# Нахалята

Гарун Аминов

Полторы тысячи лет назад мир остановился. Одна его сторона вечный адский день, другая ледяная космическая ночь. Между ними, в узкой полосе вечных сумерек, кипит новая жизнь. Здесь правят Пять Рас: могучие Огры, парящие Текины, слепые Гребны, закалённые в зное Огны и не боящиеся стужи Хлады. Каждая наследница человечества, каждая чужда другой.

А в подвалах этого мира, в трещинах между великими кланами, ютятся гибриды. Отверженные. Слякоть.

Именно такие четверо, полукровки, составляют команду Сломанное Копьё. Их наняли для простой кражи, но они стали пешками в игре самого загадочного существа Терминатора. Им предстоит пройти через смертоносные стеклянные степи, бежать от полчищ мутантов, совершить дерзкий побег из небесной тюрьмы и украсть не то, что велели, а то, что может изменить всё. Их оружие нахальство, ярость и братство. Они Нахалята. И их история это первая трещина в хрупком равновесии мира, который давно застыл, но всё ещё может рухнуть.

## Мир, что замер

Полторы тысячи лет назад случился катаклизм всепланетного масштаба. Он не был простым ударом или взрывом. Это был разрыв самой плоти мира, фундаментальный сбой в работе механизма, имя которому – Земля. И механизм этот остановился навсегда.

Теперь планета замерла. Она больше не вращается. Одна её сторона, выпученная чудовищным ударом и вечно обращённая к Солнцу, раскалена до немыслимых температур. Это – Денница, царство вечного дня, где плавятся камни, а воздух дрожит от зноя. Там, среди металлических дюн и зеркальных пустынь, выживают лишь те, кто обрёл броню из зеркальной керамики и научился направлять убийственный жар как орудие и инструмент.

Противоположная сторона, укутанная вечным мраком космоса, – это Ночница. Царство льда, безмолвия и холода, достигающего ста градусов ниже нуля. Под километровой толщей вечного ледника плещется тёмный океан, а жизнь теплится лишь в призрачном свете биолюминесцентных грибов да у багровых жерл одиноких вулканов, выстроившихся в гигантское Кольцо Огня. Здесь выживают те, кто оброс теплым мехом и научился разговаривать узорами света на собственной коже.

Между этими двумя крайностями, словно по лезвию бритвы, существует узкая полоса жизни – Терминатор. Вечные сумерки. Ни дня, ни ночи, только бесконечный, затянутый пеленой тумана и пепла, багряный или свинцово-серый горизонт. Ширина этой полосы – от полутора до двух тысяч километров. Это всё, что осталось от привычного мира. Это Арена.

Здесь, в Терминаторе, кипит то, что люди когда-то назвали бы жизнью. Но жизнь эта изменилась до неузнаваемости. Катаклизм принёс с собой не только огонь и лёд, но и странную силу – Омега-мутации. Оно стало горнилом эволюции, ускорив приспособляемость в миллионы раз. И не просто ускорив, а направив ее. Биосфера не просто менялась – она ломалась и собиралась заново под диктовку нового, жёсткого мира.

На смену человечеству пришли Пять Рас. Они – не инопланетяне и не демоны. Они – наследники, мутировавшие потомки тех, кто выжил. Но различие между ними стало столь глубоким, что теперь это разные биологические виды, испытывающие друг к другу не ненависть – физиологическое отвращение.

На всем протяжении Терминатора, от границы с Денницей, в буйных, душных джунглях из деревьев-небоскрёбов и лиан толщиной в башню, до ледяного Барьера, что поднял свои сверкающие пики на высоту до 15 километров, живут Огры. Гиганты, покрытые бронёй из природного кератина как латы средневековых рыцарей, сильные, как стихия, и прямые, как удар дубины. Их общество – это культ силы, кланы воинов-патриархов. Они – плоть и мускулы Терминатора, его неукротимая, грубая мощь.

Выше них, в разреженном воздухе горных замков и на парящих в вечных ветрах летающих баржах, обитают Текины. Хрупкие, с прозрачной кожей, сквозь которую видна голубая сеть сосудов. Их сила – не в мускулах, а в мысли. Они – повелители телекинеза, архитекторы движения, инженеры выживания. Их возвышенные города-крепости и сложные механизмы – самые сложные технологии в этом одичавшем мире. Они – разум и изящество, парящие над хаосом.

Под землёй, в бесконечном лабиринте туннелей, проложенных гигантскими огненными червями, процветают Гребны. Слепые оракулы с чувствительными гребнями вместо глаз. Они видят мир через эхолокацию и телепатию, чувствуют вибрации планеты. Их царство – тишина, камень и поток информации. Они – тайная нервная система мира, знающие больше, чем показывают.

На Деннице, в аду вечного дня, выковали себя Огны. Некогда бывшие Ограми, они ушли в пустыню за ресурсами и стали другими. Их тела защищены зеркальной керамикой, а вдоль позвоночника тянется термооптический гребень – оружие и инструмент, способный фокусировать солнечный свет в режущий луч или отводить избыточное тепло. Они – искусные мастера-ремесленники, кузнецы и стеклодувы адского зноя, единственные, кто добывает драгоценные металлы и осьмий из недр раскалённого мира.

В ледяной пустоши Ночницы, у тёплых подножий вулканов или в пещерах внутри самого гигантского Ледяного Барьера, живут Хлады. Массивные, покрытые густым мехом, с кожей, светящейся причудливыми узорами. Они – дети холода и тишины, хранители льда, который является источником всей пресной воды. Их стада мохнатых тюленей, заново отрастивших свои ноги, пасутся на лишайниковых полях, а шаманы читают будущее в циклах далёкой, медленно плывущей по годичной орбите Луны.

А между ними, в трещинах и подвалах этого мира, скитаются Гибриды – «Слякоть». Несчастные потомки смешанных союзов, отвергнутые всеми расами. Их биология нестабильна, способности непредсказуемы, а существование – постоянная охота. В них боятся и ненавидят то, что может стать либо ключом к спасению, либо окончательным падением.

Этот мир живёт на грани. Его экология – хрупкий замкнутый цикл. Воды рек, стекающие с Ледяного Барьера, уносят влагу в Денницу, где она испаряется. Верхние ветра вечным потоком несут тучи к Барьеру, где они избавляются от своей ноши, наращивая лёд. И нижние ветра, которые постоянно дуют от Барьера в пустыню, неся туда прохладу и расширяя зону возможной жизни. Всё взаимосвязано. Нарушь одно – рухнет всё.

Главная валюта здесь – не золото, а «Искры», вечные микро-реакторы погибшей цивилизации Титанов, и осьмий – загадочный металл, катализатор всех мутаций. Расы не объединены. Они сосуществуют в состоянии хрупкого, подозрительного нейтралитета, пронизанного торговлей, шпионажем и мелкими стычками. Их разделяет не только культура, но и самая биология. Условия, пригодные для жизни одного, несут смерть другому. Их обычаи, цели – различны. Но объединяет их общий язык, общие гены и то, что в одиночку ни одна раса не выживет в этом жестоком мире.

Это мир «Пяти Клинков». Мир, который не прощает слабости. Мир, где выживание – не право, а ежедневная победа. Мир, застывший между днём и ночью, между жаром и холодом, между прошлым, которое уничтожено, и будущим, которое может не наступить. Здесь каждый клинок – будь то стальное оружие Огра, сфокусированный луч Огна, телекинетический импульс Текина, телепатическое внушение Гребна или световой сигнал Хлада – отточен для одной цели: проложить путь еще на двадцать четыре часа. А история этого мира только начинается. Вернее, она начинается снова. Прямо сейчас.

