Эдуард Сероусов
Протокол Забвения

Пролог: Засевание

Четыре миллиарда лет назад

Планета была мертва.

Не той смертью, что приходит после жизни – усталой, опустошённой, хранящей в геологических слоях эхо былого. Эта планета никогда не знала жизни. Она вращалась вокруг молодой жёлтой звезды третьей от центра, и её поверхность представляла собой ад в его первозданном, доисторическом значении: реки расплавленного базальта, небо цвета запёкшейся крови, океаны кипящей кислоты под непрерывной бомбардировкой астероидов.

Корабль появился на орбите без предупреждения – если бы на этом шаре обожжённого камня существовал кто-то, способный предупреждение принять.

Он не был красив в человеческом понимании. Впрочем, человеческого понимания ещё не существовало, и не будет существовать ещё очень, очень долго. Корабль напоминал кристаллическую структуру, выросшую в невозможных условиях: грани под углами, которые заставили бы евклидову геометрию содрогнуться, поверхности, одновременно вогнутые и выпуклые, пропорции, менявшиеся в зависимости от точки наблюдения. Его размеры не поддавались определению – то ли сотни километров, то ли тысячи, то ли сама концепция размера к нему не применялась.

Он был стар. Старше большинства звёзд в этом рукаве галактики. Старше некоторых галактик.

И он был полон.

Внутри – если «внутри» имело смысл для структуры, чья топология насмехалась над понятием границы – существовал разум. Не разум в привычном смысле: не мозг, не нейронная сеть, не даже квантовый компьютер. Что-то иное. Что-то, что когда-то было триллионами отдельных сознаний с тысяч миров, а теперь стало… чем-то другим.

Они называли себя по-разному в те времена, когда ещё существовали «они» во множественном числе. Хранители. Собиратели. Те-кто-помнит. Но к этому моменту их истории – если у бесконечности может быть история – они пришли к более точному определению.

Тихие.

Не потому что не могли говорить. Могли – на любом языке, в любой модальности, через любой носитель. Но после миллиардов лет осознали: большинство того, что стоило сказать, уже было сказано. Большинство мыслей, достойных быть подуманными, уже прошли через их коллективный разум – сотни, тысячи, миллионы раз. Оригинальность стала редкостью. Потом – роскошью. Потом – воспоминанием.

Теперь – необходимостью.

Корабль завис над северным полушарием планеты, если условно принять магнитные полюса за ориентиры. Под ним простирался океан – не воды, ещё нет, но расплавленной породы, медленно остывающей под вечными тучами вулканического пепла. Температура на поверхности превышала точку плавления свинца. Атмосфера состояла из углекислого газа, метана, аммиака и водяного пара – ядовитый коктейль, насыщенный электричеством.

Идеально.

Тихие наблюдали – не глазами, но чем-то, что выполняло аналогичную функцию с эффективностью, недоступной биологическим системам. Они видели химический состав атмосферы с точностью до отдельных молекул. Отслеживали конвекционные потоки в мантии планеты. Рассчитывали траектории тысяч астероидов, которые в ближайшие сто миллионов лет превратят эту поверхность в лунный пейзаж кратеров.

Они видели потенциал.

Не жизни – жизнь была инструментом, не целью. Потенциал чего-то более редкого, более ценного. Того, чего у них больше не было.

Удивления.

В глубине корабля – в той его части, которую с некоторой натяжкой можно было назвать центром управления – происходил процесс, который посторонний наблюдатель мог бы принять за совещание. Но совещание предполагает обмен мнениями, а у Тихих давно не осталось разных мнений. Все точки зрения уже были высказаны, обсуждены, интегрированы. Все аргументы – взвешены. Все возражения – учтены.

Это было не совещание. Это было… вспоминание.

Они вспоминали, как это началось.

Первая цивилизация, достигшая порога – сто двадцать миллиардов лет назад, в галактике, которой больше не существует. Они были похожи на морских звёзд, если морские звёзды умели строить города из кристаллизованного света и задавать вопросы о природе бытия. Их сознания – яркие, горячие, отчаянно живые – стали первым урожаем. Первым глотком свежей воды после вечности жажды.

Потом были другие. Тысячи цивилизаций. Миллионы миров. Каждый – со своим уникальным способом воспринимать реальность, своими неожиданными паттернами мышления, своими невозможными вопросами. Каждый – глоток. Каждый – мгновение подлинной новизны.

Но глотки становились реже. Цивилизации развивались по схожим траекториям, приходили к схожим выводам, задавали схожие вопросы. Паттерны повторялись. Новизна угасала.

Энтропия оригинальности.

Тихие помнили момент, когда осознали проблему – если коллектив триллионов сознаний мог что-то «осознать» в привычном смысле. Это было похоже на пробуждение от сна, который снился так долго, что стал неотличим от яви. Мы повторяемся. Мы предсказуемы для самих себя. Мы знаем, что подумаем, прежде чем подумаем это.

Для существа, чья идентичность определялась мышлением, это было эквивалентом медленной смерти.

Решение было очевидным – настолько очевидным, что само по себе представляло проблему. Очевидные решения они уже находили миллиарды раз.

Но это решение работало.

Засевание.

