# Выпустить Рэма

Света Чей

Август в Уймонской долине. Черемуха созрела, покосы скоро закончатся, а Маше через три дня в новую школу. Её мир держится на двух опорах: на рассказах бабушки и на верном псе Рэме. Но одна ложь брата переломит хребет этому миру. Пронзительный рассказ о семье, где любовь похожа на цепь, правда – на оторванную лапу, а взросление – на долгий путь домой в темноте.

## Маша

Привычно стукнули ворота. Но этот звук был первым, который  услышала Маша, пробуждаясь. Затем послышалось шарканье  по доскам тротуара, и вскоре голос бабы Наташи:

– Здорова. Здорова. Она спит что ли ещё? Смотри, испортишь девку.

Мама долго не отвечала, и Маша, ждавшая за голосом бабушки голос матери, совсем проснулась.

Часы показывали 8:35, хотелось перевернуться на другой бок и ещё поспать, сладко ощущая своё тело под ватным одеялом.  Но бабушка начала рассказывать про знакомую девушку из своей молодости, которой позволяли спать сколько угодно, и к чему это привело. Маша любила бабушкины истории, её высокий и скрипучий голос, все слова, выговариваемые особым, старообрядческим тоном. Всё-то у неё «текёт», «обыгивается», и «сделалося». Хотелось взять кассету и тайком записать хоть один разговор на магнитофон. Но она не решалась просить, баба Наташа бы отказалась наверняка.

Рассказ подходил к концу, когда Маша уже сидела на постели и прочёсывала пальцами волнистые волосы.

– Так-то, Инна. Смотри за девкой-то нашей.

– Да смотрю я, смотрю. Но ведь не усмотришь.

– Пойду, гляну, спит ли.

Маша напряглась, захотелось прыгнуть как в детстве, под одеяло и притвориться спящей. Но она удержалась от соблазна, замерла, с пальцами в волосах.

Аккуратно раздвинув зеленые шторы, баба Наташа  вошла в комнату.

– Привет-привет, Марья. Вот и молодец, что проснулась пораньше. Кто рано встаёт, тому бог подаёт, сама знаешь. – Бабушка ласково глядела на внучку. На ней был нарядный темно-красный платок с люрексом и цветами, цветастое платье, бежевый кардиган – она любила наряжаться, и образ был тщательно выверенный, почти праздничный. Так баба Наташа приходила почти каждое утро проведать внучку.  Маша удивлялась искусно завязанному платку  – она  видела бабушку «простоволосой», только на ночёвке, или если баба Наташа изредка мылась у них в бане, когда свою не могла истопить из-за здоровья. Смутные воспоминания подсказывали, что волосы у бабушки были когда-то значительно темнее, чем её собственные, золотистые, лишь начавшие темнеть в пепельный.

– Здравствуйте, – Маша слегка натянула губы в привычной улыбке. Когда-то бабушка рассказала ей, что они к своим дедам обращались только на «Вы», Маше это понравилось.

–Ты косы-то на ночь заплетай, не будешь потом по утрам просыпаться лохматая.

– По телевизору говорят, голова не отдохнёт, даже не знаю.

– Глупости всё это. Заплетай и веревочкой или тряпочкой перевязывай.

– Я попробую.

– То-то. Вот увидишь, отрастёт коса до пояса.

– Спасибо.

– Черёмуха у меня поспела, пришла бы, собрала.

– Мама просила у нас собрать, я у вас завтра соберу, постоит поди?

– Постоит, постоит. Дождя если не будет, приходи завтра. Пока-пока, я пошла!

– Мама, позавтракай с нами! – Громко попросила мать из кухни.

– Нет, Инна, я пойду, мне еще к Диме надо зайти, Там Ленка, кажется, опять молоко проквасила, воняет на всю улицу.  Завела 5 коров, а с молоком не справляется, пойду материться. Там, однако, ещё Димкина одежда киснет, весь этот букет благоухает на всю Ивановскую!

– Она же опять пошлёт тебя. Останься лучше, Анна мёду за яички дала, у меня вчерашние пироги  есть…

– А и пускай посылает! – Голос бабушки зазвенел. – Пускай, раз совести нету! – Говорила она уже из сенок, и через открытую дверь, занавешенную тюлем, летели, затихая, отзвуки её голоса.

Мама ничего не ответила, просто брякала посудой, собирая на стол.

Маша подошла к окну, выходящему в огород. В углу ограды  огромный тальник закрывал полнеба, а под деревом собачья будка. Маша увидела, что  Рэм, прицепленный на ночь, валялся рядом с будкой. Мохнатый, огромный, он лежал, вытянув длинные коричневые лапы, и на вытоптанной земле напоминал кусок брошенной шкуры. Рядом с ним копошились две курицы, тайком пролезшие под забором из сетки-рабицы. Они осторожно ходили вокруг пса, что-то клевали у его ног и тихонько подкрадывались к нетронутому куску хлеба и грязной миске с водой.

