# Чебурашка Хранитель Шепчущего Леса

Сергей Юрьевич Чувашов

В волшебном лесу, где живут говорящие звери, обитает необычный зверёк с огромными ушами – Чебурашка. Его мир рушится в одну ночь, когда древнее проклятие пробуждает Теневого Пожирателя, стремящегося поглотить всю магию. Спасаясь через запретный портал, Чебурашка оказывается в обычном российском городе, где его принимают за странную игрушку. Подружившись с одиноким мальчиком Максимом и его эксцентричной бабушкой-библиотекарем, он обнаруживает, что является ключом к спасению обоих миров.

Но за ним охотятся не только тени из прошлого, но и алчный коллекционер, узнавший его тайну. Чтобы победить, Чебурашке предстоит научиться быть героем, найти союзников среди людей и животных и понять, что такое настоящая дружба и дом. Кульминацией станет финальная битва на границе миров, где смелость, дружба и принятие своей уникальности окажутся сильнее любой тьмы. Он поймёт, что его дом – это не место на карте, а сердца тех, кого он защитил.

Книга 1: Падение из мира


Глава 1: Утро в Лесу Шёпота


Лес Шёпота просыпался не спеша, как будто потягиваясь после долгого сна. Первые лучи солнца, пробиваясь сквозь кружево крон, не просто освещали – они оживляли. Каждая капля росы на травинках загоралась изнутри, превращая поляну в рассыпанную шкатулку с бриллиантами. Воздух, ещё прохладный, пах влажной землёй, хвоей и чем-то неуловимо сладким – самой сутью жизни. Высоко над головой старые дубы и стройные берёзы тихо перешёптывались, шевеля листьями. Их разговор был размеренным и мудрым, о ночных снах и предстоящем дне. А в густых зарослях папоротника ещё теплились, не желая гаснуть, последние светлячки. Они мигали лениво, словно ночные фонарики, забывшие, что уже наступило утро.


В самой гуще этого пробуждения, меж двух могучих ветвей, висел гамак. Но не простой, а самый что ни на есть волшебный – сплетённый из серебристой, невероятно прочной паутины. Его создательница, паучиха Ариадна, была художницей. Каждую ночь она выплетала новый узор, и сегодня гамак напоминал морозное кружево.


Из этого кружева, сопровождаемый громким «Ой!», вывалилось пушистое существо с огромными, не по размеру, ушами.


Чебурашка шлёпнулся на мягкий мох, аккуратно сложившись в комочек. Он не ругался, не ворчал. Просто посидел секунду, моргнул большими круглыми глазами, полными утренней дрёмы, и добродушно вздохнул.


– Опять, – пробормотал он себе под нос и принялся распутываться.


Его утро было ритуалом, полным маленьких катастроф. Дорога к ручью, что звенел неподалёку, заняла вдвое больше обычного, потому что левое ухо то и дело норовило запутаться в корнях, а правое – накрыть ему лицо, как слепая повязка. У ручья история повторилась. Чебурашка, старательно набрав в ладошки ледяной воды, поднёс их к лицу, но в самый ответственный момент уши, словно живые существа, решили помочь – шлёпнулись в воду, подняв фонтан брызг. В итоге вымытым оказался весь он, от макушки до пят, включая и без того влажный от росы мех.


Сверху раздался звонкий, насмешливый смешок.


– Смотрю, сегодня ты решил принять ванну целиком, а не по частям! – с ветки старой ольхи свесилась проворная белочка Тори. Её рыжий хвост нервно подёргивался от веселья. – Может, тебе паучиха Ариадна сеть для ушей сплетёт? Как сачок!


Чебурашка отряхнулся, словно пёсик, и посмотрел на Тори. В его взгляде не было ни капли злости, лишь лёгкая, привычная усталость.


– Они просто… самостоятельные, – сказал он, пытаясь уложить непослушные уши за спину. – И в сачке нет ничего плохого. Им можно бабочек ловить. Только осторожно, чтобы не помять крылья.


Тори скривилась, ожидая обиды, но не дождавшись, лишь фыркнула и умчалась дальше, по своим беличьим делам. Чебурашка же снова вздохнул, на этот раз глубже. Он давно принял эту свою неуклюжесть как данность, как погоду или цвет собственной шерсти. С этим не поспоришь. Это просто есть.


Выбравшись на солнечную полянку, он увидел знакомый силуэт на нижней, толстой ветке древнего дуба. Старый Филин сидел неподвижно, как изваяние из коры и перьев, и смотрел на горизонт, где остатки ночи отступали под натиском золота и алого. Его большие, круглые глаза, обычно всевидящие, сейчас были мягкими и задумчивыми.


– Доброе утро, Филин, – тихо сказал Чебурашка, садясь на корень рядом.


– Утро не бывает добрым или злым, – не поворачивая головы, ответил Филин. Его голос был низким, чуть скрипучим, как труха внутри старого пня. – Оно просто бывает. А вот то, что мы в него приносим… это уже дело выбора.


Чебурашка молча кивнул, хотя не совсем понял. Он смотрел, как солнце окончательно выплывает из-за леса, и чувствовал, как лес вокруг наполняется звуками: застучал дятел, где-то в кустах зашуршала мышь, заперекликались проснувшиеся птицы.


– Ты слышишь? – вдруг спросил Филин.


– Конечно, – удивился Чебурашка. – Дятел, синица, ветер в вершинах…


– Нет, – медленно покачал головой Филин. – Не это. Ты слышишь тишину между этими звуками? Паузу между стуком дятла. Молчание, которое остаётся, когда затихает ветер. Ту самую тишину, из которой рождается весь этот шум.


Чебурашка насторожил уши, стараясь. Но слышал он только звуки. И свои собственные мысли.


– Большие уши – это не просто для красоты или чтобы путаться, – продолжал Филин, и в его голосе прозвучала тень улыбки. – Они даны, чтобы слышать не только слова, но и промежутки между ними. А в этих промежутках, малый, часто живёт величайшая мудрость. Или величайшая опасность.


Чебурашка потрогал своё правое ухо. Оно было тёплым и бархатистым.

– Я… я не думаю, что могу услышать тишину, – честно признался он. – Я даже с обычными звуками не всегда справляюсь.


Филин наконец повернул к нему свою почти на 360 градусов голову.

– Вера – это тоже выбор, – сказал он загадочно и, расправив широкие крылья, бесшумно слетел с ветки, растворившись в тени лесной чащи.


Чебурашка остался один со своими мыслями, которые были такими же сумбурными, как и он сам. Чтобы от них убежать, он решил сделать что-то полезное. На опушке росла старая яблоня, и под ней копошилось семейство ёжиков. Мама-ёжиха и три маленьких колючих комочка пытались собрать упавшие за ночь яблоки, но плоды были слишком велики и неудобны для их коротких лапок.


– Помочь? – предложил Чебурашка, подходя осторожно, чтобы не напугать.


Ёжиха кивнула, фыркнув благодарно. Чебурашка с энтузиазмом взялся за дело. Он бережно поднимал яблоки и складывал их в аккуратную кучку рядом с норой. Всё шло хорошо, пока он не заметил особенно румяное, идеальное яблоко, зацепившееся за высокую ветку. Оно висело совсем низко, нужно было лишь слегка потянуть.


«Вот, сейчас я сделаю всё как надо», – подумал Чебурашка, встав на цыпочки и протягивая лапки.


Он ухватился за ветку и потянул. Раздался тревожный скрежет. Ветка, сухая изнутри, неожиданно подломилась. Но не одна. Вместе с ней с глухим шумом обломилась и соседняя, более крупная, вся усыпанная яблоками.

Чебурашка в ужасе отпрыгнул, но было поздно. Гроздь яблок, похожая на зелёно-красную градину, с грохотом обрушилась прямо туда, где секунду назад копошились ёжики.


– Нет! – вскрикнул он.


Пыль осела. К счастью, проворные ёжики успели отскочить под прикрытие корней. Никто не пострадал. Но они сидели там, все четверо, и смотрели на Чебурашка большими, испуганными глазами. А вокруг них лежало разбитое, бесполезное теперь богатство – яблоки с помятыми боками, рассыпанные по земле.


Тишина повисла густая и тяжёлая. Даже лес будто притих.


– Я… я просто хотел помочь, – прошептал Чебурашка, и его собственные уши бессильно опустились, прижавшись к голове.


Ёжиха ничего не сказала. Она лишь отвернулась и начала толкать своих малышей в нору, подальше от этого большого, неуклюжего разрушителя.


Этот молчаливый укор был хуже любых насмешек Тори. Жгучий стыд подкатил к горлу, сдавил его. Чебурашка почувствовал, как его глаза наполняются предательской теплотой. Он не стал ничего объяснять. Просто развернулся и побежал. Бежал, не разбирая дороги, спотыкаясь о те же корни, запутываясь в тех же кустах. Он бежал от этого взгляда, от этого тихого разочарования, от самого себя.


Он был лишним. Лишним в этом идеальном, слаженном утре Леса Шёпота. Здесь всё знало своё место: паучиха плела сети, белка прыгала по веткам, дятел долбил кору, а Филин слушал тишину. А он… он только падал, путался и ломал.


