# СИНИЧКА

Юлия Марчина

Саша и Тим были лучшими друзьями, пока она в отчаянии не попросила его стать её первым. А его неуклюжая попытка быть парнем "для вида" разрушила всё, даже дружбу.

Пять лет спустя она возвращается в родной город. Теперь им предстоит разобрать не только завалы невысказанного, но и свой новый быт, в котором они уже не дети, а взрослые со своими шрамами и правилами.

Можно ли собрать из обломков дружбы что-то новое? Или прошлое навсегда разъединит тех, кто был друг для друга целым миром?

Роман о самой сложной стройке - любви из дружбы, где каждое слово должно быть выверено, а каждое прикосновение - выстрадано. История о втором шансе, когда простить другого оказывается проще, чем простить себя.

## Глава 1

Пять лет назад.

Общага встретила Сашу запахами старого линолеума, сырости и дошиков. Она поднималась по лестнице, игнорируя любопытные взгляды. Рука в кармане куртки сжимала телефон. Можно было бы позвонить, но она не стала, просто приехала. Так и надо – без предупреждения, иначе передумает.Дверь его комнаты была приоткрыта. Стучаться не стала, толкнула плечом.

Тимофей сидел за столом, заваленным проводами и платами. Увидев её, моргнул, словно от яркого света, сдёрнул наушники, улыбнулся:

– Кого я вижу!

Саша вошла, закрыла дверь спиной. Стояла, не снимая куртку.

– Тимыч, – голос сорвался на первом же слове. Она кашлянула, сглотнула комок. – Дело есть...

– Кого надо грохнуть?

– Слушай… давай... – Саша повела плечом, отвернулась к окну. На подоконнике пылились три пустые банки из-под энергетика. – Знаешь что... в общем... будь моим первым.

В тишине она услышала, как где-то на этаже хлопнула дверь, где-то засмеялись.

– Прямо сейчас? – усмехнулся он, явно не веря в серьёзность её намерения.

– Дверь закрывается?

– Ты чë, совсем спятила?

– Надо, – выдохнула она.

Тим поднялся. Высокий, неуклюжий в тесноте комнаты. Подошёл ближе, но не касаясь.

– Ты что удумала? – спросил он тише, уже без смешка.

– Говорят тебе, надо! – её голос дрогнул, стал выше. Она сжала кулаки в карманах. – Всё равно ведь придётся рано или поздно это сделать. Лучше уж с тобой, чем с кем-нибудь чужим и противным.

Он провёл рукой по лицу, от лба к подбородку, будто стирая маску.

– Ага, – произнёс он глухо, – но потом встретишь кого-нибудь, влюбишься и пожалеешь, что это был я.

Он смотрел прямо на неё, и в его взгляде была какая-то усталая, почти отцовская жалость. От этого стало в тысячу раз больнее.

– Я, может, в сорок лет встречу, – выдавила она, пытаясь вставить в голос издёвку. Получилось хрипло и жалко. – Тогда уже и помирать пора. Ха-ха-ха. Тимыч, будь другом?

Она видела, как он внутренне содрогнулся от этого «будь другом». Это была её последняя карта, козырь их двадцатилетней дружбы.

– Мне просто… некомфортно, – начала она, и слова потекли сами, горькие и неровные. – Я и так белая ворона. Урод. Все вокруг парочками, а я… даже не знаю, как это – флиртовать. О чём с ними говорить. Меня в колледже до сих пор дразнят: «Синичкина, а ты девственница ещё? От вида задницы мужской в обморок не падаешь?» – и хохочут. Пусть хоть в чём-то я буду «как все». Хоть в этом. Понимаешь?

Он понимал. Саша видела это по сжатым губам, по тому, как его взгляд соскользнул с её лица на пол. Тим всегда чувствовал её боль острее других, и сейчас это стало её оружием против него.

– Ну, так, может, я… пару раз, там… это… тебя провожу, – начал он неуверенно, разводя руками. – Цветы подарю, что-нибудь такое? Побуду твоим парнем? Для вида.

Это было хуже отказа. Это была насмешка, пусть и невольная.

– Нет, – она резко мотнула головой, короткие волосы хлестнули по щекам. – Фигня это. Игра в куклы. Мне не игрушки нужны.

– Ну, знаешь, Синичка… – Тим вздохнул, и в этом вздохе была вся его беспомощность.

Он замолчал, уставившись в стену за её спиной. Потом медленно, будто каждое слово весило тонну, добавил:

– Да не обращай ты на них внимания. На этих… идиоток.

И это стало последней каплей. Она закипела.

– Да ты не понимаешь! – выкрикнула она, и голос сорвался в отчаянный крик. Он отшатнулся от волны её боли. – Ты не знаешь, каково это – каждый день быть гадким утёнком! Когда даже твоя сестра – лебедь! Когда все смотрят на тебя и думают: «Что с ней не так?» Мне надоело быть «не так»! Надоело быть одной!

Саша замолчала, задыхаясь. Комната поплыла перед глазами. Она ждала, что он сейчас обнимет её, прижмёт к своей широкой, тёплой груди, скажет… что угодно. Но он не двигался. Стоял как столб, и в его глазах плавала паника.

Она всё поняла. Развернулась, схватилась за ручку двери.

– Ладно. Забудь.

– Саш, подожди…

Но она уже выскочила в коридор. Бежала по лестнице, не чувствуя ступеней под ногами. В ушах гудело от стыда и боли. Она предложила ему самое ценное, что у неё было, – свою уязвимость, свою дружбу как валюту. А он… предложил ей цветы. Как всем нормальным девушкам.

На улице моросил холодный осенний дождь. Она села в трамвай. Только теперь до неё дошло, что она натворила. И что он действительно, по-своему, пытался её спасти от неё же самой.

А ещё до неё дошла его невысказанная мысль, витавшая в воздухе комнаты: «Если я сейчас соглашусь, мы потеряем всё. Навсегда».

Тим выбрал дружбу. А она только что своими руками начала её ломать.

Саша положила голову на спинку сиденья впереди и зарыдала – тихо, безнадёжно, как плачут, когда тебе почти двадцать и ты уверена, что жизнь уже кончилась, не успев начаться.

...Ей было лет семь. Они сидели на кухне: она, мама и баба Роза – папина мать. Саша старалась не шевелиться, пила чай с блюдечка и чувствовала на себе взгляд. Не мамин. Взгляд бабы Розы был другим: скользящим, как мокрая тряпка по стеклу.

– Ну что, Александра, как школа? – спросила бабушка, но даже не слушала, что она там пробормотала в блюдце. Её глаза уже бегали по Сашиному лицу. – Худая какая. И мелкая. Вон Женька в её годы уже красавица была. А эта… угловатая какая-то. Вся в тебя, Инна.

Саша почувствовала, как её босые ноги под столом невольно съёжились. Она знала, что сестра Женя – красивая, на неё все любовались. А на неё, Саню, смотрели вот так, как баба Роза. И говорили «ах» не от восторга, а с таким… протяжным вздохом.