– Рэм опять всю ночь пролежал и не притронулся к еде. Я же говорила, нужно его кормить до того, как прицеплять! – Маша быстро сняла ночнушку и надела шорты с майкой. Прошла через кухню, где мама уже читала местную газету.

– Я же говорила, я же говорила! – Скривилась мать и специально исказила голос, чтобы сделать его тоньше. – Что ты носишься с этим псом, как с писанной торбой! Ну не жрет, значит не голодный. Сама поешь, потом отцепишь его.

Но Маша вышла сквозь прохладные сенки и спустилась с хозяйственного крыльца, сунув ноги в резиновые тапки. Осторожно, чтобы не замараться, она прошла по земляной тропке между двумя участками картошки. Со вздохом пролезла между телегой и забором курятника, ужалила икры крапивой, но тут же охладила ожог влажной густой травой, росшей около круга, который натоптал Рэм.

Пёс, завидев её на тропинке, лег на живот, демонстративно натянув цепь, и пополз, на встречу. Подойдя к собаке, девушка увидела, что его морда совсем поседела, а цепь висит на трёх нитках перетёртого ошейника. Ещё прошлым летом Рэм соскакивал на встречу человеку, пришедшему дать ему волю на ближайший день, а если ошейник давал слабину, он бессовестно убегал среди ночи.

– Привет, хороший мой, ну, что заскучал тут? – Маша сняла карабин. Пёс довольно заурчал, потянулся и с трудом встал. – Эх, дурень, зачем ты на земле-то спишь? Ведь в будке сено сухое.

Она ласково потрепала его по голове и отошла. Пес схватил протянутый кусок хлеба, клацнув зубами, жадно похватал воду, косясь одним глазом на юную хозяйку, потом, задрав ногу, помочился на угол будки и деловито побежал по своим собачьим делам.


## Баба Наташа

Она вышла из дома дочери, быстро прошла по тротуару. В сердцах  не удержала калитку, у которой столбы наклонились во внутрь ограды, и та громко хлопнула. Бабушка взвилась: испуг и стыд за резкое движение всколыхнули уже подогретую кровь, ударили в мозг. Выходя на дорогу, она махнула рукой, мол, ну и чёрт с этими воротами. Как можно прямее разогнув спину, развернув плечи, она быстрым шагом отправилась к невестке домой. Её худые узловатые руки качались вдоль тела, как маятники. То и дело баба Наташа пригибалась к земле: убитая в молодости спина не давала долго себя держать; но тут же распрямлялась, не сбавляя скорость.

Сын Дима с женой Ленкой и шестилетним Ваней жил в переулке, напротив дома матери. Когда-то это был дом бабы Наташи, они жили в этом домике большой семьей, с пятью детьми. Потом дети выросли, бабушка ушла от пьющего мужа и купила домик по соседству. Так она осталась приглядывать за бывшим, кормила его, иногда убиралась. Однажды дед Семён пришел к ней на обед, и упал рядом с накрытым столом – инсульт. Прошло уж пятнадцать лет, что теперь вспоминать, но дух деда иногда ощущался под тем столом. Дух был вредный, щипал за ноги. Помогало только переставлять стол в другое место, и то ненадолго.

Пробегая мимо родного дома с новым забором, который ей поставил Дима, баба Наташа снизила скорость.

– Может, домой пойти, чаю попить, переодеться? – сказала она сама себе.

Но потом вспомнила, если поест, захочет поспать, и много дел в огороде и ограде. Так что, махнув рукой на собственные мысли, она вновь прибавила ходу.

На двери дома Димы  висел замок. Сын  в это время года в поле, уборочная и покосы. Где бродит Ленка, неизвестно. За дверью было слышно скребущего что-то  кота, которого забыли выпустить. Она посмотрела в небольшое оконце: в сенках на столе и полу стояли ряды банок, наполненных молоком, из щелей окна воняло прокисшим. Кот, завидев знакомое лицо требовательно заорал.


На дворе тоже стоял жуткий запах прокисшего. Оглядевшись, баба Наташа увидела на досках у бани жестяную ванну, полную тёмной воды. Оттуда и исходила вонь.

Сначала она хотела вытащить давно замоченную одежду сына руками, но отвращение оказалось сильнее. Попыталась достать скользкую от мазута и расплодившихся личинок комаров субстанцию с помощью прищепа – двух реек, соединенных с одного конца куском металла, но ткань оказалась очень тяжелая и выскользнула. Тогда бабушка набросилась на ванну и перевернула её. Красная вода вытекла на доски, тут же втекла в щели настила и пропала. Из ванны вылился черный осадок, смесь мазута и земли. Непонятного цвета куча одежды лежала на досках. Едва можно было угадать, где куртка, а где брюки.