Забравшись в глухую чащу, где свет едва пробивался, Чебурашка прислонился к холодному стволу старой сосны и, наконец, дал волю тихим, горьким слезам. Он не слышал, как в этот самый момент где-то в глубине леса, у самого Сердца, потускнел на мгновение свет древнего камня. Не слышал тот самый леденящий шёпот, проскользнувший между стуком дятла и шелестом листьев.


Шёпот, в котором было только одно слово. Всепоглощающее и страшное.

Голод.


Глава 2: Сердце Леса и Первый Шёпот Тени


Слёзы высохли сами, оставив на щеках лишь лёгкую солоноватость и чувство опустошения. Бежать было больше некуда, да и незачем. В Лесу Шёпота у Чебурашки было лишь одно место, где неуклюжесть не считалась недостатком, а тишина не была осуждающей. Место, где он мог просто быть.


Он пробирался по едва заметным тропинкам, известным только ему да, пожалуй, корням древних деревьев. Воздух по мере продвижения менялся. Пропал запах грибов и прелых листьев, сменившись на чистый, почти вкусный аромат озона и свежести, как после грозы. Свет, пробивавшийся сквозь кроны, становился не просто солнечным, а каким-то внутренним, исходящим от самой листвы. И наконец, лес расступился, открыв небольшую, идеально круглую поляну.


Здесь царило Сердце Леса.


В центре, на небольшом возвышении, стоял камень. Не простой валун, а древний, вертикальный менгир, тёмный, как ночное небо, и испещрённый с ног до головы причудливыми рунами. Они не были высечены – казалось, они прорастали изнутри камня, как серебристые жилы. И светились. Мягким, ровным, тёплым светом, который не слепил, а обволакивал. Этот свет пульсировал едва уловимо, в такт чему-то огромному и неспешному.


Воздух на поляне звенел. Не метафорически, а по-настоящему – тихим, высоким звоном, будто кто-то невидимый водил пальцем по краю хрустального бокала. Магия здесь не была чем-то особенным – она была самой тканью реальности. Трава под ногами отливала изумрудом и бирюзой, а по краям поляны росли необычные цветы-огоньки. Их полупрозрачные лепестки светились изнутри собственным, уютным желтоватым светом, заменяя в сумерках светлячков.


Чебурашка, ступив на поляну, почувствовал, как тяжёлый комок в груди начал таять. Он медленно подошёл к камню и, не боясь осквернить святыню, прижался к его тёплой, шероховатой поверхности лбом. Камень ответил едва заметной вибрацией, успокаивающим гудением, которое отозвалось в костях.


– Здравствуй, – прошептал Чебурашка. – Опять я…


Он замолчал, прислушиваясь. Камень не говорил словами, но он отвечал – тишиной, которая была полна понимания. Здесь можно было думать вслух.


– Почему я не такой, как все? – начал он, гладя лапкой холодную руну, похожую на спираль. – У всех получается. Тори – прыгать, Ариадна – плести, дятел – долбить. У всех есть дело. А я… я только чебурахаюсь. Падаю. Ломаю. Может, я здесь ошибся? Может, мой лес… где-то в другом месте?


Камень молчал. Его свет чуть померк, затем засиял снова, чуть ярче, словно пытаясь что-то сказать. Чебурашка вздохнул. Ответа он, конечно, не получил. Но стало легче. Сам факт, что можно было высказать это вслух без насмешек, уже был исцелением.


Его размышления прервал шум на опушке. На поляну, важно переваливаясь с боку на бок, вышел Барсук. Он был солидным, даже грузным зверем, с двумя чёткими чёрными полосами вдоль морды, придававшими ему строгий, почти начальственный вид. За ним, пугливо озираясь и постоянно что-то жуя, семенили два зайчонка.


– Так-так, – проворчал Барсук, окидывая поляну оценивающим взглядом. – Всё в порядке. Руны целы, свет ровный. Порядок. Традиция соблюдена.


Он был Хранителем. Не в высоком, магическом смысле, как камень, а в самом что ни на есть бытовом. Барсук следил, чтобы на поляну не тащили мусор, чтобы у Сердца Леса не шумели по ночам и чтобы каждый обряд, каждая мелочь, передаваемая из поколения в поколение, выполнялась неукоснительно. Для него традиция была синонимом безопасности.


– Привет, Барсук, – тихо сказал Чебурашка.


– А, это ты, – буркнул Барсук, кивнув. – Опять к камню жаловаться пришёл? Ничего, ничего. Камень всё стерпит. Главное – не трогай ничего руками. И ногами. И вообще, лучше не подходи близко, а то, не дай дух, уронишь.


Чебурашка лишь опустил голову. Зайчата, увидев его, перестали жевать. Их длинные уши навострились.


– Смотри-ка, Чебурашка! – пискнул один. – Ты правда вчера целую ветку на ёжиков уронил?


– Мы слышали! – добавил второй, подпрыгивая на месте. – Грохот был на весь лес!


– Нечего сплетничать! – отрезал Барсук, но в его голосе сквозило скорее одобрение дисциплины, чем защита. – И не отвлекайтесь. Вы здесь для наблюдения и почтения. А не для болтовни.


В этот момент с бесшумным взмахом крыльев на нижнюю ветку дуба, склонившегося над поляной, приземлился Филин. Он не сказал ни слова, просто устроился поудобнее, и его всевидящие глаза медленно обвели поляну, задержавшись на Чебурашке, потом на камне.


Наступила тишина. Та самая, наполненная звоном магии и миром. Барсук удовлетворённо крякнул. Зайчата, притихшие, уставились на светящиеся цветы. Чебурашка снова прикрыл глаза, слушая ровное, живое биение Сердца Леса. Всё было хорошо. Всё было, как всегда.


И тогда это случилось.


Свет камня – тот самый, ровный и тёплый, – вдруг дрогнул. Не померк от облачка, а именно дрогнул, будто сердце пропустило удар. Яркость упала на мгновение, превратив день в сумерки, а затем так же резко вернулась.


Все замерли.


И сразу же, откуда-то из самой глубины чащи, из-под переплетённых корней и вековой темноты, донёсся шёпот. Он не был похож ни на шелест листьев, ни на журчание ручья. Это был холодный, ползучий звук, который не слышали уши, а чувствовала кожа. Звук пустоты, жаждущей наполнения.


Цветы-огоньки вокруг поляны, как по команде, дружно поникли. Их внутренний свет не просто погас – он был словно высосан, втянут в землю. Лепестки сморщились, почернели и опали за считанные секунды.


– Что… что это было? – прошептал один из зайчат, прижимаясь к брату.


Барсук фыркнул, отряхиваясь, но его движения были резкими, нервными.

– Чепуха! Осенний сквозняк из норы Старого Крота пробился. Или туча на солнце набежала. Нечего беспокоиться и нарушать порядок! Цветы… ну, отцвели и отцвели. Всему своё время.


Но его голос звучал неуверенно. Он сам бросил быстрый, тревожный взгляд на камень.


Чебурашка стоял, вжавшись в спину менгира. Его большие уши, обычно такие непослушные, были напряжены до дрожи, повёрнуты в ту сторону, откуда донёсся шёпот. Он слышал. Слышал не просто звук.


Он встретился взглядом с Филином. Старая птица не двигалась, но в её глазах, обычно таких мудрых и спокойных, Чебурашка увидел то же, что бушевало сейчас в его собственном сердце: леденящую тревогу. Предупреждение.


И тогда шёпот повторился. Ближе. Чётче. Он прополз по земле, обжёг холодом подошвы лап, просочился в самое ухо.


И в этом леденящем, ненасытном шёпоте Чебурашка, один на весь лес, с его чуткими, «ненужными» ушами, ясно разобрал одно-единственное слово. Слово, от которого кровь стыла в жилах и мир вокруг терял краски.


Глава 3: Праздник Полнолуния и Неудача Героя


Тревога, посеянная у Сердца Леса, витала в воздухе ещё несколько дней, как стойкий запах гари после далёкого пожара. Чтобы развеять её, старейшины – а по сути, Барсук, посовещавшись сам с собой – постановили: провести Праздник Полнолуния с особым размахом. «Традиция – лучшая защита от всяких сквозняков и выдумок!» – заявил он на импровизированном сходе у старого пня. Праздник был древним ритуалом благодарности лесу за его дары, за свет солнца и отражённую мудрость луны. Он должен был напомнить всем о силе и единстве Леса Шёпота.


Закипела работа. Зайчата собирали самые ароматные ягоды и раскладывали их на плоских камнях в виде узоров. Белочка Тори и её подружки сплетали из тонких прутьев и полевых цветов венки. Даже важный Барсук лично проверял чистоту главной поляны для торжества. Воздух наполнился предпраздничной суетой, и на время о леденящем шёпоте действительно забыли.


Чебурашка наблюдал за этой деятельной суетой, чувствуя знакомое щемящее желание быть частью общего дела. Не просто присутствовать, а принести настоящую пользу. Доказать, что его большие уши и неуклюжие лапы могут создать что-то прекрасное.


– Эй, Чебурашка! – позвала его Тори, балансируя на тонкой ветке с охапкой цветов. – Не простаивай! Иди в Глухую Чащу, к старым пням. Там должны уже проснуться светляжники. Нам нужна гирлянда для Древа-Централя. Главное украшение!