Именно в этой хрупкой, жестокой и прекрасной реальности, на лезвии бритвы между выживанием и гибелью, рождаются новые истории. Истории не о героях, меняющих мир, – мир здесь слишком велик и равнодушен, чтобы его можно было изменить. Это истории о тех, кто цепляется за жизнь, нарушая чужие правила, чтобы установить свои. О тех, кого отчаяние и дерзость превращают из пешек в новую силу. Одна из таких историй начинается в скрытой деревне с названием Скорлупа, где несколько отверженных, связанных словом «Семья», принимают контракт, который навсегда изменит их судьбу. Их путь – это путь сквозь топи, степи и горы, сквозь предательство и открытия. Это история о том, как молодые и дерзкие учатся оставлять свои следы на вечно замершей, но всё ещё живой земле Терминатора.

## Нахалята

### Начало пути.

Первый бой мы выиграли, потому что Шепот чуть не умер. Серьёзно.

Команда «Буруны» была быстрой и точной. Они решили, что наш мозг – самое слабое звено. Двое их текинов взяли Шепота в ментальные тиски. Он упал на колени, из носа пошла кровь, а глаза закатились. Все думали, что он вот-вот вырубится. Но он не вырубился. Он держался из последних сил, а потом кинул Борену страхи нападавших, которые он считал из их голов. Борен усилил их и отправил обратно. Нападавшие, увлеченные добиванием Шепота не смогли выставить эффективную оборону против неожиданного нападения и дрогнули, потеряв концентрацию. Этой секунды хватило Шарху, чтобы, словно шар для боулинга, прокатиться по их ногам и опрокинуть троих. А дальше – дело техники. Против лома нет приема. Победили. Но Шепот после этого боя два часа лежал в лазарете, и Тётя Марго смотрела на нас, будто мы идиоты.

Второй бой мы взяли из-за слепоты Борена.

Команда «Теней» состояла из полугребнов. Они были мастерами иллюзий. Они заставили нас видеть повсюду пропасти и огненные стены. Шарх метался, не зная, куда бежать. Я орал, пытаясь понять, где реальный противник. А Борен… Борен просто стоял и ворчал. Потом сказал: «Они все тут. Шумят».

Он был слеп. Их иллюзии для него не существовали. Он шёл на звук их шагов и дыхания. Мы просто шли за ним, как за живым тараном, и били туда, куда он указывал своим огромным кулаком. «Тени» не ожидали, что их главное оружие окажется бесполезным против того, кто и так ничего не видит.

Но теперь, в третьем круге, мы стояли против «Воронов». Они были старше, сильнее, умнее. Они видели наши первые два боя и знали все наши трюки. Зориан, их лидер, смотрел на нас без злобы, но с лёгкой усмешкой. Он видел наши недостатки лучше нас самих.

Мы – это наша команда. Самые молодые из всех участников. Зеленые новички, которые набрались наглости и кинули свой свиток в котёл выбора. Меня зовут Гром. Не потому, что я громкий, а потому что, когда я в детстве в стенку вмазался, старейшина- сказал: «Грохнул, как раскат грома». Имя и прилипло. Я наполовину огр, и по чуть-чуть от хлада и огна. Ростом мне не повезло – два с половиной метра. Для огра мелковат, но силушкой меня природа не обделила. И мозги, вроде как, есть. По крайней мере, меня считают хитрым. А на деле я просто стараюсь никого не подвести. Это наша первая попытка получить задание за пределами Скорлупы, и я отвечаю за всех.

Шепот – наш мозг. Он такой миниатюрный и хрупкий, что кажется, его сломает даже сквозняк из вентиляции. Рост – метр семьдесят. Кожа бледная, вся в синих прожилках, которые светятся, когда он возится с техникой. А на голове – маленький, почти декоративный гребенок, как у гребнов. Он не слепой, но глаза у него мутные, и смотрит он будто сквозь тебя. Говорит тихо и только по делу, отсюда и имя. Что умеет? Может просто положить руку на ржавую коробку и понять, что у нее внутри сломалось. Говорит, он «ощупывает» вещи мыслями. Без него наши технические приспособления – просто куски железа. Только вот после такой работы он на сутки выключается – ложится в темноте и стонет от мигрени. Я ему всегда ношу самый прохладный грибной отвар, это ему помогает.

Если я просто высокий, то Борен – это настоящая гора. Четыре метра сплошных мышц, одетых в каменную, как у огра, кожу. Но глаз у него нет. Совсем. Только сплошная бронеплита, как будто каска на голове. Зато на макушке – огромный, мощный костяной гребень, который постоянно чуть вибрирует. Он не видит, но для него весь мир – это звук и волны. Он может топнуть ногой и сказать, что в ста метрах под нами есть пещера. А еще он за пару минут может выкопать яму, в которой мы все поместимся. И самое главное – он умеет «договариваться» с тварями. Огненные черви его слушаются, а это дорогого стоит. Он медленный и неторопливый, но если он что-то решил, его уже не остановить. В нем я уверен всегда.

И четвёртый – наша головная боль и наша гордость. Зовут его Шарх. Имя он получил за то, что оставляет царапины на всем, до чего дотянется – такой у него несносный характер. Ростом он совсем малый, ниже Шепота, но тяжеленный, будто целиком из свинца сделан. Широкий, как сундук, покрыт коротким густым мехом, как у хлада, но по нему еще и светящиеся жилки бегут, когда он нервничает. Шарх – это как если бы пушечное ядро вдруг научилось думать быстрее всех. Он все видит насквозь, и у него на всякую проблему уже есть пять готовых ответов. А еще он может… подпрыгнуть. Точнее, не прыгнуть, а поднять себя силой мысли. Невысоко, метров на двадцать. Потом отдышится и снова. Так он на самые высокие скалы забирается, чтобы всех предупредить об опасности. На жаре ему плохо, но в нашей деревне он – самый зоркий и быстрый из нас. Он чрезмерно горяч и еще любит форсить перед девчонками. Из-за этого у нас частенько возникают проблемы. Но в бою лучше него нет никого.

…Воздух в тренировочной пещере был густым, как бульон, и пах пылью, потом и раскаленным металлом. Я стоял на колене, опершись о свой лом, и пытался отдышаться. В ушах звенело, а по лицу струилась горячая струйка крови из рассеченной брови. Это был уже третий круг. Последний.

Когда-то нас было восемь команд. Теперь – только две. Мы, «Сломанное Копье», и они – «Вороны». Опытные, холодные, с глазами, видевшими десятки настоящих контрактов. Их лидер, высокий полутекин по имени Зориан, смотрел на нас свысока, словно на назойливых насекомых. Его команда – четверо таких же отточенных бойцов – стояла напротив, почти не тронутая усталостью.

– Гром, они нас размотали, – просипел Шарх, подкатываясь ко мне. Его мех был пыльным, а на боку краснел синяк от удара телекинетическим молотом. – Долго мы так не протянем.

– Борен держит щит, – хрипло ответил я, глядя на нашего гиганта.