– И черты… – бабушка прищурилась. – Губы тонковаты. Носик… острый. Не по-детски серьёзное личико. Не в нашу породу.

Мама что-то тихо сказала, но Саша уже не слушала. Она вжалась в стул, желая исчезнуть, раствориться, чтобы это лицо – худое, с острым носом – куда-нибудь спрятать.

Баба Роза наклонилась. Пахнуло резкими духами и чем-то кислым. Холодный палец ткнул её под подбородок, вынуждая поднять голову.

– Глазки-то подними, чего уткнулась, – прозвучало над ней.

Саша подняла взгляд прямо в глаза бабушке.

Та внимательно разглядывала, затем тяжело вздохнула. Долго, протяжно, словно внутри у неё что-то мучительно болело.

– Эх… – прошелестела она. – Только вот глаза… Ну прямо… Совсем не отсюда. Такие… недетские. Странные.

Она отпустила Сашин подбородок и откинулась назад, качая головой. Саша опустила взгляд обратно в блюдце, в чайную гущу на дне. Ей было непонятно «недетские», но «странные» она поняла. Поняла по этому вздоху. Значит, глаза тоже неправильные. Значит, всё в ней не так. И даже то, что, может, и могло бы быть красивым – оно «не отсюда». Лишнее, чужое, как пуговица, пришитая не на ту дырочку.

После ухода бабушки она подошла к зеркалу в прихожей, встала на цыпочки и стала разглядывать себя. Худая, да. Кости торчат, как у вороны. Мелкая, угловатая – прямо как сказали. Губы тонкие, нос – клюв. А глаза… Саша прищурилась. Они были слишком большие для этого лица. И в них не было того, что она видела в глазах других девочек – ни мягкости, ни весёлого блеска. Её глаза смотрели из зеркала пристально и холодно, как льдинки, будто видели всё насквозь. Видели, какая она… неправильная.

Она отвернулась от зеркала. Щёки пылали. Внутри стало очень тихо и пусто. И в этой тишине родилось слово. Не громкое. Шёпотом. Но от этого ещё страшнее: урод. Всё встало на свои места.

К тому зеркалу она больше не подходила просто так. А если приходилось, бросала лишь мимолётный взгляд, тут же отводя глаза. Старалась, чтобы волосы закрывали лицо. Разговаривая со взрослыми, смотрела на их руки или в окно. Ведь если она посмотрит им в глаза – своими «странными», «не отсюда» глазами – они увидят. Увидят, что она знает. Знает, что она урод. И снова вздохнут: «Эх».

Она не думала о будущем. Она просто знала правду: мир – это место, где на таких, как она, вздыхают. И она научилась прятаться. Прятать своё лицо. И особенно – свои глаза.

...Это случилось через две недели после того, как она вылетела из его общаги, сгорая от стыда. Саша уже решила: всё, конец. Больше никаких предложений, никаких глупостей. Будет сидеть в своей раковине, как улитка, и доучиваться. Улитки, наверное, не страдают от одиночества. У них есть раковина.

Выходя из корпуса после последней пары, она втянула голову в плечи от промозглого ветра. И увидела его.

Тимофей стоял у чугунного фонаря, такой огромный и не к месту в этой студенческой суете. В руках у него был букет. Не розы, не тюльпаны, а какие-то рыжие, растрёпанные хризантемы, купленные, наверное, у бабки возле магазина.

Он смотрел под ноги и казался настолько несчастным и нелепым, что у неё сердце ёкнуло от какой-то странной, щемящей жалости.

Подняв глаза, он нашёл её в толпе, и по его лицу пробежала волна облегчения. Подошёл, протягивая цветы, как палку-выручалку.

– На, – буркнул он. – Это тебе.

– За цветы денег не отдам, – сказала она, взяв цветы и стараясь не выдать дрожь в голосе. – У меня нету лишних.

Он махнул рукой, усмехнулся той своей неловкой, кривой усмешкой.

– Обойдусь.

Рядом уже замедлялись одногруппницы, перешёптываясь; глаза их округлялись от любопытства. «Синичкина? И к ней – цветы?» – почти слышала она их немой вопрос.

– Ого, Синичкина, кто это? – раздался заинтересованный голос. Это не удержалась одна, Морозова, та, что всегда спрашивала про девственность и парней. – Брат твой?

Саша вдохнула горьковатый, пыльный запах дешёвых цветов и подняла подбородок. Взгляд её скользнул по его лицу: Тим смотрел куда-то в сторону, лишь покрасневшими ушами выдавая своё смущение.

– Так… – загадочно ответила она Морозовой, заставляя голос звучать лениво-равнодушно. – Один знакомый.

Однокурсницы недоверчиво захихикали, но отступили. Тимофей фыркнул, услышав «знакомый», но промолчал. Так всё и началось.

Он стал появляться: то под вечер у корпуса, то у её общаги. Не каждый день, но с упрямой регулярностью. Провожал её под руку, водил в кино на дурацкие комедии, где они оба хохотали над одними и теми же шутками. Сидел с ней в дешёвой кафешке, разбивая печенье в её капучино.

По форме всё стало иначе: у неё теперь был «тот самый», «парень с цветами», «загадочный знакомый». Спроси Морозова или кто-то снова про девственность, Саша могла бы фыркнуть и ответить: «Да какая вам разница». Щит был выкован. Она перестала втягивать голову в плечи.

Но по сути… по сути ничего не изменилось. Они говорили о том же: о его работе в мастерской, о её сложных пациентах на практике, о том, как обстоят дела дома, в Пореченске. Ссорились из-за политики в мессенджере, спорили о музыке. Он по-прежнему дразнил её «Мелкой», а она его – «Балбесом». Ни намёков, ни вздохов, ни признаний. Не было и попыток поцеловать её на прощанье. Лишь дружеское похлопывание по плечу или неловкое объятие, когда ей становилось совсем тоскливо.

И это было хуже всего, потому что она начинала ждать. Каждый раз, когда он брал её за руку, чтобы перевести через дорогу, её ладонь горела. Когда он в кинотеатре наклонялся к ней, чтобы шепнуть что-то едкое про героя, она замирала, ловя его тёплое дыхание и думая: «Сейчас. Сейчас повернётся и…». Но он не поворачивался. Он смотрел на экран.

Она ловила себя на том, что ищет в его привычных жестах, редких улыбках, молчаливом упорстве – подтверждение: это не игра из жалости. Что это оно, настоящее. Такой его странный, неуклюжий, тихий способ сказать то, чего он не мог выговорить тогда, в общаге. Ведь не может же человек просто так, из дружбы, тратить столько времени, сил, своих скудных студенческих денег? Не может же он просто так смотреть на неё иногда, будто забыл, как дышать?

