# Болотные хроники

Артем Верес

В густом, тяжёлом лесу, среди болот и мелких речушек, живёт Кикимора – чёрнолицая, белокурая, с поволокой в глазах и «нетрадиционной» внешностью. Её муж Леший – типичный «родной мужик» – устал от её причитаний, увлечения Соловьём-Разбойником и подозрений в шпионаже. После ссоры, вытолканный за порог, он уходит по жёлтой лиственной дороге без начала и конца. В пути встречает замшелого Пня, измученного капризной падчерицей, требующей «прынца заморского» и пентхауза на сосне. Два лесных старика бредут к Кощею за помощью, ворча на изменившийся лес, тиктокерш-белок и утраченную тишину. За спиной – тёплый дом, суп из мухоморов и Кикимора, которую Леший всё-таки жалеет, но гордость не пускает назад. Сказка о разрыве, дороге и тихой тоске по своему, пусть и неидеальному болоту.

## Глава 1

Глава 1.


Куда ни глянь – леса да болота. Тропинки и речушки мелкие. И лес-то какой – тяжёлый, густой, с характером. Смотрит исподлобья, молчит, всё помнит. Под стать и обитатели лесные.

Жила на болоте баба. Такая, что всем бабам баба. Лицом – чёрна, волосами – бела. А глазки-то, с поволокой! Глядеть не наглядеться. И родом что надо, самое что ни на есть модное, традиционное: Верхняя губерния, Нижний район, деревня «Большие Болотища». Один недостаток подвёл: лицо нетрадиционной национальности. Кикимора.

– Ах ты, рожа моя, в кого ж ты только уродилася? – причитала она каждый раз, смотрясь в болотную гладь. – Эй, муженёк, чтоб тебя, Леший, воды принеси!

А муженёк-то был ещё краше. Только национальность у него была наша, родная, мужицкая. Так прямо и отвечал всегда:

– Ты чего, баба? Умом поехала? Поменьше бы смотрела шоу Соловья-то нашего, Разбойника. Он только и знает, что свистеть. Куда тебе воды, на самом болоте живёшь! Да не на ахти каком – на Большом!

Кикимора, будь она не так терпелива, многое могла бы сказать. А так – всего лишь клок волос выдрала да пинком за дверь вытолкала.

– Ты не трожь Соловья моего! Его сестра Симонова в пример берёт! Куда тебе до них со своим-то рылом! Да и смотришь ты на меня последнее время подозрительно. Уж не агент ли ты поди? Странный?

Глянула вслед сквозь донца винных бутылок, что вместо стёкол в очках стояли. Зрение у бабы подводить стало на склоне лет, вот и пришлось заказать очки в самой модной фирме. «Очковтиратель» называется. Не из дешёвых! Чтобы зрение было что надо, самое что ни на есть правильное, лишнего не видело.

Поглядела на муженька, да дверь за ним и захлопнула, чтоб не болтался под ногами.

Вышел Леший за порог. Пригорюнился. Озирается вокруг. Ветер в ветвях шелестит, шепчет.

«Мужик! Бабы испугался. Иди назад, в ножки кланяйся, да прощенья проси. Авось смилостивится. Клок волос выдерет, новые гуще вырастут».

Стоит, голову чешет. Волос жалко. А ветер не унимается. Поднял пыль да грязь и Лешого с головы до ног осыпал.

Глянул на тропку, что змеилась перед ним промеж болот. Жёлтой листвой усыпана. Вдаль идёт, конца не видно. И страшно стало. Коли вступить – куда выведет?

Обернулся назад, а дороги и не видать. Всю ветер разметал, почитай до самого крыльца. Только порог ещё виден, да и тот уже в тумане тонет.

Делать нечего. Стукнул Леший кулаком в грудь, как в барабан. Да громко так, что дятлы вокруг за версту на перестук отозвалися.

– Хватит! Не вернусь к тебе, Кикимора окаянная. Пусть тебе воду жабы болотные носят.

Сделал шаг. Листья зашуршали под ногами. Зашептали:

– Идём с нами. Идём…

И пошёл по дороге из жёлтых листьев. Глядит по сторонам. Песню про себя бурчит:

«Дорога без конца. Дорога без начала и конца».

Дорога тянется, листья под ногами шуршат, шепчут, вперёд зовут. А вверху по веткам белки скачут. Насмехаются. Поднял Леший палку сучковатую, да прям в них и запустил. Чуть не попал.

