Михаил Полугаров
Просто рассказы

ДОКАЗАТЕЛЬСТВО ЖИЗНИ

«Житель Самарской области

добавил фото полового органа

к заявлению на Госуслугах».

Комсомольская Правда,

Самара. 15 января 2026 г.

Всё началось с тишины. Не с громкой ссоры или удара молотка судьбы по голове, а именно с тишины. У Ивана Петровича вдруг отключили мобильный интернет. Пропали звонки. Исчезли уведомления. Тишина была настолько густой, что он услышал, как тикают на кухне часы – подарок к юбилею завода, о котором все давно забыли, кроме них самих.

Паника, как водится, пришла позже. Через три дня, когда сосед, пенсионер Кузьмич, встретив его в лифте, спросил:

– Вань, а чего это к тебе приставы приходили? Бумажку на дверь клеили.

Иван Петрович сорвал с двери жёлтый листок. Это была копия постановления о возбуждении исполнительного производства. Долг по чему-то – 3478 рублей 12 копеек. Он не помнил за собой такого долга. Скорее всего, это была какая-нибудь налоговая пеня времён царя Гороха, которая, как брошенный в овраг мячик, наконец-то катилась обратно, обрастая процентами по дороге.

Логика подсказывала простые шаги: зайти на «Госуслуги», проверить, написать объяснение. Но интернета-то не было. Он позвонил оператору.

– Ваша учётная запись, – сообщил вежливый робот, – временно заблокирована в связи с необходимостью подтверждения личности. Для разблокировки обратитесь в любой МФЦ.

МФЦ был в соседнем районе. Там он отстоял очередь в три кабинки («Жизненные ситуации», «Социальная поддержка», «Прочее» – он выбрал «Прочее», чувствуя смутное родство с этой категорией). Девушка за стеклом выслушала, бодро постучала по клавиатуре.

– У вас, Иван Петрович, есть непогашенная задолженность перед ФССП. До её погашения учётная запись не активируется.

– Но чтобы её погасить, мне надо в личный кабинет! – попытался объяснить Иван Петрович.

– Обратитесь к судебным приставам-исполнителям для уточнения деталей, – улыбнулась девушка неумолимо.

Офис приставов находился в старом здании с высокими потолками и запахом пыльных папок. В кабинете №214 сидел молодой человек в форме, который смотрел в монитор так, будто читал свою судьбу.

– Долг, говорите? – он не отрывал глаз от экрана. – Да, висит. 3478,12. По решению мирового суда от 14.10.2022.

– А что это за решение? Я ничего не получал!

– Уведомление было направлено в ваш личный кабинет на «Госуслугах». Считается полученным. Оплатить можно здесь, через терминал в коридоре.

– Так я хочу оспорить! Мне нужны документы!

– Заявление об оспаривании действий пристава вы можете направить через… – пристав впервые поднял на него глаза, и в этих глазах мелькнуло что-то вроде профессиональной усталости, – …ваш личный кабинет на «Госуслугах».

Иван Петрович посмотрел на него. Молодой человек посмотрел на Ивана Петровича. Тикали уже не только кухонные часы, но, казалось, и часы на стене кабинета, отсчитывая время, за которое набегают новые пени.

– Замкнутый круг, – тихо сказал Иван Петрович.

– Ага, – согласился пристав, снова глядя в монитор. – Системная ошибка. Такое бывает. Пишите письменное заявление на бумаге. Рассмотрим в течение тридцати дней.

Тридцать дней. Интернета нет. Со счета за неуплату интернета, возможно, уже тоже начали начисляться пени. Иван Петрович вернулся домой. Он сел за стол, достал лист бумаги и ручку. Написал: «В Управление ФССП такому-то. От гражданина такого-то. Заявление». И всё. Дальше слова не шли. Какие слова? «Я не виноват»? Система не понимала таких слов. Ей нужны были данные, цифры, сканы, подтверждения.

И тут его взгляд упал на старый фотоаппарат «Зенит», пылившийся на полке. Память о туристической юности. Он взял его в руки. Механизм щёлкнул с удовлетворительно-механической твердостью. И в голове, измученной цифровым тупиком, родилась идея. Идея безумная, кристально ясная и абсурдная, как единственный выход из комнаты, все стены которой – двери с надписью «Нажмите, чтобы открыть».

Он написал заявление. Короткое, по делу.

«Уважаемые приставы! В ответ на ваше требование о подтверждении моей личности и жизнеспособности как гражданина, не имеющего возможности сделать это цифровым способом из-за блокировки, вызванной вашим же требованием, направляю вам вещественное доказательство.

Доказательство №1: Я – живой человек из плоти и крови, а не бот из кода.

Доказательство №2: Я нахожусь в здравом уме, поскольку до сих пор пытаюсь до вас достучаться.

Доказательство №3 и основное: Прикладываю фото самого личного, что у меня есть, в качестве удостоверения личности высшей категории достоверности. Иного способа доказать, что я – это я, у меня не осталось».