Она убеждала себя, что видит в его прозрачных зелёных глазах не просто привычную привязанность, а нечто глубже – тревожное и сильное. Что его молчание – не пустота, а наполненность, с которой он не знает, что делать. Ведь он привык любить безопасно, на расстоянии, в формате мимолётных влюблённостей, которые не грозили потрясти основу его мира – их дружбу. А в эту тёплую, прочную, ежедневную близость он, как слепой щенок, тыкался носом, но не решался назвать по имени.

Саша ждала, что он назовёт. Что однажды, когда они будут сидеть в кафе, и она снова будет рассказывать что-то смешное и злое про преподавателей, он перебьёт её, возьмёт за руку и скажет то самое. Простое, но такое важное.

Тимофей никогда не перебивал. Он слушал, кивал, подливал ей чай. И от этого её надежда становилась только острее, превращаясь в тихую, сладкую муку. Она влюблялась в него не стремительно, а как тонула – медленно, с каждым днём, с каждым их не-свиданием, с каждой его не-нежностью. И думала, что он, конечно, тонет тоже. Просто он всегда хуже плавал. Ему нужно больше времени, чтобы понять, что вода уже над головой.

Но он, казалось, даже не пробовал. Он просто молча шёл рядом по дну, держа её за руку, и она ждала, что вот-вот он потянет её наверх, к свету, к воздуху, к заветным словам.

А он просто шёл. И молчал.

…Всё началось с игры, ну, или так казалось. Каникулы, Пореченск, пустая родительская квартира. Они сидели на стареньком диване в её комнате, бились в какую-то глупую видеоигру, кричали и пихали друг друга локтями. Азарт, смех, детство, вывернутое наизнанку, но всё ещё узнаваемое.

Вдруг он замолчал. Она почувствовала это раньше, чем осознала: тишина, плотная и звенящая, ворвалась в пространство между ними. Саша повернула голову, чтобы спросить, что стряслось, и увидела его взгляд. Тим смотрел не на экран, а на неё. Странно, без тени привычной ухмылки.

– Ты чего? – выдохнула она, и её голос прозвучал слишком громко в этой новой тишине.

– Ничего, – пробормотал он.

Но это было не «ничего». Его рука, большая, тёплая, легла ей на бедро поверх джинсов. Сердце у неё ёкнуло и замерло. А потом он наклонился.

Первый поцелуй оказался неловким – Тим промахнулся, его губы лишь коснулись уголка её рта. Второй же был совсем другим. Он целовал жадно, почти отчаянно, словно пытаясь впитать её целиком. Руки полезли под её футболку, шершавые пальцы скользнули по рёбрам, гладили по спине, направляясь к застёжке бюстгальтера. Она вскрикнула от неожиданности, от обвала привычной реальности. Но протест застрял в горле, погребённый под лавиной новых, захватывающих ощущений.

Саша замерла, отдавшись потоку. Внутри всё горело и плавилось. Она чувствовала дрожь рук, слышала, как бешено колотится его сердце под тонким хлопком футболки. И в этом крылась странная, переворачивающая всё сила: в этот момент уязвимым казался он – её каменный идол, её вечный дразнила. Он был красив: растрёпанный, с полузакрытыми глазами, с сосредоточенным и почти потерянным выражением лица.

Мысль пронеслась яркой вспышкой: он не стал бы этого делать, если бы не… Ведь он помнит тот разговор. Помнит. Значит…

Значит, сейчас. Сейчас он скажет.

Тимофей осторожно уложил её на диван, не отрывая взгляда от её лица, пока снимал одежду – свою и её. Его губы, горячие и влажные, скользили по коже: шее, ключицам, груди, беззвучно шепча что-то, чего она не могла разобрать. Пальцы, обычно такие уверенные, дрожали на застёжке её джинсов. Тим был осторожен. Когда дело дошло до главного, он замедлился, преодолевая сопротивление. Лицо исказилось от невероятного усилия сдержать себя. Саше было больно: остро, незнакомо. Вскрикнув, она вцепилась ему в бицепсы, чувствуя под пальцами твёрдые, как камень, мускулы. Тим замер, весь напрягшись.

– Больно? – тревожно спросил он.

– Нет, – соврала Саша. – Продолжай.

Тогда он начал двигаться, нащупывая ритм. Боль смешивалась с чем-то другим – с чувством невероятной близости, с шоком от того, насколько он реален внутри неё. Саша зажмурилась, отдаваясь ощущениям, цепляясь за одну мысль, как за спасательный круг: он скажет, должен сказать.

Внезапно всё кончилось. Стало тихо, слышно было только их тяжёлое дыхание. Тим откинулся к спинке дивана, притянул её к себе, уложив головой на грудь, и положил руку ей на живот. Гладил её пальцами, медленно и, наверное, неосознанно. Смотрел в потолок. Его сердце колотилось прямо у неё под ухом. Саша лежала, прислушиваясь, и ждала. Вот-вот. Сейчас он повернётся, посмотрит в глаза и произнесёт три слова. Или хотя бы тихое «Саш…» – ласково, не как всегда. Или даже дурацкое «вау». Ну хотя бы нежный поцелуй или любое слово, которое станет ключом, отпирающим эту новую, страшную и прекрасную реальность.

Тим глубоко вздохнул, повернувшись на бок. Его лицо оказалось совсем близко. В полумраке зелёные глаза смотрели на неё пристально, почти незнакомо. Он открыл рот и спросил:

– А что, можно теперь регулярно обращаться? Или только один раз нужно было?

Внутри у неё что-то с грохотом оборвалось. Не больно даже. Стало пусто, как будто из-под ног выдернули последнюю ступеньку, и она уже летела в пропасть, даже не успев испугаться.

Он, видимо, ждал ответной колкости. Но, увидев её лицо – застывшее, с широко распахнутыми глазами, в которых не было ничего знакомого, ни злости, ни насмешки, – ухмылка сползла с его губ.

– Саш… – начал он, и в его голосе впервые за весь вечер прозвучала неуверенность.

Она резко отстранилась, сбросив его руку.

– Всё, – сказала она каким-то чужим голосом. – Проваливай.

Тимофей медленно повернул голову. В зелёных глазах плескалось непонимание – настоящее, глупое.

– Чего?

– Проваливай, говорю, – Саша уже сидела, отворачиваясь, ища свою футболку на полу. В горле вставал ком, который надо было задавить злостью.

Он сел рядом. Провёл рукой по лицу.

– Прости, я туповат, не догоняю… – начал он свой привычный, дурацкий трюк.

Это стало последней каплей.

– Что тут понимать?! – её голос сорвался на крик, хлёсткий и визгливый. – Вали отсюда! Всё кончено! Понял?!

Он смотрел на неё, будто видел впервые. Губы дрогнули, Тим что-то хотел сказать, но лишь засопел. Молча, неловко, стал собирать свою одежду. Одевался, повернувшись к ней спиной, широкие плечи напряжены.