Сердце Чебурашки ёкнуло от гордости и страха одновременно. Светляжники – это не насекомые, а особые грибы. Небольшие, с полупрозрачными шляпками, которые в сумерках начинали излучать мягкий, серебристо-голубой свет. Сплести из них гирлянду было почётной и ответственной задачей.


– Я?.. Главную гирлянду? – переспросил он, не веря своим ушам.


– Ну да, ты же высокий, до верхних веток легко достанешь, – бросила Тори, уже переключаясь на другое. – Только смотри, аккуратно! Они хрупкие!


Чебурашка, расправив плечи (насколько это было возможно), отправился в Глухую Чащу. Он нашёл полянку, усыпанную крошечными, ещё не проснувшимися огоньками. Собирать их нужно было бережно, срезая тонким тростниковым лезвием, чтобы не повредить корень. Первая часть задания далась ему на удивление хорошо. Корзинка, сплетённая из лыка, постепенно наполнялась тусклыми, похожими на жемчужины шляпками.


Проблемы начались на поляне для праздника. Для гирлянды была приготовлена длинная, прочная лиана-леянка, гибкая и податливая. Нужно было аккуратно прикрепить к ней грибы с помощью тонких усиков живой травы.


Чебурашка сосредоточился, высунув кончик языка от усердия. Первый гриб… соскользнул и упал на землю. От удара его шляпка потускнела, свет в ней померк и не зажёгся. «Ничего, – подумал Чебурашка, – бывает». Второй гриб он привязал слишком туго – усик травы перерезал нежную ножку, и шляпка отвалилась. Третий он, пытаясь поправить второй, задел локтем и смахнул на землю ещё три.


Вокруг начала собираться публика. Зайчата перестали раскладывать ягоды. Появилась Тори. Пришёл Барсук, чтобы проверить подготовку.


Чебурашка нервничал. Его лапы стали ватными, уши норовили упасть ему прямо на глаза. Лиана, которую он пытался удержать, выскользнула и хлестнула его по носу. Он ахнул, отпрыгнул и наступил на корзинку с половиной оставшихся грибов. Раздался тихий, печальный хруст.


– Ой-ой-ой, – пропищал один из зайчат.


К тому времени, как Чебурашка, красный от стыда и чуть не плача, закончил работу, гирлянда представляла собой жалкое зрелище. Она была кривой, как путь пьяного червяка. Грибы на ней висели клочьями: где-то густо и криво, где-то зияли пустые провалы. Многие из тех, что ещё держались, не светились, а лишь тускло белели, потрёпанные и помятые.


Наступила тягостная пауза.


– Ну и… украшение, – наконец сказала Тори. Её голос звенел ледяной язвительностью. – Похоже на то, что оставил после себя Большой Медведь, когда чесал спину о сосну. Только менее аккуратно.


Барсук тяжело вздохнул, раздувая бока.

– Я говорил. Говорил, что доверять важное дело тому, кто сам себя с гамака завязать не может – нарушение традиции! Теперь что? На Древо-Централь эту… эту паутину несчастья вешать? Стыд да позор!


Чебурашка стоял, опустив голову. Он чувствовал, как на него смотрят десятки глаз – не злых, а разочарованных. Это было в тысячу раз хуже. Его великий порыв обернулся очередным провалом. Он хотел развеять тревогу, а принёс только новое разочарование.


– Ничего, – пробормотал кто-то из зайчат, пытаясь быть добрым. – Может, в темноте не так заметно будет…


Но это не помогло.


Ночь опустилась, полная и бархатная. Луна, круглая и яркая, как отполированная серебряная монета, взошла над лесом, заливая поляну холодным, мистическим светом. Праздник начался. Несмотря на жалкую гирлянду (её всё же повесили сбоку, стараясь не акцентировать внимание), настроение поднялось. Заиграли кузнечики-скрипачи, зажглись настоящие светлячки, запрыгали в хороводе зайчата. Даже Барсук, хмурясь, отбивал лапой такт. Воздух дрожал от смеха, музыки и аромата спелых ягод.


Чебурашка сидел в стороне, на старом, замшелом пне у самой кромки леса. Отсюда веселье казалось красивой, но чужой картиной. Он смотрел, как Тори лихо отплясывает с белкой-подругой, как зайчата, объевшись ягод, валяются на траве. Он видел, как взгляд Барсука скользнул по кривой гирлянде и снова нахмурился. Он был не частью этого света, а тенью за его границей.


Тихо, как призрак, к нему на край пня опустился Филин. Он сидел молча, наблюдая за праздником, а затем за Чебурашкой.


– Не веселишься? – наконец спросил Филин, и его скрипучий голос прозвучал не как укор, а как констатация факта.


– Не хочется, – честно ответил Чебурашка, не отрывая взгляда от своих лап.


– Из-за гирлянды?


Чебурашка кивнул, сглотнув комок в горле.

– Я всё испортил. Опять. Хотел сделать хорошо, чтобы всем понравилось… а получилось, как всегда.


Филин долго молчал. Казалось, он слушал не слова, а то, что скрывалось между ними.

– Ты боялся, – сказал он наконец. – Но не того, о чём думаешь.


Чебурашка посмотрел на него, не понимая.


– Ты боялся не сделать плохо, – продолжил Филин, и его большие глаза в лунном свете казались бездонными. – С этим страхом можно работать. Не получилось – научишься. Уронил – поднимешь. Это магия упорства. Она грубая, но честная.


Он сделал паузу, дав словам просочиться.

– Ты боялся не понравиться. Боялся разочаровать. Боялся, что твоя неудача сделает тебя изгоем. Это другая магия. Она не живёт в руках, которые делают. Она живёт здесь, – Филин слегка ткнул клювом в сторону собственной груди Чебурашки. – И питается твоей верой в себя. Чем больше ты хочешь понравиться любой ценой, тем больше она съедает изнутри, пока не останется лишь пустая скорлупа, которая боится сделать любое движение.


Чебурашка слушал, затаив дыхание. Эти слова попадали прямо в цель, в самую суть того, что он чувствовал.


– Но… как её остановить? Эту… плохую магию? – прошептал он.


– Перестать кормить, – просто ответил Филин. – Делать не для того, чтобы понравиться. А потому что это нужно сделать. Или потому что это приносит радость тебе самому. Даже если получится криво.

В этот самый момент, будто в подтверждение его слов, на поляну надвинулась тень. Но не просто тень от облака. Она пришла с края леса, из чащи, где царила кромешная тьма. Она набежала неестественно быстро и густо, поглощая лунный свет, делая его плоским и мёртвым. На поляне вдруг резко похолодало. Веселье оборвалось на полуслове. Музыка кузнечиков затихла. Все замерли, оглядываясь по сторонам, инстинктивно жмурясь от внезапного холода.


Тень пролежала на поляне несколько долгих, тягучих секунд. Никто не дышал. Даже ветер стих.


А потом она так же внезапно отступила, растворившись в лесной темноте. Лунный свет снова заиграл на листьях. Но праздника уже не было. Была лишь тишина, нарушаемая нервным перешёптыванием и чувством, что что-то незримое, холодное и голодное только что провело по лесу ладонью, пробуя его на вкус.


Филин, не сказав больше ни слова, бесшумно слетел с пня и исчез в ночи. Чебурашка же остался сидеть, обхватив себя за плечи, чувствуя, как два страха – тот, что съедает изнутри, и тот, что пришло из леса, – сплелись в один холодный, тяжёлый узел у него в груди.


Глава 4: Исчезновение Света


Утро после Праздника Полнолуния не принесло облегчения. Напротив, оно словно впитало в себя тот леденящий холод, что накрыл поляну ночью, и разлило его по всему Лесу Шёпота. Солнце светило, но свет его был плоским, безжизненным, как на старой выцветшей картине. Он не согревал и не оживлял краски, а лишь подсвечивал унылую реальность.


Тревога, до этого тлевшая где-то на задворках сознания, теперь вышла на первый план и заговорила полным голосом.


Первым забил тревогу ручей. Не простой лесной поток, а магический, берущий начало где-то у самых корней Сердца Леса. Его воды всегда были кристально чистыми и звенели особой, чистой нотой, утоляя не только жажду, но и усталость души. Теперь же он еле сочился меж камней. Вода стала мутной, серовато-белёсой, и звук её был глухим, хриплым. Пить её уже не хотелось.


Затем обнаружилось, что волшебные цветы-пробуждайки, которые по традиции раскрывали свои бутоны с первым лучом солнца, встречая день, остались сомкнутыми. Они стояли, поникшие, с плотно свёрнутыми лепестками, будто боялись показать свою сердцевину. Лес, всегда такой яркий и переливчатый по утрам, погрузился в унылую, сероватую дремоту. Даже воздух потерял свою сладость, став пресным и тяжёлым.


Паника, тихая и липкая, поползла от дупла к дуплу, от норы к норе. Звери выходили из своих жилищ, озирались, нюхали воздух и, не находя привычных успокаивающих запахов, жались друг к другу. Шёпоток тревоги рос, превращаясь в гул.