Он аккуратно положил заявление в папку. Потом выполнил техническую часть. Не буду вдаваться в детали. Скажем лишь, что он подошёл к делу с технической скрупулёзностью фотографа-натуралиста: выстроил свет от настольной лампы, выбрал нейтральный фон стены, сделал несколько кадров. Отпечатал один, самый удачный, в соседнем фотосалоне, на матовой бумаге. Приклеил снимок на чистый лист ниже текста заявления. Вложил в конверт.

А потом встал вопрос: как отправить? Почта – долго. Личный визит – он уже был. И тогда он вспомнил, что в приложении «Госуслуги» даже с заблокированным доступом всё ещё работала функция «Отправить обращение» – маленькое окошко в цифровую крепость, которое не заколотили.

Он сфотографировал своё бумажное послание на телефон. Зашёл в приложение. Нашел раздел «Обращения». Выбрал УФССП. В поле для текста написал: «Направляю заявление на бумажном носителе в виде цифровой копии в связи с невозможностью использования электронной подписи». И прикрепил фотографию. Фотографию листа с текстом и… приложением.

Палец над кнопкой «Отправить» дрогнул лишь на секунду. Потом он нажал. Раздался тихий, привычный звук отправки. Свист. Послание ушло в цифровую бездну.

Что было потом? Потом была тишина. Та же самая. Но наутро тишину нарушил звонок. С незнакомого номера.

– Иван Петрович? Это из УФССП. По вашему… обращению.

Голос был не молодой, усталый, лишённый всякой роботизированности.

– Мы… получили ваше доказательство.

– И? – спросил Иван Петрович.

На том конце провода кто-то тяжело вздохнул. Не в трубку, а как будто в сторону.

– И… приняли его к сведению. Подойдите, пожалуйста, в кабинет 214. Ваше заявление на бумаге… мы его… рассмотрели. Блокировку с «Госуслуг» снимем. Приносите паспорт, разберёмся с этим долгом. И… – пауза затянулась, – …в следующий раз для подтверждения личности достаточно паспорта. Достаточно.

Иван Петрович положил трубку. Он подошёл к окну. На улице шёл дождь. Самый обычный, аналоговый дождь. Он стучал по крыше и стеклу, не требуя авторизации, не направляя уведомлений в личный кабинет. Просто шёл. Иван Петрович вдруг понял, что победил. Не систему – её не победить. Он доказал системе то, в чём она, в своих сложных схемах и циклах, вдруг усомнилась: что он – живой. Доказал самым примитивным, биологическим, нецифровым способом. И система, скрипя всеми виртуальными шестерёнками, на мгновение сошла с ума вместе с ним и признала это.

Он посмотрел на свой старый «Зенит». «Вот, – подумал он. – Фотография. Она ведь и есть доказательство жизни. Только обычно там лицо. А тут… другая часть географии. Но суть-то та же».

Он так и не узнал, что творилось в тот день в кабинете №214, когда на монитор пристава выплыло его заявление с «доказательством». Но ему почему-то казалось, что молодой человек в форме, посмотрев на снимок, не стал звать начальство или вызывать полицию. Он просто откинулся на спинку стула, провёл рукой по лицу и пробормотал себе под нос то самое, простое, человеческое, немножко усталое слово, которое и стало настоящим вердиктом по этому делу. Слово, которое не напишешь в протоколе, но которое всё расставляет по местам.

А потом наверняка встал, подошёл к старому сейфу, достал папку с делом Ивана Петровича и пошёл её закрывать. Потому что иногда, чтобы система сдвинулась с мёртвой точки, нужно предъявить ей не скан паспорта, а нечто более существенное. Нечто, от чего она, на секунду, оторвётся от экрана и вспомнит, что имеет дело не с учётными записями, а с людьми. Со всеми их странностями, отчаянием и упрямым желанием доказать, что они – живые.

СЕРВИС "ДРУГИЕ"

В России научились выявлять шизофрению

по четырем типам реакций мозга

Газета.ru 14 января 2026 г.

В понедельник утром Игорь Алексеевич обнаружил в прихожей чёрную коробку. Она стояла между щёткой для обуви и огнетушителем, как будто росла оттуда всегда. Матовая поверхность не отражала свет, а втягивала его, как воронка. Ни этикетки, ни шильдика – лишь немое присутствие, равное по значимости скрипу половицы.

«Марина, – мысленно вздохнул он. – Опять.»

Жена его обладала даром приобретать предметы сомнительного назначения: инфракрасную расчёску для кота, нейросеть, сочинявшую тосты, порошок для превращения обычной соли в гималайскую.

Крышка поддалась без усилий. Внутри, утопая в чёрном бархате, лежал агрегат, напоминавший одновременно пульт управления, старую бритву и прибор для измерения чего-то безвозвратно утерянного. Рядом лежал единственный листок: «СЕРВИС “ДРУГИЕ”. КАНАЛ 1: СОСЕД СВЕРХУ. ДЛЯ ПЕРЕКЛЮЧЕНИЯ НАЖМИТЕ КНОПКУ.»

