# Отпуск с боссом

Саша Черникова

– Это что такое, Белова? – офигеваю я, видя свою помощницу у стойки регистрации с ребёнком. – Это кто?

– Это моя дочь Ирина. Простите, Антон Павлович, но мне её не с кем было оставить. Если вы против, я могу с вами не лететь.

А как же моя сделка с иностранными партнёрами? А как же жаркие, романтические ночи с Беловой? Я же номер нам снял один на двоих, чтобы покорить её своим обаянием и натиском.

Все мои планы прямо сейчас летели коту под хвост. Откуда вообще у Насти дочь? Почему я не в курсе?

– Дядя босс, вы меня брать не хотите? – вывело меня из ступора маленькое чудо в розовой шапочке. – Я так мечтала полетать на самолёте! Мам, ты же обещала!

Девочка надула губки и сморщила личико. Она сейчас расплачется? О, боже! Только не это!

И Белова, похоже, тоже.

Разве могу я испортить путешествие этой крохе?

– Пойдёмте, девчата, а то на рейс опоздаем!

В ту минуту я ещё не знал, что мой коварный план по соблазнению моей помощницы выльется в нечто совершено иное.

## 1. Настя

Дождь стучал по оконному стеклу офиса монотонной барабанной дробью, вторившей стуку моего сердца. Оно заходилось в груди, стоило только взглянуть на массивную дверь кабинета, за которой обитал ОН.

Антон Павлович Романов.

Мой босс. Человек, который за последний месяц стал для меня наваждением и кошмаром одновременно.

Его вызывали в головном офисе на стратегическое планирование, и эти полдня я провела в странной эйфории, дыша полной грудью. Можно было работать, не чувствуя на себе его пристального, обжигающего взгляда, не краснея от каждого его случайного прикосновения к моей руке, когда он забирал документы.

И вот пришло смс. Короткое, как выстрел: «Белова, в мой кабинет. Срочно».

Срочно. Это слово всегда заставляло меня внутренне сжиматься. Я поправила прядь волос, отпила глоток воды, пытаясь смочить внезапно пересохшее горло, и направилась к его кабинету, чувствуя себя школьницей, вызванной к директору.

Дверь была приоткрыта, но я всё равно постучала, прежде чем зайти.

Он стоял у панорамного окна, спиной ко мне, наблюдая за потоками воды, стекающими по стеклу. Его широкая спина в идеально сидящем пиджаке казалась воплощением власти и контроля.

– Анастасия Александровна, – произнёс он, не оборачиваясь. Его голос, низкий и бархатный, прокатился по моей коже мурашками. – Отчёт по квартальным продажам. Мне нужны цифры по Северо-Западному региону. Немедленно.

– Я… Я принесла его с собой, Антон Павлович. Вы просили подготовить к вашему возвращению.

Он медленно повернулся. Его взгляд, тяжёлый и изучающий, скользнул по мне с головы до ног, заставляя меня почувствовать себя абсолютно голой. На его лице не было ни тени улыбки. Только деловая хмурая сосредоточенность.

– Покажите.

Я сделала несколько шагов к его монолитному дубовому столу, чувствуя, как подкашиваются ноги. Разложила папку, нашла нужный лист. Он подошёл и встал так близко, что я почувствовала исходящее от него тепло и лёгкий, терпкий аромат дорогого парфюма: смесь сандала и чего-то холодного, как морозный воздух.

– Вот здесь, – прошептала я, указывая пальцем на график.

Он наклонился, чтобы посмотреть. Его плечо почти касалось моего. Дыхание перехватило. Я замерла, пытаясь не шевелиться, стараясь не дышать.

В голове пульсировала только одна мысль: «Боже, скорее бы это закончилось».

И в этот момент это случилось.

Он переводил взгляд на другую колонку цифр, и его рука, лежавшая на столешнице, якобы нечаянно, скользнула вниз и коснулась моего бедра, чуть выше колена. Через тонкую ткань юбки-карандаша.

Это было не похоже ни на что. Не удар током, нет. Это было похоже на волну горячего масла, которая разлилась от точки соприкосновения по всему телу. Мгновенная, парализующая волна. Мурашки побежали по коже, заставляя её гореть под одеждой. В животе ёкнуло, а в голове поплыло, потемнело в глазах.

А он всё не убирал руку.

Прошла секунда? Или целая вечность?

Его пальцы лежали на мне неподвижно, тяжело и уверенно. Это было не случайно. Это не могло быть случайностью. Это был осознанный, выверенный жест. Проверка. Пометка территории.

Я не дышала. Не могла пошевелиться. Стыд, гнев, возмущение – всё это было где-то далеко, заглушаемое гулом в ушах и этим пожирающим жаром, исходящим от его ладони. Я млела. Предательское тело отказывалось слушаться, отвечая на его прикосновение постыдной слабостью в коленях и желанием просто обернуться и уткнуться лицом в его пиджак, чтобы вдохнуть его запах полной грудью.

– Хм, – наконец произнёс он, и его голос прозвучал как гром средь ясного неба. – Понятно. Спасибо, Анастасия Александровна. Поужинаем сегодня вечером? Обсудим предстоящий контракт с немцами?

Его рука убралась так же легко и естественно, как и появилась. Он снова смотрел на отчёт, абсолютно невозмутимый, как будто только что не сводил с ума свою подчинённую одним-единственным касанием.

Я отшатнулась, едва не споткнувшись о ковёр.

Романов не впервые приглашал меня на ужин и вообще оказывал мне всяческие знаки внимания.

Но…

Судя по слухам, он бабник, каких поискать. Что неудивительно при его сногсшибательной внешности и достаточной обеспеченности.

А меня дома дочка ждёт. Мне уже один такой мачо разбил сердце семь лет назад, бросив одну с пузом.

Спасибо, плавали, знаем.

– Простите, Антон Павлович, у меня уже другие планы на вечер, – каким-то не своим голосом пропищала я.

– В чём дело, Настя? – взбесился Романов, и у меня коленки задрожали. – Тебя вообще карьерный рост не интересует?

Карьерный рост? Это так называется? Я думала, босс просто хочет затащить меня в постель, а там бонусы какие-то предусмотрены?

Понятно, что он не привык к отказам. Да что там говорить, любая на моём месте уже бы из трусов выпрыгнула от счастья.