Барсук, видя, как рушится самый главный порядок – порядок привычного течения жизни, не выдержал. Он созвал экстренный совет прямо у подножия Сердца Леса. Собрались не все – многие боялись отходить далеко от дома, – но ключевые обитатели пришли: Филин, Тори, семейство ёжиков, пара старых, уважаемых кротов. Чебурашка стоял чуть поодаль, прижавшись спиной к берёзе, стараясь быть незаметным.


– Тишина! – рявкнул Барсук, хотя все и так говорили вполголоса. – Вижу, что все заметили. Нарушение. Грубейшее нарушение природного и традиционного хода вещей! Ручей мутный, цветы спят, свет… свет какой-то не такой.


– Это не нарушение, Барсук, – тихо, но чётко произнёс Филин, не сводя глаз с потускневшего камня. – Это симптом. Признак болезни.


– Болезни? Какая ещё болезнь? Лес не простужается! – отмахнулся Барсук, но в его голосе уже не было прежней уверенности.


– Не этой, – сказал Филин. Он закрыл глаза, будто вглядываясь вглубь своей древней памяти. – В преданиях, которые помню только я… есть упоминания. О Тени, что приходит не извне, а прорастает изнутри. Из самой усталости мира, из забытых страхов. Она не ест плоть. Она питается светом. Памятью. Смыслом. Сначала она крадёт краски и звуки… потом имена… а потом и самую суть вещей.


На поляне воцарилась гробовая тишина. Даже Барсук не нашёлся что сказать. Слова Филина были слишком страшными, слишком непостижимыми.


– Что… что же делать? – пискнула мама-ёжиха, прижимая к себе колючих детёнышей.


– По традиции! – сразу оживился Барсук, ухватившись за знакомую соломинку. – Усилить обряды! Чаще собираться у Сердца! Поддерживать порядок и бодрость духа! Не поддаваться панике!


– А если традиции бессильны против того, кто пожирает саму память о них? – спросил Филин, открыв глаза. В них отражалась бездна.


Начался спор. Барсук настаивал на дисциплине и ритуалах. Кроты предлагали рыть глубже, искать «корень болезни». Тори, нервно теребя хвост, говорила, что нужно просто уходить подальше, в ещё не тронутые чащи. Голоса звучали всё громче, но в них не было решения, только нарастающий страх.


Чебурашка слушал этот спор, и ему становилось всё тяжелее. От этих слов, от этой беспомощности, витавшей в воздухе. Он чувствовал себя лишним и здесь, его мнение никто не спросит. Но в груди, поверх страха и неуверенности, поднималось другое, более сильное чувство – острая, щемящая жалость. Жалость к тем, кто слабее всех и кому сейчас страшнее всего.


Пока старшие спорили о судьбах леса, он тихо отступил в тень и пошёл своей дорогой. Он знал, куда идти. В дупле старого вяза, недалеко от поляны, на прошлой неделе вылупились птенцы у пары зябликов. Родители с утра метались в поисках пищи, но их щебет звучал тревожно. А с таким холодом, что повис в лесу, новорождённым было особенно тяжело.


Дупло оказалось невысоко. Чебурашка, преодолевая привычную неуклюжесть, подтащил к дереву старый пень, встал на него и заглянул внутрь. Там, на скудной подстилке, лежали три крошечных, почти голых комочка с огромными закрытыми глазами. Они пищали тонко и жалобно, сбившись в кучку от холода.


– Тс-с-с, – ласково прошептал Чебурашка. – Всё хорошо. Сейчас будет теплее.


Он сполз и отправился на поиски самого мягкого, сухого мха. Работа шла медленно. Он то ронял собранные пучки, то запутывался в корнях, но не останавливался. Возвращаясь к дуплу, он аккуратно, лапкой, которая вдруг обрела неожиданную нежность, подкладывал мох вокруг птенцов, утепляя их гнездо. Потом сорвал несколько больших, ещё не увядших листьев папоротника и прикрыл ими вход от сквозняка.


Птенцы, почувствовав тепло, немного утихли. Тогда Чебурашка, присев у основания дерева, чтобы его было слышно, начал тихо напевать. Это была не настоящая песня, а скорее набор успокаивающих звуков, колыбельная леса: подражание шуму ветра в кронах, журчанию ручья (каким оно было раньше), тихому поскрипыванию деревьев. Он пел без слов, только звуками, и его голос, обычно такой неуверенный, сейчас звучал ровно и мягко.


Пока он пел, прислушиваясь, не затихли ли птенцы, он невольно настроил свои большие уши на окружающий мир. Не на голоса спорящих у Сердца – они доносились приглушённо, – а на то, что лежало глубже. На тишину под ногами.


И тогда он услышал.


Сначала это был едва уловимый звук, похожий на скрежет песка по камню. Потом – на то, как что-то большое и тяжёлое медленно перекатывается в глиняной толще. Звук шёл снизу, из самой глубины, прямо оттуда, где, как он знал, уходили в землю могучие корни Сердца Леса. Это не было естественным движением почвы или роющей крота. Это было мерзкое, неспешное, целенаправленное шевеление. Словно что-то пробуждалось в каменных недрах, скреблось когтями по корням, пробуя их на прочность, впитывая в себя соки, что текли по ним.


Скреблось и росло.


Песня на устах Чебурашки замерла. Он застыл, вжавшись в кору вяза, его уши стали неподвижными локаторами, направленными в землю. Холод, не утренний, а тот, внутренний, от шёпота в ночи, пополз по его спине.


Там, в темноте, под защитным камнем и спящими цветами, под корнями, которые держали весь лес, что-то шевелилось. Что-то голодное.


И оно было гораздо ближе, чем думали те, кто спорил наверху.


Глава 5: Пробуждение Пожирателя


Ночь опустилась на Лес Шёпота не как одеяло, а как саван. Она была не просто тёмной – она была густой, беззвучной, давящей. Никакие светлячки не зажигались. Луна, если и была на небе, скрывалась за непроглядной пеленой. Знакомые ночные шорохи – перебежки мышей, уханье совы, шелест крыльев летучей мыши – смолкли. Осталась лишь гнетущая, абсолютная тишина, в которой пульсировал только собственный, учащённый стук сердца.

Чебурашка не мог спать. Он лежал в своём гамаке из паутины, но он казался теперь холодной и липкой ловушкой. В ушах стоял тот подземный скрежет, который он слышал днём. В груди давило необъяснимое, сильное чувство – не страх, а зов. Тянущий, тревожный зов, исходивший откуда-то в направлении Сердца Леса. Камень звал. Или предупреждал.


Он сполз вниз, и его лапы сами понесли его по тёмным, неузнаваемым тропинкам. Лес вокруг был чужим. Деревья стояли как чёрные, безмолвные стражи, их кроны не шелестели, не перешёптывались. Воздух был мёртвым и спёртым.


Когда он вышел на круглую поляну, его кровь застыла в жилах.


Сердце Леса ещё светилось, но свет его был агонизирующим. Он не пульсировал ровно, а дёргался, вспыхивал и угасал, как последние угольки в костре. А у самого подножия менгира, из трещин в почве, которые раньше не было видно, сочилось нечто.


Это были тени. Но не от деревьев. Они были гуще ночи, маслянистые, вязкие, словно вытекшая смола. Они выползали, переливаясь, сливаясь друг с другом, образуя одну пульсирующую, бесформенную массу. У неё не было ни головы, ни туловища в привычном смысле. Были лишь щупальца тьмы, которые медленно обвивали основание камня, ползли по рунам, пытаясь задушить их свет. И две точки. Две точки холодного, бездушного света, мерцавшие в самой гуще тени. Они не освещали – они выхватывали из мрака детали, чтобы тут же поглотить их. Это были глаза. Голодные, всепоглощающие глаза.


Теневой Пожиратель.


Он приник к камню всем своим телом, и было видно, как свет из рун не просто гаснет, а втягивается в эту чёрную массу, как вода в песок. С каждым вдохом Пожирателя камень тускнел, а тень наливалась силой, становилась плотнее, больше.


И лес отвечал. Тихим, протяжным стоном, который шёл не от одного существа, а от самой земли, от каждого дерева, от каждой травинки. Древние дубы скрипели, будто от невыносимой боли. С их веток, не желтея, осыпались листья. Но они не падали – они рассыпались в воздухе серым пеплом, который медленно оседал на почву, делая её мёртвой.


Чебурашка стоял, парализованный ужасом, на краю поляны. Его разум отказывался верить в увиденное. Это было хуже любого кошмара. Это было концом всего.


И тогда он издал звук. Короткий, непроизвольный писк страха, вырвавшийся из пересохшего горла.


Две точки холодного света мгновенно оторвались от камня и повернулись к нему. Весь Пожиратель, казалось, на миг замер, оценивая новую добычу. Чебурашка почувствовал, как на него упал взгляд. Не взгляд, а провал в абсолютный холод. Ледяная волна прокатилась по его телу, проникла под шерсть, в самые кости.


И с холодом пришла потеря.


Яркий, сочный образ вспыхнул в памяти: солнечная поляна, усыпанная спелой малиной, её терпко-сладкий запах, смешанный с запахом нагретой земли. Вкус первой ягоды, лопнувшей на языке. Радость от находки. Это было одно из его самых тёплых воспоминаний о лете.