Баба Наташа никогда не оставляла начатых дел. Она решительно направилась к двери, пошарила над косяком, опустилась на колено и подняла пыльный, рассыпающийся в руках половик, вязанный из старых вещей. Под ним было сыро, но плоский ключ лежал тут,  поблескивал. Открыв замок на двери и распахнув сенки, она воткнула в розетку свисавший с потолка шнур, и в колодце загудел насос. Оставалось лишь найти шланг.


Прислушавшись, баба Наташа поняла, что звук идет из огорода. Лебеда там стояла выше изгороди, и по едва видневшейся тропинке она прошла между «деревьев» сорняка, осыпающего пыльцу и созревшие семечки ей на платок и плечи. Сердце невольно защемило от осознания, что этот огород никогда уже не избавить от лебеды и свекольника.

Найдя шланг в набежавшей луже, которая не впитывалась из-за сухой почвы, бабушка решительно потянула его обратно, в ограду. Поджав тонкие губы, она начала проливать одежду, пытаясь смыть налёт. Периодически сжимала кончик шланга, чтобы струя била сильнее.

Вдруг в проеме дверей показалась крутобокая фигура. Баба Наташа уловила шевеление в дверях и увидела невестку.  Ленка  зевала и раскачивалась, но, как только увидела, чем занята свекровь, тут же перестала зевать. Но её рот не закрылся. Так она и стояла, со сбившимися на бок тонкими длинными волосами, прищурившись подслеповатыми маленькими глазами, глядя на действия свекрови, опустив руки вдоль тела, наклонив голову и открыв рот.

Баба Наташа  тут же взвилась:

–Чо, тунеядка, дрыхла? Прикрыла себя и забралась в окно! Ну, умница, чо сказать!

–А вы мне не мама, чтобы поучать! – огрызнулась женщина.

– Ванька где? Ребенка сбагрила и спать, под замок! Ух, была бы у меня палка, прибила бы! – баба Наташа одной рукой поливала закисшие тряпки, ногой передвигала их, чтобы хорошо пролить, а другой размахивала. Она цепко держала невестку глазами, не давая ей опомниться.

– Ой, испугалась. Идите отсюда, Наталья Ивановна! Я Диме всё расскажу! – взвизгнула Ленка.

– Диме! Расскажу! Да я тебе покажу! – Тоже завизжала баба Наташа. И вдруг вспомнила про солдатский ремень сына, болтавшийся на столбике. Но Ленка уже метнула взгляд на столбик и вероятно, думала о том же. Расстояние до него у соперниц было одинаковое. Оставалась надежда, что невестка не посмеет ударить свекровь. И баба Наташа бросила шланг, метнулась к ремню, и тут же, не размахиваясь, прижгла Ленку, куда пришлось. Удар прилетел чуть выше колен.

– Вот тебе, мало тебя мать лупила, ленивая ты баба! Я научу тебя когда-нибудь следить за порядком! – и она снова шлепнула невестку ремнём.

Но Ленка резко развернулась и толкнула свекровь на открытую дощатую дверь.

– Ну-ка, старуха, иди домой!

Баба Наташа ударилась спиной, но тут же выпрямилась, резко успокоившись. Она спокойным тоном произнесла:

–Ладно, Лена, раз ты так со мной обращаешься. Бог тебя простит. – трясущимися руками подобрала куртку и брюки сына и пошла в ворота, не забывая прямо держать голову и спину. – Отстираю, придёшь, заберёшь.

– Сама принесёшь! Не развалишься! – Крикнула Ленка высоким голосом вслед свекрови.

Баба Наташа вышла из ворот, они скрипнули со стоном. Шумно выдохнув, она тут же набрала свежего воздуха и побрела домой: из переулка на улицу, налево, и вдоль забора до ворот. Из-за угла было видно под серым забором коричневую груду шерсти. Это Рэм лежал под воротами, высунув язык. Лапы у него были грязные.

– Эх, шельмец, опять прижал ворота. – устало сказала  бабушка, подходя к собаке. – Ты где так извазюкался, свинтус?

А Рэм, задрав морду, смотрел на старушку, тяжело дыша вывалив язык и периодически сглатывая.

– Ну, пошёл вон! – Несмело сказала баба Наташа и отпихнула ногой пса под зад. Она до обморока боялась собак, только свой Жулька, выращенный из щенка, да Рэм не внушали ей такого ужаса. Однако трогать даже знакомую собаку было страшно.