Но я не могла себе такого позволить. Мне нужно думать не только о себе, но и о дочери.

– Интересует, но у меня дела личного характера, – честно ответила я.

– Ой, всё! Свободна, Белова! – обиженно процедил босс. – Хорошего вечера! – язвительно бросил мне в спину.

– И вам, – выдавила я и, почти бегом, пулей вылетела из кабинета.

В коридоре я притормозила и закрыла глаза, пытаясь отдышаться. Щёки пылали, ноги дрожали. А на коже, сквозь ткань, всё ещё горел отпечаток его пальцев.

Запретный, постыдный, пьянящий.

Что со мной происходит? Романов мой начальник. Он бывает невыносим. Он…

Но тело помнило только одно: бег мурашек и пьянящее головокружение. И этот ужасный, предательский вопрос: а когда он коснётся меня снова?

## 2. Антон

Я наблюдал за ней через стеклянную стену моего кабинета. Анастасия Белова. Моя помощница. Она что-то печатала, сосредоточенно склонившись над клавиатурой, прядь белокурых волос выбилась из её строгого пучка, касаясь щеки. Простое движение, а в моей груди что-то ёкнуло с глупой, несвойственной мне силой.

Это уже начинало меня бесить!

Я – Антон Романов! Тот, кто с нуля построил империю, чьё имя заставляет трепетать конкурентов. Для меня не существовало слова «нет». Ни в бизнесе, ни в личной жизни. Женщины всегда были лёгким, приятным бонусом к успеху. Улыбка, комплимент, дорогой подарок, и вот они уже смотрят на тебя томными, обещающими глазами.

Но с ней… С Анастасией всё было иначе. Она была как чистая, холодная вода в знойный день. Видишь, жаждешь, тянешься, но не можешь зачерпнуть.

Я перепробовал все стандартные подходы.

Цветы дарил. Роскошные, безумно дорогие белые орхидеи. На следующий день она вежливо поблагодарила и принесла их в общую зону, «чтобы все сотрудники могли наслаждаться их красотой».

Приглашал на обед.

– Анастасия Александровна, нужно обсудить проект "Кристалл", заодно и поедим в том новом французском ресторане.

– Проект "Кристалл" я полностью изучила, все тезисы и цифры есть в отчёте на вашей почте. Если возникнут вопросы, я готова их обсудить здесь и сейчас.

Пытался подвезти. Дождь, как из ведра. Я подъехал на своём "Рэнжровере".

– Садитесь, Настенька, я вас довезу.

Она смутилась, покраснела, но в машину не села.

– Спасибо, Антон Павлович, не стоит беспокоиться, я уже вызвала такси.

И стояла под зонтом, пока не приехал какой-то вонючий «Яндекс».

И вот сегодня. Последняя капля.

Какие, нафиг, другие планы?

Я чувствовал, как по моей спине пробежала волна жара. Кровь ударила в виски. ДРУГИЕ ПЛАНЫ? У неё есть другие планы, когда АНТОН РОМАНОВ лично приглашает её на ужин?

Ярость, горячая и слепая, кипела во мне.

Какого чёрта?

В голове проносились обрывки мыслей, одна нелепее другой.

Настя меня боится? Возможно. Но в её страхе не было подобострастия, как у других моих подчинённых, в нём было какое-то дурацкое сопротивление.

У неё есть кто-то? Мысли о каком-то другом мужчине, вызвали у меня приступ чистой, животной ревности. Почему тогда Белова прямо не скажет, что у неё уже кто-то есть? Впрочем, меня бы это не остановило. Я бы поборолся с этим экземпляром за сердце девушки и за всё остальное.

Я для неё недостаточно хорош? Это было самое абсурдное. Я – эталон успеха. А она простая помощница практически без опыта работы.

Не такая уж и простая, как выяснилось.

Я сжал кулаки. Всё было продумано. Идеальный план завоевания: комплименты, знаки внимания, романтическая обстановка. А она взяла и вырвала страницу из этого плана, смяла и выбросила в урну.

Она не играла. Это не была кокетливая игра «тяни-толкай». Это был настоящий, твёрдый, непоколебимый отказ.

И впервые в жизни я столкнулся с тем, что не могу что-то купить, потребовать или завоевать своим положением. Она выстроила между нами невидимую, прочнейшую стеклянную стену, и я бился о неё, как птица, не в силах пробить.

Это сводило с ума. Унижало. Било по моему самолюбию. И заводило с новой силой.

Она была недоступна, непокорна, и это делало её единственной по-настоящему ценной вещью в моём мире, где всё имело цену.

Я посмотрел на Настю снова. Она всё также печатала, но её ухо горело алым румянцем. Значит, всё же волнуется? Значит, мой взгляд на неё действует?

Когда я коснулся её бедра, она замерла. Даже дышать, кажется, перестала. Я почувствовал, как под пальцами напряглись и задрожали её мышцы. Это была мгновенная, молниеносная реакция тела, которое не слушается разума.

И этот её запах. Боже, как же славно от неё пахнет!

Не духами, нет. Что-то теплое, сладковатое, как спелый персик на солнце. Смешанное с едва уловимым ароматом ее шампуня: ваниль и миндаль. Этот запах ударил мне в голову, как стопроцентный алкоголь, опьянил мгновенно.

И сейчас, просто вспомнив это, у меня всё затрепетало внутри. Грудь сжалась странным, непривычным спазмом. Сердце забилось с бешеной частотой, выстукивая в висках один-единственный тезис: «ОНА ОТРЕАГИРОВАЛА. Она не отпрянула. Она замерла».

Эта мысль была как глоток чистой воды в пустыне моего бешенства. Вежливые, ледяные отказы Насти – это лишь слова. Скорлупа. А вот эта мгновенная, животная реакция её тела – это была правда. Правда, которую она не могла контролировать.

Хорошо, Анастасия. Хорошо. Если стандартные методы не работают, значит, игра усложняется. Если она не хочет идти на ужин, я заманю её в ситуацию, откуда нельзя будет просто так слиться.

Командировка. Совместная. Далеко от города, от её ухажёра, от этой её «обычной» жизни. Там, где я буду единственным, к кому она сможет обратиться. Где её защитные стены дадут трещину.

Как раз такая встреча с немцами маячит на горизонте. Один день посвятим переговорам, а остальные шесть дней будем просто наслаждаться с Настенькой друг другом. И горнолыжный курорт идеально подойдёт для этого.