Тот стоял в центре зала, упершись руками в пол. Невидимый телепатический барьер, который он создавал вместе с Шепотом, до сих пор защищал нас от прямых ментальных атак. Но Борен уже пошатывался, а с гребня на его голове капала прозрачная жидкость. Шепот, бледный как полотно, стоял за его спиной, его пальцы судорожно сжимали виски.

– Шепот, что у них? – крикнул я.

– Зориан… копит заряд, – выдавил он, зажмурившись от боли. – Большой толчок… Сейчас…

Я понял. Они пытались выбить Борена, нашего «танка», чтобы добраться до хрупкого Шепота. Без них мы с Шархом – просто мишени.

– Шарх, правый фланг! Отвлекай! – скомандовал я, поднимаясь. – Борен, щит на меня! На три секунды!

– Гром, это безумие! – взвыл Шарх, но тут же рванул в сторону, превратившись в мелькающий светящийся шар.

Зориан ухмыльнулся. Его команда сомкнула ряды, готовясь к финальному удару. Они думали, что мы сломлены. Что мы будем отсиживаться за щитом.

Я не стал ждать. С рыком я рванулся вперед, прямо на них. Не в обход, не с фланга – в лоб. Глупость огра, подумали они. И ошиблись.

В тот момент, когда я оказался в двух шагах от их фронтмена, я крикнул:

– Борен, ОТПУСТИ! Шепот, ДАВАЙ!

Щит рухнул. Телекинетический толчок Зориана, предназначенный для Борена, прошел в пустоту. А я, используя всю свою огрскую мощь, вогнал лом в каменный столб слева от себя, выбив из него целый рой жгучих осколков, который посек строй «Воронов», нарушив их концентрацию.

И тут Шепот, жертвуя собой, сделал свое дело. Он не атаковал. Он на долю секунды «ослепил» их – послал в их разум мощный импульс белого шума. Этого хватило.

– ШАРХ! – заревел я.

Наш «колобок», словно ядро, вылетел из-за спины Борена, который снова поднял щит, но теперь только на узком участке. Шарх пролетел практически под потолком и врезался в самого дальнего бойца «Воронов» – их сенсора, который поддерживал ментальную связь команды.

Строй «Воронов» дрогнул. На мгновение, но этого хватило. Борен, собрав последние силы, сделал шаг вперед и обрушил свой телепатический удар на Зориана. Это не была атака. Это был один-единственный эмпатический образ, который Шепот выудил из памяти их лидера и передал Борену – образ самого Зориана, проигрывающего бой.

У Зориана, уверенного в себе до мозга костей, на секунду сдали нервы. Он дрогнул.

Я уже был рядом. Мой кулак, не самый быстрый, но неотразимо тяжелый, встретился с его подбородком. Я не бил со всей силы. Но я бил точно.

Тишина.

Зориан лежал на полу, пытаясь понять, что случилось. Его команда замерла в растерянности.

– Довольно, – раздался спокойный, но достигший каждого уголка пещеры голос Кадмона.

Все замерли. Даже пыль в воздухе, казалось, перестала кружить.

– Испытание завершено. Победители – команда «Сломанного Копья».

У меня внутри что-то ёкнуло. Сначала не поверил. Мы? Мы против опытных «Воронов», которые уже три десятка контрактов отгребли? Я посмотрел на своих. Шарх оскалился в широкой, довольной ухмылке. Борен медленно кивнул, его слепая бронеплита лица была невозмутима. Шепот приоткрыл глаза, и в их мутной глубине мелькнуло что-то вроде удовлетворения.

– Подойдите, дети, – мягко позвала Мать-Эхо.

Мы поднялись на балкон, чувствуя на себе тяжелые взгляды побежденных «Воронов». Те не злились. Нет. В их взгляде было уважение. И… жалость? Меня это насторожило.

Отец-Кадмон обвел нас своим пронзительным взглядом.

– Вы действовали как единое целое. Гром, ты верно распределил силы. Шарх, твоя скорость сбила с толку их лидера. Борен, твоя стойкость стала их могилой. Шепот… твой разум оказался острее любого клинка. Вы доказали, что Резонанс – не пустой для вас звук.

Мать-Эхо протянула нам не оружие и не награду. Она протянула тонкий каменный сланец, на котором были выгравированы знакомые символы.

– Это не просто контракт, – сказала она, и ее голос прозвучал у меня прямо в голове, лаская и предупреждая одновременно. – Это приказ от самих… Основателей. От тех, кто дал нам приют. От Гребнов.

Я посмотрел на сланец. Изображение было схематичным, но я понял сразу. Устройство Титанов. Что-то вроде ящика с экраном.

– Медицинский сканер, – тихо прошептал Шепот, и его глаза расширились. – Легендарный «Целитель» Текинов клана Воронов. Говорят, он может одним лучом срастить сломанные кости и выжечь болезнь.

– Именно, – подтвердил Кадмон. – Текины починили его. Он поддерживает жизнь их старейшин. Гребны хотят его. Не как заказ, а как необходимость. Тот, кто доставит сканер сюда, навсегда впишет свое имя в историю нашей Семьи. И получит право на любое вознаграждение.

Любое вознаграждение. Эти слова повисли в воздухе. Для таких, как мы, изгоев даже среди изгоев, это могло значить все. Признание. Безопасность. Ответы.

– Почему мы? – сорвался у меня вопрос. – Есть команды опытнее.

– Опыт – это хорошо, – взгляд Кадмона стал тяжелым, как свинец. – Но Зориан и ему подобные думают стандартно. Им нужна сила, чтобы брать. Эта задача… ей нужна хитрая сила. Сила, чтобы украсть. И вы сегодня доказали, что ваша сила – в хитрости и слаженности. Вы не пошли напролом. Вы нашли слабость и ударили точно. Для этого задания – это ценнее грубой мощи.

Он положил свою огромную, покрытую шрамами руку мне на плечо.

– Это ваше первое настоящее дело, Гром. Первый контракт, где на кону стоит будущее всей нашей Скорлупы. Принеси сканер. Стань настоящим Сталкером. Принеси славу нашей Семье.

Я посмотрел на сланец, потом на своих друзей. Шарх сжал кулаки, его светящиеся узоры заиграли ярче. Борен издал низкое урчание – знак согласия. Шепот кивнул, его бледные пальцы нервно перебирали край плаща.

– Мы сделаем это, – сказал я, и голос мой не дрогнул, хотя внутри все переворачивалось. – Для Семьи.

– Для Резонанса, – хором, как молитву, прошептали мы вслед за Матерью-Эхо.

И в тот момент я понял взгляды опытных Сталкеров – этот сканер уже стал нашим проклятием и нашей единственной надеждой. Путь был открыт. И вел он прямиком в логово самых хитрых и опасных существ в мире – Текинов.