Игорь Алексеевич фыркнул. Но ровно в десять, как по кощунственному расписанию, потолок ожил. Знакомое, нудное сверление заполнило квартиру. Бзззз-бзззз. Это был не ремонт. Это был ритуал. Инженер Лютиков сверлил в пустоту, может быть, надеясь достичь просветления, а может, просто чтобы напомнить миру о своём существовании.

Рука сама потянулась к коробке. Прибор был на удивление тёплым и отдавал в ладонь ровным, убаюкивающим пульсом. Игорь Алексеевич нажал кнопку.

И гул преобразился. Он не смолк, но обрёл кристальную, невыносимую чёткость. Это уже не был звук. Это был поток сознания, переданный в средних частотах:

«– просверлю-просверлю-просверлю тебя насквозь ты сидишь в своей коробочке из гипсокартона и думаешь что ты личность а ты просто прослойка между мной и твоим диваном я сделаю из тебя сито я сделаю из тебя решето я —»

Игорь Алексеевич выронил устройство. Оно упало беззвучно. Сверление снова стало просто сверлением. В ушах звенело. Он поднял прибор. На экране теперь горело: «КАНАЛ 2: СОБАКА ИЗ 45-Й».

За окном, сквозь герметичные рамы, пробивался визгливый лай Карлуши-таксы. Палец, будто движимый посторонней волей, снова нажал.

Лай обрёл слова. Нет, не слова – смыслы, выстроенные в яростный панегирик ненависти:

«– Гав! Опять он! Существо в стёклах! Вселенная состоит из идиотов и ножек стульев! Гав! Твой запах – это оскорбление всем носам на планете! Солнце светит слишком назойливо, дерево шелестит без разрешения, а голуби – это летающие поражения воли! Гав! Мир должен быть перекусан пополам! —»

Он выключил. Тишина обрушилась тяжёлым, давящим вакуумом. Он сидел на полу, спина впивалась в стену. Прибор в его руке настойчиво светился новым предложением: «КАНАЛ 3: ФИКУС В ГОСТИНОЙ».

«Нет, – прошептал он в пустоту. – Не надо».

Но любопытство было сильнее ужаса. Он нажал.

Звука не было. Было тихое, мшистое осознавание, прораставшее в голове:

«– …воду… свет… пыль на листьях… он забыл… странные они, вертикальные, вечно куда-то бегут мимо… а я просто помню… помню, как пахла краска, когда тот весёлый человек с закрученными усами принёс меня в жестяной банке… его давно нет… а я всё здесь… и расту… странный симбиоз… —»

Игорь Алексеевич отполз в самый угол прихожей, прижимая чёрный пластик к груди. Слёзы текли сами по себе, тихо и безо всякой истерики. Он плакал не от испуга, а от непрошеного откровения. Завеса приличий и привычных звуков порвалась, и за ней открылась оглушительная, многоязычная кухня бытия, где всё – и дрель, и собака, и растение – было переполнено своей собственной, нечеловеческой, но полной жизнью.

На экране замигал новый пункт. «КАНАЛ 0: ВАША ОЧЕРЕДЬ. ТРАНСЛЯЦИЯ.»

Он понял. Это был договор. Молчание вокруг стало напряжённым, внимающим. Сверление прекратилось. Лай стих. Даже воздух, казалось, замер в ожидании. Весь этот внезапно одушевлённый мир ждал его голоса.

Что он мог сказать? Что он – бухгалтер, который боится начальника? Что любит жену, но разучился с ней разговаривать? Что по утрам чувствует пустоту, острую, как консервная крышка? Он медленно поднёс прибор к губам.

– …Приём, – хрипло прошептал он. – Вы… слышите?

Прибор вздрогнул. Экран погас, а потом загорелся вновь скупой строчкой: «СООБЩЕНИЕ ПРИНЯТО. ОТВЕТ В ТЕЧЕНИЕ 24 ЧАСОВ. СПАСИБО, ЧТО ВЫБРАЛИ “ДРУГИХ”.»

Коробка потухла окончательно, превратившись в просто кусок пластика.

На следующий день, во вторник, Игорь Алексеевич столкнулся в подъезде с инженером Лютиковым. Тот, обычно проходивший молча, на сей раз задержался.

– Простите, насчёт дрели, – не глядя в глаза, пробормотал сосед. – Я, знаете, думал, что в это время никого нет. Ошибался.

– Ничего страшного, – отозвался Игорь Алексеевич, и его собственный голос прозвучал ему непривычно мягко.

– Мир тесен, – философски, словно оправдываясь, сказал Лютиков и вышел на улицу.

А там, у парадной, на поводке сидел Карлуша. Увидев Игоря Алексеевича, такса не залилась истерическим лаем. Она приподняла морду, посмотрела на него долгим, изучающим взглядом. Потом медленно, с некоторой даже неохотой, вильнула коротким хвостом. Один раз.