Я открыл сайт гостиницы и лично выбрал номер для новобрачных. Самый красивый и дорогой люкс. В таком номере никакая девушка не устоит, у них ноги прям на входе сами должны раздвигаться. Иначе откуда такой ценник?

Номер у нас будет один на двоих, естественно.

Потом навру, что секретарь что-то напутала, а других свободных номеров, конечно же, не окажется.

Какая прелесть! Я просто чёртов гений!

Уголки моих губ поползли вверх в коварной улыбке, по телу пробежала азартная дрожь охотника, который знает, что добыча уже почти в его капкане. Игра только начинается. И на кону была уже не просто очередная победа, а нечто гораздо большее.

Настя сама виновата. Доконала меня своими отказами.

А я привык добиваться своего. Любой ценой.

Осталось только сообщить Беловой, что она едет со мной. И это не обсуждается!

## 3. Настя

Боже, зачем он на меня смотрел? Весь оставшийся день я чувствовала его взгляд на себе. Физически. Будто раскалённое железо, приложенное к коже.

Я пыталась работать. Сосредоточиться на таблицах. Но буквы и цифры плыли перед глазами. Я знала, не поднимая головы, что он там. Сидит в своём кожаном кресле-троне, откинувшись назад, и смотрит на меня.

Просто смотрит. Его взгляд был тяжёлым и неотступным, как рентгеновские лучи, пронизывающими насквозь мой скромный пиджак и всю мою жалкую защиту.

Сначала загорелись щёки. Знакомый румянец стыда и смущения. Я наклонилась ниже над монитором, надеясь, что пряди волос скроют моё лицо. Не помогло.

Потом начали гореть уши. Они пылали, будто их поднесли к открытому огню. Я чувствовала их, как два отдельных, раскалённых докрасна предмета, прикреплённых к моей голове. Мне казалось, что они светятся, как сигнальные огни, и весь офис видит, в каком я состоянии. Я машинально потянулась к мочке уха, и она была обжигающе горячей.

Надо успокоиться. Романов просто работает. Смотрит в окно. Думает о сделках. О других женщинах.

Я рискнула поднять взгляд. И попала прямо в ловушку его серых, холодных, как сталь, глаз. Он не смотрел в окно. Он смотрел прямо на меня. Его взгляд был пристальным, изучающим, как у охотника. Он не отводил глаз, когда наши взгляды встретились. Наоборот, в его глазах вспыхнуло удовлетворение хищника, который видит, что добыча заметила его присутствие.

Я тут же опустила глаза, сердце заколотилось где-то в горле. Руки вспотели. Я взяла кружку с чаем, чтобы занять их чем-то, но чуть не уронила её от дрожи, едва не расплескав на клавиатуру содержимое.

Что он там видит? Что его так интересует? Мою заурядную внешность? Мою дешёвую блузку? Мою панику, которую я так отчаянно пытаюсь скрыть?

Каждый мой жест, каждое движение, казалось, происходили под увеличительным стеклом. Я потянулась за степлером – его взгляд следил за движением моей руки. Поправила волосы – почувствовала, как его внимание переключилось на мою шею. Я сидела, как на иголках, пытаясь принять максимально «естественную» и «рабочую» позу, но выходило только ещё более неестественно и скованно.

Мысли крутились вокруг одного: того момента в кабинете. Его прикосновения. Того, как моё тело предательски отреагировало. Почувствовал ли он это? Видит ли он сейчас в моих горящих ушах и дрожащих пальцах подтверждение своей власти?

Когда прозвенел будильник, сигнализирующий об окончании рабочего дня, я вздрогнула, как от выстрела. Я схватила сумку с такой скоростью, будто здесь объявили пожарную тревогу. Не глядя в сторону кабинета босса, я почти побежала к лифту.

Только когда двери лифта закрылись, отрезав меня от этого этажа, его взгляда и его подавляющего присутствия, я прислонилась к стене и выдохнула.

Но хуже всего было осознание, которое пришло ко мне уже на улице, на холодном, отрезвляющем ветру. Несмотря на весь ужас, на всю панику и желание сбежать мне было интересно. Интересно, что он думал, глядя на меня весь день. И этот интерес был таким же опасным, как и его прикосновение.

Пятиэтажка на окраине, моя крепость. Окно на третьем этаже светилось тёплым, жёлтым светом. Светом дома, который ждёт. Я почти бежала по двору, и с каждым шагом тяжёлый камень с души понемногу рассыпался в песок.

Ключ щёлкнул в замке, дверь открылась, и на меня обрушился шквал.

– Мамочка!

Иришка, моя ракета, влетела в меня, обвив ручонками мои ноги. Она пахла детским мылом, печеньем и безусловной любовью.

– Мой котёнок! – я присела, зарывшись лицом в её шею, в её пушистые волосы, стряхивая с себя весь этот день, все взгляды Романова одним этим объятием. – Соскучилась?

– Очень! Мы с бабушкой пирожки с капустой лепили! И рисовали!

Из кухни вышла мама, вытирая руки о фартук. На её лице сеточка морщин от усталости, но глаза такие же добрые, как всегда.

– Ну что, наша мама вернулась? – сказала она, и в её голосе было столько тепла, что я готова была расплакаться. – Иди, мой руки, садимся ужинать. Суп ещё горячий.

И вот я сижу на нашей крошечной кухне. На столе тарелка с наваристым куриным супом, пахнущим детством. Иришка, усевшись рядом, наперебой с бабушкой рассказывает, как они сегодня гуляли, как нашли самый красивый жёлтый листик, и как у неё получился «совсем почти ровный» кружок в прописях.

Я смотрю на маму, разливающую чай, на дочку, с энтузиазмом размазывающую капусту из пирожка по тарелке, и сердце моё наполняется таким огромным, таким щемящим чувством, что не остаётся места ни для чего другого.

Романов?

Его образ где-то там, за дверью, растворяется, как страшный сон наутро. Его властный взгляд, его прикосновение, от которого бежали мурашки, – всё это кажется теперь какой-то театральной постановкой, нереальной и далёкой.

Здесь, в этом мире нет места боссу-тирану. Здесь есть только я – Настя. Дочь. Мама. Та, которую любят не за идеальные отчёты и не за покорный взгляд, а просто так.