– Чтоб вас! – крикнул вдогонку, без злости, больше для порядка. – Так доброту помните? Помяните моё слово, пожалеете! Пусть теперь Кикимора ваша заступница будет!

Идёт, камушки мелкие под ногами пинает. Глядь – полянка. А посередине пень. Большой. Удобный. Присел Леший, призадумался, куда дальше идти, и слышит голос:

– Чего сел? Вставай!

Оглянулся – никого. Сидит дальше, размышляет. Снова голос:

– Вставай, кому сказано! Чего расселся?

Леший головой крутит. Не поймёт ничего.

– Кто ты? Дух лесной?

– Сам ты дух. Уселся на меня. Вставай.

Леший вскочил как ужаленный, бороду замшелую поправил. Глянул, а под ним мужичок, что словно пень замшелый, ветки-усы во все стороны торчат.

– Ты чего, пень старый? Я ж Леший, хозяин!

– Хозяин! Сидишь, дух пускаешь, а мне дышать нечем! – огрызнулся мужичок, отряхивая мох.

– Помалкивал бы. Уселся на дороге. Нечисть порядочную пугаешь.

Так бы и бранились до вечера, да тут бурундук из дупла высунулся. Глаза заспанные протёр, да запустил шишкой. Прям Лешему в лоб.

Леший лоб потирает, да зубами скрипит, оглядывается: кто посмел? А бурундук уже в дупло нырнул да сопит во сне.

– Куда это ты, Леший, собрался?

Леший Пню про беду свою рассказал.

– К Кощею иду за помощью. Во дворец железный.

– Пойду с тобой, – вздохнул мужичок, поднимаясь и хрустя сучьями. – Падчерица одолела. Сгрызла всего. Аж ветки высохли. Глянь-ка. Прынца заморского требует. Кричит «НАДА». Иди туда, там забесплатно раздают. Капризничает. Ножкой топает. Руки под грудями скрестит, да зыркнет так, аж не по себе станет. И нора ей под дубом просторная не нравится. Пентхауз на самой высокой в округе сосне выстроил. Так плюнула на меня из него. Иди, говорит, вон. И без принца не возвращайся.

Пошли они дальше вместе. День идут, солнце сквозь чащу полосками ложится. Только листья под ногами шуршат, да сучья у Пня похрустывают. Жалуются друг другу.

– Не тот нонче лес пошёл, – сгорбившись, ворчал Леший. – Раньше тишина стояла, благодать. А теперь… Белки и те хвосты распушили, традиций не блюдут. Суетятся, по веткам скачут, насмехаются. «Ты, Леший, – говорят, совсем от жизни отстал. Лох лохом. А мы теперь в Тик-Токе. Тиктокерши дубовые».

– В Тик… чего? – заскрипел Пень, остановившись.

– В Тик-Ток! – злорадно фыркнул Леший. – Это у них теперь такая болтовня с картинками.

Пень только беспомощно сучками замахал, да усами зашевелил, будто хотел что-то сказать, но слов не нашёл

Свечерело. Птицы умолкли, по гнёздам попрятались. Только выпь ночная кричит да филин ухает. Пень под молодым дубком пристроился, корнями в землю уцепился, усы вокруг себя обмотал и захрапел, словно корой трещит.

А Леший у сосны присел, кору шершавую поглаживает.

– Дома небось тепло сейчас. Кикимора суп из мухоморов наварила. С парным дымком от печки. Душистый.

У Лешего аж слюнки потекли. Пожалел, что с Кикиморой поссорился.

– Чего с неё взять. Дура баба. Зато хозяйка.

Глянул на Пня, что трещал храпом на пол-округи. Куда ж теперь назад? Засмеют. Мужик бабы испугался.

– Нет! – стукнул кулаком по земле Леший. – Не бывать тому, чтобы надо мной лес насмехался.

Прилёг под сосной, в сухие листья завернулся, как в рваное одеяло, и уснул тревожным сном, где Кикимора молча наливала ему в миску пустую болотную жижу.

## Глава 2

Глава 2.


Проснулся Леший ни свет ни заря. Потянулся, затёкшие сучья расправил. Кругом куда ни глянь, ничего не видно. Только холодный осенний туман расстилается, под ним и дорога спряталась. Зверьё лесное спит, даже в муравейнике тишина, только пара стражников у входа перешёптываются.