Возможно, это было просто совпадение. Скорее всего, так оно и было. Игорь Алексеевич потянулся к ручке двери, и ему вдруг показалось, что тишина вокруг – не пустая, а насыщенная, терпеливая и по-своему внимательная. Как перед разговором.

ЧАСЫ БЕЗ СТРЕЛОК

«Если рынок закроют, можно ложиться

и умирать»: пенсионеры о закрытии

барахолки в центре Краснодара.

Знаменитый базар

прекратит работу уже 30 апреля.

Кубань Информ 21.04.2025 г.

На краю блошиного рынка, у самого забора, где заканчиваются ряды с бабушкиным фарфором и начинается территория бродячих кошек, стоял столик Петра Алексеевича. Он был невелик и покрыт потёртой, когда-то синей клеёнкой с выцветшими ромашками. На нём царил строгий, но безнадёжный порядок.

Здесь не было ничего ценного. Только ненужные вещи, которые пережили своё время, но не догадывались об этом:

Чугунный утюг, тяжелый как грех, который грели на плите.

Деревянная скалка с треснувшей ручкой.

Коллекция стеклянных пузырьков от духов «Красная Москва».

Несколько пар металлических колец от занавесок.

И кинескопный телевизор «Рассвет», который смотрел на мир прямоугольным с закругленными углами, слепым глазом.

Пётр Алексеевич не торговался и не зазывал. Он сидел на складном табурете, читал потрёпанный томик, и лишь изредка, когда тень покупателя падала на его столик, поднимал глаза, кивал и говорил: «Всё в порядке. Исправное».

Причина этой странной торговли была не в деньгах. Деньги он клал в жестяную коробку из-под монпансье, а вечером покупал на них булку и пакет молока. Причина была в Марии. Его Маше. Она умерла три года назад, и с тех пор их квартира превратилась в молчаливый музей их совместной жизни. Каждая вещь в ней – от штор до последней ложки – хранила её присутствие, её взгляд, её прикосновение. Жить среди этих немых свидетелей стало невыносимо. Но и выбросить их – всё равно, что предать.

И тогда он придумал ритуал расставания через рынок. Каждую субботу он выбирал три-четыре предмета из «её» мира: штопор, которым она открывала банки с огурцами; медную подставку для горячего, всегда стоявшую в центре стола; флакон из-под «Красной Москвы», от которого ещё слабо пахло её духами. Он приносил их сюда, вытирал пыль, ставил на клеёнку и ждал.

Он не продавал вещи. Он искал для них нового хозяина. Того, кто возьмёт не за копейки, а с интересом. Кто спросит: «А что это за штуковина?». И Пётр Алексеевич оживал. Он рассказывал. Про то, как эта соковыжималка для цитрусовых, вся в зелёной эмали, каждое утро выдавливала апельсиновый сок для их дочки. Про то, как этим резным совочком они сажали герань на балконе. История вещи была ему важнее её цены. Часто, рассказав историю, он отдавал вещь даром. Покупатель уходил с бесполезным в быту предметом, но с маленькой привязанностью к нему. А Пётр Алексеевич чувствовал, будто выпустил на волю ещё одну частицу памяти – не выкинул в мусор, а передал по наследству.

Ирония заключалась в том, что его торговля была совершенно убыточной. Он приносил домой те же 200-300 рублей, что тратил на проезд и еду. А смысл был в другом – в этих маленьких «похоронах». Пока вещь ждала нового хозяина, он прощался с ней. И когда она уходила, в квартире становилось чуть просторнее, чуть легче дышать.

Конец наступил в дождливую субботу. К его столику подошла молодая женщина с девочкой лет шести. Девочку заинтересовала странная вещь – старые карманные часы на цепочке, без стрелок, с потускневшим серебряным корпусом.

– Дедушка, а почему у них нет стрелок? – спросила она.

Пётр Алексеевич взял часы в руки. Его пальцы дрогнули.

– Стрелки есть, – тихо сказал он. – Они просто внутри. Сломались давно.

– А почему не выбросили?

– Потому что они показывали самое важное время.

Он открыл крышку. Внутри, на потускневшей эмали, была выгравирована одна-единственная дата: «19.05.1967».

– Это день, когда я познакомился с моей женой, – сказал он, и голос его стал совсем тихим, почти шепотом. – Часы остановились в тот день, в самый час нашей встречи. Я так и не стал их чинить. Незачем. Самое главное время они уже показали.

Женщина смотрела на него с понимающей грустью. Девочка – с широко раскрытыми глазами.

– Мама, купим эти часы, – попросила она. – Они показывают Счастливое Время.

Пётр Алексеевич, вдруг, на секунду замерев, покачал головой.

– Не продаются. Простите.

Он закрыл крышку, крепко сжал часы в ладони, будто согревая их. Потом медленно поднялся, начал укладывать вещи в свой старый рюкзак: утюг, скалку, пузырьки.

– Уходите? – спросила женщина. – Дождь же.