Я обняла Иришку, прижалась к её тёплому боку, слушая её бесконечную историю про кота во дворе. Мама протянула мне кусок пирога.

– Ешь, доченька. Устала, наверное?

«Устала» – это ничего не сказать. Но эта усталость теперь была приятной. Усталость после битвы, из которой я вернулась живой и невредимой. Вернулась в свой тыл. В единственное место, где меня не оценивают, а просто ждут.

И глядя на смеющуюся Иришку, я поняла: ради этого света в её глазах, ради этого тепла на мамином лице, я выдержу любые взгляды Романова. Потому что это моё. Единственное и нерушимое. И никакой босс не сможет этого отнять или заменить.


## 4. Настя

Три дня. Три относительно спокойных дня, когда Романов почти не выходил из кабинета и не испепелял меня своим взглядом. Я начала надеяться, что мои отказы возымели действие. Что он отступил.

Идиотка.

Сегодня утром на почте уже лежало официальное уведомление от секретариата: «Подготовить все документы по проекту «Кристалл» для господина Романова А.П. к 15:00». Ничего необычного. Я погрузилась в работу, чувствуя странную лёгкость.

В 15:05 загорелся его номер на телефоне. Голос был сухим, деловым, без единой нотки лишних интонаций.

– Белова, ко мне. С документами.

Я собрала папку, поправила пиджак и зашла, готовая к рабочему разговору. Он сидел за столом, изучая что-то на мониторе. Казалось, я была для него всего лишь функцией, движущейся деталью.

– Садитесь, – он не глядя указал на кресло напротив.

Я села, положила папку на стол и ждала. Он закончил с компьютером и поднял на меня взгляд. Холодный, собранный, начальственный.

– В понедельник в 08:00 вылет в Минеральные Воды. Совместная встреча с немецкими партнёрами. Всю информацию о рейсе и отеле вам уже отправили. Будьте готовы, Анастасия.

В голове всё рухнуло. Командировка. С ним. На горнолыжный курорт. Я почувствовала, как кровь отливает от лица.

– Антон Павлович, я… проект «Кристалл» не в моей зоне ответственности, я…

– Теперь в вашей, – отрезал он, его голос стал твёрже. – Шмидт лично попросил предоставить все расчёты, и вы их вели. Вопросов нет?

Вопросов не было. Была только леденящая паника. Это не было просьбой. Это был приказ.

– Каков срок командировки? – это всё, о чём я осмелилась спросить.

– Семь дней. Вы были в Домбае, Анастасия Александровна?

– Нет.

– Я тоже. Это будет не только продуктивная для нашего бизнеса поездка, но и прекрасная возможность отдохнуть, покататься на лыжах, подышать свежим воздухом. – Он произнёс это с такой сладкой, ядовитой убедительностью, будто предлагал путёвку в рай. – Предыдущая моя помощница всегда с удовольствием ездила со мной в командировки. Возьмите тёплые вещи, чтобы не упустить возможности взять максимум от горнолыжного курорта.

Не мог он в Турции где-нибудь встречу назначить с партнёрами? Морозить попу мне не шибко-то хотелось, но кого это волнует?

Интересно, куда делась моя предшественница? Романов её уволил потому, что "плохо на лыжах каталась"?

– Я не очень люблю лыжи, – честно призналась я.

– Это ваши проблемы, – сухо ответил босс. Его реакция была такой, как я и предполагала. – Не опаздывайте, Белова, – произнёс он своим обычным, ровным тоном. – Вы свободны.

Я встала, почти не чувствуя ног, и, спотыкаясь, вышла из кабинета, унося с собой тяжёлый ком паники, застрявший под рёбрами.

Что же мне теперь делать?

Понятно же, зачем Романов заманил меня в эту командировку – чтобы соблазнить.

Мы там будем фактически вдвоём, ему и усилий особо прикладывать не придётся с его-то магнетизмом и харизмой. Я просто обязана что-то придумать, чтобы не пасть от его чар.

Может, у меня прыщи выскочат, и я стану непривлекательной? Сломать ногу, чтобы не ехать? Уволиться?

Последнее казалось самым логичным, но мысль о поиске новой работы, о кредитах и смеющихся глазах Иришки заставляла отбросить эту мысль прочь.

– Настя! – окликнула меня секретарь Романова Светлана Юрьевна. – Подойди на секунду!

Я подошла к её столу, всё ещё внутренне борясь с самой собой.

– Вы что-то хотели?

– Билеты забери свои и Антона Павловича. Я на почту тебе отправила, но распечатанные как-то понадёжнее будут.

– Хорошо. Спасибо. Светлана Юрьевна, а вы не знаете, куда делась предыдущая помощница Романова?

– В декрет ушла.

– От Антона Павловича?

– Нет, конечно. Замуж выскочила за какого-то француза, и сразу в декрет.

Эта информация не принесла мне желаемого облегчения. Может, Романов с той помощницей не спал, но совершенно очевидно, что со мной собирался. Он смотрел на меня так, будто я уже была его. И в этом взгляде не было места для французов, декретов или чьих-то ещё дочек.

– Вот, держи, Настенька! –протянула мне бумажки секретарь. – Ох, завидую я тебе. Мы с детьми отдыхали два года назад в Домбае. Как же там красиво! Словами не передать!

Светлана Юрьевна с упоением принялась рассказывать что-то о заснеженных склонах и уютных шале, но я её уже не слышала. В голове застряло, отозвавшись оглушительным эхом, одно-единственное слово.

"С детьми"… А это идея! Если я возьму с собой Иришку, то у Романова всё желание меня соблазнять пропадёт. Какая может быть романтика, если женщиной "с прицепом"?

А может, он вообще рассердится, что я с дочкой собралась ехать, и оставит меня дома?

Скажу, что её оставить не с кем. И всё.

Господи, это же так просто!

– Светлана Юрьевна, закажите ещё один билет, пожалуйста, – перебила я секретаря. – Для моей дочери. Я вам сейчас отправлю её свидетельств о рождении.

– Ага, хорошо, без проблем. А босс дал добро?

– Я с ним сама решу этот вопрос. Уверена, он будет не против. В любом случае – под мою ответственность.

– Сейчас всё сделаю, Настенька.

– На почту пришлите, я сама распечатаю, – заверила я секретаря и пошла на своё рабочее место, чувствуя прилив странной, истерической решимости.

