая лицами – живыми и голографическими. Триста двадцать делегатов, представляющих все регионы и колонии Солнечной системы. Три сотни пар глаз, смотрящих на меня.

Когда-то это пугало. Теперь – нет. После того как ты теряешь ребёнка, публичные выступления перестают казаться чем-то страшным.

– Доктор Кейн, – произнёс председатель, пожилой мужчина с серебряной гривой волос и голосом, привыкшим к большим залам. – Вам слово.

Я кивнула и активировала свою презентацию. За моей спиной развернулась голограмма – город Молчащих, вид сверху.

– Семь лет назад, – начала я, – я представила этому Совету Теорию Когнитивной Энтропии. Я описала паттерн, который прослеживается через двадцать семь цивилизаций за четыре миллиарда лет галактической истории. Я предупредила, что человечество движется к той же судьбе.

Пауза. Я обвела взглядом зал.

– Сегодня я здесь не для того, чтобы повторять предупреждения. Сегодня я здесь, чтобы предложить действие.

Голограмма изменилась – теперь она показывала Маяк, спиральные символы на его поверхности, линии, сходящиеся в точку за пределами планеты.

– Молчащие были последней из двадцати семи цивилизаций. Они знали о судьбе предшественников. Они изучали руины, искали объяснения, пытались найти альтернативу. И они – единственные – не оставили тел.

Я позволила этим словам повиснуть в воздухе.

– Все остальные цивилизации угасли на месте. Транспорт застывал на полпути, пища оставалась на столах, тела – в рабочих позах. Но города Молчащих пусты. Миллионы оболочек – сброшенных форм – и ни одного тела.

Голограмма сменилась на карту: точка, обозначенная как «Система Молчащих», и линия, тянущаяся от неё к другой точке – в межзвёздной пустоте.

– Неделю назад я обнаружила, что архитектура города Молчащих содержит закодированные координаты. Все улицы, все структуры указывают наружу – к этой точке. – Я коснулась голограммы, увеличивая целевую область. – Сорок световых лет от Земли. Межзвёздное пространство. Там находится объект, который мы называем Сферой.

Шёпот прошёл по залу. Большинство делегатов знали о Сфере – информация была засекречена, но утечки случались постоянно. Но слышать официальное подтверждение связи между Сферой и Молчащими – это было другое.

– Сфера – объект диаметром около тысячи километров, – продолжила я. – Её масса, температура и другие характеристики не соответствуют никаким известным природным явлениям. Зонды, приближающиеся к ней, теряют связь. Зонды, возвращающиеся из пограничной зоны, содержат данные, которые… – Я замялась, подбирая слова. – Данные, которые не должны существовать.

Голограмма показала текст – сообщение из памяти «Кассандры-7». Я не стала зачитывать его вслух; делегаты могли прочитать сами.

– Я прошу Совет утвердить экспедицию к Сфере, – сказала я. – Корабль готов. Маршрут рассчитан. Научная программа составлена. Мы можем стартовать в течение года.

Молчание.

Потом – руки, поднимающиеся по всему залу. Вопросы, возражения, комментарии – стандартная процедура для любого крупного проекта.

Председатель указал на делегата в первом ряду – женщину с резкими чертами лица и холодными глазами.

– Доктор Кейн, – она не представилась; я знала её и так: Хелена Вострикова, представитель Консорциума. – Вы просите Совет финансировать экспедицию, которая займёт восемьдесят лет – сорок туда, сорок обратно. Экипаж состарится и, вероятно, умрёт, прежде чем мы получим результаты. Как вы оправдываете такие затраты?

Я ожидала этого вопроса.

– Корабль «Эпилог» оборудован криогенными камерами, – ответила я. – Экипаж проведёт большую часть путешествия в анабиозе. Биологическое старение за сорок лет полёта составит около пяти лет. Это позволит им вернуться – если они вернутся – в работоспособном состоянии.

– Если они вернутся, – повторила Вострикова, делая акцент на «если». – Вы сами сказали: зонды теряют связь при приближении к Сфере. Что гарантирует, что экипаж не потеряет связь тоже? Или что-то хуже?

– Ничего не гарантирует.

Мой ответ вызвал волну шёпота.

– Я не собираюсь лгать Совету, – продолжила я. – Это опасная миссия. Возможно, смертельная. Но мы изучаем объект, который существует сорок тысяч лет. Объект, который связан с единственной цивилизацией, нашедшей альтернативу угасанию – или, по крайней мере, альтернативу смерти на месте. Если есть шанс понять, что Молчащие обнаружили, если есть шанс найти… – Я запнулась. – Найти выход. Не должны ли мы его использовать?

Вострикова не ответила. Она откинулась в кресле, её лицо оставалось непроницаемым.

Следующий вопрос пришёл с другой стороны зала – от молодого делегата с нервным лицом:

– Доктор Кейн, вы упомянули данные, которые «не должны существовать». Можете объяснить подробнее?

Я посмотрела на текст, всё ещё висящий в голограмме. «Она выберет правильно». «Три слова – начало. Семь слов – конец».

– Зонд «Кассандра-7» провёл в пограничной зоне Сферы три десятых секунды, – сказала я. – При анализе его памяти обнаружен текстовый файл, созданный самим зондом, но датированный будущим. Две тысячи сто девяносто восьмым годом.

Шёпот усилился.

– Это невозможно, – произнёс кто-то.

– Согласна. И тем не менее файл существует. Более того – его содержание меняется. Каждый повторный анализ обнаруживает дополнения, которых не было раньше.

– Что это значит?

Я развела руками.

– Я не знаю. Никто не знает. Может, это артефакт временно́й аномалии. Может, Сфера способна влиять на причинно-следственные связи. Может, это что-то, что наша физика не способна описать. – Я посмотрела прямо в камеру, зная, что миллионы людей смотрят трансляцию прямо сейчас. – Единственный способ узнать – долететь и посмотреть.

Вопросы продолжались ещё час. Технические детали, финансовые выкладки, вопросы безопасности. Я отвечала на автомате, большая часть моего разума была сосредоточена на одном человеке – Хелене Востриковой, которая молчала, наблюдая, выжидая.

Консорциум. Мегакорпорация, контролирующая шестьдесят процентов космической инфраструктуры. Они финансировали строительство «Эпилога» – частично, неофициально, через сеть подставных компаний. Они хотели участвовать в экспедиции. Вопрос был – на каких условиях.

Когда поток вопросов иссяк, председатель объявил перерыв.

Она нашла меня в коридоре, возле автомата с кофе.

– Доктор Кейн.

Вострикова стояла в нескольких шагах, сложив руки на груди. Вблизи она выглядела старше, чем в зале, – мелкие морщины у глаз, седина в тщательно уложенных волосах. Но глаза были те же: холодные, расчётливые, видящие на три хода вперёд.

– Госпожа Вострикова.

– Можно просто Хелена. – Она подошла ближе, достала из кармана мятную пастилку, положила в рот. – Хорошее выступление. Эмоциональное. Совету нравятся эмоции.

– Я говорила правду.

– Конечно. – Она улыбнулась – тонко, без тепла. – Правда – отличный инструмент, когда умеешь им пользоваться. Вы умеете.

Я молчала, ожидая продолжения.

– Совет одобрит экспедицию, – сказала Вострикова. – Это очевидно. Слишком много политического давления: Реставраторы хотят что-то взорвать, Прогрессисты хотят что-то построить, Трансценденты хотят что-то обожествить. Экспедиция даёт всем надежду – или хотя бы повод подождать.

– Но?

– Но финансирование – проблема. Совет контролирует сорок процентов необходимых ресурсов. Ещё двадцать пять – частные доноры, которых вы уже нашли. Остаётся тридцать пять.

– И Консорциум готов покрыть эту разницу.

– Консорциум готов обсудить условия.

Я поставила чашку на край автомата. Кофе остывал; я не сделала ни глотка.

– Какие условия?

Вострикова достала из кармана маленький планшет, протянула мне.

– Право первого доступа к данным. Двадцать четыре часа до публикации. Право вето на информацию, способную дестабилизировать рынки или общественный порядок. И… – Она сделала паузу. – Наблюдатель на борту.

Я посмотрела на планшет. Юридический текст, страниц двадцать, мелким шрифтом.

– Наблюдатель.