Потом время побежало так быстро, будто его пришпорили. А время у нас, брат, – скажу я тебе, – штука хитрая. У нас в Скорлупе своя бухгалтерия. Зовется все это дело Правь. Двадцать четыре часа, от звонка до звонка. Иногда его еще называют сутки. А в Прави две доли: Явь да Навь. Явь – это когда ты явен. То есть ты есть, ты топчешь землю, работаешь, ешь, дерешься, идешь куда-то. Шумишь, короче. Две трети всей Прави. Отсчитываем от Врат Яви, это когда кристалл времени голосом своим, будто теплой волной, всех поднимает. Колокол бьет – все, встали, пошли. Пока Явь длится, ты должен успеть все. Я, например, за первую половину Яви обычно три дела переломаю, а за вторую – еще два, но уже чинить начинаю. Так и живем. А потом – бац! – Врата Нави. Колокол бьет совсем по-другому, глухо, будто в подземелье. И наступает Навь. Это когда ты не явен. Тишина. Покой. Треть всего времени, чтобы вырубиться, как Борен, или, как Шепот, в своем углу с кристаллами шептаться. Шуметь в Навь – это как плюнуть в общий котел. Тебя и Старшина взгреет, и соседи потом неделю косо смотреть будут. Даже Шарх, наш вечный мотор, в Навь притихает, только глаза у него, как у ночной твари, светятся в темноте. Вот и весь наш круговорот. Небо не меняется, а у нас – то шум и гам, то тишь да гладь. Как по маслу. А кто масло слил – тому от всех намордник. Некоторые умники, которые много читают титановских записей, вместо Яви и Нави говорят День и Ночь. А что это значит, по-моему, они и сами не понимают.

Следующие несколько Прави неслись так, что голова шала кругом. Сначала мы все дружно отправились в лазарет – наш последний бой, честно говоря, больше напоминал попытку разобрать стену головами. Шепот снова не вставал, Борен замазывал какую-то трещину в своей каменной шкуре, а мы с Шархом, похожие на замотанных в бинты мумий, носились по Скорлупе, собирая снаряжение.

Первым делом я поплелся к Совету Сталкеров. Их пещера – самое серьезное место у нас, туда без дела не суйся. Пахнет там старой пылью, дымом и такими важными решениями, что я по сравнению с ними чувствовал себя щенком в конюшне.

Мне сразу ткнули в нос карту, испещренную значками и линиями. Все как обычно: Солнце на юге, Барьер на севере. Если лицом к солнцу, то налево восток, направо запад.

Ловец Ветров, худая и жилистая, ткнула длинным пальцем в точку нашей Скорлупы, а затем провела линию на северо-восток.

– Стандартный путь – через Дымящиеся Ущелья. Прямо и быстро. Но ветра там – лучшие союзники текинов. Их дозоры будут чуять тебя за километр, а телекинезом сдуют, как пылинку, в первую же пропасть.

Я покопался в памяти, вспоминая уроки по картам, которые нам вбивал старый Горис.

– А если через Гнилые Болота? Ветра там почти нет, да и текинские баржи вязнут. Значит, и глаз их там поменьше будет.

Скалогрыз, здоровяк с лицом, напоминавшим обвал, фыркнул, скрестив руки на груди:

– В болотах мутяки водятся, Гром. И не только они. Топь, ядовитые испарения. Сожрут, не поперхнутся. Идиотский маршрут.

– Но зато он выводит сюда, – я не сдавался и протянул палец к другому участку карты, левее и выше болот. – К Стеклянным Степям. Учили же: где опасность видна издалека, там правильная дорога.

Все замолчали и переглянулись. Ловец Ветров прищурилась, изучая предложенный маршрут.

– Допустим. Но смотри, что тебя ждет. – Ее палец замер на границе Стеклянных Степей. – «Слепой Перекресток». Поселение полукровок, как и мы, но грязное, сборище воров и попрошаек. Торгуют информацией всем подряд. Пройдешь через него – о тебе узнают раньше, чем ты сам дойдешь до предгорий. Лучше обойти.

Она передвинула палец выше, к зоне, обозначенной как просто Степи.

– Дальше – «Постоялый двор Ускользающей Тени». Хозяйка – бывшая «Лицо», не промах. Если сможешь договориться, она даст свежую информацию и, может, даже схоронит от текинского патруля. Но доверять ей – себя не уважать. Держи ухо востро.

– А вот это, – палец ткнул в значок, похожий на наконечник копья у подножия гор, – «Клычья Застава». Лагерь огров-наемников. Никаких договоров, только сила. Их лидер, Грак, ненавидит текинов почти так же, как и полукровок. Иди на расстоянии видимости – сочтут за дичь. Подойдешь ближе – за вызов. Обходи широко.

Я поймал взгляд Тёти Марго из угла – вроде бы одобрительный. Ну, как одобрительный… скорее, «ладно, посмотрим, на что способен этот упрямец».

– Гнилые Болота, затем Стеклянные Степи, – резюмировала Ловец Ветров, делая на карте две жирные точки. – Рискованно, но… не лишено смысла. Запомни, болота – только старт. Твоя настоящая дорога начнется после них. И не задерживайся. Двух месяцев – в обрез. Не больше. Конец этого срока совпадет с проходом Луны над Терминатором. Ветра станут непредсказуемыми, а реки, что нужно будет пересечь, взбесятся от приливных сил. Вас просто смоет в Денницу, если не успеете.

От сталкеров, немного окрыленный, я потащился к нашим торговцам, «Лицам». Это у нас кто? Самые хитрые ребята, которые умудряются торговать со всеми расами и оставаться при этом с целой шкурой. Их уголок в Скорлупе – самый богатый, пахнет вообще непонятно чем, но точно не нашими вечными грибами.

Меня встретила Лира, высокая такая, вся такая… правильная. С ней всегда кажется, что ты опять где-то накосячил.

– Новости нерадостные, Гром, – говорит, разворачивая свою модную кожаную карту. – Текины нервничают. Удвоили количество патрулей. Летают везде и смотрят на всех, как на врагов.

– А в болотах что? – спрашиваю.

Она хитро так улыбнулась.

– В болотах тихо. Всегда тихо. Туда никто особо не лезет, что там искать?

Вот так живешь в Скорлупе и не устаешь удивляться. С одной стороны – все свои, одна семья. А с другой – у каждого свои интересы. Торговцы воруют у всех ради нас, сталкеры воюют ради всех, а Наставники, вроде старого Гориса, копят мудрость, которую потом нам вбивают в головы, иногда буквально.

Кстати, о Горисе. Зашел я к нему сразу после «Лиц», с тяжелой котомкой припасов и еще более тяжелыми мыслями. Его каморка находилась в самой старой части Скорлупы, рядом с залами, где висели на стенах потертые схемы Титанов и пахло историями и пылью веков.

Я застал его, как всегда, сидящим у потрескивающего энергетического кристалла, который он использовал вместо печки. Его культя вместо ноги была заботливо обмотана тряпьем, но взгляд оставался острым, как обломок обсидиана.

– Чтоб тебя, щенок, – буркнул он, не глядя. – Чую, несет от тебя ветром перемен. И дорогими припасами. Мошенники «Лица» наторговали тебе ненужного хлама, да?

– Мы идем за сканером, дед. К текинам. На Скалу Воронов.

Горис замер на секунду, потом тяжело вздохнул, будто я предложил ему в одиночку протаранить ледяной барьер.

– Так и знал. Молокососам всегда дают самые безнадежные контракты. – Он повернулся ко мне, и его старые, покрытые пленкой глаза пристально впились в меня. – Ладно. Слушай, дубина огрская. Ты думаешь, главная проблема – забраться на их скалу? Нет. Главная – унести оттуда ноги. И добычу.

Он потянулся к груде хлама в углу и вытащил оттуда сверток, туго перевязанный просмоленной веревкой.

– Вот. Бери. Не благодари.

Я развязал сверток. Внутри лежали три предмета.

Первый – пара странных перчаток из темной, почти черной кожи, с толстыми подошвами на ладонях и набором тонких, похожих на кошачьи, когтей, убирающихся в ножны на запястьях.