Антон Павлович может и уволить за такую выходку, но вообще, права не имеет. Уволит так уволит. Главное – спать с ним не придётся.


## 5. Настя

Иришка носилась по квартире как угорелая, размахивая своим плюшевым оленем Шуршуней, которого она тут же окрестила «горнолыжным инструктором». Шуршуней она его назвала из-за шуршащего звука, который издаёт наполнитель игрушки, когда её трогаешь.

– Мама, а снег правда как на картинке? Пушистый-пушистый? А мы будем жить в домике, как в сказке? А медведи там есть? – вопросы сыпались из нее, как искры из фейерверка. Ее восторг был таким заразительным и безоговорочным, что на время заставил забыть о каменной глыбе, лежавшей на моей душе.

– Снег самый пушистый, солнышко, – отвечала я, стараясь, чтобы в голосе не дрогнули нотки, выдающие моё волнение. – И домик будет самый лучший. А медведи… медведи зимой спят.

Я складывала в чемодан свои строгие блузки и деловые юбки, а потом яркие детские колготки, разноцветные свитерки и крошечные лыжные штаны. Два мира в одной сумке. Мой мир напряжения, страха и вынужденной собранности. И мир дочки – радостный, беззаботный, полный ожидания чуда.

– А я возьму свою розовую шапку с помпоном! – объявила Ира, безжалостно вываливая содержимое своего ящика на пол. – Она самая красивая! Дядя босс её точно оценит!

При упоминании Романова у меня похолодело внутри. «Дядя босс». Для Иришки он был просто незнакомым, но интересным мужчиной с маминой работы, которого она видела только на корпоративных фотографиях. Для меня же – гроза, охотник и причина моей паники.

Я представила его лицо, когда он увидит нас в аэропорту. Холодную ярость в его глазах. Молчаливое обещание расправы, которое он наверняка прошепчет мне на ухо. Я вздрогнула, сжимая в руках свитер.

– Мам, а мы правда полетим на самолёте? Настоящем? – Иришка подбежала ко мне и обняла за ноги, запрокинув голову. Её глаза сияли такой бездонной верой в то, что это приключение будет волшебным, что у меня кольнуло сердце.

– Правда, котик. Ты увидишь облака совсем близко.

– Ура-а-а! – она закружилась по комнате, а я смотрела на неё и думала, что ради этого «ура» готова на всё. Даже на гнев Романова.

Мама помогала мне складывать вещи, время от времени бросая на меня тревожные взгляды.

– Настюш, ты уверена, что это хорошая идея? Брать ребёнка… к начальнику… в командировку? – тихо спросила она, когда Ира убежала в свою комнату собирать «самые важные» игрушки.

– Антон Павлович сам предложил, – соврала я, избегая её взгляда. Я не могла признаться даже самой себе, а уж тем более маме, что использую собственную дочь как живой щит.

– Он не против? Такой важный человек… – мама качала головой. – Может, он рассматривает тебя не как сотрудника, а как женщину, поэтому хочет поближе познакомиться с твоим ребёнком?

О, да, он очень хочет поближе познакомиться, только вот не с Иришкой, а с её мамой.

«Он будет в ярости, когда увидит мою девочку», – пронеслось у меня в голове.

– Это вряд ли, но всё будет хорошо, – сказала я вслух, больше для самоуспокоения. – Обычная деловая поездка. Я поработаю, а Ира подышит воздухом.

Вечером, укладывая дочку спать, я слушала её восторженный лепет о самолётах и снеговиках. Она заснула с улыбкой, сжимая в руке того самого плюшевого оленя. Я сидела рядом, гладила её по волосам и чувствовала, как страх и вина борются во мне.

Я везла её не на курорт. Я везла её на передовую своей личной жизни. Использовала её чистую радость как оружие против чужого вожделения. Это было низко. Подло.

Но, глядя на её спокойное, безмятежное личико, я понимала, что готова на любое падение, лишь бы оградить её от грязи и цинизма того мира, в котором обитал Антон Романов.

Пусть он злится. Пусть увольняет. Но эта поездка для Иры будет настоящей сказкой. А я просто буду стоять на страже, делая вид, что мне тоже весело.

Я прикрыла дверь в её комнату и вернулась к чемодану. На самое дно, под груду вещей, я положила свою самую красивую, откровенную ночнушку из шелковистого чёрного шифона. Покупка была импульсивной, глупой и постыдной. Я решительно вытащила эту соблазнительную вещицу, убрала её в комод и задвинула ящик, как будто прятала улику.

Контраст ощущений был невыносимым. Радостный смех дочери и давящая тишина моих мыслей. Сборы казались не подготовкой к отпуску, а упаковкой в один конец. В неизвестность, где на кону была не только моя карьера, но и моё хрупкое душевное равновесие.

Такси тронулось от подъезда, и я поняла, что пути назад нет. Я сжимала в одной руке ручку чемодана, а в другой ладошку Иришки, такой маленькой и беззаботной в своём розовом пуховике и шапке с гигантским помпоном.

– Мама, а мы первые приехали? Мы скоро увидим дядю босса? – щебетала она, приплясывая на месте от нетерпения.

«Увидим, конечно, увидим», – мрачно подумала я, чувствуя, как по спине бегут мурашки. Я бы отдала все на свете, чтобы не видеть его сегодня.

Аэропорт встретил нас гулкой суетой, голосами из динамиков и безразличным потоком людей. Мы нашли стойку нашего рейса и замерли в нескольких метрах от неё, будто перед невидимым барьером. Проходить регистрацию без Романова было бессмысленно и смертельно опасно. Вся моя авантюра держалась на том, чтобы он увидел Иру до того, как мы получим посадочные талоны. Это был мой единственный шанс. Слабый, наивный, отчаянный.

Минуты тянулись мучительно долго. Я то отпускала ручку чемодана, то снова вцеплялась в неё. Взгляд беспокойно метался по лицам спешащих пассажиров, выискивая в толпе один-единственный силуэт: высокий, статный, несущий с собой волну уверенности и власти.

– Мам, мне скучно, – потянула меня за руку Ира. – Скоро мы полетим?

– Скоро, солнышко, подождём маминого начальника. Он же у нас самый главный.

– А почему он главный? Потому что он самый большой?

– Поэтому тоже, – усмехнулась я.