– Один из членов экипажа будет представлять интересы Консорциума. Учёный – настоящий, с безупречными квалификациями. Не шпион. Просто… человек, который будет докладывать нам о ходе миссии.

– И если миссия обнаружит что-то, что Консорциум сочтёт «дестабилизирующим»?

Вострикова пожала плечами – жест, который не вязался с её ледяным образом.

– Тогда мы обсудим, как лучше донести эту информацию до общественности. Или не донести.

– Вы хотите контролировать знание.

– Мы хотим контролировать последствия знания. – Она наклонилась ближе; я почувствовала запах мяты от её дыхания. – Вы видели, что случилось после вашей Теории, доктор Кейн. Три фракции, рвущие человечество на части. Двести тысяч самоубийств в год. Теракты. Истерия. Вы действительно хотите повторить это – в масштабе галактики?

Я молчала.

– Консорциум – не враг, – продолжила Вострикова. – Мы не хотим похоронить правду. Мы хотим, чтобы правда не похоронила нас.

Она отступила на шаг.

– У вас есть три дня на размышление. Потом предложение будет отозвано.

Она ушла, не оглядываясь.

Я стояла в коридоре, сжимая планшет с контрактом, и думала о том, что она сказала.

«Вы видели, что случилось после вашей Теории».

Да. Я видела.

Сто семнадцать человек погибли в первую неделю после публикации – волна самоубийств, которую потом назвали «шоком Кейн». Ещё тысячи – в последующие месяцы. Синдром угасания, который раньше был редкостью, стал эпидемией. Как будто само знание о неизбежности финала ускоряло его приход.

Лира была одной из тех тысяч. Не первой, не последней – просто одной из многих.

Но для меня она была единственной.

Я посмотрела на планшет. «Право вето на дестабилизирующую информацию». Красивые слова для цензуры.

Если бы кто-то подверг цензуре мою Теорию – Лира была бы жива?

Может быть. Может быть, нет. Она нашла черновик, не официальную публикацию. Она узнала правду раньше других – и заплатила за это раньше других.

Но сколько людей были спасены тем, что узнали? Сколько приняли меры предосторожности, изменили образ жизни, нашли смысл в борьбе с неизбежным?

Я не знала. Никто не знал. Статистика считала мёртвых; живых – нет.

Консорциум хотел контролировать информацию. Консорциум считал, что знание – опасное оружие, которое нужно держать под замком.

Может, они были правы.

Может, моя Теория убила больше людей, чем спасла.

Может, я должна была промолчать – тогда, семь лет назад.

Я сунула планшет в карман и пошла обратно в зал.

После перерыва дебаты возобновились.

Делегаты обсуждали бюджет, сроки, риски. Представители колоний требовали гарантий, что экспедиция не отвлечёт ресурсы от текущих проектов. Представители Земли требовали гарантий, что результаты будут доступны всем, а не только тем, кто платит.

Я слушала вполуха, мой разум был занят другим.

Наблюдатель на борту. Человек Консорциума. Кто-то, кто будет следить за каждым шагом, докладывать о каждом открытии.

Кто-то, кто может саботировать миссию, если решит, что её результаты «дестабилизируют» рынки.

Но без Консорциума – нет экспедиции. Они контролировали производство антиматерии – единственного топлива, способного разогнать «Эпилог» до нужной скорости. Без них корабль останется на орбите, красивый и бесполезный, как памятник несбывшимся мечтам.

Сделка с дьяволом. Или, точнее, сделка с корпорацией – что в современном мире почти одно и то же.

– Доктор Кейн.

Я подняла голову. Председатель смотрел на меня.

– Совет готов к голосованию. Но прежде – у вас есть что добавить?

Я встала. Триста двадцать пар глаз снова обратились ко мне.

– Да, – сказала я. – Одно.

Я вышла в центр зала, туда, где голограмма всё ещё показывала карту – Землю, Сферу, сорок световых лет между ними.

– Я потеряла дочь, – произнесла я. Голос не дрогнул; я репетировала это предложение тысячи раз – в голове, в темноте, в бессонные ночи. – Семь лет назад, в день моей презентации перед этим Советом. Она прочитала мою Теорию и решила, что дальше – пусто. Что нет смысла продолжать, если финал известен.

Тишина в зале была абсолютной.

– Она была неправа, – продолжила я. – Я верю в это. Я должна верить в это. Потому что если она была права – то всё, что мы делаем здесь, бессмысленно. Вся наша наука, все наши мечты, все наши надежды – просто отсрочка перед неизбежным концом.

Я указала на карту.

– Там, у Сферы, есть что-то. Я не знаю, что именно. Не знаю, хорошее оно или плохое, опасное или спасительное. Но я знаю, что Молчащие нашли его – и не угасли, как все остальные. Они ушли. Куда-то. К чему-то. Через что-то.

Я опустила руку.

– Я прошу Совет дать мне шанс узнать, куда. Не ради человечества – хотя это тоже важно. Ради моей дочери. Ради возможности доказать ей – пусть она уже не услышит, – что она ошиблась. Что дальше – не пусто.

Я вернулась на своё место.

Голосование заняло три минуты.

Двести восемьдесят семь голосов «за». Тридцать три «против».

Экспедиция «Эпилог» была утверждена.

После голосования я нашла Вострикову в том же коридоре, у того же автомата.

– Красивая речь, – сказала она вместо приветствия. – Манипулятивная, но красивая.

Я достала планшет из кармана.

– Я принимаю условия Консорциума.

Вострикова подняла бровь.

– Быстро.

– У меня нет выбора. – Я положила планшет на край автомата, рядом с её чашкой. – Вы это знаете. Я это знаю. Давайте не притворяться, что это переговоры.

Она посмотрела на меня – долго, оценивающе.

– Вы мне нравитесь, доктор Кейн. Честность – редкое качество.

– Я не честная. Я просто устала врать.

Вострикова усмехнулась – впервые за весь день.

– Это и есть честность. В определённом возрасте.

Она взяла планшет, пролистала страницы.

– Наблюдатель будет выбран из числа кандидатов, одобренных обеими сторонами. Учёный с безупречной репутацией. Никто не заподозрит.

– Я знаю, кого вы выберете, – сказала я. – Вера Нокс. Астрофизик. Семья на орбитальной станции «Гелиос-7», контракт на жизнеобеспечение истекает через пять лет после старта.

Вострикова не изменилась в лице.

– Вы хорошо подготовились.

– Я не глупая, госпожа Вострикова. Я знаю, как работает Консорциум. Шантаж через контракты на жизнеобеспечение – ваш стандартный метод. Вера Нокс – идеальная кандидатура: блестящий учёный, которая сделает всё, чтобы защитить своих детей.

– И что вы собираетесь с этим делать?

Я пожала плечами.

– Ничего. Она – хороший выбор. Она действительно блестящий учёный. И она будет делать свою работу – настоящую работу, не только докладывать вам. Это всё, что мне нужно.

Вострикова наклонила голову, словно увидела меня впервые.

– Вы полны сюрпризов, доктор.

– Я просто стара, госпожа Вострикова. Достаточно стара, чтобы выбирать битвы, которые стоит вести. – Я повернулась к выходу. – Пришлите финальный контракт. Я подпишу.

Я ушла, не оглядываясь. За спиной – её взгляд, тяжёлый и задумчивый.

Шаттл обратно на «Архимед» отходил в полночь.

Я сидела у иллюминатора, смотрела, как Земля уменьшается внизу – голубой шар, окутанный облаками, всё ещё красивый, несмотря на всё, что творилось на его поверхности. Где-то там горели серверные фермы. Где-то там люди требовали вживить себе импланты счастья. Где-то там молились Сфере.

А я – летела обратно, к своей работе, к своим данным, к своему плану.

Экспедиция утверждена. Финансирование обеспечено. Цена – наблюдатель на борту, и право Консорциума решать, что человечество узнает, а что нет.

Сделка с дьяволом. Но какой у меня был выбор?

Без Консорциума – нет антиматерии. Без антиматерии – нет полёта. Без полёта – нет ответов. Без ответов – записка Лиры остаётся последним словом. «Дальше – пусто».

Я не могла этого допустить.

Браслет на запястье мягко светился в темноте каюты – отражение огней за иллюминатором играло на выцветших нитях. Красный, синий, зелёный – цвета, которые когда-то были яркими, а теперь стали почти неразличимы.