Второй – небольшая, с мою ладонь, тусклая металлическая пластина с единственным штырьком-антенной.

Третий – крошечный, не больше ногтя, кристалл в оправе из потемневшего серебра.

– Это что? – спросил я, вращая в руках пластину.

– Это, болван, твои единственные шансы не окончить свои дни в их пси-тюрьме, распластавшись на камне, как жук, – прошипел Горис. – Перчатки – не для лазанья. Скалу ты все равно не одолеешь. Они для тишины. Подошвы глушат вибрацию шагов. Не идеально, но их сенсоры могут не услышать. Когти – для сырой скалы, если придется ползти по мокрому уступу. Не более.

Он ткнул пальцем в пластину.

– А это – «Глушилка». Дрянная, самодельная. Но если включишь ее рядом с их сканером, она создаст помехи в эфире. Может, их наблюдатели на пару минут потеряют с ним связь. Может. Хватит ли вам этих минут – твои проблемы.

– А это? – я осторожно взял кристалл.

Лицо Гориса стало непроницаемым.

– Это – «последний привет». Если все пойдет к чертям, если вас окружат и выхода не будет… сожми его крепко в кулаке и подумай о том, чтобы выжить. Он… привлечет внимание, когда треснет. Неприятное. Но, возможно, отвлечет текинов. Пользоваться только если альтернатива – смерть или плен. Понял?

Я кивнул, сжимая в руке холодный кристалл. Подарок с душком. Типично для Гориса.

– И последнее, – старик наклонился ко мне, и его голос упал до шепота. – Скала Воронов не цельная. Текины достроили свою крепость поверх развалин старого комплекса Титанов. Их система вентиляции и водостоков – это переделанные шахты титанов. Ищи «Улей» – старую систему обслуживания шахт на северном склоне, чуть выше отметки в километр. Вход завален, но его можно разрыть. Там нет пси-щитов, только ржавые решетки и, возможно, старые ловушки. Это твой единственный шанс проникнуть внутрь, не попавшись на главный вход.

Он откинулся на спинку своего кресла, будто выдохся.

– Вот и вся помощь. Стоит она либо дорого, либо обойдется тебе втройне. Теперь катись. Надоел мне.

Я сунул все в свой рюкзак, чувствуя, как тяжелеет не только он, но и груз ответственности.

– Спасибо, дед.

– Какая там, к черту, благодарность, – отмахнулся он, снова поворачиваясь к своему кристаллу. – Возвращайся живым. А то кто же будет меня раздражать?

Вот так и крутишься тут. У нас в Скорлупе хоть и строго, но по-семейному. Во главе – Отец Кадмон и Мать Эхо. Они как родители: ругаются, когда мы делаем глупости, но всегда прикроют. Потом идут Сталкеры – наши добытчики, сильные и опытные. Мы, молодежь, на них равняемся. Наставники – это те, кто глупости из нас выбивают тренировками. А еще есть «Лица», как Лира, – наше окно в большой мир, и простые жители, которые кормят, поят и чинят наше обмундирование. Есть еще Проводники. Но их работа самая темная и про нее известно только самым старшим.

И все это скреплено одной простой штукой – Резонансом. Это когда ты не просто тащишь свое, а чувствуешь, как твой друг устал или у кого-то сломалось копье. Мы все тут – братья и сестры, пусть и с придурью. И деремся мы не ради драк, а чтобы наша большая, странная семья жила дальше.

Пока я обо всем этом думал, незаметно и собрался. Взвалил свой здоровенный рюкзак и пошел собирать команду. Пора собирать своих соратников. Наше первое большое дело начинается.

Первым делом – Шепот. Его нашёл в нашей общей каморке, которую мы в шутку зовём «норой для хомяков». Он сидел на полу, обложенный какими-то схемами, и что-то бубнил, вглядываясь мутными глазами в светящийся кристалл.

– Ну что, мозг, опять греешь камень? – спросил я, засовывая в его и без того переполненный рюкзак сверток с сушеными грибами от Тети-Марго.

– Это не камень, Гром, – вздохнул он, не глядя. – Это навигационный резонатор. И если ты имеешь в виду мой гребень, то он не «греет», а сканирует эфирные помехи.

– Ну, сканируй, сканируй, – отмахнулся я. – Главное, чтобы до текинской крепости довел. А то я с картами… мы не очень.

Шепот слабо улыбнулся.

– Доведет. Не бойся.

В этот момент в дверном проеме возникла высокая тень. Мастер Гном, главный механик Скорлупы, человек, который мог заставить работать даже ржавый хлам Титанов. В руках он держал не посох, а увесистый разводной ключ.

– Шепот. О сканере, – его голос был глухим, как стук по металлу. – Запоминай. Устройство на основе осмиевых резонаторов. Не ломай герметичность корпуса. Любая пыль – фатальна.

Шепот вскочил, вытянувшись в струнку.

– Силовые каналы хрупкие. Не перегружай при переноске. И главное… – Гном ткнул ключом в сторону Шепота. – Не пытайся его сканировать своим гребнем. Высокочастотный импульс развалит его схемы к чертям. Понял?

Шепот, бледный, кивнул.

– Понял, мастер. Только физический контакт для диагностики. Без пси-вмешательства.

Гном хмыкнул и удалился. Шепот вытер лоб.

– Ну, ладно, – сказал он, стараясь говорить бодро. – Принесем. Если, конечно, я его… не спалю.

Следующим был Борен. Наш титан, как всегда, занимался чем-то полезным – на краю поселения он в одиночку чинил частокол, выдирая старые колья и вколачивая новые одной левой.

– Борен, пошли! – крикнул я ему.

Он даже не обернулся, просто закончил вбивать очередной кол и издал своё коронное низкое урчание – знак, что услышал и согласен. Он потянулся к своей торбе, которая была размером с Шарха, и легко взвалил её на плечо. Мне аж стало обидно за свою собственную спину.

– Держи, – сказал я ему, протягивая большой куль с лечебной глиной. – Знаю, у тебя после соревнования кожа трескается.

Борен снова урчал, на этот раз чуть благодарнее, и сунул куль в поясную сумку. С ним всё просто: молчит, но всё слышит и помнит.

Шарха мы нашли там, где и ожидали – на самой высокой точке Скорлупы, на смотровой площадке, с которой открывался вид на несколько километров вокруг деревни. Он, как мальчишка, качался на краю, свесив ноги, а его светящиеся узоры переливались от нетерпения. Оттуда-же доносились обрывки его хвастливого голоса и смех девушек – Лианы и Ульки.

– ШАРХ! – заорал я, сложив руки рупором.

Он вскочил, высунулся через перила, помахал, а потом… обхватил Ульку и шагнул в пустоту. Я аж сердце в пятки уронил. Шарх несколько секунд находился в свободном падении, но перед самой землей затормозил телекинезом. Все это время Улька визжала так, что уши закладывало, и молотила его по спине.

– Идиот! Я тебе сейчас яйца откручу! – орала она, когда они мягко приземлились.

Шарх сиял, как искра, его мех переливался от напряжения.

– Зато быстро! – он отпустил ее, и Улька тут же отскочила, делая вид, что сейчас его прибьет.

В это время Лиана плавно спустилась рядом, окруженная легким сиянием.

– Дешевый понт, – бросила она, проходя мимо.

– Возвращайся целым, дурак! – крикнула Улька, но уже без злости, а с какой-то досадной нежностью.

Шарх, все еще сияя, подбежал к нам, распушив мех.