Отыскал сладких кореньев, мухомором закусил, горький, зараза, но привык уже. Водой из ближайшего болотца запил. Передёрнулся.

«Дома небось Кикимора кашу с болотными пиявками сварила».

Плюнул в сердцах, и попал прямиком в муравья у входа. Тот заверещал, кулачком грозит.

– Цыц, малявка лесная, – пригрозил Леший, отводя взгляд.

Сам покосился. Пень как спал, так и спит, похрапывает.

– Подъём, пень трухлявый!

Тот неторопливо открыл один глаз, за ним второй. Усы расправил, затопорщился.

– Это кому ты сейчас сказал? – проворчал недовольно.

– Тебе, кому ещё. Других пней поблизости не видать.

Пробурчал Пень про себя, но вслух не сказал. Не стал с Лешим спорить. Встал, сучьями захрустел, и оба молча пошли дальше, по той дороге, что ещё вчера казалась такой решительной. Идут, пререкаются, друг дружку перебивают. Каждый о своём говорит.

Глядь – у самой дороги на коряге Водяной сидит. Рыдает, дорогу почти затопил, от слёз один брод и остался. А сам высох весь, скукожился, словно старая шкура на солнце.

Пень замер, ветками шевелит. Леший подскочил, да как топнет!

– Ты на что это наводнение устроил?! В своём омуте реви сколько влезет, а тут моя земля! Убирай сырость, да поживее! Нам путь держать надо!

Не сказал ни слова Водяной, втянул воду обратно. Оставил только лужицы.

– Вот и ты туда же, – захлюпал он. – Криком кричишь. Никому я не нужен… Никому меня не жалко. Дочки-русалки и те из дома гонят.

Пень хрустнул и ковырнул Лешего сучком в бок.

– Ты бы помолчал, дубова голова, – проскрипел он. – Не видишь? Беда у него.

– Беда. Вот уж беда так беда, – затопал Леший. – Отец ты или нет? Скрутил в бараний рог, да на работу отправил. Пушшай утопленников таскают.

– Чего ты раскричался, как выпь болотная? – Пень усы встопорщил, сучки в стороны расставил, на Лешего напирает. К самой придорожной осине прижал. – Раскомандовался ишь. Самого из дому жена попёрла, а ты и сбежал. Хозяин лесной.

Леший бородой затряс, мох на плечах дыбом встал. Глаза зеленью горят, шишкой замахнулся.

– Молчал бы ты, пень замшелый! Свою бестолковую дочку воспитывай. На меня Кикимора хоть с пентхауса не плевала. В царства иностранные за женихом не гнала. Я сам ушёл.

Крик, шум, до драки едва не дошло. Водяной тяжко вздохнул, подгрёб, встал между ними. Руками дерущихся в стороны развёл, будто детей малых.

– Видать, и вас бабы ваши достали. А всё Яга. От неё беды пошли.

– Яга? – в один голос воскликнули Пень с Лешим.

Про драку забыли, на Водяного во все глаза смотрят.

– Она, родимая. Она. Больше некому, – Водяной обратно на корягу уселся, бороду расправил. – До неё ещё терпимо было. Пощёлкают по углам, перед зеркалом покрутятся, да идут мертвяков тащить. Спорят. А кто в малолетстве с родителем не огрызался?

Посмотрел Водяной на пришельцев. Те бороды почесали да глаза опустили. Видать, молодость вспомнили.

– То-то же, – вздохнул он. – Хорошие были девки, справные. Не спорили попусту, утопленников ловили. Пока энтот… тырнет не пришёл. Кто такой? Откуда взялся? Ты, говорят, от жизни отстал, – булькнул с тоской Водяной. – Тиной зарос, рыбой сырой питаешься, водоросли в бороде застряли. Позоришь нас, папаня. Тренды не ловишь.

Он задумался, почесал в бороде, улитку вынул, прочь швырнул.

– Раков… ловил. Карасей. Трендов?.. не ловил. Что за рыба такая, не ведаешь? – растерянно повернулся к Лешему.

Тот сморщился, плечами пожал.

– Не-а. Не слыхал про такую. Может, морская?