«Это чтобы ты меня не забывала».

Я не забывала.

И я летела – чтобы доказать ей, что она ошибалась. Что дальше – не пусто. Что там, у Сферы, есть что-то, что стоит искать.

Что-то, что стоит сорока лет полёта и сделки с дьяволом.

Что-то, что – может быть – искупит мою вину.

За окном Земля превратилась в точку среди звёзд.

Я закрыла глаза и попыталась уснуть.

Сон не шёл. Но это было нормально.

Сон не шёл уже семь лет.

Глава 3: Экипаж

Орбитальная станция «Архимед», центр подготовки экспедиции 3 ноября 2156 года

Досье лежали передо мной веером – двадцать три папки, двадцать три жизни, сжатые до цифр, дат и характеристик. Лучшие из лучших: астронавты, учёные, инженеры, прошедшие первичный отбор из четырёх тысяч кандидатов. Элита человечества, готовая провести сорок лет в консервной банке ради шанса увидеть то, чего никто не видел.

Или умереть, пытаясь.

Комиссия по отбору состояла из пяти человек: я – как научный руководитель экспедиции; адмирал Ковальски – представитель Космического командования; доктор Эрнандес – глава медицинской службы; Хелена Вострикова – наблюдатель от Консорциума; и председатель Ямамото – от Совета Человечества. Пять голосов, пять повесток дня, пять разных представлений о том, каким должен быть идеальный экипаж.

Мы заседали уже третий день. За окном конференц-зала медленно поворачивалась Земля – безразличная к нашим спорам, решениям, надеждам.

– Следующий кандидат, – объявил Ямамото, сверяясь со списком. – Джамаль Орсини, капитан. Командный опыт – двадцать три года. Семь межпланетных миссий, включая первую экспедицию к системе Тау Кита.

Голограмма в центре стола ожила, показывая лицо: мужчина за шестьдесят, седой, морщинистый, с глазами, которые видели слишком много. Шрамы на руках – следы сотен ремонтов в условиях, где ошибка означала смерть. Спокойное выражение человека, который давно перестал бояться.

– Пригласите его, – сказала я.

Джамаль Орсини вошёл в комнату так, как входят люди, привыкшие к командованию: уверенно, но без показухи. Он был ниже, чем я представляла по записям, – сказывались годы в условиях пониженной гравитации. Но в его движениях чувствовалась сила, не физическая – внутренняя. Сила человека, который знает, кто он такой.

Он сел напротив нас, сложил руки на столе. Ждал.

– Капитан Орсини, – начал Ямамото, – благодарим вас за согласие участвовать в отборе. У комиссии есть несколько вопросов.

Орсини кивнул. Его лицо оставалось неподвижным.

Ковальски, как обычно, взял инициативу:

– Капитан, ваш послужной список безупречен. Но я хочу понять мотивацию. Вам шестьдесят один год. Экспедиция займёт минимум восемьдесят лет – сорок туда, сорок обратно. Даже с учётом криосна, вы вернётесь глубоким стариком. Если вернётесь. Почему вы хотите лететь?

Пауза. Орсини посмотрел на адмирала – прямо, без вызова.

– Потому что хочу умереть в движении, – сказал он. – А не в кресле.

Молчание повисло над столом. Ковальски нахмурился.

– Это не ответ.

– Это единственный ответ, который у меня есть, адмирал.

Я подалась вперёд, привлекая внимание.

– Капитан Орсини, я читала ваше досье. Ваши родители выбрали «мягкий уход» в 2138 году. Ваша сестра – в 2144-м. Ваш сын Маркос – в 2151-м.

Что-то промелькнуло в его глазах – не боль, скорее, тень боли, давно ставшая частью ландшафта.

– Да, – сказал он. – Это так.

– Вся ваша семья. Все выбрали уйти добровольно.

– Не все. – Он чуть наклонил голову. – Я ещё здесь.

– Почему?

Он не ответил сразу. Смотрел на свои руки – шрамы, мозоли, следы жизни, прожитой в работе.

– Мой сын, – начал он наконец, – оставил записку. Он написал: «Папа, я просто устал хотеть. Это не плохо. Это честно». – Орсини поднял глаза. – Я понял его. Понял всех – родителей, сестру, сына. Они не были больны. Они не сдались. Они просто… закончили.

Он выпрямился в кресле.

– Но я не закончил. Не знаю почему – может, я тупее, может, упрямее. Но каждое утро я просыпаюсь, и у меня всё ещё есть вопросы. Вещи, которые хочу увидеть. Дороги, которые хочу пройти.

Он посмотрел на меня – прямо, без уклончивости.

– Сфера – последняя дорога. Самая длинная. Самая неизвестная. Я хочу пройти её до конца. Не потому что надеюсь что-то найти – я не настолько наивен. Просто… – Он замолчал, подбирая слова. – Просто хочу умереть в пути. Это лучше, чем умереть в ожидании.

Тишина. Ковальски смотрел на него с выражением, которое я не могла прочитать. Вострикова делала пометки в планшете. Эрнандес листал медицинские данные.

Я думала о Лире.

«Я всё поняла. Дальше – пусто».

Орсини понял свою семью. Понял их выбор. И всё равно остался – не потому что считал их неправыми, а потому что сам был другим.

Может ли человек, потерявший всех, вести других к неизвестности?

Может. Потому что ему нечего терять. И нечего бояться.

– У меня больше нет вопросов, – сказала я.

Голосование было единогласным.

Джамаль Орсини – капитан экспедиции «Эпилог».

Следующим был Илай Торн.

Его досье выглядело безупречно – настолько безупречно, что это само по себе вызывало подозрения. Тридцать восемь лет. Навигатор высшей категории. Десять межпланетных миссий без единого инцидента. Отличные физические показатели, отличные психологические тесты, отличные рекомендации.

Слишком отлично.

Я просматривала записи с камер наблюдения – стандартная процедура, часть проверки безопасности. Торн в своей каюте на станции ожидания: читает, занимается на тренажёрах, медитирует. Много медитирует – по шесть часов в день, иногда больше.

И вот – кадр, который заставил меня замереть.

Торн сидел в позе лотоса, глаза закрыты, на лице – выражение глубокой концентрации. А над его головой, на полке, стояла маленькая голограмма: человек в серебристых одеждах, с бритой головой, с глазами, которые казались слишком светлыми.

Голос Омеги.

Я увеличила изображение, прокрутила назад, убедилась, что не ошиблась. Голограмма была небольшой – сантиметров десять – но узнаваемой. Предмет культа Трансцендентов.

Илай Торн был верующим.

Нет – не просто верующим. Шесть часов медитации в день. Ритуальная поза. Изображение духовного лидера над головой. Это не случайный интерес; это посвящение.

Я откинулась в кресле.

Что это значило? Торн мог быть просто человеком, нашедшим утешение в вере. Многие находили – после моей Теории число обращений в различные религии выросло втрое. Люди искали смысл, и Трансценденты предлагали его – красиво упакованный, с обещанием, что смерть – не конец.

Но Трансценденты также считали Сферу священным объектом. Местом, куда нужно стремиться. Дверью, которую нужно открыть.

Что, если Торн летит не как навигатор, а как паломник?

Что, если он готов… на что? Саботаж? Самопожертвование? Принуждение остальных «войти в дверь»?

Я могла доложить. Показать запись комиссии, потребовать отстранения Торна от кандидатуры. Это было бы правильно. Это было бы безопасно.

Но.

Я смотрела на его лицо – спокойное, сосредоточенное. На его руки – сложенные в мудру, которую я не узнавала. На голограмму над его головой – маленькую фигурку человека, который обещал, что дальше – не пусто.

Лира тоже искала веру. Не в богов – в идеи. Она прочитала мою Теорию и поверила в неё, как другие верят в священные тексты. Поверила настолько, что эта вера убила её.

Кто я такая, чтобы осуждать чужую веру?

И – более практичный вопрос – кто я такая, чтобы отказываться от лучшего навигатора в Солнечной системе из-за того, что он молится не тому богу?

Я закрыла запись.

Илай Торн вошёл в комнату с улыбкой.