– А я уже всё проверил! Маршрут до болот – чистый, только стадо колючих краулеров пасется, но мы их обойдем!

– Молодец, – похвалил я. С ним как с заводной игрушкой – завел, и он уже несется впереди тебя, подпрыгивая.

Так, вчетвером, мы и пошли к главным воротам – огромной дубовой арке, переплетенной стальными прутьями. Часовые, двое здоровенных полуогров, кивнули нам.

– С победой в испытаниях, братья, – сказал один из них. – И со сканером возвращайтесь. У меня спина уже полгода болит.

– Обязательно, – честно пообещал я, хотя понятия не имел, лечит ли сканер больные спины.

Он отодвинул тяжелую засов, и створки с скрипом поползли внутрь. Перед нами открылся мир. Не наш уютный, знакомый с детства мир внутри частокола, а настоящий. Серый свет Терминатора, вечный ветер, несущий запахи чужих земель, и бескрайние леса, уходящие куда-то в туманную даль.

Мы переступили за порог. Воздух снаружи показался и холоднее, и свежее. Я обернулся. Большая, надежная дверь нашего дома медленно закрывалась за нами. Впереди – всё.

Шарх тут же рванул вперед, обернувшись на бегу.

– Ну, что ползем?

– Не ползем, а идем, – поправил я, поправляя лом на плече. – И да, Шепот, веди. Ты у нас компас.

Шепот кивнул, его гребень замер, улавливая невидимые нам сигналы. Борен занял место сзади, замыкая нашу маленькую колонну. Я шел в середине, глядя на спины своих друзей. Ну вот и началось. Наше первое дело. Для Семьи.

### Гнилые Болота

Ну вот, а там и болота начались. Сперва – просто противно. Воздух – густой, как тёплый грибной суп, только пахнет не супом, а будто кто-то носки стирать забыл лет сто назад. И комары… Целые тучи комаров! Они, видать, почуяли, что у нас Шепот – самый вкусный. Бегает он, бедный, замотанный с головы до ног, машет руками, а они так и липнут к его лбу, будто к варенью. Жужжат ему прямо в уши, а он аж вздрагивает и бормочет что-то про «низкочастотный резонанс назойливости». Я ему отдал свою сетку от москитов, хоть немного отбился.

А у Борена своя беда. От сырости на его каменных плечах мох полез! Ящерка, я тебе говорю. Зеленый такой, пушистый. И чешется ему. Ходит наш великан и поскребывается о деревья, как медведь. Деревья трещат, а он урчит от удовольствия. Пришлось мне его мох ножом, как скребком, обдирать. Шарх, тот хохотал, пока сам не попал в переделку.

Ах да, трясины! Это наша вторая радость. Шли мы осторожно, я прощупывал ломом каждый шаг. Шепот впереди шел, его гребень вибрировал, искал твердую почву. А Шарх… Ну, Шарх не может просто идти. Ему надо скакать, как заводной мячик. Прыгнул с кочки на кочку, да приземлился на, казалось бы, крепкий грунт. Ан нет – под ним зыбучая жижа. Его тяжеленное тело раз – и по грудь засосало!

Мы его за руки, он тоже за нас ручками уцепился. Тянем, а трясина не отпускает, будто живая.

– Левитируй, дубина! – ору я ему.

– Не… получается! – хрипит он, мех весь в липкой грязи. – Тянет вниз, концентрации не хватает!

Еле-еле вытянули. Отдышались. А Шарх сидит, грустный такой, весь в иле, словно поросенок после купания.

– Что ты? – спрашиваю.

– Рюкзак… – хрипит он. – Отстегнулся и утонул.

Вот это да. А в рюкзаке у него половина нашего железа была: крючья, запасные лезвия, его личные побрякушки… В общем, всё, что блестит и весит больше гриба. Хорошо, что свои самые ценные вещи я несу сам. А пакет от Гориса, я, слава здравому смыслу, несу за пазухой. Не доверяю я хлипким застежкам, да и учитель бы меня своим костылем по башке за такое одарил.

Пришлось Шарху мой запас вяленого мяса нести, чтоб хоть как-то компенсировать потерю. Теперь наш «прыгун» ходит нахмуренный и пахнет болотной тухлятиной. Говорит, девушки теперь за версту его чуять будут. Ну, хоть так.

Так и идем Правь за Правью. Время Нави и Яви объявляет Шепот. Он на шее носит простой бифазник, который говорит ему, когда время идти, а когда – отдыхать. Ну как говорит. Он 16 часов теплый и чуть вибрирует, а 8 часов слегка холодный и мертвый. И брямкает тихонько на Вратах Яви и Нави. Это как кристалл времени Скорлупы, только маленький и не такой точный.

Но это, считай, были еще цветочки. Ягодки пошли, когда выползли кошмарные аллигаторы. Я таких и не видел. Спина у них не кожаная, а в острых наростах, как у дикобраза, и цвет – под гнилое дерево. Лежат бревном, не отличишь. Один на Борена кинулся. А наш слепой его по звуку шагов услышал, развернулся и просто наступил на голову. Так тот аллигатор … он вмялся в трясину, как гвоздь в тесто. Мы потом минут пять его оттуда ногами раскачивали, чтоб проверить, живой ли. Оказалось – нет. Повезло.

А еще пиявки. Огромные, с мою ладонь, липкие, будто резиновые ремни. Присасываются к ногам, и кровь тянут так, что аж звон в ушах стоит. С Борена они отскакивают – каменная кожа не для них. А вот я и Шарх отбивались, как могли. Шепот пробовал их пси-импульсом отпугнуть – так они, гады, еще быстрее ползти начинали, видимо, на его мозговые вибрации подсели. Шепот сразу на шею Борена залез. В общем, бредем мы, облепленные, как праздничный торт безешками.

Припасы беречь надо, а свои животы кормить. Охота – дело нехитрое, тут всякой живности хватает, чуть под ноги не лезут. Устроили засаду на какого-то шестиногого увальня, похожего на барсука с панцирем черепахи. Шарх, хоть и без снаряжения, все равно самый прыткий – подкрался сбоку да как прыгнет! Метров двадцать над трясиной пролетел и врезался в бедолагу, будто пушечное ядро. Оглушил, можно сказать, наповал.

А вот с огнем – беда. Сырота кругом, хоть плачь. Ни одно дерево не горит, только чадит. Но нас в Скорлупе научили уму-разуму. Выдал я каждому по щепотке «Прах Предков» – не смейся, это просто смесь толченых сушеных грибов да горьких кореньев. Душистая, острая. Ею мясо натираешь, и вроде как не так противно его жевать сырым, да и микробы, говорят, дохнут. Сидим мы, жуем этого «барчука», лица у всех кислые. Шепот аж давится, но сил ему терять нельзя. Борен – тому вообще без разницы, он и камни, кажется, пережует. А Шарх ворчит: «Лучше бы мой рюкзак с солью не тонул!». Вот так и едим, будто самые настоящие дикари.

А на следующие Врата Яви Борен устроил нам цирк. Только мы собрались после отдыха идти дальше, как он вдруг останавливается, гребнем шевелит, будто ушами.

– Тут… большой, – говорит своим подземным голосом. – Мягкий. Спит.

Мы переглянулись. Шарх фыркнул:

– Дед, тебе померещилось. Вокруг нет никого, тем более большого.