– Всё уже, – сказал Пётр Алексеевич. – Сегодня последний день. Всё, что мог, – передал.

Он ушёл под мелким дождём, неся в рюкзаке пустые пузырьки и в кармане пальто – часы, которые навсегда показывали одно-единственное, самое важное в его жизни время. Он понял, что больше не может приходить сюда. Ритуал завершился. Он расстался почти со всем, что напоминало о боли. Осталось только то, что напоминало о любви. И этого было достаточно, чтобы жить дальше.

А на следующую субботу его место у забора было пусто. Только бродячие кошки, привыкшие к тихому старику, ещё приходили туда и садились, ожидая. Но он так и не появился. Его миссия была выполнена. Он продал всё ненужное, чтобы оставить только самое необходимое – память, которая больше не ранила, а согревала. Как те часы в кармане, в которых навсегда остановился самый счастливый день.

АКТ О ЗАБОТЕ

АКТ О ЗАБОТЕ

В России могут появиться "тревожные кнопки"для одиноких пожилых людей

Российская Газета 02.04.2025 г.

Владимиру Степановичу пришло уведомление. Не смс, а настоящее бумажное письмо, в конверте с гербом, что уже само по себе было событием уровня прилёта кометы. «В рамках программы "Активное долголетие"вам, как гражданину старше 70 лет, полагается социальный пакет "Забота"».

Дальше шёл список. Владимир Степанович читал его вслух своему коту Маркизу, который спал на папке с квитанциями:

– «Еженедельный звонок от волонтёра для оценки состояния и настроения». Я Маркизу позову, он мне настроение оценит. Хорошо?

Маркиз брезгливо приоткрыл один глаз.

– «Доставка продуктов по заранее согласованному списку раз в две недели». У нас список: твои консервы, моя гречка. Согласовано.

– «Помощь в освоении цифровых сервисов». Вот это да! – Владимир Степанович хмыкнул. – Мне, кто первый компьютер на заводе собирал… Меня учить. Как шифоньеру объяснять, как дверцу открывать.

Но самое интересное было в конце. «Установка датчика жизненной активности в месте вашего проживания».

Через неделю пришли двое. Молодые, в одинаковых синих жилетах с логотипом. Установили на потолке в прихожей, напротив входной двери, маленький белый приборчик с зелёным огоньком.

– Это что, камера? – спросил Владимир Степанович.

– О, нет! Что вы! – заулыбался один из установщиков. – Это умный датчик движения. Он просто фиксирует факт вашей перемещаемости в пространстве. Если в течение 24 часов движения не будет – система оповестит социальную службу. Забота!

– А если я просто спать буду?

– Датчик достаточно чувствительный, чтобы уловить микродвижения, – заверил второй.

С этого дня жизнь Владимира Степановича обрела новый, странный ритм. Он стал играть в игру с белой коробочкой на потолке. Утром, выходя из спальни, он обязательно махал ему рукой: «Доброе утро, забота!». Перед долгим чтением в кресле вставал и специально прохаживался по коридору, чтобы «не беспокоить систему». Он чувствовал себя актёром в спектакле под названием "Я жив-здоров", где единственный зритель – бездушный электронный глаз, судящий о качестве его жизни по количеству пересечённых квадратных метров.

Однажды, в особенно хмурый ноябрьский день, ему всё надоело. Он целый день просидел у окна, смотря, как дождь стучит по стеклу, и не сделал ни одного «зачётного» движения к прихожей. Просто существовал. Мыслил. Вспоминал. Был.

На следующий день, как и ожидалось, раздался телефонный звонок. Тревожный женский голос из соцслужбы:

– Владимир Степанович, наша система не зафиксировала вашей активности в течение критического периода! С вами всё в порядке? Нужна ли помощь?

Он посмотрел на датчик. Зелёный огонёк моргал учащённо, как встревоженное сердце.

– Всё в порядке, – спокойно сказал он. – Просто вчера я не жил по квадраттным метрам кватриры. Я жил по минутам. Ваша система, милочка, считает движение. А она считает покой?

В трубке повисло молчание. Потом тихое:

– Извините, мы… мы, наверное, вас побеспокоили.

– Ничего, – ответил Владимир Степанович. – Человеческий голос – это всё-таки лучше зелёной лампочки. Звоните, если что. Только не из-за отчёта. А так… поболтать.

Он положил трубку, подошёл к датчику и строго погрозил ему пальцем.

– Не волнуйся так. Я ещё тут. Просто иногда живому человеку нужно просто быть, а не двигаться. Осваивай.

Зелёный огонёк продолжал моргать, но уже как-то задумчиво. А Владимир Степанович пошёл на кухню варить кофе. Не спеша. С чувством. Совершая самые важные движения: сердца, памяти и души. Которые ни один датчик учесть не в состоянии.

ПОСЛЕДНЕЕ "ДО"МАЖОР

Из-за планируемой Департаментом культуры Москвы некой реформы музыкальных школ, по которой специализированных школ с предпрофессиональным образованием должно остаться 27 из 140.