Стоя уже в дверях комнаты, он не решался: уйти или вернуться. Саша вскочила, подошла и с силой толкнула его в плечо.

– Я сказала, проваливай!

Тим оступился, вышел в коридор. Обернулся. Бледное, сжатое лицо.

– Дура, – бросил он хрипло, беззлобно, с каким-то тупым отчаянием. И хлопнул дверью.

Звон стекляшек в старом советском светильнике над головой затих. Тишина вернулась, но теперь она была иной: тяжёлой, выжженной.

Дрожа, Саша застыла посреди комнаты, затем двинулась, как робот. Подняла с пола покрывало, скомкала его, отнесла в ванную, замыла пятно и затолкала в стиральную машину. Протёрла тряпкой диван. Двумя пальцами подхватила презерватив, а пустую упаковку смяла в кулаке. Всё выбросила. Осталось только заблокировать его везде, что она и сделала, методично стирая следы многолетнего его присутствия в своей жизни: соцсети, мессенджеры, фото. Даже музыку, ту, что нравилась ему и ассоциировалась с ним, Саша удалила.

Физические следы были уничтожены. Остальное – внутри. Глухая, рвущаяся наружу ярость. И стыд. Жгучий, всепоглощающий стыд.

Она подошла к зеркалу в прихожей. Взглянула на своё отражение: растрёпанные волосы, раскрасневшееся лицо, глаза, слишком яркие. Никакой тайны, никакой загадки. Просто дура.

И тогда, глядя себе в глаза, она проговорила вслух, ровно и чётко, как заклинание:

– Ну и хорошо. Был парень. Козёл. Расстались. Всё в порядке. Всё как у людей.

Она повторила это ещё раз, шёпотом. Потом ещё. Выстраивая из этих слов новую правду, в которой не было места его молчанию, её ожиданиям и этой чудовищной, обжигающей пустоте, что осталась вместо того, что должно было быть любовью.

## Глава 2

Тимофея она знала всегда. Ещё когда он не был никаким не Тимофеем и даже не Тимом, а просто Тимкой. Позднее – Тимычем или Тюленем. Она же для него была Саней, Мелкой или Синичкой – от фамилии.

Сначала был детский сад. Первое воспоминание: он ревел. Не просто плакал, а орал на всю группу, с ртом, похожим на зияющий тоннель в песочнице, и лицом, перепачканным какао и соплями. Она подошла из любопытства, посмотрела: «Фу, грязный». Плюнула (почти попала) и ушла. Увидев, что его «спектакль» оценили, он тут же перестал реветь.

Затем последовало забавное и важное открытие. Им было лет пять, может, меньше. После тихого часа их почему-то заперли в спальне – нянька забыла. Они сначала стучали, потом устали, затем принялись исследовать пространство. И самих себя.

– Тимка, а что у тебя там? – спросила Саша, не испытывая ни тени смущения, потому что в их возрасте стесняться было ещё рано.

– Писюн. А у тебя?

– Нету.

Они с интересом и научным любопытством изучали, чем девочки отличаются от мальчиков, как рассматривали бы новую игрушку или жука.

– И, правда, нету, – задумчиво констатировал Тимка.

Двор был их вселенной, песочница – центром галактики. Они рыли тоннели для его машинок, и у неё всегда получались глубже и хитрее.

– Ты не так делаешь, – ворчала она, выковыривая песок из-под ногтей. – Надо под углом копать, а то обвалится.

– Я так хочу, – упрямился он.

– Дурак. Смотри, как надо.

И он наблюдал, как её маленькие, быстрые руки выстраивали целые подземные города, которые потом их общий враг – Ванька со второго этажа – громил одним пинком сапога. Тогда они, забыв о разногласиях, объединялись, засыпая Ваньку песком и шишками, пока тот не сбегал, рыдая почти так же громко, как когда-то Тимка.

Играли они и с другими во всё подряд: в «чай-чай-выручай», в «вышибалу», в «казаков-разбойников», но всегда были друг за друга. Он был сильнее и быстрее, она – вреднее и хитрее. В «вышибале» он ловил мяч, прикрывая её своей спиной. В «казаках-разбойниках» она придумывала такие тайники, что их не могли найти целый день. И они сидели, прижавшись друг к другу в узком пространстве под лестницей, пропахшем кошками и старостью, шепчась, пока у него не затекала нога, а у неё не зачесалась спина.

– Сашка, ты чё?

– Ничё. Ты отодвинься, жарко.

– Сама отодвинься, тут места нет.

Но не отодвигались.

Однажды он упал с забора, на который сам же её и подсадил, и сломал руку. Саша пришла к нему домой, где он сидел в гипсе, важный и несчастный.

– Дурак, – сказала она, ставя перед ним коробку мармелада. – На.

– Зачем? – удивился Тимка.

– Чтобы не скучно было. И чтобы больше на заборы не лазил, балбес.

Школа поглотила их, как большая серая рыба, но выплюнула обратно в том же составе: они оказались в одном классе. И поначалу сидели за одной партой. Это длилось ровно полтора учебных года – золотые времена, когда уроки проходили в непрерывном шёпоте, тычках локтями в бок и войне ластиков под партой. Тимыч рисовал на её тетрадях танки, Саша, вооружившись красной ручкой, исправляла грубейшие ошибки в его упражнениях по русскому, ставя на полях жирные вопросительные знаки.

Их, конечно, рассадили. За «вечную болтовню и низкую дисциплину». Сашу пересадили к Яне – тихой, светловолосой девочке из их подъезда, с которой было спокойно и хорошо. Тимку же воткнули рядом с Катькой Ивановой, которая вечно ябедничала и пахла странными взрослыми духами своей старшей сестры.

Теперь они общались через три парты с помощью сложной системы условных знаков: подмигиваний, покашливаний и запуска бумажных самолётиков. А после уроков их мир снова становился общим.

Иногда к ним присоединялись Яна и младший брат Тимофея, Арсений – тихий мальчик с умными глазами, который смотрел на Яну так, будто она была не школьницей в помятом платьице, а загадочным явлением природы. Вместе они гурьбой бегали по двору, строили штабы из старых ящиков, и Тимка с Саней по-прежнему держались друг за друга, как два звена одной неразрывной цепи.

А потом случилось оно – Первое Большое Преступление. Мяч был её: старый, потёртый, но летал отлично. Она замахнулась что есть мочи, целясь в нарисованный мелом на стене сарая квадрат – ворота. Мяч пролетел мимо, описал дугу немыслимой, коварной красоты и со звуком, который запомнился на всю жизнь, врезался в стекло окна первого этажа их же подъезда.

Звон стоял в ушах. Мгновенно наступила мёртвая тишина.

– Ой… – прошептала Яна.

Арсений застыл, глаза распахнулись от ужаса. А Саша просто стояла, сжимая в пустой ладони воздух, и смотрела на зияющую дыру, ощетинившуюся острыми осколками стекла.

