Михаил Соловьев, Соловьев Михаил
Тени в саду

Мы с тобою в саду, в саду, в саду, в саду, в аду.

Кто обещал тебе рай? Чьи это мертвые голоса?

Забудь и послушай, как над ухом жужжит наша ручная оса,

«Жж-ж» – ее крылышки с трепетом разрывают горячий воздух.

Это жж-ж-жизнь, и я с трепетом вдыхаю пыльцу раздувая ноздри,

почему-то перед закатом я никогда не могу надышаться медом,

почему-то перед рассветом я никак не могу уловить момент,

как медовый цветок опадает, скукоживается и становится плодом.

Ты замечала, что любой, даже самый хризолитовый сад становится собой настоящим,

только когда пронзительные солнечные лучи ложатся почти горизонтально с землей,

пронзают зелень, а на ее фоне появляется угольный забор из теней, таких зовущих, манящих?

И я зову тебя, давай же, пойдем, выберем одну из них и погуляем вдоль тени вдвоем со мной.

И вот ты приходишь откуда-то из нее, берешь меня за руку и мы бежжжим

по выдуманной нами границе – границе света с его инверсией

(для неё даже слова нет: тьма, мрак – это всё не то, это всё кружит

где-то около, но не передает пустоту этой выжимки из световой дисперсии).

Поэтому наша тень – выдуманная, своего рода некий анти-режим,

отсутствие любой чуждой материи – только пчела где-то рядом жужжит,

а это значит, что мы ещё не дошли

и впереди у нас есть те семь секунд,

которые растянутся в дни нашей застывшей в зелёном зное недели.

ТЕНЬ ПЕРВЫЙ

Всё большое начинается с малого,

поэтому я никогда не дарил цветы;

в первый же день, солнцем залитый,

я подарил тебе дерево – всё в цветах. И ты

улыбалась; между нами сработали двери,

трамвай, весело звякнув, пошёл вперёд,

и, возможно, тогда я впервые поверил,

что первое наше дерево всё-таки прорастет.

Что оно станет – первой – тенью из всех теней

невыдуманного нами сада, непрожитых нами дней.

Но пока солнце плело свое весеннее кружево

и тёплой своей светотенью кружило около нас,

наше дерево стояло на весеннем застуженном

подоконнике, счастливо-забытое. Каждый час

иссохшая его тень, как солнечные часы,

отсчитывала бессчётные наши мгновения,

в которые оно умирало. Проводы были просты,

но мусоропровод не станет его забвением.

Это дерево жаждало

превратиться в сад.

Но в конце первого дня

его не стало и больше не станет

для всех и каждого,

кроме тебя и меня.

Нам стоит лишь обернутся назад —

оно прорастает.

ТЕНЬ ВТОРОЙ

Помнишь тот яблочный вспененный солнцем день,

когда заболело наше общее одно-на-двоих тело?

В нём прорастала чья-то третья легкая, мягкая тень,

и боль оказалась ложной – оно не ныло, а пело.

И в ответ ему, навстречу тёмной и тёплой мягкости,

я одним лишь живым нутром, упругой телесной полостью,

протрубил робкое своё «У-уу», резонируя с тенью голосом.

Ты варила варенье из садовых плодов, из яблочной мякоти,

и в прозрачных осенних кристаллах воздуха виделось далеко:

где-то там в дали – звенели и кружились в сверкающей пудре

выдуманные и такие манящие наши лучшие

(а на самом деле наши будущие трудные) дни.

Постояв в печи времени, мгновения тянутся, они стали тягучие,

а кристаллы и пудры покрылись корочкой, как топлёное молоко.

А потом, ты помнишь тот жар хрущевских питерских батарей,

что разгорелся однажды с пчелиным медовым жужжанием

в живых коллагеновых трубах артерий и вен? Всё сильней