Музыкальное Образование 25.12.2024 г.

На границе сна и памяти, там, где свет уличного фонаря за окном сливается с мерцанием телевизионного экрана, случаются встречи. Не с людьми – с обстоятельствами. С одним и тем же обстоятельством, которое является в разных костюмах.

Сегодня оно явилось в костюме старого рояля.

Он стоял в пустой квартире этажом ниже. Всё вывезли, даже шторы. Но рояль оставили. Чёрный, матовый, с пожелтевшими, как осенние листья, клавишами из слоновой кости. Похожий на огромную дохлую птицу со сломанным крылом – крышка была приоткрыта и больше не закрывалась.

Я начал слышать его ночами.

Не музыку. Звук расставания с музыкой. Похоже на то, как если бы кто-то очень медленно выпускал воздух из гигантской, древней гармони. Звук шёл снизу, сквозь бетонную плиту, и воспринимался не ушами, а костями. Долгое, печальное *а-а-а-а* на самом краю слуха. Трезвучие распада. Хорал молчанию.

Днём я спускался к нему. Ключ дал риелтор, суетливый человек в узких брюках. «Ужас, конечно. Вывозить – целая история. Дорого. Может, вы купите? Отдам почти даром!». Я не покупал. Я ставил стул на пыльный паркет и слушал тишину внутри инструмента. Она была густой, тяжёлой, как мёд. В ней плавали обрывки всего, что он помнил: гаммы неуклюжих детских пальцев, цоканье метронома, паузы между нотами, когда играющий забывал, что дальше, и просто смотрел в ноты, видя в них не знаки, а лес, в котором заблудился.

Выяснилось, что рояль зовут «Август». Имя было вытиснено на чугунной раме. Не Беккер, не Блютнер. Просто Август. Как будто он был не инструментом, а гостем. Который пришёл в один августовский день и остался навсегда.

И вот этот гость умирал. От жажды. Дерево усыхало, струны теряли упругость, войлок молотков превращался в труху. Его смерть была невероятно вежливой и растянутой. Он не рухнул, не развалился. Он просто… переставал быть роялем. Постепенно. Клавиша за клавишей. Сначала замолчало верхнее «ля». Потом откликнулась педаль. Потом стихла вся середина. Он не ломался. Он стирался. Как надпись на песке, на морском берегу.

Я придумал ритуал. Каждый вечер, ровно в десять, нажимал одну и ту же клавишу – «до» первой октавы. Ноту, с которой начинается всё. Она отзывалась глухим, ватным стуком. Не звуком, а его тенью. Я здоровался. Говорил: «Ещё один день, Август. Держись».

А однажды, в грозу, когда город замер в ожидании первого удара, я спустился и сел за него. Не чтобы играть. Чтобы присутствовать. Положил руки на клавиши. Они были прохладными и странно живыми, как спина огромного спящего зверя. И в этот миг грянул гром. Не раскат, а удар такой силы, что задрожали стёкла.

И рояль вздохнул.

Это не был звук. Это было движение. Всё его тело, вся сложная архитектура из дерева, металла и клея, дрогнула единым импульсом. Струны, все до одной, отозвались едва слышным, ледяным звоном – хором призраков. Это длилось долю секунды. Эхо удара, пойманное в деревянной ловушке.

В этот миг я всё понял. Его не бросили. Его оставили стереться. Потому что вывезти – значит признать, что музыка ушла. А оставить – значит сохранить призрачную возможность её возвращения. Пусть даже в виде пыли на крышке. Это был не акт жестокости. Это была форма веры. Или суеверия.

На следующее утро приехали грузчики. Риелтор нашёл, куда его деть – в музыкальную школу на окраине, на запчасти. Они обмотали рояль упаковочной плёнкой, и под ней чёрный матовый корпус стал похож на кокон. Когда они выносили его, одна из ножек задела за косяк.

И оттуда, из глубины кокона, вырвался звук. Один-единственный. Чистый, ясный, как утренний колокольчик. «До» второй октавы. Та самая нота, что звучит в самых светлых, летящих пассажах, полных надежды.

Он простился. Не стонами распада, а ясным, детским голосом. Как будто на мгновение снова стал не гостем по имени Август, а инструментом. Машиной для производства чуда.

Теперь внизу тихо. Гробовая тишина, которую не нарушить. Я всё ещё спускаюсь туда иногда. Сажусь на то же место. Кладу руки на несуществующие клавиши. И играю. Самую тихую музыку на свете – музыку отсутствия. Она соткана из пауз, из памяти о звуке, из пылинок, что кружатся в луче закатного солнца, падающем на пустой паркет.

Она прекрасна. Потому что в ней есть всё, кроме конца. Ибо то, что однажды зазвучало по-настоящему, не может умолкнуть насовсем. Оно просто уходит вглубь. В материал мира. И ждёт следующего грома, чтобы вздохнуть единым импульсом – эхом былого чуда.