И это воспоминание было вырвано. Не стёрлось, не потускнело – его резко, болезненно выдернули из сознания, как зуб. На его месте осталась лишь пустота, чёрная дыра, и лёгкая головная боль. Запах малины исчез из памяти навсегда.


Пожиратель питался не листьями и не ягодами. Он питался самой сутью. Воспоминаниями. Чувствами. Магией, что скрепляла этот мир.


Ужас, чистый и животный, сбросил паралич. Чебурашка развернулся и бросился бежать. Он не думал о направлении, он бежал от – от этих глаз, от этого холода, от ужасающей пустоты внутри собственной головы.


Он бежал, и его неуклюжесть, обычно комичная, теперь стала смертельно опасной. Он спотыкался о невидимые в темноте корни, падал, царапая лапы о камни, вскакивал и мчался дальше. За спиной он чувствовал, как воздух сгущается, как холод настигает. Он не оборачивался, но знал – одно из щупалец тьмы, длинное и гибкое, тянулось за ним, скользя по земле, сметая папоротники, которые чернели и рассыпались от его прикосновения.


И в этом безумном беге в голове пронеслась не мысль о спасении себя. Вспыхнул образ: три крошечных, беззащитных комочка в дупле вяза. Птенцы. Он обещал. Он подкладывал мох, он пел им песню. Они не выживут в этом холоде, в этой тьме, которая высасывает жизнь.


Он бежал не просто спасаясь. Он бежал к ним.


Позади, на поляне у Сердца, Пожиратель, привлечённый яркой, живой вспышкой страха и памяти (даже страх был для него пищей), оторвался от камня. Масса тьмы, получив новый импульс, начала расширяться, расползаться по поляне. Она не шла – она поглощала. Трава под ней чернела и превращалась в пыль. Молодые побеги кустов скрючивались и рассыпались. Тень ползла к опушке, и оттуда, из чащи, наконец раздались первые крики – пронзительные, полные чистого ужаса. Лес Шёпота проснулся в кошмаре.


Начался хаос. В темноте мелькали силуэты, слышались топот, визг, отчаянные призывы. Всюду носились огоньки – но это были не светлячки, а последние вспышки магии, вырывавшиеся из гибнущих растений. Воздух наполнился смрадом тления и страха.


Чебурашка, задыхаясь, влетел на знакомую полянку с вязом. Дупло было цело, но от леса на него уже надвигалась волна холода, предвестница тени. Он вскочил на пень, сунул лапу внутрь и на ощупь, бережно, схватил пищащий, тёплый комочек птенцов в охапку. Не было времени аккуратно вынимать их по одному. Он прижал их к груди, чувствуя, как их крошечные сердца бешено стучат.


Спрыгнув вниз, он оглянулся.


Тень уже была здесь.


Она выползала из-за деревьев, медленная и неумолимая. Она не просто затемняла – она стирала. Куст орешника, которого она коснулась, стал прозрачным, как призрак, а затем исчез без следа. Холод ударил в лицо, вырывая из памяти Чебурашки образ вкуса утренней росы. Ещё одна пустота.


Птенцы в его лапах запищали жалобнее, чувствуя приближение небытия.


Отчаяние, острое и горькое, подкатило к горлу. Куда бежать? Лес гибнет. Чаща полна паники и тени. У него на руках три жизни, которые он не в силах защитить.


И тогда его взгляд, метнувшись по поляне в поисках хоть какой-то надежды, упал на дальний край, почти скрытый зарослями ежевики. Там, под нависшей скалой, стоял камень. Не величественный менгир, как Сердце Леса, а старый, наклонный, почти упавший валун, покрытый толстым слоем мха и лишайника. О нём ходили легенды, которые рассказывали у костра, пугая зайчат. «Дверь в Никуда», «Камень Забвения». Говорили, что он был древним порталом, но путь через него был утерян, а магия – искажена или мертва. Туда не ходили. Это было место, которого сторонились.


В глазах Чебурашки, полных слез отчаяния и ужаса, мелькнула искра. Не надежды – её не было. Безумия. Последнего, отчаянного шанса.


Если здесь, в Лесу Шёпота, всё будет поглощено, то «Никуда» – это уже лучше, чем «ничто». Если этот камень когда-то был дверью, может быть… может быть, она всё ещё может открыться? От страха? От отчаяния? От яростного желания спасти?


Щупальце тени, чёрное и холодное, уже протягивалось к нему через поляну, жадно шевелясь.


Решение созрело мгновенно, без раздумий. Оно было единственным.


Чебурашка, прижимая к груди пищащий свёрток, развернулся и из последних сил бросился к наклонному камню на краю поляны, навстречу легенде о Никуда.


Глава 6: Дверь в Никуда


Адреналин, горький и жгучий, ударил в виски. Всё, что было в Чебурашке – страх, неуверенность, привычная неуклюжесть – сгорело в одно мгновение, оставив лишь чистый, животный инстинкт: бежать.


Он не просто схватил птенцов – он вцепился в них, чувствуя под лапами трепет их крошечных жизней. Корзинки не было, и он прижал тёплый, пищащий комочек к самой груди, под подбородок, стараясь укрыть своим телом. И бросился вперёд, к тёмному силуэту наклонного камня на краю поляны.


Бег был кошмаром. Земля под ногами, казалось, ожила и восстала против него. Корни, обычно мирно лежащие в земле, теперь выскакивали из темноты, цеплялись за его ступни, норовили заставить его споткнуться. Ветки кустов хлестали по лицу, царапая кожу, словно пытаясь удержать. Чебурашка не думал, он падал, вскакивал, снова бежал, не выпуская своей ноши. Он не смотрел под ноги – он смотрел только на цель: тёмный, нависший камень, который был теперь единственным маяком в этом рушащемся мире.


За спиной нарастало нечто большее, чем просто погоня. Нарастал холод. Пронизывающий, до костей, высасывающий тепло из воздуха, из крови, из памяти. И звук. Ужасный, противоестественный звук – не грохот, а тихое, мощное всасывание. Звук жизни, утекающей в бездонную воронку. Шелест последних листьев стихал, обрывался на полуслове. Краски мира – смутные силуэты деревьев в темноте, бледный свет угасающих магических огоньков – тускнели, выцветали, превращаясь в грязно-серые пятна. Лес Шёпота умирал, и его предсмертный хрип был этим леденящим, всепоглощающим безмолвием.


Он добежал.


Камень был огромным, тёмным, как сама ночь, и покрытым вековыми наслоениями мха и лишайника. Он стоял под неестественным углом, будто вот-вот рухнет, но не падал уже тысячелетия. Вблизи на его поверхности можно было разглядеть руны. Но не светящиеся, как на Сердце Леса, а потускневшие, почти стёртые временем и забвением. Они выглядели как шрамы, а не как символы силы. От камня веяло не магией, а пустотой. Холодной, старой пустотой Никуда.


Чебурашка прислонился к шершавой поверхности спиной, прижимая птенцов, и в ужасе огляделся. Что делать? Как это открыть? Легенды не рассказывали инструкций. Они лишь пугали.


И тогда он почувствовал прикосновение. Не физическое, а леденящее прикосновение пустоты к самой душе. Щупальце тени, тонкое и неосязаемое, как морозный узор на стекле, коснулось его пятки.


Боль была не физической. Она была внутренней, душевной. Яркая, свежая картинка всплыла в сознании: раннее утро, он на поляне, на траве сверкают алмазы росы. Он наклоняется, проводит языком по травинке, и на губах взрывается холодная, чистая, невероятно живая капля. Вкус утренней росы. Вкус пробуждения, чистоты, нового дня.


И этот вкус был вырван. Высосан. Украден. На его месте осталось лишь смутное воспоминание о том, что что-то было, но что именно – уже не вспомнить. Пустота. Ещё одна чёрная дыра в памяти.


Паника, леденящая и всепоглощающая, сдавила горло. Холод поднимался по ноге, пожирая воспоминание за воспоминанием. Он видел, как из-за деревьев на поляну выползает сама Тень. Огромная, пульсирующая масса с двумя холодными точками-глазами, которые теперь были прикованы к нему. К нему и к тёплым, живым искоркам, что он прижимал к груди.


Мысли метались, как пойманные в ловушку птицы. Нет времени. Нет знаний. Нет надежды.


И тогда, в этом абсолютном отчаянии, когда разум уже сдался, заговорило сердце. Оно было переполнено. Страхом – да, чистым, беззащитным страхом маленького, неуклюжего существа перед непостижимым ужасом. Но не только им. В нём бушевало яростное, неистовое желание. Не спастись. Спасти. Спасти этих троих, кто доверился теплу его лап, кто пищал ему в ответ на песню. Спасти хоть что-то от этого прекрасного, гибнущего леса.


Чебурашка оттолкнулся от камня спиной, развернулся и в отчаянии, в ярости, в мольбе, прижал обе лапки с прижатыми к груди птенцами к холодной поверхности портала. Он не знал заклинаний. Не знал ритуалов. У него были только его чувства, его любовь и его ужас.