Он был красив – той красотой, которая бывает у людей, абсолютно уверенных в себе. Тёмные глаза, чуть расширенные зрачки – побочный эффект медитативных практик или нейростимуляторов, я не могла сказать. Движения плавные, контролируемые, словно каждый жест был отрепетирован.

– Доброе утро, – сказал он, садясь. Голос мягкий, обволакивающий. – Благодарю за возможность участвовать в этом историческом проекте.

Ковальски хмыкнул. Ему не нравились люди, которые начинали с комплиментов.

– Мистер Торн, – начал он, – ваш послужной список впечатляет. Но есть вопросы о вашем… личном времени.

Торн не изменился в лице.

– Я буду рад ответить на любые вопросы, адмирал.

– Вы медитируете по шесть часов в день. Это необычно для человека вашей профессии.

– Медитация помогает мне сохранять концентрацию. – Торн улыбнулся. – Навигация требует абсолютной точности. Мой разум должен быть чистым, свободным от посторонних мыслей.

– Свободным от посторонних мыслей, – повторил Ковальски. – Или полным… других мыслей?

Пауза. Что-то промелькнуло в глазах Торна – быстро, почти незаметно. Настороженность?

– Я не уверен, что понимаю вопрос, адмирал.

– Понимаете, – сказала я. Все повернулись ко мне. – Вы понимаете отлично, мистер Торн. Голограмма в вашей каюте. Голос Омеги.

Тишина.

Торн смотрел на меня – прямо, без уклончивости. Улыбка исчезла с его лица, и под ней обнаружилось что-то другое: не страх, не вызов. Спокойствие. Принятие.

– Вы просматривали записи, – сказал он. Не вопрос – констатация.

– Это стандартная процедура.

Он кивнул.

– Я не скрываю свою веру, доктор Кейн. Но я также не афиширую её – потому что знаю, какие реакции она вызывает.

– Какие же?

– Страх. Подозрение. Убеждённость, что верующий человек не способен мыслить рационально.

Он подался вперёд.

– Позвольте объяснить. Я верю, что Сфера – не просто физический объект. Я верю, что Молчащие нашли что-то – назовите это выходом, переходом, дверью. Я верю, что это «что-то» доступно и нам.

– Вы верите, что Сфера – это путь к спасению?

– Я верю, что Сфера – это путь к ответу. Какой это ответ, я не знаю. Может, он мне понравится. Может, нет. Но я хочу его услышать.

Вострикова подняла голову от планшета.

– Мистер Торн, что вы сделаете, если этот ответ окажется… не тем, что вы ожидали?

Торн повернулся к ней.

– Я приму его. Вера – это не слепое следование за желаемым результатом. Вера – это готовность принять любой результат, потому что он – часть большего замысла.

– Даже если этот результат – смерть?

– Особенно если смерть. – Он снова улыбнулся, и в этой улыбке было что-то, от чего по моей спине пробежал холодок. – Смерть – не конец, госпожа Вострикова. Смерть – это просто ещё один переход.

Молчание.

Я думала: он опасен. Он верит в то, что говорит. Верит настолько, что готов умереть ради этого.

Но – и это было важно – он также лучший навигатор, которого мы можем найти. Его вера не помешает ему вести корабль; напротив, она добавит мотивации. Он полетит к Сфере так, как другие летели бы домой.

И ещё одно: я не доверяла людям без веры. Людям, которые утверждали, что у них нет иллюзий, нет надежд, нет ничего, кроме холодного расчёта. Такие люди либо лгали, либо были пусты внутри.

Торн верил во что-то. Это делало его человеком.

Это также делало его непредсказуемым. Но предсказуемые люди не летят к звёздам.

– У меня больше нет вопросов, – сказала я.

Голосование было три против двух.

Ковальски и Эрнандес голосовали против. Ямамото, Вострикова и я – за.

Илай Торн – навигатор экспедиции «Эпилог».

Я не сказала никому о голограмме. Не потому что хотела скрыть – потому что не видела смысла. Комиссия всё равно проголосовала бы так же. А я… я хотела посмотреть, что будет дальше.

Может, я ошибалась. Может, его вера разрушит миссию.

Но может – просто может – его вера была не слепотой, а другим способом видеть.

Я не знала. И это незнание было частью того, зачем я летела.

Вера Нокс не была сюрпризом.

Я знала, что Консорциум выберет её. Знала о контракте на жизнеобеспечение «Гелиоса-7», о семье в заложниках, о том, что она сделает всё, чтобы защитить своих детей. Вострикова не скрывала этого – или, точнее, не скрывала после того, как я показала, что знаю.

Но знать что-то из досье – одно. Видеть человека – другое.

Нокс была высокой, полноватой, с рыжими волосами, тронутыми сединой. Её руки были покрыты мелкими ожогами – следы лабораторных экспериментов, которые она проводила сама, не доверяя автоматике. На носу – очки; архаичный выбор, почти музейный. «Очки напоминают мне, что я работаю», – говорилось в одном из интервью.

Она вошла в комнату собранно, профессионально. Села, сложила руки на столе. Ждала.

– Доктор Нокс, – начал Ямамото, – благодарим вас за…

– Можно без формальностей? – перебила она. Голос был низким, чуть хрипловатым. – Я знаю, что Консорциум уже договорился о моём участии. Я знаю, что это собеседование – формальность. Давайте просто сделаем то, что должны.

Молчание.

Ковальски кашлянул. Ямамото переглянулся с Вострриковой. Та пожала плечами – жест, который означал: «Я вам говорила».

Я смотрела на Нокс. На её лицо – усталое, решительное. На её глаза – умные, но с чем-то тёмным в глубине. На её руки – которые чуть дрожали, когда она думала, что никто не видит.

– Хорошо, – сказала я. – Без формальностей. Почему вы летите, доктор Нокс?

Она посмотрела на меня.

– Вы знаете почему.

– Я знаю, что говорит Консорциум. Я хочу услышать, что говорите вы.

Пауза. Нокс отвела взгляд – к окну, к Земле, медленно поворачивающейся в черноте.

– У меня две дочери, – сказала она наконец. – Эмили, семь лет. Софи, одиннадцать. Они живут на «Гелиосе-7» с моим мужем Томасом. – Она помолчала. – Контракт на жизнеобеспечение станции истекает через пять лет.

– И Консорциум предложил продлить его. В обмен на вашу… кооперацию.

Нокс повернулась ко мне.

– Вы осуждаете?

Я качнула головой.

– Я бы сделала то же самое. Если бы моя дочь была жива.

Что-то изменилось в её лице. Не смягчилось – скорее, стало более открытым. Как будто она увидела во мне что-то, чего не ожидала.

– Я не шпион, – сказала она. – Не саботажник. Я учёный. Хороший учёный. Я буду делать свою работу – настоящую работу, не ту, за которую платит Консорциум.

– А когда эти две работы войдут в конфликт?

Молчание.

Нокс опустила глаза.

– Я не знаю, – призналась она. – Честно – не знаю. Надеюсь, что не войдут. Надеюсь, что мы найдём что-то… что-то, что можно будет рассказать всем. Без цензуры. Без «дестабилизации».

– А если нет?

Она подняла голову.

– Тогда я выберу своих детей. Каждый раз. Без колебаний. – Её голос был твёрдым. – Вы можете осуждать меня за это. Можете не брать в экипаж. Но я не буду врать вам – или себе.

Я смотрела на неё. На эту женщину, которая оставляла семью ради экспедиции, которая летела, чтобы защитить тех, кого оставляла. Парадокс, завёрнутый в противоречие.

Я понимала её. Слишком хорошо понимала.

Я тоже оставляла Лиру – снова и снова, ради экспедиций, исследований, открытий. Говорила себе: «Это ради неё. Ради её будущего». А потом её будущее закончилось в марсианской пустыне, и все мои оправдания оказались пылью.

Нокс делала то же самое. Оставляла детей, чтобы защитить детей. Жертвовала настоящим ради будущего.

Может, это было правильно. Может, нет. Я не знала.

Но я знала, что осуждать её не имела права.

– У меня больше нет вопросов, – сказала я.

Вера Нокс – астрофизик экспедиции «Эпилог».

Голосование было формальностью. Все знали результат заранее.

После заседания я догнала её в коридоре.

– Доктор Нокс.

Она обернулась. На её лице – настороженность.

– Доктор Кейн.

Я подошла ближе, понизила голос.