ДОЖДЬ

С возрастом мы перестаем общаться

с некогда близкими нам людьми

Белорусь сегодня 14 июня 2025 г.

Мы шли – я и мой отец. Молча, как два случайных попутчика в одном людском потоке. Между нами – двадцать лет недомолвок и давняя привычка говорить только о погоде. Его рука крепко держала зонт. Моя – пряталась в кармане.

И тут я увидел.

Его ботинок – чёрный, полированный, безупречно строгий – намеренно, почти торжественно шагнул в лужу. Не обошёл, не перепрыгнул. Именно вошёл, издав скупой, тихий всплеск. Вода залила кожу, сделала её тёмной, тяжёлой, внезапно настоящей.

И я – тридцатипятилетний, в своём важном взрослом пальто – шагнул следом. В ту же самую лужищу. Холод просочился сквозь подошву мгновенно, будто только и ждал этого разрешения.

Мы не взглянули друг на друга. Не усмехнулись. Но в этом молчаливом, мокром шаге прозвучало больше, чем во всех наших уместных разговорах за последние годы. Мы просто пошли дальше – уже с промокшими ногами, уже немножко сообщники.

Иногда близость – это не объятия. Это немое согласие промочить ноги в одной и той же осенней воде. Чтобы потом идти рядом, чувствуя один и тот же холод и одну и ту же тихую, сырую правду.

А дождь всё шёл, стирая всякие границы между небом и землёй.

И между нами – тоже.

МЕЧТА УДИЛЬЩИКА (рассказ без "Р")

Если ребёнок не будет выговаривать все звуки родного языка, у него: возникнут проблемы в общении;. появятся комплексы, которые помешают ему в полной мере Калужская неделя 28 января 2026 г.

Что за чудо, ужение голавля на восходе. Песня петуха, едва заметная утоптанная стежка, змеящаяся по влажному лугу, скользкий глинистый спуск к воде, и заветная цель – сколоченные из плавника мостки. Вот и Волга.

Властно, тяжело и беззвучно катит к далекому Каспию свинец своих вод матушка Волга. И только отдельные косички воды у самых мостков весело сплетаются между собой и с мелодичным звоном валдайских колокольчиков бегут вдоль песчаного плёса. Слышен легкий шелест камыша.

Плотный туман от воды окутывает пуховым влажным одеялом и кажется что ты единственный человек в необъятной вселенной. Только ты, удочки, насадка и водная гладь. Но нет. Сонный луг покидает ночная нега всполошенная лучами восходящего солнца. Зашелестев сухими листьями, шмыгнет по своим делам ещё сонная мышь. Из голубеющей выси неба нет-нет, да и донесется охотничий свист сокола. С дальнего, увитого туманом заливного луга слышны щелчки пастушьего кнута и мычание выгоняемого на выпас стада. Чудесный денёк.

Вот задача. С какой насадки начать? Что сегодня по вкусу лакомке голавлю? Зеленый кузнечик, пойманный сачком на земляничной поляне или кусочек белого, душистого домашнего хлеба? Начну, пожалуй, с хлеба. Нежно, чтобы не сжать и не помять душистый мякиш, отщипываю его от буханки и наживляю удочку. Тихонько опускаю снасть в бегущую воду и петля за петлей спускаю леску с катушки. Стеклянный поплавок скользит вслед за насадкой готовый чутко откликнуться на малейшую поклевку. Попытка за попыткой, не клюёт. Истекает час, следующий, еще один. Последняя надежда. Кузнечик.

Внимательно вглядываюсь в движения поплавка. Откуда то, из глубины подсознания всплывает детское заклинание, давным-давно выдаваемое сельскими пацанами за великую тайну успешного ужения. «Щука, щука клюй, клюй на собачий…» далее было совсем непечатно, поэтому отгоняю эту мысль как не актуальную и слежу, слежу, слежу.

Показалось? Да нет, шевельнулся поплавок, и повело, повело. Хлесткая подсечка и удилище сгибается дугой. Где-то в глубине бьется, воюет со мной таинственный великан

Пядь за пядью, дюйм за дюймом подтаскиваю его к мосткам. Визжит катушка удилища и звенит натянутая леска. Уже близко. Где же подсак? Как бы ни ушел.

И вот оно, счастье удильщика. В моих ладонях долгожданная пойманная удача. От нахлынувших чувств во всю силу легких пою детское заклинание «о щуке», на бис от местных лягушек исполняю его еще и немного успокоившись, любуюсь уловом.

Живой слиток платины. Жемчужный блеск чешуи, огненно-малиновые плавники на животе и темно-алые на спине. Язь!!! Спасибо тебе. Своим появлением, как художник заключительным, сочным мазком кисти, ты дополнил этот летний день.

Отпускаю. Выходные удались.

БАБУШКИНО ВАРЕНЬЕ

Испорченный телефон. Почему близкие перестают слышать друг друга

Москва 24, 7 марта 2023 г.