Пёс посмотрел на поднявшийся под ногой зад, облизнулся и снова поднял глаза  на старушку.

– Тебе чо надо-то? Отойди от ворот, шельмец! – Вспылила бабушка.

Рэм тяжко вздохнул и положил голову на передние лапы, глядя на женщину исподлобья.

– Отойди, тебе говорят! Артист! – баба Наташа открыла ворота и надеялась отпихнуть его хоть немного, чтобы просунуть своё худое тело.

Но в эту игру она часто играли вдвоём, и старушка всегда проигрывала.

– Ну, пойдём, я тебе супчик налью. – Сдалась она.

Но пёс не пошевелился.

– Хорошо же, жук. Я тебе налью суп с сухарями! – Взвизгнула она.

Пёс вздохнул, намеренно не торопясь, встал, потянулся и отошел от ворот.

Бабушка прошла в ограду, наконец-то бросила робу сына в свою ванну для стирки, засыпала щедро порошком и залила водой из колодца. Затем зашла в ограду к курам, забрала у них миску Жульки, который так и вился под ногами, но был наказан за разрытые гряды и сидел в курятнике . Рэм смирно ждал на тротуаре, будто не решаясь пройти до крыльца, но в плохую погоду его игра начиналась с блокады двери в сенки, так что бабушка только хмыкнула на его вежливость.

Вскоре перед псом стояла миска с наваристым супом и посыпанная белыми сухарями. Он радостно забил хвостом по доскам, потом бросился к еде, и за две минуты съел всё, подлизав языком дно. А на фоне верещал от несправедливости бытия Жулька.

Баба Наташа присела на крыльцо, подперев голову рукой. Рэм сыто вздохнул, взглянул на старушку, развернулся и выбежал в приоткрытые ворота.


## Инна

Просыпалась Инна всегда через силу, с привычной болью в правой груди, сухим комком в горле.


Не вставая с постели, она сняла крышку с бачка и зачерпнула воды эмалированным ковшом. Было неловко пить из ковша, Машка, прямо как кержачка, не выносила, когда пили из общей посуды. Да только Инна пока здесь хозяйка, что хочет, то и делает.


За окном занималось утро, но хотелось  спать и лежать не шевелясь. Но кто подоит двух коров, кто накормит и кур, и свинью? А там огород зарастает мокрицей, в картошке стоят солдатики свекольника, надо продёргать, пока не жарко. Хорошо, ещё Василий на смене на горе, с совхозными коровами, меньше суеты с обедом. Они-то роллтон поедят, да салатом с огурцами закусят. Да вот, Машка дрыхнет, а ей вставать надо. Но лучше уж самой, неумеха девка растет, всё делает не так, как хочется Инне.

Вдруг, взглянув на отрывной календарик, едва видневшийся на стене под плетями растения, она вспомнила, что в этот день Лёнька обещал приехать с города.

Значит, нужно вкусненького ему приготовить. Поставить тесто на блины, достать фарш для котлет, или лучше пирогов с картошкой напечь? Как-нибудь надо угодить сыну, раз в год приезжает.


Следом пришли досадные мысли: приедет сынок, обнимется, поест и пойдет по деревне «стаканы собирать», лови его потом, пьяницу. Ну нет, он ещё не сильно пьёт, вон, сын Светки… да что уж, пора вставать. Хоть бы Машка сегодня черёмуху собрала да быстро убралась, к приезду.

Инна встала, убрала постель с дивана, переоделась в хозяйственную одежду из ночнушки, просвечивающей от стирок. Вскипятила воду. В сенях надела «коровий» платок, налила в подойник кипяток и разбавила холодной водой. Взяла баночку с топлёным маслом, смазывать вымя перед дойкой. Вышла на крыльцо и спустилась со ступенек, но почувствовала прохладу августовского утра, вернулась за фуфайкой. Февралька и Марта уже увидели хозяйку, встали, топтались, разминая ноги, и призывно мычали. На сердце отлегло, родные коровушки, что ещё нужно для счастья? Путёвых детей. Но, бог видимо, решил за что-то наказать Инну с самого рождения.

Она не пользовалась стульчиком, как многие женщины, доила на корточках. Машка ныла, она не могла сидеть так долго под коровой на ногах, приносила ведёрко, но Инна в свои 44 года считала это позором. Так что, пройдя в пригон, поговорив ласково с коровами, подвязав грязный хвост к левой коровьей ноге, она села и подоила Марту, а потом Февральку.

Солнце взошло и пригревало землю, птицы заливались утренними песнями, чтобы умолкнуть на весь день, пахло мокрой коровьей шерстью и навозом, годами копившемся в пригоне. И парным молоком, мерными струйками вылетавшим из сжимаемого в кулаке соска. Это было время покоя и даже некоего счастья.