– Я хочу, чтобы вы знали кое-что. Я не ваш враг. Я не буду следить за вами. Я не буду докладывать Совету, если вы… – Я замялась, подбирая слова. – Если вы будете делать то, за что вам платит Консорциум.

Она молчала, ожидая продолжения.

– Но я также хочу, чтобы вы знали: там, у Сферы, может быть что-то важное. Что-то, что изменит всё. И если вы уничтожите эту информацию – ради Консорциума, ради контракта, ради чего угодно – я буду знать.

Пауза.

– И что тогда?

Я посмотрела ей в глаза.

– Тогда – ничего. Я не смогу вас остановить. Не смогу наказать. Вы сделаете свой выбор, как я сделала свой. – Я отступила на шаг. – Я просто хочу, чтобы вы знали: выбор будет. И вам придётся с ним жить.

Нокс смотрела на меня долго. Потом кивнула – медленно, без слов.

Она ушла.

Я осталась в коридоре, думая о выборах, которые мы делаем. О детях, которых оставляем. О цене, которую платим.

Рен Сато была маленькой.

Не просто невысокой – маленькой во всех измерениях: тонкие руки, узкие плечи, лицо, которое казалось бы детским, если бы не тёмные круги под глазами и сеть мелких шрамов на запястьях. Она царапала себя, когда думала – нервная привычка, которую психологи отмечали во всех отчётах.

Ей было тридцать четыре года. Она выглядела на сорок.

– Доктор Сато, – начал Ямамото, – ваша работа по расшифровке языков мёртвых цивилизаций не имеет аналогов. Вы единственный специалист, способный интерпретировать архивы Молчащих.

Сато кивнула. Её губа была закушена – я уже заметила эту привычку в записях. Она всегда закусывала губу, когда была напряжена.

– Благодарю за признание, председатель.

Голос был тихим, неуверенным – контраст с содержанием досье, которое описывало гения, разгадавшего загадки, над которыми бились целые институты.

Ковальски, как обычно, пошёл прямо к делу:

– Доктор Сато, у меня вопрос о вашей работе над архивами Молчащих. В отчётах есть пробел – период в три месяца, когда вы не публиковали ничего и не появлялись в лаборатории.

Сато вздрогнула.

Я видела это – маленькое, почти незаметное движение. Как будто кто-то ударил её током. Её рука метнулась к запястью, пальцы начали царапать кожу.

– Я… – Она замолчала, сглотнула. – Я взяла отпуск. По личным причинам.

– Каким причинам?

– Личным. – Её голос стал твёрже, но что-то в нём дрожало. – Это не относится к моей квалификации.

Ковальски хотел продолжить, но я подняла руку.

– Адмирал, позвольте. – Я повернулась к Сато. – Доктор, я не буду спрашивать о том, что произошло три месяца назад. Это ваше дело. Но я хочу понять: ваша работа над архивами Молчащих – она дала какие-то результаты, которые… беспокоят вас?

Молчание.

Сато смотрела на меня – и в её глазах было что-то, чего я не ожидала. Не страх. Не смущение.

Узнавание.

Как будто она видела во мне что-то знакомое. Что-то, что несла сама.

– Я расшифровала кое-что, – сказала она наконец. – Три слова. Из архитектурных структур Молчащих. Все остальные считали это шумом, но я… – Она замолчала. – Я увидела паттерн.

– Три слова?

«Три слова – начало», – прозвенело в моей голове. Послание из будущего.

– Да. Три слова. Или три… концепции. Их язык не переводится напрямую. – Сато закусила губу сильнее; я видела, как побелела кожа. – Я записала перевод. Потом – сожгла бумагу. Но нельзя сжечь то, что уже в голове.

– Что это были за слова?

Она покачала головой.

– Я не могу вам сказать. Не сейчас. Может, никогда. – Она подняла глаза. – Но я лечу, чтобы убедиться, что ошиблась. Что мой перевод – неверен. Что Молчащие имели в виду что-то другое.

Я смотрела на неё. На эту маленькую женщину, которая несла в голове что-то настолько тяжёлое, что оно оставило следы на её теле. Что-то, о чём она не могла говорить, но не могла забыть.

Три слова.

Какие три слова?

«Три слова – начало. Семь слов – конец. Между ними – выбор».

Я хотела спросить. Хотела потребовать ответа. Но что-то в её глазах – в этой боли, в этом узнавании – остановило меня.

Она несла свою ношу, как я несла свою. Заставлять её говорить было бы жестокостью.

– У меня больше нет вопросов, – сказала я.

Рен Сато – ксенолингвист экспедиции «Эпилог».

После голосования она подошла ко мне – неуверенно, как подходят к человеку, которого боятся и которому доверяют одновременно.

– Доктор Кейн.

– Доктор Сато.

Пауза. Она смотрела на свои руки – на шрамы, на свежие царапины.

– Спасибо, – сказала она наконец. – За то, что не настаивали.

– Вы расскажете, когда будете готовы. Или не расскажете. Это ваш выбор.

Она кивнула.

– Ваша дочь, – сказала она вдруг. – Лира. Я читала о ней. Мне жаль.

Я молчала. Сочувствия я слышала достаточно за эти годы; оно больше не резало.

– Она прочитала вашу Теорию, – продолжила Сато. – И не смогла… справиться с тем, что узнала.

– Да.

– Я понимаю. – Её голос был еле слышен. – Я тоже прочитала кое-что. И тоже не могу… справиться.

Она ушла, не дожидаясь ответа.

Я стояла в коридоре и думала о знании. О том, как оно ломает людей. О том, что некоторые вещи лучше не знать.

Но также – о том, что незнание не спасает. Что правда существует независимо от того, готовы мы к ней или нет.

Рен Сато знала что-то. Что-то важное. Что-то страшное.

Я узнаю, что именно. Рано или поздно.

Но не сейчас.

Маркус Дэй был другим.

Не в смысле странным – в смысле простым. Нормальным. Таким… обычным, что это само по себе казалось необычным среди кандидатов, каждый из которых нёс свою трагедию.

Ему было сорок четыре года. Бортинженер высшей категории. Двадцать лет ремонта кораблей в условиях, где малейшая ошибка означала катастрофу. Руки в мозолях, лицо – неопределённое, легко забываемое. Он говорил мало и по делу.

– Мистер Дэй, – начал Ковальски, – ваш послужной список впечатляет. Но я не вижу очевидной причины, почему вы хотите участвовать в экспедиции такого уровня риска. У вас нет… – он замялся, – …особых обстоятельств.

Дэй пожал плечами.

– Мне скучно.

Молчание.

– Скучно? – переспросил Ямамото.

– Да. Скучно. – Дэй скрестил руки на груди. – Я чиню корабли двадцать лет. Я знаю каждый болт, каждый кабель, каждую систему. Ничего нового. Никаких вызовов. Всё одно и то же, снова и снова.

Он посмотрел на нас – прямо, без уклончивости.

– Сфера – это что-то новое. Что-то, чего никто не видел. Я хочу посмотреть, как оно работает.

– Работает? – Эрнандес поднял бровь. – Вы говорите о Сфере как о механизме.

– Всё – механизм. Просто некоторые механизмы мы ещё не понимаем.

Я подалась вперёд.

– Мистер Дэй, у большинства кандидатов на эту экспедицию есть… личные причины. Потери. Травмы. Вопросы, на которые они ищут ответы. У вас ничего подобного нет?

Дэй посмотрел на меня. В его глазах не было глубины, которую я видела у Орсини, не было огня, который горел в Торне. Просто… спокойствие. Практичность.

– Нет, – сказал он. – У меня всё хорошо. Родители живы, сестра – тоже. Работа нравится. Жизнь… нормальная.

– Тогда почему?

Он помолчал, подбирая слова.

– Потому что я хочу увидеть что-то по-настоящему новое. Не усовершенствованную версию старого. Не «следующее поколение» того, что уже было. Что-то… другое. – Он чуть наклонил голову. – Говорят, Сфера – это технология, которую мы не понимаем. Физика, которая не вписывается в наши модели. Для меня это… – Он запнулся, и впервые в его голосе появилось что-то, похожее на эмоцию. – Это как когда ребёнок впервые видит двигатель. Хочется разобрать, понять, собрать обратно. Хочется знать, как это работает.