Но Борен уже уперся руками в землю, надулся, аж жилы на шее налились. Думал, щит телепатический ставит, а тут… Ой-ой-ой! Болото перед нами вздулось пузырем, и из грязи, с чудовищным чмоканьем, выполз… остров. Точнее, панцирь. Черепашище, будто три наших хижины разом! Глаза с блюдце, клюв – как дверь амбара. Проснулась, моргнула лениво и снова уснула, прямо у нас под ногами.

– Мама родная! – Шарх подпрыгнул. – Да это же вездеход болотный! Панцирь – метров двенадцать, не меньше!

Шепот аж запрыгал от восторга:

– Это Архелон! Вымерший вид! Борен, да ты палеонтолог!

А Борен скромно так:

– Просто спал громко. Мешал.

Запрыгнули мы на этого исполина. Черепаха – ну чисто таксист уставший – лениво поползла, раздвигая трясину. Едем, балдеем! Шарх устроил на краю панциря «бизнес-класс» и кричал: «Поехали! Вали на деревню!», но черепаха плевать хотела и ползла куда ей велел Борен.

Шепот пытался с ней «поговорить», а Борен сел посреди панциря, сложил ноги и говорит:

– Хорошо. Тишина. Только мох растет.

Так мы и катались целую Правь. Я даже вздремнул пару раз – лучшее время за всю дорогу! Правда, когда Шарх попытался ею рулить, стуча по панцирю, она чуть не перевернулась, пытаясь почесаться. Еле удержались!

Но всему приходит конец. Болото кончилось, началась сухая потрескавшаяся земля. Наш «грузовик» уперся в берег, тяжело вздохнул и – бульк! – обратно в трясину. На прощание так громко пукнул, что с ближайшего дерева свалилась змея.

– Ну вот, – вздохнул Шарх, отряхиваясь. – Остались без транспорта. И без противогаза.

Самое жуткое – это тишина. Не птиц, не зверей. Только бульканье да ветер в кривых деревьях. И чувствуешь, как смотрит на тебя кто-то из тени. Не аллигатор, не пиявка… а что-то другое. Шепот говорит, что тут «эхо прошлого висит», будто само болото помнит, что тут было до Катаклизма. Я не очень понял, но по спине мурашки бегут.

И ведь не зря меня колотун бил. Скоро они и пришли. Твари, которых и описать-то нормально нельзя. Представь обезьяну, скрещенную с кабаном, а потом еще и облитую жидким камнем. Морды – свиные, с клыками, лапы – цепкие, а шкура – серая, бугристая, как старая штукатурка. И бегают стаей, тихо так, только сопят и поскрипывают, будто мешки с гравием по земле тащат.

Первым их, конечно, Борен услышал. Вскочил, рыкнул. Мы – следом. А они уже из кустов лезут, десятка полтора. Глазенки красные, горят.

Шарх, недолго думая, влетает в ближайшего. Тот от удара отлетает, кубарем по болоту катится, встает, отряхивается – и снова за свое! Словно ему плюнули, а не кулачищем в морду дали.

Шепот попробовал свою магию – послал им в головы импульс, чтоб отключить. Ноль реакции. Смотрит на меня круглыми глазами:

– Гром, у них… пустота внутри. Ни мыслей, ни страха. Как будто булыжники с ногами.

А эти «булыжники» тем временем нас в кольцо берут. Прыгают, зубами щелкают. Я своим ломом одного огрел со всего размаха – только искры посыпались. Руку отдало до локтя, а ему – хоть бы хны! Только еще злее стал.

Тут Борен решил вступить в игру. Разбежался и прыгнул. Прыгнул, как скала, сорвавшаяся с утеса. Приземлился прямо на середину стаи. Земля аж «бухнула»! Мы все попадали. Когда пыль осела, увидели, что одна тварь действительно расплющена в лепешку. Но остальные… Остальные просто облепили нашего великана, как каменные клещи, вцепились в него, грызут его каменную шкуру с таким скрежетом, что зубы сводит.

– Не работает! – завопил Шарх, отскакивая от очередного прыжка. – Их как тараканов давить надо, а у нас только один Борен!

Поняли мы, что дело – швах. Эти твари и не устают, и не боятся, и плодятся, видимо, почкованием. Борен, конечно, молотил их кулаками, как молотом, и с каждым ударом одна тварь превращалась в груду булыжников. Но на ее место сразу лезли две новых.

– Бежим! – заорал я. – Пока они Борена на закуску едят!

Шепот, бледный как смерть, кивнул и рванул в сторону, где, по его словам, почва была тверже. Шарх, отпрыгивая и ругаясь на чем свет стоит, прикрывал тыл. Я схватил свой лом и бросился к Борену, запрыгнул ему на шею и начал сверху сбивать и отковыривать с него этих «камнеборовов», пока он, наконец, не сделал шаг из их кольца.

И понеслись. Мы бежали, а за нами – этот скрежещущий, пыхтящий каменный поток. Бежали часа три, пока от них не оторвались. Свалились без сил, чуть живые. Борен осматривал свои «укусы» – царапины да вмятины. Повезло, что кожа у него непробиваемая.

– И что это было? – выдохнул Шарх, облизывая ссадину.

– Не знаю, – честно сказал я. – Но если такие твари тут плодятся, то не удивлюсь, если в этих болотах и драконы водятся. Только зубастые и каменные.

Только свинобезьяны, похоже, были не самой большой странностью в этих болотах. На вторую Правь после бегства от каменных тварей мы забрались на самый большой холм в округе – гигантскую кочку, поросшую скрюченными черными деревьями. Оттуда открывался вид на огромное водное зеркало, покрытое ржавой пленкой. И посреди него – они.

Старались держаться от них подальше, но увидеть – увидели. Мутяки. Существа, от которых кровь стыла в жилах. Не обезьяны, не кабаны и не ящеры. Нечто среднее, а может, и все сразу. Кожа серая, обвисшая, будто на них натянули мокрую глину. Одни передвигались на двух ногах, неуклюже переваливаясь, другие – на четырех, и их спины были покрыты чем-то вроде панциря. Головы – бесформенные, с ртами-щелями и пустыми глазницами. Ни запаха, ни звука. Просто копошились, как личинки, вокруг какой-то тушки огромного насекомого, молча разрывая ее на части.

Шепот замер, его гребень дрогнул.

– Мутанты… – прошептал он. – Настоящие. Но… настолько примитивные. Это же ходячий биологический тупик.

Борен издал низкое предупредительное ворчание. Даже он, слепой, почувствовал эту неправильность.

– Фу, мерзость! – сморщился Шарх. – Смотреть противно. И пахнет… ничем. Вообще ничем. Как пустота.

Мы простояли несколько минут, наблюдая за этой жуткой, но в своей основе несчастной жизнью. Они не были злыми. Они просто… были. И в этом была своя, особая жуть. Поняли мы тогда, почему Скалогрыз сказал, что они «сожрут, не поперхнутся». Дело было не в злобе, а в полном, абсолютном безразличии ко всему, кроме базовых инстинктов.

Тронулись дальше, не привлекая их внимания. Лучше уж каменные обезьяны, чем это.

В общем, идем дальше. Я впереди с ломом, Шепот компас, Борен сзади горой идет, мох с плеч осыпается, а Шарх в середине плетется, ворчит, что теперь ему нечем почесать спину, и осматривается – нет ли где сухой ветки, чтобы хоть какое-то копье себе сделать. Весело, короче. Как же я хочу обратно в нашу сухую, уютную Скорлупу… Но делу время. Выберемся отсюда, и тогда, глядишь, и посуше будет. А нет… так хоть комаров поменьше.