И он закричал. Не от страха. А о помощи. Он крикнул в камень, в ночь, в умирающий лес, ко всему, что он когда-либо любил:


– ПОМОГИТЕ!


Это был не просто звук. Это был выплеск. Выплеск всего, что в нём было: воспоминаний о солнечных полянах, о смехе Тори (даже колком), о мудрых словах Филина, о запахе паутины Ариадны, о звоне воздуха у Сердца Леса, о вкусе ягод, о шёпоте листьев, о свете светлячков. И поверх всего – яростная, всепоглощающая воля защитить тех, кто слабее.


Его крик, его чистая, нефильтрованная эмоция ударила в камень, как молот.


На секунду ничего не произошло.


А потом потускневшие, мёртвые руны на наклонном камне вспыхнули. Не тёплым светом Сердца, а яростным, ослепительным, электрически-синим светом. Он прожигал мох, выжигал лишайник, заставляя древние символы пылать, как раскалённая проволока.


Камень затрещал. Не от разрушения, а от пробуждения. Синий свет закрутился, смешался с клубящейся вокруг тьмой Пожирателя, и в центре камня образовалась воронка. Не дыра в камне, а разрыв в самой реальности – вихрь из искрящегося синего света и вкраплений абсолютной черноты. Он загудел низким, нарастающим гулом, который вытеснил собой звук всасывающей жизни. Вихрь закрутился, набирая силу, и начал затягивать в себя всё вокруг: опавшие листья, пыль, свет… и Чебурашку.


Его оторвало от земли. Он инстинктивно вжал птенцов в себя, чувствуя, как неведомая сила тянет его в этот бушующий провал. Он повис в воздухе на грани между миром и вихрем, и в последний момент успел оглянуться.


То, что он увидел, навсегда врезалось в память. Вся поляна, весь видимый лес были накрыты колоссальной, аморфной тенью Пожирателя. Она поглощала последние деревья, последние краски, последние звуки. И сквозь нарастающий гул портала, сквозь вой ветра, он уловил отчаянный, разрывающий душу крик. Тонкий, звонкий, полный неподдельного ужаса и, как ни странно, боли:


– ЧЕБУРАААШКААА!


Это был голос Тори.


И тогда вихрь схватил его окончательно и рванул внутрь. Свет, тьма, холод, крик – всё смешалось в невыносимый калейдоскоп. Последнее, что видел Чебурашка из мира Леса Шёпота, была огромная тень, смыкающаяся над тем местом, где только что была поляна, и два холодных, голодных глаза, на мгновение встретившиеся с его взглядом.


А потом его поглотило Никуда.


Глава 7: Падение между мирами


Сначала был только шум. Не звук, а именно шум – низкочастотный, всепроникающий гул, который вибрировал в каждой косточке, в каждом волоске шерсти. Он вытеснил все мысли, оставив лишь чистое, животное ощущение движения. Но движения куда? Вверх? Вниз? Вбок? Понятий «верх» и «низ» здесь не существовало. Не было ни земли под ногами, ни неба над головой, ни даже воздуха вокруг. Было только Падение.


Чебурашка не летел – его несло. Его закрутило в потоке чего-то, что было не светом и не тьмой, а их диким, неистовым смешением. Он инстинктивно сгруппировался, вжав в себя тёплый, трепещущий комочек птенцов. Их крошечные сердца отчаянно стучали, как три перепуганных мотылька, пойманных в ладонях. Этот стук был единственной реальной точкой отсчёта в этом безумии.


И тогда начали появляться картины. Они вспыхивали на «стенах» туннеля – если то, что несло его, можно было назвать туннелем. Это были не картинки, а обрывки воспоминаний, вырванные, видимо, самим порталом или его собственным отчаянным криком.


Мелькнуло лицо Тори – не насмешливое, а каким он увидел его в последний миг: искажённое ужасом, кричащее. Картинка прожила долю секунды и рассыпалась на чёрные пылинки, которые тут же унесло потоком.


Потом – поляна у Сердца Леса, залитая мягким светом. Но свет погас, поляна почернела и сжалась, как сгоревший лист.


Голоса. Эхо голосов, которые он больше никогда не услышит: ворчание Барсука о традициях, философский шёпот Филина, беззаботный смех зайчат. Они звучали искажённо, растянуто, как плёнка на излёте, и тут же обрывались, поглощаемые гулом.


Запахи. Сладкий аромат спелой земляники с солнечной полянки – и его тут же сменял запах гари и тления. Свежесть утреннего ручья – и её вытесняла вонь сырой, мёртвой глины.


Это было путешествие по пищеварительному тракту умирающего мира. Лес Шёпота, его дом, его вселенная, перемалывалась здесь в небытие, и он, зацепившись за последнюю искру магии, летел сквозь его агонию. Каждый вспыхивавший и гаснувший образ был словно ударом по душе. Это не было страшно. Это было невыносимо грустно.


Огромная, всепоглощающая грусть накрыла его с головой, тяжелее любого страха. Он потерял всё. Дом. Друзей. Даже воспоминания вырывались и улетали в вихрь. Он обрёк на эту пытку не только себя, но и троих беззащитных существ, чьё дыхание он чувствовал у своей груди. Они никогда не увидят солнца, не научатся летать. Они будут падать вечно в этой пустоте между мирами, пока их сердца не остановятся от холода и отчаяния.


Мысль о вечном падении ужаснула его больше, чем мгновенная смерть. Он зажмурился, прижавшись лицом к спинкам птенцов, пытаясь отгородиться от этого кошмара. Но картины проступали даже сквозь веки.

И постепенно они начали меняться.


Сначала это были лишь вспышки чужого. Угловатые, резкие тени, не похожие на плавные изгибы деревьев. Яркие, режущие глаза пятна цвета – не зелёного или золотого, а какого-то ядовито-красного, мерцающего синего. Звуки. Не шелест и не щебет, а ровный, монотонный гул, похожий на рёв гигантского, металлического зверя, и отрывистые, резкие сигналы, в которых не было ни мелодии, ни смысла.


«Стены» туннеля, сотканные из умирающих воспоминаний леса, начали рваться. Сквозь прорехи просачивалась другая реальность. Чужая. Враждебная.


Чебурашка увидел силуэты. Огромные, прямые, уходящие ввысь. Не деревья – башни. Башни из чего-то гладкого и блестящего, утыканные квадратными глазами-окнами. Он увидел реки света – но не живого света светлячков или луны, а холодного, электрического, ползущего по чёрным лентам, усеянным движущимися металлическими жуками.


Портал, похоже, не просто вёл в Никуда. Он нёс его куда-то. И это «куда-то» приближалось с пугающей скоростью. Туннель сужался, поток ускорялся. Гул сменился воем. Картины чужого мира мелькали всё чаще, становясь чётче, навязчивее. Запах леса окончательно вытеснился странной смесью: едкой химии, гари, пыли и чего-то сладковато-гнилостного.


Впереди, в конце этого безумного коридора, появился свет. Но это был не мягкий, рассеянный свет леса. Это был резкий, ослепляющий, белый свет. Он резал глаза, не обещая ничего, кроме ещё большего холода.


Падение стало стремительным, неудержимым. Чебурашку бросало из стороны в сторону в сужающемся потоке. Он уже не видел картин, только мелькающие полосы света и тьмы. Воем наполнилась голова. Он из последних сил обвил птенцов своим телом, стараясь стать для них коконом, щитом от того, что ждёт впереди.


И это случилось.


Свет впереди взорвался, заполнив собой всё. Гул оборвался, сменившись на секунду оглушительной тишиной. А потом был удар.


Не о камень. О что-то твёрдое, но в то же время податливое. Что-то, что с хрустом подалось под его весом, но не смягчило падения. Боль, острая и звёздчатая, вспыхнула в плече, в боку. Воздух вырвался из лёгких со стоном.


Тёмные, угловатые силуэты на мгновение проплыли над ним, окрашенные в багровый свет какого-то далёкого, чужого солнца. Потом его накрыл град мелких, лёгких, но неприятно пахнущих предметов. Что-то влажное и холодное просочилось сквозь шерсть на спине.


Но самое главное – птенцы. Он, превозмогая боль, разжал сведённые судорогой лапы. Тёплый комочек по-прежнему лежал у его груди, и из него доносилось тихое, испуганное попискивание. Они были живы.


Это осознание стало последней мыслью. Чужой мир, с его рёвом, запахами и резким светом, обрушился на него всей своей тяжестью. Грусть, боль, шок и невероятное напряжение последних минут сложились в неподъёмную гирю.


Тёмная, густая волна накатила изнутри и накрыла с головой. Сознание Чебурашки погасло, оставив его лежать в непонятной, вонючей, мягкой темноте нового мира.


Глава 8: Земля обетованная, пахнущая отходами


Сознание вернулось не мягко, а с резким, болезненным толчком. Первым пришло обоняние. И это было нападением.


Запах ударил в ноздри – густой, сложный, отвратительный коктейль. Сладковатая вонь гниющей органики, едкая химическая острота, напоминающая о чистящих снадобьях паучихи Ариадны, но в тысячу раз противнее, и под всем этим – стойкий, маслянистый запах ржавого металла и чего-то горючего. Чебурашка зашевелился и почувствовал под собой поверхность. Мягкую, но не как мох или трава. Она была упругой, кое-где хрустела, кое-где проваливалась, и от неё исходило тошнотворное тепло, как от больного тела.