Даша, 10 лет

Мама говорит, что мы едем к бабушке «помогать по хозяйству». На самом деле это значит: мы будем три дня перебирать ягоды, мыть банки и слушать, как дедушка рассказывает, что раньше варенье варили в огромных медных тазах, а сейчас всё не так.

Я люблю бабушкин дом. Там пахнет деревом и яблоками. На крыльце лежит рыжий кот Барсик, которому, кажется, сто лет. Бабушка дает мне фартук с карманом, я складываю туда сухие листики и думаю, что из них получился бы отличный гербарий.

Вечером мы сидим на кухне. Бабушка снимает пробу с варенья – макает ложку, дует, протягивает мне. Я обжигаю язык, но терплю. Вкусно же. Дедушка говорит:

– А помнишь, Даш, твоя мама в твои годы однажды все ягоды съела, пока бабушка за сахаром ходила.

Мама краснеет. А мне смешно. Как же я могу помнить? И вообще, неужели она тоже была маленькой? Неужели она тоже тайком ела ягоды из таза?

Я смотрю на маму. Она улыбается и гладит бабушку по руке.

Мне кажется, что семья – это когда у тебя есть такие вечера на кухне, с горячим вареньем и историями, которые повторяются из года в год.

Елена, 38 лет

В детстве я ненавидела ездить к бабушке. Это всегда означало одно: никаких мультиков, никаких подружек, только бесконечные смородина, вишня, крыжовник, комары и дедушкины лекции о том, как правильно держать нож. Я мечтала вырасти и уехать в город, где никто не заставляет тебя перебирать ягоды.

Сейчас я мечтаю об обратном.

Мама постарела. Раньше ее руки мелькали так быстро, что я не успевала подставлять миску, а теперь она режет яблоки медленно, осторожно, будто боится поранить не пальцы, а само яблоко. Отец уже не рассказывает про тазы – он сидит в кресле и смотрит в окно, хотя за окном только старый сад и соседский забор.

Я смотрю на Дашу. У нее перепачканные вареньем щеки и совершенно счастливое лицо. Она слушает мою маму так, как я никогда не слушала. Она не знает, что эти вечера когда-нибудь кончатся.

Я вдруг понимаю: семья – это не просто люди, которые тебя родили. Это люди, ради которых ты готова три дня перебирать смородину, потому что для них это важно. А ещё потому, что для тебя это тоже уже важно.

Вечером, когда Даша засыпает, я сижу на кухне с мамой. Она наливает мне чай и говорит:

– Хорошая у тебя дочка.

Я киваю.

– Ты тоже была хорошая, – добавляет она тихо.

Я отворачиваюсь к окну, потому что в горле встает ком. Стыдно за ту себя, которая хлопала дверью. Мама гладит меня по руке – точно так же, как час назад я гладила ее.

Анна Ивановна, 68 лет

Болят колени. И спина. И вообще, когда мне было сорок, я думала, что старость – это что-то далекое, почти ненастоящее. А теперь смотрю на Лену и вижу себя. Ту себя, которая спешила, не слушала, хлопала дверью. Господи, как же мы похожи.

Варенье в этом году удалось. Вишневое с яблоками – густое, темное, как смола. Дашка уплела полбанки, вымазалась вся, смеется. Лена сидит рядом, усталая после дороги, но молчит, не торопит.

Я вспоминаю, как моя мама варила варенье в огромном тазу на плите, и мы с сестрой дрались за пенку. Мамы уже двадцать лет нет. А вкус тот же. И пенка та же.

Семья – это что? Раньше я думала: это долг. Надо кормить, лечить, воспитывать. А теперь понимаю: семья – это когда у тебя есть кому передать таз. Есть кому рассказать, как отличить зрелую ягоду от незрелой. Есть тот, кто будет слушать.

Дедушка мой, царство небесное, говаривал: «Пока варенье варится – дом живёт».

Смотрю на плиту, на пузырьки, на дочку, на внучку.

Живёт.

Дедушка, 69 лет

Я плохо слышу, поэтому просто сижу в кресле и смотрю.

Женщины на кухне – это особый порядок вещей. Там свои законы, свой ритм. Моя задача – вовремя кивнуть и не мешать.

Дашка похожа на Лену в детстве. Такая же светлая, такая же упрямая. Лена похожа на тещу. На Анину мать.

Я смотрю на них всех и думаю: а ведь это одно и то же лицо. Глаза, улыбка, привычка прикусывать губу, когда режут яблоки.

Семья – это просто. Это когда у тебя за спиной – три поколения, а впереди – четвертое. И все они сейчас на этой кухне, под одной лампой, с одним вареньем. И это и есть счастье.

В детстве я думал, что взрослые – это другие люди. Теперь знаю: взрослые – это те же дети, только с больными коленями и седыми висками.

Я закрываю глаза.

За окном темнеет. Варенье булькает. Кот спит.

И больше ничего не надо.

РЫЖИЙ

Крадут миллионы, а бродяч

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.