После счастливой разминки с мутяками плелись мы еще пару Прави, пока наконец чавкающая под ногами жижа не стала потихоньку твердеть, а вонючий туман – редеть. Дышать стало легче, и даже комары, не вынося сухого воздуха, отстали. А потом мы просто вышли. Словно из пасти чудовища – прямо в другую реальность.

Ветра не было. Стояла оглушительная тишина. И перед нами лежали Стеклянные степи.

Шепот первый разинул рот.

– Поразительно… – прошептал он. – Это же не трава.

Он был прав. До самого горизонта простиралась равнина, покрытая невысокими, по колено, растениями с толстыми, мясистыми стеблями и листьями. Но они не были зелеными. Они были прозрачными, как чистейший лед, и покрытыми миллиардами мельчайших кристалликов. Лучи солнца Терминатора падали на них, и вся степь вспыхивала ослепительными бликами, переливалась всеми цветами радуги. Стоило шагнуть – и под ногами раздавался не шелест, а нежный, мелодичный хруст, будто мы идем по битому хрусталю.

– Вот почему они Стеклянные, – констатировал Шарх, щурясь от блеска. – Красиво, не спорю. И пахнет… ничем. После болот – просто сказка.

Борен наклонился, провел своей каменной ладонью по кристальным стеблям.

– Твердо, – урчал он одобрительно. – Хорошо.

Я глядел на эту сияющую бескрайнюю гладь, на далекие вершины, где нас ждала Скала Воронов. Сердце защемило – не от страха, а от чего-то другого. Позади остались пиявки, трясины и каменные твари. Впереди… впереди был ветер, открытое пространство и глаза текинских дозоров. Но пока что мы просто стояли и дышали. Впервые за долгие дни – полной грудью.

Ну, вот и вырвались. Теперь все только начинается по-настоящему.

### Стеклянные звери

Первые несколько часов в Стеклянных степях казались нам раем. После вонючих, липких болот – сухой воздух, мелодичный хруст под ногами и неземная красота. Даже Борен, наш обычно невозмутимый великан, ворчал одобрительно, проводя своей каменной лапой по хрустальным стеблям, которые переливались в свете Терминатора.

Но, как водится, за красотой тут же пряталась первая засада.

– Гром, – внезапно остановился Борен, подняв свою гигантскую ступню. – Жжет.

Мы собрались вокруг. Там, где его каменная подошва раздавила несколько стеблей, выступила прозрачная, смолянистая жидкость. Она слегка шипела, и от нее шел едва уловимый пар. На его грубой коже это оставило лишь белесый след, но тревога зазвучала в голосе Шепота.

– Цитоплазматический сок, – произнес он, приседая, но не прикасаясь к растению. Его мутные глаза были прищурены, а гребень слабо вибрировал. – Содержит высокоактивные щелочные гидролазы. Для нашей органики – слабый раздражитель. Но для карбонатной основы его дермы… – он посмотрел на Борена, – это катализатор поверхностного распада. Проще говоря, он размягчает его кожу, как вода – кусок мела.

Шарх, услышав это, присвистнул.

– Отлично! Значит, мы идем по полю хрустальной наждачки, которая еще и кислотным плевком балуется. Сказка!

Проблема стала очевидной очень быстро. Уже через полчаса Борен начал заметно прихрамывать. На его пятках и подушечках стоп, там, где давление было максимальным, появились глубокие белесые борозды и сколы.

– Дальше так идти он не может, – заключил Шепот, проведя пальцем в сантиметре от поврежденной кожи. – Структура теряет когезию. Один неверный шаг на острый выступ – и мы получим глубокую трещину вплоть до базального слоя.

Нужно было срочно что-то придумать. Идея пришла, когда на горизонте мы заметили движение. Стадо приземистых, крепко сбитых существ неспешно паслось, пощипывая верхушки стеклянных растений. Их шкура не была прозрачной, а напоминала матовое, молочно-белое стекло, покрытое причудливыми разводами.

– Шарх, дело за тобой, – сказал я. – Нужны шкуры. Две, а лучше три. Быстро и по-тихому.

– Уже в процессе! – наш «прыгун» мгновенно сменил режим с «уставшего путника» на «азартного охотника». Он не стал прыгать, а просто растворился в зарослях прихватив мой лом, его приземистый силуэт идеально сливался с переливающимся ландшафтом.

Мы с Шепотом остались с Бореном, который уселся на землю, подобрав под себя свои «протравленные» ноги. Шепот водил своим гребнем над почвой, пытаясь найти «слепое» пятно, но вся степь была единым агрессивным ковром.

Вскоре донесся короткий, чистый звук, похожий на треск лопающегося хрустального бокала. Через минуту Шарх вернулся, с трудом волоча за собой тушу невиданного зверя. Существо было размером с очень крупного барана, но его тело напоминало дорогую стеклянную вазу. Вместо шерсти – пластины матового стекла, сросшиеся в сплошной панцирь. Из-под прозрачного щитка на морде светились два изумрудных глаза.

– Встречайте, «стеклянный крепыш», или просто «скрепыш»! – объявил Шарх, с усилием переворачивая тушу. – Тяжеленный, стервец. Панцирь – хоть снаряд отражай. Пришлось пойти на хитрость – запрыгнул на уступ, дождался, когда подползет, и вмазал ломом по куполу. Треснул, скажу я вам, с таким звонким звуком, будто праздник начался!

Работа закипела. Пока Шарх отправился за второй добычей, мы с Шепотом, используя его знание структур и мою грубую силу, принялись за разделку. Это было непривычно. Мы не резали мясо, а аккуратно, по естественным линиям, отламывали пластины панциря. Под ним обнаружилась удивительно прочная, эластичная кожа серого, почти стального цвета.

– Биокомпозитный керамический панцирь на матрице из коллагеновых волокон, – бормотал Шепот, с профессиональным интересом ощупывая шкуру. – А под ним – плотная дерма с высоким содержанием силиконовых полимеров. Фантастическая адаптация. Защита от жесткого УФ-излучения Денницы и механических повреждений.

Из двух самых больших и цельных шкур мы принялись мастерить примитивные, но надежные сапоги для Борена. Пустили в ход все наши скудные навыки шитья и прочные сухожилия, добытые из тех же туш. Получилось грубовато и неказисто, но на редкость функционально: толстая кожаная подошва, сверху – слой биокерамики, и все это было намертво перетянуто вокруг его мощных голеней и ступней.

Борен, когда мы закончили, тяжело поднялся и сделал несколько пробных шагов. Вместо привычного хруста раздался глухой, уверенный стук.

– Хорошо, – прорычал он, и на его всегда невозмутимом каменном лице я уловил подобие удовлетворения.

С едой же вышла настоящая головоломка. Мясо «скрепыша» под панцирем имело странный синеватый оттенок и издавало слабый, но стойкий химический аромат.

– И это есть? – скептически спросил Шарх, тыча в кусок заточкой. – Пахнет, будто его в машинном масле мариновали.

Голод, однако, был отличным поваром. Мы развели небольшой костер из припасенных с болот веток, но стоило поднести кусок мяса к огню, как оно не стало жариться. Оно медленно, очень медленно томилось, становясь склизким и резиновым, будто из него выпаривали всю жизнь, но не готовили.