И вот, словно мои тревожные мысли материализовались, я увидела его. Он шёл неспешной, уверенной походкой человека, который знает, что мир расступится перед ним.

Тёмно-серое пальто было распахнуто, словно Антону Павловичу совсем не холодно. Взгляд он устремил вперёд, на стойку регистрации, и на его лице читалась привычная сосредоточенность.

Он ещё не заметил нас. У меня перехватило дыхание. Это был последний миг тишины перед взрывом.

Иришка, глазастая, как и все дети, первой заметила его.

– Дядя босс! – звонко крикнула она на весь зал и радостно замахала рукой. – Мы здесь! Мы уже здесь!

Он замер. Его взгляд, скользящий по стойке, резко дёрнулся в нашу сторону. Сначала радостное недоумение, когда он увидел меня. Потом его глаза опустились ниже, на маленькую фигурку в розовом пуховике, которая продолжала ему махать.

Если он сейчас отправит нас домой, я не представляю, как буду успокаивать Иришку.

Я сама уволюсь тогда, если Романов не сделает это первым.

## 6. Антон

С самого утра я пребывал в приподнятом, почти мальчишеском настроении. Нелепая, но приятная лёгкость распирала грудь, заставляя губы растягиваться в едва заметной улыбке, когда я смотрел в окно такси на просыпающийся город.

Сегодня был тот самый день.

Командировка. Наконец-то.

Я с наслаждением выстраивал в голове идеальную картинку. Мы с Настей в салоне бизнес-класса. Я великодушно разрешаю ей обсудить что-то нейтральное, не связанное с работой, давая ей привыкнуть к моему обществу. Мы выпьем шампанского или чего-то покрепче.

Потом, возможно, она устанет от раннего подъёма. Слабый кивок головой, ресницы, трепещущие на щеках. И вот она засыпает, а её голова по инерции находит опору на моём плече.

Я уже чувствовал этот воображаемый вес – лёгкий, доверчивый. Я представлял, как аккуратно, чтобы не разбудить, возьму край мягкого авиационного пледа и укрою её. Как мои пальцы случайно коснутся её шеи, и она вздохнёт во сне. Два часа полёта в этом сладком, интимном плену. Идеальное начало для романтической осады.

Я уже ни капли не сомневался в успехе. Всё было просчитано. Отель, ужин, её растерянность вдали от дома. Она была уже почти моей.

Я вошёл в здание аэропорта, поймав в стеклянных дверях своё мужественное отражение, и с лёгким сердцем направился к стойке регистрации, мысленно повторяя сцену в самолёте. И вот тут мой идеально выстроенный мир дал трещину.

Сначала я услышал чей-то тонкий, пронзительный голосок:

– Дядя босс!

И вдруг я осознал, что это меня зовут, ко мне обращаются и машут рукой тоже мне.

Рядом с Настей стояло… существо. Маленькое, в нелепом розовом пуховике и шапке с помпоном, размером с саму голову. Оно радостно махало мне рукой. Я смотрел на него, и мой мозг отказывался обрабатывать информацию.

Кто это? Почему оно здесь?

И тут мой взгляд встретился с взглядом Анастасии. В её голубых глазах я прочёл не растерянность, не смущение, а отчаянный, решительный вызов. При этом она была бледна, как полотно.

Внутри у меня всё рухнуло. Лёгкость сменилась свинцовой тяжестью. Приподнятое настроение испарилось, оставив после себя лишь горький осадок ярости.

Я подошёл ближе, чувствуя, как гнев пульсирует у меня в висках.

– Это что такое, Белова? – вырвалось у меня, и голос прозвучал хрипло от нахлынувшей бури. Я смотрел на свою помощницу, а потом на это… маленькое существо рядом с ней, и закипал всё сильнее. – Это кто?

Настя выпрямила спину, поджав губы.

– Это моя дочь Ирина. Простите, Антон Павлович, но мне её не с кем было оставить. Если вы против, я могу с вами не лететь. Или вообще… уволиться.

В голове пронеслись обрывки мыслей. А как же моя сделка с иностранными партнёрами? Кто теперь будет вести протокол и переводить шёпотом за столом переговоров? И самое главное… Самолёт… Плечо… Жаркие романтические ночи с Настенькой?

Словно наяву, я представил тот самый номер-люкс с камином и видом на заснеженные пики, который я с таким трепетом подбирал. Я же номер нам снял один на двоих, чтобы покорить её своим обаянием и натиском! Всё это – шампанское в серебряном ведёрке, шёлк простыней, её распущенные волосы на белой подушке – всё это превращалось в прах. В пыль.

В розовый пуховик и детскую дурацкую шапку с помпоном.

Все мои планы прямо сейчас летели коту под хвост. Я чувствовал, что сейчас взорвусь.

Откуда вообще у Насти дочь? Почему я не в курсе? Почему я не изучил её резюме вдоль и поперёк?

Это был провал моей разведки, моей тактики и стратегии.

Чудовищный, унизительный провал!

– Дядя босс, вы меня брать не хотите? – тоненький, обиженный голосок вывел меня из ступора.

Я опустил взгляд. Маленькое чудо в розовой шапочке смотрело на меня снизу вверх. Огромные, синие, как летнее небо, глаза были наполнены такой искренней грустью, что у меня что-то ёкнуло внутри.

– Я так мечтала полетать на самолёте! – продолжила девочка, и её губки задрожали. – Мам, ты же обещала!

Она сейчас расплачется. О, боже! Только не это!

Я ненавижу детские слёзы. Они вызывают у меня панику, с которой я не знаю, что делать. Я видел, как взгляд Насти метнулся от дочери ко мне, и в её глазах тоже заблестели слёзы.

Две пары глаз, полных отчаяния, уставились на меня.

И тут во мне что-то переключилось. Яростный, обманутый самец отступил, уступая место какому-то незнакомому, нелепому мужику-мямле.

Настя думает, что я свинья какая-то? Что я не возьму её в командировку из-за дочери? Увольнением мне смеет угрожать?

Я тебе уволюсь, Белова! Только посмей ещё раз заикнуться об этом!

Ничего, я умный и терпеливый. И коварный. Я что-нибудь придумаю ещё.

Потом.

Я это так не оставлю! Теперь мне ещё сильнее захотелось отлюбить Настеньку. Аж до скрежета зубов.