Я смотрела на него. На этого человека без трагедии, без миссии, без экзистенциального груза. Просто любопытный инженер, который хочет посмотреть на что-то новое.

В мире, где все ищут смысл, он просто хотел делать работу. Понять механизм. Увидеть, как крутятся шестерёнки вселенной.

Может, это и было ответом. Может, не нужно искать великий смысл. Может, достаточно просто – любопытства. Желания узнать, как это работает.

– У меня больше нет вопросов, – сказала я.

Маркус Дэй – бортинженер экспедиции «Эпилог».

Голосование было единогласным. Никто не возражал против человека, который просто хотел делать свою работу.

Последней была Ада Чэнь.

Её досье было… тяжёлым. Не в смысле объёма – в смысле содержания. Специалист по терминальным состояниям сознания. Изучала синдром угасания с первых лет эпидемии. Работала в хосписах, в «Садах Завершения», в исследовательских лабораториях, где пытались понять, почему люди выбирают умереть.

Ей было тридцать девять лет. Она выглядела моложе – тёплое лицо, располагающее к доверию. Волосы собраны в практичный пучок. Глаза – внимательные, видящие.

Такие глаза были у хороших врачей. У людей, которые смотрели на тебя и понимали больше, чем ты говорил.

– Доктор Чэнь, – начал Ямамото, – ваша специализация необычна для космической экспедиции. Терминальные состояния сознания… это не совсем та область, которую ожидаешь увидеть на борту исследовательского корабля.

Чэнь улыбнулась – тепло, но с грустью.

– Это именно та область, председатель. Экипаж проведёт сорок лет в замкнутом пространстве. Некоторые из них несут… тяжёлый багаж. – Она скользнула взглядом по мне – быстро, почти незаметно. – Моя работа – убедиться, что они доберутся до цели в состоянии, позволяющем выполнить миссию.

– Вы говорите о психологической поддержке?

– Я говорю о понимании. – Её голос был мягким, но твёрдым. – Синдром угасания – это не болезнь в традиционном смысле. Это… состояние. Когда человек больше не видит смысла продолжать. Не из-за боли, не из-за страха – просто потому, что кажется: всё уже было, всё уже понято, дальше – ничего нового.

Она помолчала.

– Экспедиция к Сфере – это последний рубеж. Место, где «ничего нового» невозможно по определению. Но именно поэтому экипаж будет особенно уязвим. Если они доберутся до Сферы и не найдут того, что ищут… – Она не закончила. Не нужно было.

Эрнандес просматривал её медицинские данные.

– Доктор Чэнь, в вашем досье есть упоминание о личной утрате. Ваш брат…

– Вэй, – сказала она. Голос не дрогнул, но что-то в нём изменилось. – Мой брат Вэй умер от синдрома угасания пятнадцать лет назад. Ему было двадцать шесть.

Молчание.

Я смотрела на неё – на эту женщину, которая потеряла брата так же, как я потеряла дочь. На её лицо – спокойное, профессиональное. На её глаза – которые видели слишком много смерти и научились с ней жить.

– Это причина, по которой вы стали изучать синдром? – спросила я.

– Да. – Она посмотрела на меня – прямо, без уклончивости. – Я хотела понять. Почему он ушёл. Что он видел в конце. Что заставило его решить, что дальше – не стоит.

«Дальше – пусто», – прозвенело в моей голове.

– И вы поняли?

Пауза.

– Нет, – сказала она наконец. – Я видела сотни случаев. Разговаривала с сотнями людей на грани ухода. Я знаю симптомы, паттерны, факторы риска. Но я до сих пор не понимаю… почему.

Она сложила руки на столе.

– Сфера, возможно, содержит ответ. Молчащие ушли, но не угасли – или угасли иначе, чем все остальные. Может, там, у Сферы, я найду то, что искала пятнадцать лет.

Я смотрела на неё. На эту женщину, которая несла ту же рану, что и я. Которая искала тот же ответ.

Мы были похожи. Слишком похожи.

И именно поэтому она должна была лететь.

– У меня больше нет вопросов, – сказала я.

Ада Чэнь – врач и психолог экспедиции «Эпилог».

После заседания она нашла меня в коридоре. Как будто знала, что я буду ждать.

– Доктор Кейн.

– Доктор Чэнь.

Мы стояли друг напротив друга – две женщины, потерявшие близких, ищущие ответы в далёком космосе.

– Вы потеряли дочь, – сказала она. Не вопрос – констатация.

– Да.

– Семь лет назад. В день вашей презентации.

– Да.

Она кивнула – медленно, понимающе.

– Я хочу, чтобы вы знали: я не буду пытаться вас «лечить». Вы не больны. Вы – человек, который пережил утрату и нашёл способ продолжать. – Она помолчала. – Но если вы когда-нибудь захотите поговорить… я буду рядом.

Я смотрела на неё. На её тёплое лицо, на её внимательные глаза.

– Вы тоже не больны, – сказала я. – Вы тоже потеряли и продолжаете.

– Я знаю.

– Вы надеетесь найти его там? У Сферы?

Пауза. Что-то промелькнуло в её глазах – надежда? страх? Что-то, что она тщательно скрывала за профессиональной маской.

– Я надеюсь найти ответы, – сказала она. – Кем бы они ни были.

Она ушла.

Я осталась в коридоре, думая о том, что она сказала. И о том, чего не сказала.

Она надеялась найти брата. Не буквально – она была слишком рациональна для этого. Но что-то… какой-то след, какое-то объяснение, какой-то знак того, что его уход не был концом.

Как я надеялась найти Лиру.

Не её саму. Но – ответ. Доказательство того, что она ошибалась. Что «дальше» – не пусто.

Мы все летели к Сфере по одной и той же причине: искали то, что потеряли.

Вопрос был в том, найдём ли.

Экипаж был сформирован.

Шесть человек. Шесть историй. Шесть причин лететь к звёздам.

Джамаль Орсини, капитан. Человек, потерявший всю семью и выбравший движение вместо смерти.

Илай Торн, навигатор. Верующий, который видел в Сфере дверь к спасению – или к чему-то большему.

Вера Нокс, астрофизик. Мать, которая летела, чтобы защитить детей, которых оставляла.

Рен Сато, лингвист. Женщина, несущая знание, которое не могла забыть и боялась подтвердить.

Маркус Дэй, инженер. Единственный, кто летел просто потому, что хотел увидеть что-то новое.

Ада Чэнь, врач. Сестра, ищущая ответ на вопрос, который задала пятнадцать лет назад.

И я – Сибила Кейн. Мать, пытающаяся опровергнуть последние слова своей дочери.

Семь человек – включая меня. Семь причин. Семь надежд, запертых в одном корабле на сорок лет.

Что могло пойти не так?

Вечером я сидела в своей каюте, просматривая досье в последний раз.

Не для проверки – для понимания. Я пыталась увидеть этих людей не как кандидатов, не как функции в экипаже, а как людей. Со своими ранами. Со своими тайнами.

Орсини – спокойный, принявший смерть. Но какой ценой пришло это спокойствие?

Торн – уверенный, верующий. Но какие сомнения прячутся под маской веры?

Нокс – профессиональная, вынужденная. Но что она сделает, когда придётся выбирать?

Сато – испуганная, знающая. Но какие три слова она не смеет произнести?

Дэй – простой, любопытный. Но что скрывается за этой простотой?

Чэнь – тёплая, понимающая. Но какую надежду она прячет от самой себя?

Я закрыла планшет.

За окном каюты медленно поворачивалась Земля – голубой шар в черноте космоса. Дом, который мы оставляли. Мир, который раскалывался на части, пока мы готовились лететь к звёздам.

Через несколько месяцев мы стартуем. Шестеро – нет, семеро – человек в консервной банке, летящей к неизвестности.

Каждый из нас нёс свою тайну. Каждый искал свой ответ.

Найдём ли мы что-нибудь? Или просто сгорим в пустоте, как все цивилизации до нас?

Я не знала.

Но я летела. Потому что не могла не лететь.

Потому что там, у Сферы, был шанс – пусть ничтожный – услышать что-то, кроме тишины.

Что-то, кроме «дальше – пусто».

Браслет на моём запястье тихо светился в темноте – отражение звёзд за иллюминатором. Красный, синий, зелёный – цвета, которые давно потеряли яркость, но не потеряли смысл.