Из разбитого окна выглянула тётя Римма, а из подъезда выскочил её муж – дядя Вася. Следом – мама, с лицом мрачнее тучи.

– Кто?! – прогремел дядя Вася, обводя их грозным взглядом.

По спине Саши пробежал холодок. Она открыла рот, чтобы сказать «я», но голос пропал, в горле застрял ком.

И тут рядом раздался чуть надтреснутый голос:

– Я.

Тимофей шагнул вперёд, принимая на себя весь шквал внимания. Он был бледен, но подбородок держал высоко.

– Ты? – недоверчиво хмыкнула мама Саши. – А мне показалось...

– Я не рассчитал, – выдавил Тимка. – Случайно.

Его отвели домой, к родителям. Разбирательство было долгим и шумным. Саша сидела у себя в квартире, прижав ухо к входной двери, и слышала обрывки гневных воплей его отца и громкий голос его мамы. Было так стыдно, что хотелось провалиться сквозь землю.

Когда буря стихла, Саша выскользнула из квартиры и застыла на лестничной клетке между этажами. Он вышел из своей двери, потрёпанный, но целый. Они остались одни в полумраке.

Она сразу набросилась на него, разъярённо шипя:

– Зачем ты соврал?! Это же я!

Он пожал плечами, потупив взгляд в грязный пол.

– Ты же девчонка, – пробормотал он, как будто это было железным аргументом. – И тебя накажут сильнее.

– Да мне всё равно! – выкрикнула она, и голос её задрожал от невыносимой смеси стыда, благодарности и ярости. – Я сама виновата! А ты… ты просто… дурак! Я с тобой больше не дружу!

Она развернулась и убежала к себе, громко хлопнув дверью.

Всю ночь Саша ворочалась, представляя, как его ругают, может, даже бьют ремнём (хотя его родители, кажется, не били), лишают чего-то важного. Её собственная вина грызла изнутри, но ещё сильнее терзало то, что он взял вину на себя. Это было неправильно, не по-честному.

На следующий день в школе она его игнорировала. Сидела, уткнувшись носом в учебник, и не отвечала на его робкие тычки ластиком. На перемене Тимофей подошёл, но она демонстративно отвернулась к Яне.

После уроков Саша зашла домой, подошла к буфету. На верхней полке, припрятанные «про запас», ждали своего часа коробки конфет и плитки шоколада. Оглядевшись по сторонам и убедившись в отсутствии свидетелей, она быстрым движением стащила одну плитку и спрятала её под свитер.

Вечером Саша подкараулила его на площадке. Тимка выносил мусор. Она молча сунула ему в руки смятую, тёплую от тела плитку.

Он удивлённо посмотрел на неё, потом на шоколад.

– На, – буркнула она, глядя куда-то в сторону его уха. – Спасибо...

И, не дожидаясь ответа, убежала обратно в квартиру, по дороге смахивая какую-то глупую, непрошеную влагу с ресниц.

Больше они не ссорились. До следующего раза.

После начальной школы в их мир ворвалась свобода. Стоило им получить право выбирать соседа по парте, они снова слиплись, как два магнита, которых тщетно пытались разъединить. Судьба сдалась, учителя махнули рукой. Тим и Саня стали неразделимым целым за третьей партой первого ряда, у окна.

Их мир теперь простирался не только за пределы двора, но и на ржавые крыши гаражей, пропитанные запахом ветра и голубиного помёта. Тимыч забирался первым, потом, протянув руку, помогал ей. Они сидели на коньке крыши, свесив ноги над трёхметровой бездной, делили пачку чипсов и мечтали покорить все гаражи до самого горизонта. Саша боялась высоты, но никогда бы не призналась. Он же, опасаясь за неё, всегда вставал со стороны обрыва.

Домашку делали у кого-то на кухне, раскидав учебники между чашками с недопитым чаем. Он щёлкал алгебру, как орехи. Она выводила каллиграфические буквы в сочинении по литературе и терпеть не могла его корявые каракули.

– Ты пишешь, как курица лапой, – заявляла она, отбирая у него тетрадь по русскому.

– Зато думаю, как орёл, – парировал он, не отрываясь от задачи.

– Орёл с куриным почерком.

Компьютерные игры стали новой религией. Рубились во всё подряд на раздолбанном ПК у него дома, орали друг на друга, когда кто-то подводил команду.

– Мелкая, ты вообще в кого стреляешь?! В меня же!

– А ты чего на пути стоял, балбес! Ты как живой щит!

– Я тебе щит, а ты мне – дыра в голове!

После битвы, красные и довольные, они валились на диван, давили друг друга подушками и обсуждали, как надо было действовать. Тим знал все её тактические ошибки. Саша – все его промахи. Они были идеальными партнёрами, потому что знали слабые места друг друга лучше, чем собственные.

Они знали всё. Все секреты. Это было главное.

Его тайны были лёгкими, яркими и многочисленными, как воздушные шарики. Он влюблялся легко и часто: то в длинноволосую Катю из параллельного класса, то в строгую Марину, старшеклассницу из спортивной секции, то в загадочную новенькую, которая проучилась две недели и уехала. Он делился с Саней каждым вздохом, каждым подаренным взглядом, каждым эпическим провалом.

– Она сегодня ко мне подошла! – таращил он глаза, полные надежды.

– Она сегодня ко мне подошла, – передразнивала она его через неделю, когда объект обожания хихикала с другим.– Расслабься, Тимыч. Выдохни. Сердце у тебя, как шар для пинг-понга – прыгает по всему залу.

– Ага, – хмурился он, но не обижался. Саня была права, и с ней можно было говорить обо всём без тени стыда.

Её тайна была одна: тяжёлая, нелепая и, казалось, вечная. В двенадцать лет она вдруг поняла, что влюблена в Илью – высокого, улыбчивого парня своей старшей сестры Жени, который приходил в гости, благоухал дорогим одеколоном и сыпал шутками, вызывая всеобщий смех. Это была та любовь, о которой не расскажешь. Мучительная, стыдная и безнадёжная. Но она рассказала – Тиму. Однажды, когда они сидели на его балконе, провожая взглядом гаснущее солнце, она не выдержала тяжести этой тайны.

Он выслушал, не перебивая. Не засмеялся. Не бросил: «Дура, он же взрослый». Тим просто смотрел вдаль, а потом вздохнул.

– Жесть, – сказал он. И всё. Но в этом «жесть» была вся его солидарность. Он понял. И он принял эту её боль как свою.

С тех пор их связывал негласный договор. Он стал хранилищем её самой нелепой и болезненной тайны. Она же, в свою очередь, была его санитаром, вытаскивающим из очередного боя его раненое сердце, перевязывающим его сарказмом и возвращающим в строй.

Так и жили. Он – в вихре сияющих, мимолётных «люблю». Она – с одним тихим, невозможным «обожаю». И каждый был убеждён, что знает о другом главное.