Разве могу я испортить путешествие этой милой крохе? Розовый комок смотрел на меня как на последнюю надежду на чудо. И, чёрт возьми, мне внезапно дико захотелось это чудо для неё устроить.

Я тяжело вздохнул, смиряясь с собственной судьбой. Моя романтическая эпопея трещала по швам, но я не мог быть скотиной, которая лишает мечты маленькую девочку, выставляя себя перед её матерью не в лучшем свете.

У меня всё-таки планы на неё. Настя мне такого не простит. Да и никакая женщина бы не простила на её месте.

– Пойдёмте, девчата, – сказал я, и мой голос прозвучал неожиданно бодро. – А то на рейс опоздаем.

Я взял свой чемодан и чемодан Насти, оставив ей только ярко-розовый детский рюкзачок в виде какого-то мультяшного кота.

Мои пальцы сомкнулись на ручке её чемодана, и это было символично. Я тащил не только её вещи, я тащил за собой весь этот нелепый, непредвиденный бардак.


## 7. Антон

Наконец-то мы в салоне. После унизительной регистрации, во время которой Иришка с восторгом рассматривала каждый транспарант, а Белова избегала моего взгляда, мы прорвались к нашим местам в бизнес-классе. Мой последний оплот надежды. Здесь, вдали от посторонних глаз, ещё можно было попытаться выжать из ситуации хоть каплю планируемой интимности.

Я оценил расположение кресел. Идеально. Я мысленно уже видел, как занимаю место у окна, Настя садится рядом, а у прохода посадит своё чадо. Я мог бы касаться её руки, когда будем выбирать напитки, наш разговор будет тихим, личным…

И тут мои планы в очередной раз натолкнулись на суровую реальность в лице ребёнка.

Иришка, уставившись на иллюминатор, замерла как заворожённая.

– Ух ты! – это было всё, что она смогла выдохнуть. – Мама, а можно я сяду у окошечка?

Настя посмотрела на меня с надеждой, а у меня снова зубы заскрипели. Что эта мелкая о себе возомнила? Это моё место!

И вообще, я заплатил за билеты. Я ещё не выяснил, как так Насте удалось купить билет для дочки, но я жопой чуял, что он был куплен тоже за мой счёт. Кто бабки платит, тот места и выбирает!

– Конечно, Ирочка, – натянув на лицо фальшивую улыбку, процедил я сквозь зубы. – Ты сможешь увидеть, как земля уплывает вниз, а облака будут совсем рядом.

Её глаза округлились до размера блюдец.

– Правда?! Мама, можно?

Настя посмотрела на меня с немым удивлением, в котором читалась тень благодарности. Чертовски приятное чувство, должен я признать.

– Конечно, – улыбнулась она дочери. – Поблагодари Антона Павловича.

– Спасибо, дядя босс! – прощебетала она и вскарабкалась на заветное место, прилипнув носом к стеклу.

Ребёнок прикован к окну. Настя всё равно будет сидеть рядом со мной. Ничего страшного.

– Спасибо, Антон Павлович, это очень мило с вашей стороны, – тихо сказала Настя, и я почувствовал себя благородным рыцарем.

Я грузно опустился в своё кресло, сдерживая вздох разочарования. Настя так близко и так далеко. Я мог протянуть руку и коснуться её плеча, но между нами теперь был её материнский инстинкт, весь сосредоточенный на девочке у окна.

– Мама, мама, смотри! Мы поехали! – возбуждённо закричала Иришка, когда самолёт начал движение.

– Тихо, солнышко, мы ещё только по взлётке едем, – ласково ответила Настя, а меня как будто тут и не было.

Я сидел и смотрел в спинку кресла перед собой. Мой идеальный полёт, в котором она должна была уснуть на моём плече, превратился в шумный, полный восторженных визгов аттракцион. Я чувствовал себя не охотником, а смотрителем в детском зоопарке.

– Дядя босс, а вы летали на таком большом самолёте? – неожиданно раздался вопрос справа.

Я нехотя повернулся. Иришка смотрела на меня поверх подлокотника. Её лицо выражало неподдельный интерес.

– Летал, – буркнул я, стараясь сохранить суровость.

– А страшно?

– Нет.

– А я немножко боюсь, – призналась она шёпотом.

Мне стало жалко девочку. Она не виновата, что бесит меня. Она же не нарочно?

Я откашлялся.

– Нечего бояться, милая, – сказал я, стараясь, чтобы мой голос звучал как можно мягче. – Самолёт – самая безопасная штука на свете. Пилоты там… очень серьёзные дяди. Они все умеют.

Я чувствовал себя полным идиотом, произнося эту чушь. Но Иришка слушала, раскрыв рот, и её страх, казалось, поутих.

– Правда?

– Правда.

Она удовлетворённо кивнула и снова уткнулась в иллюминатор. Настя бросила на меня быстрый, почти неуловимый взгляд, в котором мелькнуло что-то похожее на тепло. Один лишь миг. Но он был… снова приятен.

Когда самолёт набрал высоту, и Иришка наконец уснула, разметавшись по своему креслу, в салоне воцарилась тишина. Настя, утомлённая утренними переживаниями, тоже задремала, откинув голову на подголовник. Её рука лежала на подлокотнике, всего в паре сантиметров от моей.

Я сидел и смотрел на них. На спящую женщину, чьё присутствие сводило меня с ума, и на ребёнка, который раздражал одним лишь своим присутствием.

Какой-то непонятный, тёплый комок сжался у меня в груди, когда я увидел, что Иришка во сне улыбается. Я снял свой плед и, стараясь не шуметь, накрыл им её. Потом посмотрел на Настю. И, чёрт возьми, накрыл и её.

Так я и сидел, охраняя сон двух этих существ, которые ворвались в мою жизнь и за несколько часов перевернули её с ног на голову. И самое странное, что я уже не был так зол. Просто был сбит с толку. Ошарашен.

Всё шло относительно терпимо. Ребёнок у окна наконец притих, Настя дремала. Я уже начал подумывать, что, возможно, не всё потеряно, и можно будет как-то реабилитироваться за ужином. Я даже позволил себе расслабиться и закрыть глаза, пытаясь представить себе альтернативные сценарии развития вечера, где я героически спасаю Настю от одиночества в баре отеля.