«Это чтобы ты меня не забывала».

Я не забывала.

И я летела – чтобы доказать ей, что она ошибалась.

Или узнать, что она была права.

В любом случае – я летела.

Глава 4: Старт

Орбитальная станция «Архимед», стыковочный модуль 17 марта 2156 года

Двести метров стали.

Я стояла у смотрового окна стыковочного модуля и смотрела на корабль, который должен был стать моим домом – на сорок лет, а может, и навсегда. «Эпилог» висел в пустоте, освещённый прожекторами станции: вытянутый цилиндр с расширением в носовой части и сужением в кормовой, где громоздились дюзы антиматерийных двигателей. В лучах прожекторов его корпус отливал матовым серебром – покрытие для защиты от космического излучения.

Двести метров. Сорок тысяч тонн. Шесть человеческих жизней.

И один вопрос, ради которого всё это было построено.

– Доктор Кейн?

Я обернулась. Техник в оранжевом комбинезоне – молодой, с нервным лицом человека, осознающего историческую значимость момента.

– Шаттл готов. Экипаж собирается в транзитной зоне.

Я кивнула. Бросила последний взгляд на «Эпилог» – на этот металлический кокон, в котором нам предстояло провести остаток наших жизней.

«Этот металл будет моим миром», – подумала я. – «Сорок лет туда. Сорок обратно. Если вернусь».

Если.

Транзитная зона гудела голосами. Журналисты, официальные лица, представители всех трёх фракций – они собрались здесь, чтобы увидеть, как семеро людей отправляются в неизвестность. Камеры парили в воздухе, фиксируя каждый наш шаг. Голографические экраны транслировали церемонию на все уголки Солнечной системы.

Экипаж стоял в ряд на помосте перед шлюзом: Джамаль – спокойный, с руками, сложенными за спиной; Илай – с улыбкой, которая не достигала глаз; Вера – бледная, с взглядом, устремлённым куда-то поверх толпы; Рен – маленькая, нервная, с закушенной губой; Маркус – невозмутимый, как будто происходящее его не касалось; Ада – тёплая, внимательная, единственная, кто смотрел на людей, а не мимо них.

И я. Сибила Кейн, пятьдесят девять лет, ксеноархеолог, автор Теории, которая расколола человечество. Мать мёртвой дочери.

Председатель Ямамото вышел к микрофону. Его голос, усиленный динамиками, разнёсся по залу:

– Сегодня мы становимся свидетелями момента, который войдёт в историю. Экспедиция «Эпилог» – самое амбициозное путешествие в истории нашего вида. Сорок лет до цели. Сорок лет обратно. Восемьдесят лет – целая человеческая жизнь – ради ответа на вопрос, который преследует нас с тех пор, как мы впервые подняли глаза к звёздам.

Я не слушала. Я смотрела на Землю – через огромное панорамное окно за спинами толпы. Голубой шар, испещрённый белыми спиралями облаков. Дом. Место, где я родилась, выросла, потеряла всё, что любила.

Место, которое я оставляла.

– …семь храбрецов, готовых пожертвовать всем ради знания…

Храбрецы. Я едва не рассмеялась. Мы не были храбрецами. Мы были беглецами. Каждый из нас бежал от чего-то – от потери, от вины, от пустоты. Сфера была просто достаточно далеко, чтобы побег выглядел как миссия.

– …и пусть их путешествие принесёт ответы, которые так нужны человечеству…

Я смотрела на Землю и думала о Лире.

Где-то там, на Марсе, была её могила. Простой камень в красной пустыне, с именем и датами. Я не была там ни разу с похорон. Не могла заставить себя. Как будто, если я не увижу надгробие – смерть окажется не совсем реальной.

Глупость, конечно. Смерть была реальнее всего остального. Смерть была единственной константой во вселенной, где всё остальное менялось.

– …от имени Совета Человечества, я объявляю экспедицию «Эпилог» официально начатой!

Аплодисменты. Вспышки камер. Крики в толпе – некоторые восторженные, некоторые протестующие. Я видела плакаты Реставраторов: «ЗНАНИЕ УБИВАЕТ». Видела серебристые одежды Трансцендентов: «ДВЕРЬ ОТКРЫТА». Видела слёзы на лицах людей, которых не знала и никогда не узнаю.

Джамаль шагнул к микрофону. Толпа затихла.

– Мы не герои, – сказал он. Голос был ровным, спокойным – голос человека, который давно перестал заботиться о том, что о нём думают. – Мы просто люди, которые хотят узнать. Это всё. Ничего больше.

Он помолчал.

– Когда мы вернёмся – если вернёмся – мир изменится. Вы изменитесь. Мы изменимся. Но одно останется неизменным: мы летим, потому что не можем не лететь. Потому что вопрос важнее ответа. Потому что поиск – это всё, что у нас есть.

Он отступил от микрофона. Ни аплодисментов, ни криков – только тишина. Толпа смотрела на нас, и в этой тишине было что-то, чего я не ожидала.

Уважение. Или, может быть, страх.

Шлюз за нашими спинами открылся. Пора.

Шаттл был маленьким – шесть кресел в два ряда, узкие иллюминаторы, запах рециркулированного воздуха. Мы пристегнулись молча; никто не хотел говорить. Снаружи, за толстым стеклом, станция «Архимед» медленно отдалялась – и вместе с ней последняя ниточка, связывавшая нас с домом.

Шаттл развернулся, и я увидела «Эпилог» вблизи.

Он был… красив. Странная мысль, но правдивая. Двести метров стали, рассчитанной на вечность, – и в этих линиях, в этих пропорциях была своя эстетика. Эстетика функции, возведённой в абсолют. Ничего лишнего. Ничего случайного. Каждый болт, каждый сварной шов – результат расчётов, которые должны были сохранить нам жизнь на протяжении восьмидесяти лет.

Или убить нас быстро, если расчёты окажутся неверны.

Стыковка прошла гладко – мягкий толчок, щелчок захватов, шипение выравнивающегося давления. Шлюз открылся, и мы вплыли внутрь.

Первое, что я почувствовала, – запах.

Новый корабль пах металлом, пластиком, чем-то химическим, чему я не знала названия. Запах чистоты, стерильности, отсутствия жизни. Это был запах места, которое ещё не стало домом – потому что дом пахнет людьми, которые в нём живут. Их едой, их потом, их дыханием. «Эпилог» пах пустотой.

Пока пустотой.

– Добро пожаловать на борт, – раздался голос из динамиков. Мягкий, нейтральный, лишённый пола и возраста. – Я «Харон», бортовой искусственный интеллект. Все системы функционируют в штатном режиме. До старта – сорок три минуты.

Харон. Перевозчик душ в царство мёртвых. Кто-то в комитете по наименованию обладал мрачным чувством юмора.

Мы разошлись по кораблю – каждый в свою каюту, чтобы подготовиться к разгону. Я шла по коридорам и касалась стен, как слепой касается стен незнакомого дома. Гладкий металл под пальцами. Мягкий свет, льющийся из скрытых источников. Тишина, нарушаемая только гулом систем жизнеобеспечения.

Этот металл будет моим миром.

Коридор вёл в носовую часть – туда, где располагались жилые отсеки. Шесть кают, каждая двенадцать квадратных метров. Койка, рабочий стол, встроенный шкаф, иллюминатор. Минимум необходимого, максимум функциональности. Тюремная камера, замаскированная под жилое помещение.

Или, может быть, монашеская келья. В зависимости от точки зрения.

Моя каюта была в конце коридора. Я вошла, закрыла дверь, села на койку. Иллюминатор показывал космос – черноту, усыпанную звёздами. Где-то там, в сорока световых годах, была Сфера. Точка, к которой мы летели. Ответ – или ещё один вопрос.

Я подняла руку, посмотрела на браслет.

Красный, синий, зелёный. Цвета давно выцвели, нити истрепались. Восемнадцать лет он был на моём запястье – каждый день, каждую ночь. Единственная физическая связь с Лирой, которая у меня осталась.

Я закрыла глаза.

Орбитальная станция «Деметра», система Тау Кита. Восемнадцать лет назад.

Я возвращалась с раскопок Кристаллических Архитекторов – три месяца в руинах, три месяца вдали от дома. Руки всё ещё помнили текстуру выращенных кристаллов, глаза – странный преломлённый свет их мёртвых городов. Я была измотана, счастлива, полна открытий, которые нужно было записать, проанализировать, опубликовать.