– А как на Тик-Ток ейный подписалась – и пошло. Икоркой болотной торгуют, на модный айфон русалочий копят, чтоб в Дубаях тех селфи постить. Насмотрелись стримов. То от зеркала весь день не отходят. Болотный грим-туториал примеряют. То лягушку поймают и сидят над ней. Ждут. Чего ждёте, спрашиваю. Зыркнут на меня, губки подожмут: «Мы, батя, лягушку в принца превращаем. Баба-Яга на марафоне рассказывала». Так-то всё баловство. А нынче утром заявили: в Дубай, говорят, хотим. Там сама Яга на фэшн-шоу трансляцию прямую вести будет. «Плывите хоть в Дубай, – говорю, – а раковин на дорогу не дам, сами платите». Так они что удумали? Списались с русалками иностранными. Те им визу морскую до самого Дубая выправили.

Водяной покряхтел, бороду почесал. Ещё одну улитку вынул, посмотрел и вернул обратно.

– А раковин я всё равно не дам. Пусть на медузе чужой едут.

Леший как стоял с шишкой в руке – ногой топнул, шишкой в сосну запустил.

– Вот оно значит как! Вот кто баб наших с толку сбивает! Яга проклятущая. Революционерка заморская.

Пень сучки поднял.

– Хватит терпеть беспредел ейный. Идём к Кощею. Пусть её к ответу призовёт.

Водяной поднялся, глазами зыркнул.

– Я с вами, мужики. Дочек спасать от влияния дурного пойду.

Глянул исподлобья, водой в животе забулькал. Продолжил уже растерянно:

– Только вот что я по дороге есть-то буду? Тебе, Леший, хорошо – ягод да кореньев хоть отбавляй. Пень, – покосился на усы, – мхом болотным питается и доволен. А мне рыба нужна. Свежая.

– Коли речка попадётся – будет и рыба тебе. А коли нет – лягушками болотными обойдёшься.

Водяного аж передёрнуло, мокрая борода по груди повисла, глаза позеленели от отвращения.

– Да ты не кривись. Первая тяжело идёт. А там пойдёт. Хранцузы-то заморские за худобу лягушачью валютой платят. А у нас тут всё свежее, отборное. Без ГМО.

Пошли дальше втроём.

Слышат свист. Да надрывный такой. Глядь – Соловей-разбойник.

– Ты чего балуешь тут? – пробулькал Водяной.

– Силу проверяю.

– Иди домой. Там проверяй.

– Так нету у меня дома.

– Это как? – Леший чуть язык не прикусил, бородой затряс, аж шишки во все стороны полетели.

– А вот так. Троюродная сестрица из Зловещей Долины заявилась. Глаза пустые, улыбка до ушей, а руки – загребущие. «Пожалей, – говорит, – совсем плохо, сборы падают, жить не на что стало. А у тебя дупло дубовое большое, двухуровневое. Поживу у тебя. На корпоративах болотных заработаю – расплачусь».

– И что? Расплатилась? – прошамкал Пень.

– Ещё как, – Соловей аж затрясся. – Мошенница, а не сестра. Обманом со счёта в Болотном Банке все деньги сняла. И теперь грозится на дупло руку костлявую наложить. Карга старая, кожей обтянутая.

Соловей сел на пожухлую траву, голову руками обхватил.

– Всё, что нажито непосильным трудом. Мотался по шоу разным. Честным свистом зарабатывал. А теперь?

Он широко открыл рот, схватился за передний зуб пальцами.

– Вот, глядите! Шатается. Имплант ставить нужно. И очередь подошла. А чем платить?

Причитает Соловей-разбойник, в грудь кулаками бьёт.

– Как теперь свистеть буду? У меня шоу ежевечернее. Прайм-тайм. Контракты на год вперёд. Спонсоры…

Замолчал Соловей, в землю взглядом уткнулся. Подгрёб к нему Пень, усами-ветками шевелит.

– Пойдём с нами. К Кощею. Во Дворец железный правды искать.

Думал Соловей, думал. Махнул рукой в бриллиантовых кольцах.

– Эх! Была не была. Авось разберётся.

И пошли уже вчетвером по дороге из жёлтых листьев.

День идут. Другой. Ночью под деревом заночевали. Леший поганок набрал, на веточках зажарил. Дымок пошёл – горький, но родной. Ест да нахваливает.

Соловей свистом живность с деревьев посшибал.

– Только вы уши заткните, пока я свистеть буду.

Водяной, делать нечего, наловил лягушек. Смотрит печально, не решается никак. Поглотил одну. Крякнул. За второй потянулся.

– Хорошо пошла. Правду, видать, ты, Леший, про хранцузов говорил.