И тут мой хрупкий мирок рухнул в очередной раз. Тихий, жалобный всхлип раздался справа.

– Мама… Мне страшно…

Я приоткрыл один глаз. Иришка смотрела на Настю испуганными, полными слёз глазами. Самолёт попал в полосу слабой турбулентности, и его лёгкая тряска, которую я даже не заметил, для неё оказалась ужасающей качкой.

– Всё хорошо, солнышко, это просто небольшая тряска, – зашептала Настя, тут же полностью проснувшись.

– Я хочу к тебе! – захныкала девочка.

Прежде чем я успел сообразить, что происходит, Настя уже расстегнула её ремень безопасности.

– Антон Павлович, вы не против, если я её пересажу? – она посмотрела на меня умоляющим взглядом, пока её дочь уже перебиралась через подлокотник.

Что я мог ответить? Нет, пусть сидит на своём месте, боится и плачет? С этим взглядом я ничего поделать не мог.

– Конечно, – пробормотал я, чувствуя, как мои планы окончательно превращаются в фарс.

Мгновение спустя между нами оказался этот маленький, дрожащий комок нервов. Она уткнулась лицом в бок матери, а Настя обняла её, что-то тихо напевая на ухо.

Сначала казалось, что всё наладилось. Дыхание Иришки выровнялось, она перестала всхлипывать.

Глупец.

Самолёт снова качнуло, чуть сильнее. Иришка резко выпрямилась. Её лицо стало странного зеленоватого оттенка. Глаза остекленели.

– Мама… – простонала она.

И тут начался ад. Тот самый, о котором я даже не смел думать в своих самых страшных кошмарах.

Ира не просто блеванула. Это был фонтан. Гейзер неудержимой, творожистой, невероятно вонючей массы, которая с силой вырвалась из её маленького тельца и обрушилась на меня.

Прямо на меня.

На мои дорогие, сшитые на заказ брюки из тончайшей шерсти. На мой идеально выглаженный пиджак. Тёплая, липкая, непереваренная субстанция просочилась сквозь ткань до самых трусов.

Я застыл. Я не мог дышать. Я не мог думать. Я мог только смотреть, как эта масса медленно сползает по моим коленям на сиденье, распространяя вокруг себя ареол невыразимого, апокалиптического смрада.

Настя ахнула, её лицо исказилось ужасом.

– Ирочка! О, боже! Антон Павлович! Простите! Простите, я сейчас…

Она начала лихорадочно искать салфетки, пакеты, что угодно. Её извинения лились на меня таким же липким потоком, как и содержимое желудка её дочери. Но они уже ничего не могли исправить.

Они не могли спасти мой обблёванный костюм. Они не могли стереть эту вонь, въедающуюся в мои ноздри. Они не могли отменить того факта, что я, Антон Романов, человек, перед которым трепещут советы директоров, сейчас сижу в луже детской блевотины.

Иришка, обессиленная и испуганная, расплакалась.

Это был самый ужасный момент в моей жизни. Хуже, чем провал первой крупной сделки. Хуже, чем любое публичное унижение. Это был полный, тотальный, сокрушительный крах. Крах моей уверенности, моей харизмы, моего обаяния.

Стюардесса, привлечённая плачем и, вероятно, запахом, поспешила к нам с охапкой салфеток и водой. Её профессионально-сочувствующая улыбка была для меня последней каплей.

Я молча встал. Медленно, как зомби, стараясь не размазать эту гадость ещё больше. Я посмотрел на Настю. Она смотрела на меня с таким отчаянием и виной, что, казалось, вот-вот сама расплачется.

– Я… в туалет, – хрипло произнёс я, чувствуя, что меня самого замутило, и, не глядя ни на кого, побрёл к уборной, оставляя за собой след из капель и всеобщего сочувствия.

Заперевшись в крошечном помещении, я посмотрел на себя в зеркало. На моём лице было выражение человека, который видел дно самого ада. Мой костюм был безнадёжно испорчен. Мои планы уничтожены. Моё достоинство растоптано.

Глядя на своё жалкое отражение, я не чувствовал злости. Я чувствовал лишь глухую, всепоглощающую пустоту. И одно-единственное, кристально ясное осознание: романтический курорт с Анастасией Беловой официально отменялся. Теперь это была миссия по выживанию.

И главный враг был не её сопротивление, а её шестилетняя дочь с нестабильным вестибулярным аппаратом.


## 8. Антон

В туалете самолёта я устроил импровизированную химчистку. Потратил полтора рулона бумажных полотенец, полбутылки жидкого мыла и все запасы своего душевного спокойствия, пытаясь оттереть с одежды следы катастрофы.

Результат был плачевным. Брюки и пиджак приобрели вид помойной ветоши, отчаянно пытающейся выглядеть прилично. Влажные, мятые, с разводами и, самое главное, все ещё источающие тот самый сладковато-кислый, пронзительный аромат детской рвоты.

Я дышал ртом, но казалось, что эта вонь проникала прямо через поры кожи, въедаясь в самое нутро. Каждый раз, когда я ловил этот запах, перед глазами вставала та самая ужасная секунда: маленькое, позеленевшее личико и фонтан…

О, боже!

Выйти из туалета было подобно подвигу. Я прошёл до своего кресла, стараясь не смотреть ни на кого, особенно на Настю. Я чувствовал на себе её полный сочувствия и ужаса взгляд. Я сел, откинулся на спинку и закрыл глаза, изображая сон. На самом деле я просто не мог вынести реальности. Весь оставшийся путь я провёл в состоянии отстранённости, пытаясь силой мысли отделить своё «я» от того вонючего тела, что сидело в кресле.

Когда самолёт, наконец, приземлился в Минеральных Водах, и мы пошли за багажом, я чувствовал себя прокажённым. Люди инстинктивно отодвигались, улавливая шлейф моей беды. Я видел, как Настя пыталась заслонить меня от дочери, как будто я был заразен. Иришка, благо, пришла в себя и теперь смотрела на меня с робким любопытством, как на раненого зверя.

Потом я разозлился. Пошли к чёрту эти зеваки! Да плевать на всех. Я Антон Романов, и мне нет дела до чьих-то взглядов и обсуждений. Ни разу не видели, как детей тошнит?

И не такие метели в харю летели!

Так что тьфу на них на всех. Главное, что малышку больше не тошнило. Переволновалась чутка, с кем не бывает?