И соскучилась. Боже, как я соскучилась.

Лира ждала меня в доке – маленькая фигурка в слишком большом комбинезоне, с растрёпанными волосами и чем-то зажатым в кулаке. Восемь лет. Она казалась такой маленькой после трёх месяцев среди руин цивилизации, строившей здания размером с горы.

– Мама!

Она бросилась ко мне по коридору, и я едва успела опуститься на колени, чтобы поймать её. Она врезалась в меня, обхватила руками шею, прижалась так крепко, что стало трудно дышать.

– Мама, мама, мама…

– Я здесь, малышка. Я вернулась.

– Ты так долго! Папа говорил, что ты вернёшься, но ты так долго!

Три месяца. Вечность для ребёнка.

Лира отстранилась, посмотрела на меня своими огромными глазами – моими глазами, тёмными, слишком серьёзными для её возраста.

– Мама, я сделала тебе подарок.

Она протянула кулак, раскрыла ладонь. Там лежал браслет – переплетённые нити, красные, синие, зелёные. Неровный, кривой, с узелками, которые не удалось спрятать. Идеальный.

– Это чтобы ты меня не забывала. Когда улетаешь.

Я взяла браслет. Нити были тёплыми от её ладони. Я надела его на запястье – он едва налез, детские руки плели для детских рук.

– Я никогда тебя не забываю, Лира.

– Правда?

– Правда.

Она обняла меня снова – крепко, отчаянно, как будто боялась, что я растворюсь в воздухе.

– Ты же вернёшься? Всегда?

– Всегда.

Я солгала. Я не знала, что лгу – тогда ещё не знала. Но это была ложь. Потому что я не вернулась. Не успела. Потому что в следующий раз, когда я увидела Лиру, она лежала в гробу, а я держала записку, которую она оставила.

Семь слов. Семь слов, которые убили её.

И браслет на моём запястье – единственное, что осталось от обещания, которое я не сдержала.

– Доктор Кейн? – Голос Харона вырвал меня из воспоминаний. – До старта пятнадцать минут. Пожалуйста, займите своё место в командном модуле.

Я открыла глаза. За иллюминатором космос остался неизменным – чёрный, равнодушный, бесконечный.

Я встала, провела пальцами по браслету. Нити были шершавыми под подушечками пальцев – старыми, истрёпанными, но всё ещё целыми.

«Это чтобы ты меня не забывала».

Я не забыла.

Я летела к звёздам, чтобы доказать, что ты ошибалась.

Командный модуль располагался в носовой части «Эпилога» – полусфера из усиленного стекла, дающая обзор на сто восемьдесят градусов. Шесть кресел, расположенных полукругом вокруг центральной консоли. Голографические дисплеи, мерцающие данными. И вид – вид, от которого перехватывало дыхание.

Земля висела перед нами – огромная, сине-белая, живая. Я видела очертания континентов сквозь облака: Африку, повёрнутую к нам; край Европы; бесконечный простор Атлантики. Где-то там, невидимый отсюда, был Марс – красная точка, на которой я родилась и на которой похоронила дочь.

Экипаж уже занял места. Джамаль – в центральном кресле, руки на подлокотниках, взгляд устремлён на Землю. Илай – слева от него, с закрытыми глазами и шевелящимися губами, беззвучно произносящий что-то, похожее на молитву. Вера – справа, бледная, с руками, вцепившимися в ремни безопасности. Рен – у бокового дисплея, нервно постукивающая пальцами по панели. Маркус – у инженерной консоли, проверяющий показания систем. Ада – в кресле у медицинского терминала, внимательно наблюдающая за всеми нами.

Я заняла своё место – между Адой и Рен, у научной консоли.

– Экипаж в сборе, – сказал Джамаль. Его голос был ровным, как будто он объявлял о начале обычной смены. – Харон, статус систем.

– Все системы в норме, капитан. Антиматерийные двигатели заряжены. Курс рассчитан. Время до старта – восемь минут.

Восемь минут.

Восемь минут, и мы отправимся в путешествие, которое продлится дольше, чем жизнь большинства цивилизаций. Восемь минут, и между нами и Землёй начнёт расти расстояние – сначала километры, потом тысячи, миллионы, световые годы. Расстояние, которое невозможно преодолеть в обратном направлении, потому что время движется только вперёд, и каждая секунда уносит нас всё дальше от того, что мы оставляем.

Я смотрела на Землю и думала о всех людях, которых оставляла. О коллегах, которые продолжат исследования без меня. О студентах, которые станут учёными и состарятся, пока я буду спать в криокамере. О Дэвиде – бывшем муже, которого не видела годами и которого, вероятно, не увижу больше никогда.

О Лире.

Её я оставляла давно – каждый раз, когда улетала на очередные раскопки. «Это ради тебя», – говорила я себе. «Ради её будущего». А потом её будущее закончилось, и все мои оправдания рассыпались в прах.

Теперь я улетала окончательно. Не на три месяца, не на год – на восемьдесят лет. К тому времени, когда я вернусь – если вернусь – от мира, который я знала, не останется ничего. Люди, которых я знала, будут мертвы. Города изменятся. История продолжится без меня.

И Лира всё ещё будет мертва. Это единственное, что останется неизменным.

– Пять минут, – объявил Харон.

Я закрыла глаза.

– Три минуты.

Джамаль повернулся к нам – медленно, обводя взглядом каждого члена экипажа.

– Я не мастер речей, – сказал он. – И не буду притворяться. Но есть кое-что, что я хочу сказать, прежде чем мы отправимся.

Он помолчал.

– Мы все здесь по своим причинам. У каждого – своя история, своя боль, свой вопрос. Я не знаю всех ваших причин, и не спрашиваю. Это не моё дело.

Его взгляд остановился на мне – на секунду, не дольше.

– Но одно я знаю точно: мы летим вместе. Сорок лет в одной банке. Это дольше, чем большинство из нас прожили на Земле. К концу этого путешествия мы либо будем семьёй, либо будем мертвы.

Он выпрямился в кресле.

– Я выбираю семью.

Тишина. Я смотрела на него – на этого старого капитана, который потерял всех близких и всё ещё находил силы двигаться вперёд. В его глазах не было надежды – только спокойствие. Спокойствие человека, который давно перестал бояться.

– Одна минута, – сказал Харон.

Джамаль положил руки на подлокотники.

– «Эпилог» к старту готов.

Разгон начался мягко – едва ощутимое давление, прижимающее к спинке кресла. Антиматерийные двигатели работали плавно, без рывков; инженеры Консорциума знали своё дело.

На главном дисплее появилась траектория – длинная кривая, уходящая от Земли к краю Солнечной системы. Первая фаза: разгон до 0.25 скорости света. Вторая фаза: крейсерский полёт. Третья фаза: торможение у цели. Сорок лет, разбитые на три этапа, каждый из которых мог убить нас десятком разных способов.

Земля начала отдаляться.

Сначала медленно – казалось, мы едва движемся. Но цифры на дисплее говорили другое: 100 км/с, 200, 500. Скорость росла, и вместе с ней росло расстояние между нами и домом.

Я смотрела на Землю. На голубой шар, который становился всё меньше. На облака, которые сливались в белую дымку. На континенты, которые превращались в неразличимые пятна.

Где-то там – станции, города, люди. Девять миллиардов человеческих существ, занятых своими жизнями, своими проблемами, своими надеждами и страхами. Они смотрели на нас – или не смотрели, занятые чем-то более важным. Для них мы были строчкой в новостях, исторической сноской, семерыми безумцами, летящими в никуда.

Для меня они были всем, что я оставляла.

Давление усилилось – двигатели вышли на полную мощность. Перегрузка вдавливала в кресло, делала каждый вдох усилием. Голова кружилась, в ушах стучало – кровь пыталась приспособиться к нагрузке, для которой человеческое тело не было создано.

– Перегрузка два g, – сообщил Харон. – В пределах нормы. Продолжительность фазы активного разгона – четыре часа.

Четыре часа. Четыре часа, и мы наберём скорость, достаточную для того, чтобы покинуть Солнечную систему. Четыре часа, и расстояние до Земли станет непреодолимым.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.