В седьмом классе пришла новенькая, звали Алиса. У неё были волосы цвета спелой пшеницы, собранные в высокий хвост. На перемене она читала книгу с драконами на обложке. Для Тимофея это было смертельное сочетание.

Саша наблюдала это с первого дня. Видела, как его взгляд прилипает к стройной спине в белой блузке, как он нарочито громко смеётся рядом, как роняет ручку, чтобы нагнуться за ней, когда Алиса проходила мимо.

– Ты как жук-олень на свет фонаря, – фыркнула она на одной из перемен, склонившись над своим дневником. – Только рогами по парте не стучи, а то спугнёшь.

– Отвали, – пробормотал он, не отрывая глаз от затылка предмета обожания.

– Смотри-смотри, – продолжала она, выведенная из себя его игнорированием. – Глаза вытекут. Или мозги. Хотя у тебя их, кажется, и так немного на эту тему.

Он терпел её колкости весь день, огрызаясь от злости и бессилия. А после последнего звонка, когда они вышли во двор, и Алиса скрылась за углом, он неожиданно схватил Сашу за локоть.

– Сань...

В голосе его не было прежней досады. Только растерянность.

– Чего? – буркнула она, вырывая руку.

Он потоптался на месте, покраснел до корней волос и выдавил:

– А как ей понравиться-то? Ты ж девчонка. Объясни.

Саша замерла, глядя на него. В её голове пронеслась буря мыслей: «Он что, совсем идиот? Я же над ним весь день смеюсь! А он у меня совета спрашивает! Про неё!» Но в его зелёных, прозрачных глазах не было ни издёвки, ни хитрости. Было чистое доверие. Он спрашивал у эксперта. У неё, Саши.

Она вздохнула, смирившись с этой абсурдной ролью, и приняла вид стратега.

– Цветы, – отчеканила она. – Но не эти, у бабки с рынка. А что-нибудь одно, но красивое. И подарки. Не огромные. Маленькие, но чтобы думала про тебя. Книжку про драконов, раз читает. И главное… – она ткнула его пальцем в грудь, – не будь таким идиотом. Не пялься. Не роняй ничего. Говори нормально, а не мычи.

Он слушал, серьёзно кивая, будто записывал в тетрадь. Потом глубоко вздохнул.

– Ладно, – сказал он. – Буду стараться не быть идиотом.

Он помолчал, глядя куда-то мимо неё, и добавил с такой искренней, горькой интонацией, что у неё ёкнуло сердце:

– Но это сложно.

Тим развернулся и побрёл к дому, погружённый в мысли о цветах, драконах и сложной миссии: не выглядеть идиотом. А она стояла и смотрела ему вслед, чувствуя странную, щемящую пустоту в месте, где только что кипела злость.

А в восьмом классе ему пришла в голову «блестящая» идея. Как-то после провального похода в кино с другой девчонкой, Ленкой, которая потом всем рассказывала, что он целуется «как тюлень».

– Не могу же я так и остаться тюленем, – мрачно констатировал он, развалившись на диване в её комнате.

– Какие твои годы, – изрекла Саша мамину фразу, не отрываясь от телефона.

– Надо тренироваться, – заявил он, глядя в потолок.

– Ну так тренируйся. На помидорах.

– На помидорах не то. Надо… на ком-то. Чтобы была обратная связь.

Она медленно опустила телефон. В ней вспыхнуло понимание, а затем – холодная ярость.

– Ты сейчас куда клонишь, Соколов?

– Да я просто… – он развёл руками. – Мы же друзья. И ты девушка. И ты меня точно не сдашь. Может… попробуем? Чисто технически. Чтобы я знал, как надо.

Её лицо исказилось от возмущения. «Чисто технически».

– Ты совсем охренел? – прошипела она.

– Саш, ну что такого? – Он смотрел на неё с такой наивной, дурацкой надеждой, что рука сама потянулась бы дать ему подзатыльник. – Мы же взрослые. Это просто навык.

Что-то в ней дрогнуло. Может, жалость к его тюленьим неудачам. Может, дьявольское любопытство. Может, тот самый детский научный интерес: а как это вообще?

– Ладно, – выдохнула она, отложив телефон. – Но только раз. И чтобы никто. Никогда.

Он кивнул, серьёзный, словно перед ответственной операцией. Подвинулся ближе. Лицо его стало сосредоточенным, почти суровым.

И когда он наклонился, закрыв глаза, она вдруг увидела не Тимку, не своего болванчика-друга, а парня. С резкой линией скулы, с тёмными длиннющими ресницами, с губами, которые вот-вот коснутся её губ. Паника ударила в виски, горячая и плотная.

Саша ощутила влажное, неуверенное прикосновение его губ. Пахло мятной жвачкой и его обычным запахом – чистого хлопка и чего-то тёплого.

А потом он, видимо решив, что надо «включить технику», открыл шире рот и засунул язык.

Она отпрянула, оттолкнула его так, что он чуть не слетел с дивана.

– Ты дурак?! – выкрикнула Саша, вытирая рот тыльной стороной ладони. В глазах стояли слёзы – от злости, от стыда, от непонятного оскорбления. – Что ты делаешь?!

Он сидел, сбитый с толку, ноздри его раздувались.

– Я… тренируюсь. Ты же согласилась.

– Тренируйся на своей подушке, придурок! – Она вскочила, тыча в него пальцем. – Я тебе не учебный полигон! Убирайся!

Он ушёл, бормоча что-то невнятное про женскую нелогичность. А она ещё долго сидела, прижав ладони к горящим щекам, пытаясь понять, что это было. Почему от одного глупого, неловкого касания внутри всё перевернулось и заболело так, будто он не целовал её, а вырвал что-то важное, о существовании чего она даже не подозревала?

И почему теперь мысль о том, что он пойдёт «тренировать технику» с какой-нибудь Алисой или Ленкой, вызывала не смех, а тихое, ядовитое чувство, очень похожее на то самое, за которое она дразнила его все эти годы? Только теперь это чувство было направлено на неё саму.

Тимофей не стал доучиваться в школе после девятого класса. В Пореченске был колледж, где можно было получить специальность и сразу работать с отцом. Он и не уезжал никуда. Но в школе она теперь осталась одна. Вернее, не совсем одна – с Яной. Та была тихим островком спокойствия, с ней можно было обсуждать книги и мечтать о будущем. Но с Яной нельзя было, закатив глаза, прошептать: «Смотри, у Марьиванны юбка задралась!» и получить в ответ беззвучный, доведённый до истерики хохот. Яна была подругой, но не другом.

С его уходом в её жизни образовалась зияющая пустота, которую она сначала не признавала. Илья, мучивший её сердце в двенадцать лет, давно превратился в мужа сестры. Теперь её взгляд, сам того не замечая, искал в толпе не его силуэт, а высоченную, чуть сутулую фигуру, которой в школьном коридоре больше не было.