Он открыл глаза и увидел серое. Серое, низкое, грязное небо, похожее на потолок гигантской, заброшенной пещеры. Потом его взгляд упал ниже, и он замер.


Он лежал на склоне горы. Но горы были не из камня и земли. Они были из вещей. Странных, нелепых, пугающих вещей. Искривлённые, цветные осколки (пластик), ржавые, острые ребра (железные бочки, каркасы), бесформенные тюки чего-то тряпичного. Всё это было свалено в хаотичные, неестественные груды, между которыми зияли тёмные провалы. Ничего не росло. Только кое-где из трещин выползала жалкая, чахлая травка серо-зелёного цвета, больше похожая на болезненный пушок.


Потом пришёл слух. И это был не звук, а постоянный, давящий гул. Как вечный шторм, рождающийся где-то за горизонтом. В этом гуле прорезались отдельные, резкие ноты: воющая, тоскливая сирена (он не знал, что это, но звук заставил его инстинктивно прижаться к земле), отдалённый, злой лай, человеческие крики – не радостные, а грубые, отрывистые. Ни шепота листьев. Ни пересвиста птиц. Только этот нескончаемый, мёртвый рёв.


Чебурашка в ужасе поднялся на дрожащие лапы. Боль в боку напомнила о себе, но он проигнорировал её. Птенцы! Где птенцы?


Он огляделся и увидел их тут же, в небольшом углублении, куда они, видимо, скатились после падения. Три крошечных, взъерошенных комочка лежали, прижавшись друг к другу. Они были живы – их бока слабо вздымались. Но они не пищали. Они лежали в оцепенении, в полной тишине, и это было страшнее любого крика.


«Я погубил их, – пронеслось в голове, ясно и холодно. – Я спас их от тени, чтобы привести сюда. В это… мёртвое место».


Он осторожно, лапой, которая тряслась, погладил их по спинкам. Они были тёплыми. Живыми. Но магия… он попытался нащупать внутри себя ту самую связь, что всегда вибрировала тихой струной, соединяя его с лесом, с землёй под ногами, с воздухом. Её не было. Вернее, она была – но как тонкая, оборванная нить, болтающаяся в пустоте. Он пытался «позвать» лес, как всегда делал в страхе или печали. Ответом была лишь гулкая тишина и едкий запах.


Отчаяние, тяжёлое и липкое, начало подниматься по горлу. Он был один. Совершенно один в чужом, враждебном, бездушном мире.


Внезапно раздалось низкое рычание. Глухое, предупреждающее.


Чебурашка резко обернулся. Из-за груды старых, потрескавшихся шин появился пёс. Он был крупным, но не упитанным – рёбра проступали под грязной, свалявшейся шерстью пёстрого окраса. Одно ухо было надорвано. Но глаза… глаза были умными, усталыми и полными глубокого, нажитого недоверия. Пёс медленно, осторожно обнюхивал воздух, его взгляд буравчиком сверлил Чебурашку.


– Ты… – пёс хрипло тявкнул, и его голос был похож на скрип несмазанной двери. – Кто? Крыса-мутант? Инопланетный хомяк? Уши… нереальные.


Чебурашка отпрянул, но деваться было некуда. Он попытался собраться. Пёс говорил! Не на языке леса, конечно, но… звуки складывались в смысл. Видимо, магия, пусть и оборванная, всё ещё позволяла улавливать суть.


– Я… – его собственный голос прозвучал тихо и сипло от пережитого ужаса. Он говорил на языке образов и чувств, как в лесу. – Я Чебурашка. Я потерялся. Это место… оно больное?


Пёс, Шарик (это имя как-то само пришло в голову Чебурашки вместе с образом пса), фыркнул, выпуская струйку пара в холодный воздух.


– Это не место, это Свалка. – Он сделал шаг ближе, всё так же настороженно обнюхивая. – И да, всё вокруг немного больное. А ты откуда, с Большой Боли? – Он кивнул мордой в сторону города, откуда лился гул.


– Я… из леса, – честно сказал Чебурашка. – Из Леса Шёпота. Там была Тень… она всё пожирала…


Шарик на мгновение задумался, его умные глаза сузились.

– Леса… не знаю. Тень… звучит знакомо. Но здесь, на Свалке, своя тень есть. Голод. Холод. Железные змеи, что давят. – Он вдруг перевёл взгляд на неподвижных птенцов. – А это что? Твоя… еда?


– Нет! – вскрикнул Чебурашка, заслоняя их собой. – Это… мои друзья. Их нужно спасти. Они слабые.


Шарик долго смотрел то на него, то на птенцов. В его усталом взгляде что-то дрогнуло. Ворчливость куда-то ушла, сменившись на странную, грубую жалость.

– Ладно, – буркнул он наконец. – Вижу, ты сам еле на ногах стоишь. И твои… друзья… не протянут тут на открытом месте. Холодно. И крысы сюда наведываются. Пойдём.


Не дожидаясь ответа, Шарик развернулся и, помахивая хвостом, повёл их вдоль груды мусора. Чебурашка, бережно подобрав птенцов, поплёлся следом, спотыкаясь о невидимый в сумерках хлам.


Логово Шарика оказалось под опрокинутым, ржавым фургоном. Внутри было темно, сухо и пахло пылью, старой тканью и самим псом. Но это было укрытие. Пол был устлан обрывками одеял, ковриков, чем-то мягким. Шарик ткнул мордой в угол.

– Там. Будешь там. Не шуми.


Чебурашка молча устроил птенцов в самом тёплом углу, на клочке ватина. Шарик, покопавшись в другой нише, вытащил что-то и бросил к его ногам. Это была большая, обглоданная кость, с остатками сухожилий и смутно знакомым, но отталкивающим запахом.


– Ешь, – сказал пёс.


Чебурашка с ужасом отодвинул кость.

– Я… я так не могу. Это же…


– Мясо, – просто сказал Шарик. – Пища. Здесь не до изысков. – Он посмотрел на его реакцию, фыркнул и снова полез в свою кладовку. На этот раз он выкатил оттуда наполовину съеденное, уже подвяленное яблоко. – Ладно, привереда. На, это, наверное, твоё.


Яблоко было не лесным – оно было слишком правильной формы и пахло иначе. Но это была еда. Настоящая, растительная еда. Чебурашка с благодарностью кивнул и отломил кусочек, стараясь размять его для птенцов.


Ночь на Свалке была ещё страшнее дня. Гул города немного стих, но его сменили другие звуки: писк и возня крыс, далёкие, пьяные крики, вой одинокой собаки где-то вдалеке. Сквозь щель в кузове фургона пробивался тусклый, оранжевый свет – не луны, а каких-то уличных фонарей. Он окрашивал внутренность логова в болезненные, неестественные тона.


Птенцы, согревшись и покормившись размятым яблоком, наконец заснули беспокойным сном. Шарик свернулся калачиком у входа, выполняя роль живой двери и обогревателя.


Чебурашка же сидел, обхватив колени, и смотрел в щель на тусклые огни города. Он чувствовал себя самым одиноким существом во всей вселенной. Между ним и домом лежала не просто дистанция, а пропасть между мирами. Он был отрезан. Навсегда.


Он потянулся лапкой и погладил спящих птенцов по взъерошенным головкам.

– Всё будет хорошо, – прошептал он им, как пел когда-то в лесу. – Всё будет хорошо.


Но слова повисли в спёртом воздухе логова пустыми, ничего не значащими звуками. Он сам не верил в них ни на йоту.


И тогда он увидел в узкой полоске неба между краем фургона и горой мусора движущиеся огни. Не мигающие, как светлячки, а ровные, белые и красные точки, которые медленно, неуклонно ползли по чёрному небу, беззвучно и неотвратимо.


Странные, молчаливые птицы этого мира, – подумал он с леденящим душу пониманием. – Даже они не издают звуков. Всё здесь чужое. Всё мёртвое.


Он отвернулся от щели, прижался спиной к холодному металлу фургона и закрыл глаза, пытаясь вызвать в памяти запах малиновой поляны. Но воспоминание было вырвано Пожирателем. Осталась лишь пустота, которая теперь казалась точным отражением мира вокруг.


Книга 2: Чужой в странном мире


Глава 9: Уроки выживания на Свалке


Утро началось не с пения птиц, а с воя. Пронзительного, многотонового, леденящего душу воя, который разрезал воздух и впивался прямо в мозг. Чебурашка вскочил, сердце колотясь где-то в горле, инстинктивно накрыв собой пищащих от испуга птенцов. Это был звук чистой тревоги, боли, беды – звук, не оставляющий места надежде.


– Успокойся, – хрипло пробурчал Шарик, не открывая глаз. Он лежал, свернувшись у входа. – Это просто Сирена. Она воет каждый день. То на север, то на юг. Как часы. Значит, у людей где-то опять беда. К нам не идёт.


– Но… она же кричит, – прошептал Чебурашка, всё ещё не в силах отдышаться. Звук стих, оставив после себя звенящую тишину, которая была почти так же неприятна.


– Здесь много кто кричит, – философски заметил Шарик, наконец поднимаясь и потягиваясь. – И не всегда от боли. Иногда просто так. Пойдём, покопаемся. Твоим птенцам нужно что-то кроме вчерашнего яблока.


Выйти из-под фургона было как снова упасть в кошмар. Дневной свет не улучшил картину, а лишь проявил все ужасающие детали. Серое небо, горы мусора, уходящие за горизонт, и вездесущий, низкий гул города, теперь смешанный с другими звуками: рёвом моторов, лязгом металла, отдалёнными голосами.


Шарик, увидев потерянный взгляд Чебурашки, фыркнул.

– Ладно, новичок. Экскурсия. Только не отставай и не лезь, куда не надо.


Он повёл его по лабиринту между грудами хлама, время от времени останавливаясь и указывая мордой.


– Вот, смотри. Река с серебряной водой. Не пей, – он кивнул на огромную лужу, переливающуюся всеми цветами радуги на маслянистой поверхности. От неё исходил тот самый едкий химический запах.


Чебурашка осторожно принюхался и поморщился.

– Она… больная. В лесу ручьи пахнут свежестью и камнями. Её нужно… полить чистой водой? Или подождать, пока дождь её исцелит?


Шарик посмотрел на него так, будто он предложил пойти поговорить с грузовиком.

– Её не нужно исцелять. Её нужно обходить. Шагнёшь – шерсть вылезет, лапа заболит. Это не вода, это яд. Запомни.


Они двинулись дальше. Шарик остановился у странной, будто бы жужжащей железной штуковины на ржавых ножках.

– А это – Поющие камни. Иногда гудят, иногда трещат. Не подходи близко, особенно когда мокро. Бьёт током. Больно.


Чебурашка насторожил уши. Действительно, из трансформатора доносился низкий, недовольный гул.

– О чём они поют? – спросил он, пытаясь уловить мелодию. – Может, они грустят? Или злятся? Если понять их песню, можно их успокоить…


– Они не поют! – нетерпеливо рявкнул Шарик. – Они гудят! И успокаивать их не надо, надо держаться подальше! Ты что, с луны упал?

– С леса, – тихо поправил Чебурашка, и в его голосе прозвучала такая тоска, что Шарик смягчился.


– Ладно, ладно. Вижу, тебе тут всё в диковинку. Смотри дальше. Дерево, рождающее металлические плоды.


Он показал на старый, кривой фонарный столб. На его ржавом основании действительно болталось несколько гаек.

– Иногда они отваливаются. Можно грызть, точить зубы. Не съедобно, зато бесплатно.


Чебурашка смотрел на столб с печалью. Дерево, которое не дышит, не шелестит, не даёт тени, а лишь рождает мёртвый, холодный металл. Это было самое грустное «дерево», которое он когда-либо видел.


Диалоги шли непрерывно, и это был разговор двух вселенных.


– Ветер здесь колючий, – говорил Чебурашка, пряча уши от очередного порыва, нёсшего пыль и запах гари. – И пахнет тоской.


– Это не ветер, это выхлоп, – поправлял Шарик. – Оттуда, с дороги. Пахнет опасностью. Чуешь? Ревёт большая железная змея (грузовик). Значит, скоро будет трястись земля. Надо быть готовым спрятаться.


Чебурашка пытался делиться своим миром.

– В лесу есть слово «сола» – это тихий свет, как у светлячка или утренней зари. И «кира» – безопасное укрытие, где тепло и ничего не угрожает. Как твой фургон.


Шарик запоминал, кивая.

– Кира… да, звучит неплохо. А у нас тут главное правило другое: «Не пахни едой. А то станешь едой». Запомнил? Не валяйся на солнцепёке, если пахнешь сладко. Не оставляй крошки у входа в киру. И никогда не выгляди беспомощным.


Они как раз обсуждали это правило, возвращаясь к фургону с парой найденных, чуть помятых, но целых груш, когда Шарик внезапно замер. Его уши навострились, шерсть на загривке встала дыбом. Из-за груды старых матрасов, прямо на тропинку, высыпало полдюжины крупных, блестящих крыс. Они были наглыми, голодными и сразу учуяли добычу – а именно груши в лапах Чебурашки.


– Отдай им! – рявкнул Шарик, становясь между Чебурашкой и крысами. – Быстро!


Но Чебурашка, увидев острые, жёлтые зубы и цепкие лапки, замешкался. Он думал о птенцах, которым нужна эта еда. Эта секунда стоила дорого.


Крысы, не боясь Шарика, кинулись вперёд. Одна из них вцепилась в грушу, другая попыталась обойти сбоку. Шарик бросился вперёд с глухим рыком, отшвырнув одну крысу, но вторая, проворная, успела вцепиться ему в переднюю лапу, прокусывая кожу.


Шарик взвыл от боли и ярости, сбросил тварь и прижал её к земле, но остальные, почуяв кровь, стали смелее. Чебурашка, отбросив груши (крысы тут же набросились на них), в ужасе отпрыгнул к стене мусора. Он видел, как по лапе Шарика течёт тёмная кровь.


И тогда в нём что-то переключилось. Страх за себя сменился страхом за того, кто его защитил. И из глубины, из той самой оборванной нити связи с лесом, пришло знание. Не мысль, а интуиция, чистая и ясная.


Он отскочил в сторону, к краю тропы, где из трещины в асфальте пробивался жалкий пучок широких, зелёных листьев. Подорожник. Самая простая, самая живучая трава. В лесу её использовали для мелких ран.


Чебурашка сорвал несколько листьев, не обращая внимания на шипение крыс и тяжёлое дыхание Шарика. Он вернулся, и, пока пёс, хромая, отгонял последних грызунов, Чебурашка опустился перед ним.


– Дай лапу, – сказал он тихо, но твёрдо.


Шарик, удивлённый, послушно протянул окровавленную лапу. Чебурашка размял листья в ладонях, чтобы выступил сок, и начал аккуратно прикладывать их к рваной царапине. И в этот момент он запел. Тихо, почти беззвучно, старый лесной напев о заживлении, о силе земли, о том, как боль уходит, а кожа срастается. Это была не магия заклинаний, а магия веры, заботы и памяти.


Он пел, а Шарик смотрел на него широко раскрытыми глазами, забыв о боли.


И случилось чудо. Не ослепительное, не мгновенное. Но кровь перестала сочиться так обильно. Края царапины, казалось, слегка подтянулись друг к другу. Воспаление вокруг укуса не стало расползаться, а как бы замерло. Рана не исчезла, но она перестала быть свежей и опасной, превратившись в обычную, заживающую ссадину.


Чебурашка замолчал. Он и Шарик молча смотрели то на лапу, то друг на друга.


– Что… что это было? – хрипло спросил пёс.


– Это… было «помочь», – сказал Чебурашка, и в его голосе впервые за долгое время прозвучала не неуверенность, а тихое изумление. Он посмотрел на свои лапы, на простой подорожник. Магия не умерла. Она была здесь, в этом мёртвом месте. Она просто спала, затаилась, и ждала, когда её позовут не для великих дел, а для маленького, простого акта доброты. Она искала новые пути. И, возможно, только что нашла один.


Глава 10: Железная птица и Большой Гул


Птенцы, окрепнув за несколько дней, уже не просто лежали, а неуклюже переваливались по логову, требуя всё больше еды. Яблоки и подгнившие груши с Свалки были скудным пайком. Шарик, наблюдая за беспокойством Чебурашки, тяжело вздохнул.


– Ладно, – сказал он однажды утром. – Здесь, на Свалке, им не выжить. Нужно настоящее зерно, червяки, мошки. Всё это есть там. – Он кивнул мордой в сторону, откуда лился вечный гул. – За забором. В мире людей.


Чебурашка насторожился. Мир людей. Это звучало так же пугающе, как и «Пожиратель».

– Это опасно? Люди… они как?


– Разные, – уклончиво ответил Шарик. – Одни кидают камни. Другие – еду. Некоторые пытаются поймать. Но если быть осторожным, не показываться днём и держаться в тени… можно жить. Пойдём, покажу границу. Разведка.


Путь к окраине Свалки был долгим и извилистым. Шарик вёл его по самым глухим, заваленным тропам, минуя открытые пространства. Постепенно груды мусора стали редеть, сменившись ржавыми заборами из профнастила с дырами и проломами. Гул становился не просто фоном – он превращался в физическое давление, в вибрацию, отдававшуюся в земле.


И вот они вышли к краю. Перед ними, за последним забором, зияла широкая, серая лента, укатанная гладким, чёрным покрытием. По ней, с оглушительным рёвом, неслись «железные змеи».


Чебурашка замер, вжавшись в землю у дыры в заборе. Он думал, что видел страшное, но это… это было за гранью понимания.


Существа были огромными, блестящими, с круглыми, бездушными глаза-фарами. Они не ползли – они мчались, с рёвом, который разрывал воздух на части, и со скоростью, от которой кружилась голова. Они не сворачивали, не обнюхивали путь, не издавали предупреждающих звуков, кроме этого непрерывного, яростного рыка. Они просто неслись по чёрной полосе, подчиняясь какому-то невидимому, безумному закону.