Тим отучился в колледже и ушёл в армию. Не в далёкие, романтичные края, а в какую-то учебку под Рязанью, а затем в часть в Нижегородской области. Скучно, грязно, холодно.

На проводы Саша пришла потому, что «так надо» – все шли, и мамы бы не поняли её отсутствия. Стояла чуть в сторонке, наблюдая, как он в новой, не по размеру форме неуклюже обнимает родню. Рядом с ним вилась Ленка – из их параллели, с нарощенными ресницами и нескрываемой тоской в глазах, поклявшаяся при всех его ждать. Саша поймала взгляд Тимыча через толпу, и он едва заметно дёрнул уголком губ. А глаза у него были пустые, как вытоптанное поле.

Под конец, когда мать уже выплакалась, а отец похлопал по плечам, он отцепился от всех и подошёл к ней.

– Ну что, Синичкина, прощай, – сказал Тим, и голос у него был чужой, напряжённый.

– Не прощай, а пока, – буркнула она, глядя куда-то мимо него, на грязный асфальт. – Армия же всего ничего.

– Год, – он усмехнулся. – Триста шестьдесят пять раз «всего ничего».

Пауза повисла тяжёлая, словно брезент на армейской палатке.

– Ленка обещает писать, – выдавил он, и это прозвучало как обвинение в её сторону. Мол, а ты?

– Ну, значит, не заскучаешь, – она бросила в урну конфетный фантик. – Письма облизывать будешь. Романтика.

Он коротко и сухо рассмеялся.

– Ага...

И тут грянула команда строиться. Он обернулся, сделал шаг, потом резко повернулся обратно. Его лицо было мокрым – то ли от дождя, то ли нет.

– Саш...

– Чего?

– Смотри там… не выдумывай ничего. Учись нормально.

– Ладно, – кивнула она, и ком в горле мешал дышать. – Вали уже, солдат.

Он развернулся и пошёл, не оглядываясь, растворяясь в зелёной толпе таких же испуганных мальчишек в негнущейся форме. Ленка запричитала, уткнувшись его маме в плечо.

Саша стояла, пока последний автобус не скрылся за поворотом. Потом пошла домой одна. Думала не о том, что он уехал, а о том, что попросил её не выдумывать. А она уже всё выдумала. И никому, даже ему, об этом не сказала.

К тому времени Саша поступила на фельдшера в медколледж в областном центре. Всё было новым, чужим и пугающим. Именно тогда она села за стол и написала первое письмо.

«Тюлень Соколов, – начиналось оно. – Как там в твоём аквариуме? Тебя уже дрессируют прыгать через обруч?»

Она не писала о любви. Она писала на их языке. Рассказывала про тупых одногруппниц, про строгую преподавательницу анатомии, про то, как в морге чуть не блеванула. Дразнила его армейским бытом, придумывала нелепые сценарии: как он чистит картошку целыми днями или красит забор.

Его ответы приходили на тетрадных листах, исписанных угловатым почерком. Он жаловался на дедов, на кашу, на скуку. Рассказывал смешные армейские байки. И в каждом письме – где-то в середине или в конце – была строчка, которая читалась: «Спасибо, что пишешь. Твои письма – как увольнительная. С ними легче».

Кажется, писала только она. И его мама ещё, посылая посылки. А Саша – эти листки, исписанные чернилами и сарказмом. Они были связаны тонкой, хрупкой ниточкой, которая не давала ему забыть, кто он там, среди казарм и приказов: не просто солдат, а Тимыч, друг Синички, который умеет смешить её до слёз.

Потом он вернулся. Загорелый, ещё более широкий в плечах, с новыми, чуть более жёсткими морщинками у глаз. Но улыбка была той же – кривой, немного смущённой.

Он поступил в областной вуз на инженера-электрика. Снял комнату в общаге, которая оказалась в двадцати минутах ходьбы от её студенческого общежития.

Их миры снова сомкнулись. Не так тесно, как в детстве. Теперь между ними были его лекции, её смены на практике в больнице, его подработки, её зачёты. Но он был здесь, в том же городе. До него можно было доехать на трамвае. Можно было позвонить после тяжёлого дня и сказать: «Тимыч, я ненавижу всех. Сейчас приду, купи мне шоколадку и кофе».

И он ждал. Они сидели у него, ели шоколадку, пили кофе и ругали на чём свет стоит её преподавателей, его стройку, несправедливый мир.

Саша не думала тогда, что это счастье. Считала нормой. Что так и должно быть. Он был как свет в окне напротив: может гореть, может не гореть, но окно это никогда не исчезнет. Оно будет всегда. Потому что так устроен мир: есть земля, небо, река в Пореченске и Тимка, который где-то рядом.

Она ещё не знала, что самые главные вещи на свете – это те, что мы принимаем как данность. И что их можно потерять не из-за войны, не из-за расстояния, а из-за пары несказанных вовремя слов, которые застрянут в горле, как кость, и отравят всё.

## Глава 3

Настоящее время.

Километров за семьдесят до указателя «Пореченск» Саша набрала голосовое сообщение: «Примерно через час буду дома». Телефон тут же зашёлся звонком – мать. Сбросила, не отрывая взгляда от дороги. За рулём неудобно, да и не хотелось сейчас этих разговоров.

Двор встретил тишиной. Припарковавшись, она краем глаза отметила новую, яркую детскую площадку. Словно кто-то взял и вставил кусок чужого пазла в знакомый пейзаж. Колёса чемодана застучали по знакомому асфальту двора: те же трещинки, те же ямы. Старый кирпичный дом, три этажа. Их квартира – на последнем. Взгляд скользнул по окнам: по их, и тут же перескочил на окна квартиры напротив. Пусто. Стекло отражало только свинцовое мартовское небо. Одернув себя, Саша быстро отвернулась.

Лестница пахла всё тем же: краской, котами и пылью. Саша резко нажала кнопку звонка своей двери. Взгляд упорно цеплялся за номер квартиры, избегая оглядываться на дверь напротив. Открыли не сразу: ожидание, шаги, возня, потом щелчок, и на пороге возникла мать.

Открыла и замерла. Рука, державшая полотенце, медленно опустилась. Её глаза – такие же голубые – округлились, скользя по Саше сверху вниз и обратно. Сначала верх – к волосам. Не просто коротким, а асимметрично стриженным: с одной стороны почти налысо выбритый висок, с другой – чёрная прядь спадала до скулы. А на лбу – короткая, колючая чёлка, торчащая в разные стороны. На брови – пирсинг, под ним – заметный розовый шрам. Бледная кожа, ненакрашенные губы. И глаза… Саша обвела их сплошной чёрной линией, резко, без теней и туши.

Взгляд матери сполз вниз. Мешковатые штаны-карго, серая толстовка с капюшоном, короткая чёрная куртка-бомбер. Грубые ботинки, в которых, кажется, можно идти по углям. Рюкзак за спиной, чемодан в руке.

Саша стояла, выдерживая этот пристальный осмотр. Ждала вздоха, упрёка, вопроса. И дождалась. Мама негромко ахнула. Потом её лицо дрогнуло, и она сделала шаг вперёд, разводя руки.

– Сашенька… Господи… – запричитала она.

И это она ещё не видела татуировку: угловатый, монохромный Феникс, собранный из резких линий и геометрических теней, занимал часть плеча, чуть заходя на шею и ключицу, спускаясь по лопатке.

Мать неловко обняла поверх рюкзака. От неё пахло ванилью, мылом и тревогой. Потом, отстранившись, держала Сашу за плечи, снова вглядываясь в лицо.

– Что с тобой? Что это… – палец дрогнул в сантиметре от пирсинга, потом от шрама на брови, будто она боялась, что они заразные.

– Привет, мам, – хрипло сказала Саша. – Войти можно?

Мать отпрянула, будто вспомнив о приличиях.

– Да, да, конечно, проходи… Дай я… – она потянулась за ручкой чемодана, но Саша уже сама вкатила его в прихожую.

Из кухни вышел отец, вытирая руки о полотенце. Его тяжёлый, медленный взгляд прошёлся по Саше с ног до головы, задержавшись на пирсинге и шраме. Он ничего не сказал, лишь кивнул.

– Приехала. Ну, раздевайся.

– Сашенька… Ты… это, – мать снова мотнула головой в сторону пирсинга и шрама, не в силах произнести. – Зачем?

– Так, – сказала Саша, снимая куртку. – Захотелось.

– Но зачем? – мамин голос стал тоньше. – Ты же… красивая девочка... была.

Саша, ничего не отвечая, развязала шнурки на ботинках.

За столом на кухне было тихо. Они явно не знали, как с ней быть, о чём разговаривать. Мать налила всем чай, руки её слегка дрожали. Отец, обхватив кружку натруженными ладонями, сидел неподвижно. Они снова рассматривали: шрам, пирсинг, острые скулы, синеву под глазами, худые запястья, вылезающие из рукавов толстовки. Саша чувствовала эти взгляды на своей коже, как физическое касание.

– Кажется, я домой, – произнесла она наконец, нарушая тишину, не глядя ни на кого, в стол. – Надолго.

Мама ахнула, встала, обняла Сашу за голову, прижала к своему мягкому животу, покачивая.

– Птичка моя… Измученная птичка. Что же они с тобой сделали…

Отец не двигался. Он потёр ладонью столешницу, оставив влажный след. Потом поднял на неё взгляд.

– Кто? – спросил он. – Кто это сделал?

Она закрыла глаза. В памяти всплыло не «кто», а «как»: запах перегара, резкий рывок за рукав форменной синей куртки, толчок – и её лицо с размаху врезалось в острый край дверного проёма «скорой». Яркая боль, мгновенная темнота в глазах, переходящая в оглушительный звон. А потом, когда она уже лежала на мокром асфальте, не пытаясь даже встать, – тяжёлый ботинок, прилетевший в живот. Накрыла тупая, выворачивающая наизнанку боль, вышибающая воздух. И лишь поверх всего этого – далёкий крик напарника, вой сирены и тёплый, солёный поток, заливающий половину лица.

– Никто, пап. Так... работа. Я устала.

Он молча кивнул. Саша отпила горький, перестоявший чай. Как будто её здесь ждали давно. Словно знали, что однажды она вернётся именно такой – с разбитым лицом, выбритым виском, с железкой в брови и волосами, как у ощипанной вороны.

– Что дальше будешь? – спросил отец.

– Здесь поработаю, – она взяла ложку, придвинула тарелку с рыбным супом. – Тут, кажется, меньше шансов быть избитой.

Отец поставил кружку с тихим стуком. Мама вскочила, загремела кастрюлями у плиты.

– В поликлинику к Ларисе Петровне! Я позвоню! – голос у неё сорвался. – Она теперь главная!

– Мам, не надо. Я не могу в поликлинике.

Рука с половником замерла в воздухе. Мать стояла так, глядя в кастрюлю, будто искала в супе ответ.

Отец взглянул на неё, потом на Сашу.

– Пусть сама, – сказал он.

Саша посмотрела на него:

– К тебе пойду в ДРСУ, вакансию видела. На предрейсовый.

Отец замер. Мать ахнула:

– Саня, там же одни мужики!

– Мужики так мужики, – пожала плечами Саша. – Или ты, пап, против?

Отец медленно потёр ладонью щетину на щеке.

– Сертификат?

– Получила.

– Я не против, – отрезал он. – Только смотри… Халат белый, чтоб всегда застёгнут наглухо.

– Поняла.

– И насчёт твоего вида… – он махнул рукой в сторону её головы.

Саша подумала, он потребует что-то сделать с её «видом», но отец закончил:

–...если будут языками что чесать, спуску не давай!

– Хорошо, – удивлённо ответила она.

– Завтра в десять. К Надежде в кадры, кабинет двести девять.

– Андрей, ну как же… – мать заёрзала на стуле. – Она же девушка… Ей бы...

– С женщинами ей как раз и не по пути, – отрезал отец, глядя на Сашу. – А с мужиками разберётся. Она ж у нас… боевая.

Саша впервые улыбнулась, кивнула и принялась доедать суп. Внутри что-то болезненно и тихо встало на место. У неё будет нормальная работа, где главной её проблемой будет не страх, а скучная рутина и тупые шутки водителей, на которые она легко найдёт, что ответить.

Больше никто не говорил. Мама молча собирала посуду. Отец ушёл на балкон. Саша сидела, глядя перед собой.

– Спасибо, – сказала она в пустоту.

– Да ладно тебе… – мама суетилась у раковины. – Может, ещё?

– Нет. Я пойду, разберусь.

Она поднялась и направилась в свою комнату, которая теперь была... не её. От Саши не осталось здесь ничего. Последние пару лет здесь жила племянница Алинка. Одна стена была нежно-розовой с глянцевыми бантиками, другая, тоже розовая, – разрисована мишками и бабочками. Завершающий штрих – ажурные занавески с рюшами. Пахло детским кремом и пылью. Вся Саша здесь выглядела кощунством, как вандализм в святом месте.

У окна одиноко стоял стул. Вдоль стены громоздились коробки, заклеенные скотчем. Саша уселась на пол, скрестила ноги, положила руки на колени и устремила взгляд в окно. Там, за стеклом, всё оставалось прежним. Слева виднелся гараж, где отец когда-то учил её не бояться домкрата и снимать колесо. Чуть дальше – старая липа, под которой они с Тимом хоронили жуков в спичечных коробках. Виднелась крыша того сарая, куда когда-то не вписался её мяч.

Но прямо под окном раскинулась новая, яркая, пластиковая, нелепо-весёлая детская площадка. Жёлтая горка, красные качели на цепях, даже песок в песочнице был не тот, а привозной, светлый.