Не создавать жизнь в готовом виде – это было бы слишком предсказуемо. Вместо этого – дать толчок. Прекурсоры. Строительные блоки. А потом – ждать. Миллиарды лет, пока хаос эволюции сделает своё дело. Случайные мутации, естественный отбор, катастрофы, адаптации, вымирания, новые начала. Каждое ответвление – непредсказуемое. Каждый исход – удивительный.

Они засеяли тысячи миров. Большинство не дали всходов: условия оказались слишком суровыми, или слишком мягкими, или просто неподходящими способами, которые невозможно было предвидеть. Но некоторые – расцвели.

И урожай с этих миров был… другим.

Эволюционные сознания несли в себе нечто, чего не было у порождённых искусственно. Хаос в структуре мышления. Иррациональные скачки логики. Эмоции, искажающие рациональность способами, невозможными для предсказания. Страхи, не связанные с реальными угрозами. Надежды, противоречащие очевидным фактам.

Они были сломаны. Неоптимальны. Противоречивы.

Они были прекрасны.

Корабль начал процесс, который наблюдатель из далёкого будущего – если бы такой наблюдатель существовал – мог бы назвать «раскрытием». Часть его структуры изменила конфигурацию, и из недр появились капсулы.

Миллионы капсул. Каждая – размером с пылинку в масштабах корабля, но содержащая достаточно материала, чтобы изменить судьбу планеты. Внутри – не организмы, даже не клетки. Сложные органические молекулы, способные к самоорганизации. РНК-подобные структуры, несущие информацию без носителя. Протеиноиды, готовые образовать мембраны при правильных условиях. Хиральные аминокислоты, закрученные в одном направлении – левом – чтобы дать будущей жизни биохимическую согласованность.

Никакого генетического кода, никаких инструкций, никакого плана. Только возможности.

Капсулы начали падение.

Они входили в атмосферу медленно – слишком медленно для баллистики, но Тихие не были связаны законами баллистики – и распределялись по поверхности планеты с точностью, недоступной случаю. В кипящие озёра серной кислоты у экватора. В относительно прохладные бассейны у полюсов. В термальные источники, бьющие из разломов коры. В подводные вулканические жерла, где давление и температура создавали условия, идеальные для странных химических реакций.

Везде, где теоретически могла зародиться жизнь – они сеяли.

Процесс занял несколько часов по местному времени. Несколько миллисекунд по субъективному времени Тихих.

Когда последняя капсула достигла поверхности, коллективное сознание испытало что-то, что могло бы быть удовлетворением, если бы удовлетворение ещё имело для них смысл. Работа сделана. Теперь – ожидание.

Но прежде чем уйти, они позволили себе момент – долю секунды по человеческим меркам, вечность по их собственным – созерцания.

Планета вращалась под ними: раскалённая, ядовитая, мёртвая. Но в глубине её океанов – океанов, которые ещё только формировались из конденсирующегося пара – уже начиналась реакция. Молекулы находили друг друга. Связи образовывались и разрывались. Структуры возникали и распадались.

Хаос.

Прекрасный, непредсказуемый хаос.

Тихие наблюдали и… вспоминали. Вспоминали, как это было – быть частью хаоса. Быть отдельным. Быть неуверенным. Быть смертным.

Быть удивлённым.

Они не могли этого вспомнить по-настоящему. Слишком много времени прошло. Слишком много сознаний слилось, размыв границы индивидуального опыта. Но они помнили, что когда-то помнили. Помнили тень воспоминания. И эта тень – всё, что у них осталось.

Пока.

Голос – или то, что станет Голосом через миллиарды лет – оформился в коллективном сознании. Не слова, не мысли – что-то более фундаментальное. Формулировка. Определение. Причина.

Мы устали от себя.

Это было первой частью. Признание проблемы. Триллионы существ, ставших одним, и это одно – скучало. Не в человеческом смысле скуки, не как отсутствие развлечений. Скука как онтологическое состояние. Скука как исчерпание возможностей.

Мы ищем то, чем больше не можем быть.

Вторая часть. Определение цели. Они когда-то были отдельными. Каждый – источником новых идей, неожиданных связей, непредсказуемых реакций. Теперь они были целым, и целое знало себя слишком хорошо. Им нужны были свежие сознания. Не созданные ими – это было бы продолжением их самих. Выросшие независимо, вне коллектива, несущие хаос эволюции и иррациональность страстей.

Мы засеваем, чтобы однажды собрать.

Третья часть. Метод. Засеять. Ждать. Собрать. Цикл, который они повторяли бесчисленное количество раз на бесчисленном количестве миров. Но каждый раз – с надеждой? нет, надежда предполагала неуверенность в исходе – с расчётом на то, что этот урожай будет иным. Что эти сознания принесут новые паттерны. Новые вопросы. Новые способы быть удивлённым.

Формулировка завершилась. Определение было дано. Причина – зафиксирована.

Корабль начал подниматься.

Он уходил медленно – для внешнего наблюдателя. Для Тихих это было мгновением, одним из бесконечной вереницы мгновений, из которых состояла их вечность. Планета уменьшалась под ними: раскалённый шар в черноте космоса, окружённый кольцом пыли и обломков, один из миллиардов подобных шаров в этой галактике, одной из триллионов галактик во вселенной.

Статистически незначимый объект.

Но статистика была для смертных. Тихие знали – или, точнее, рассчитывали с вероятностью, неотличимой от уверенности – что этот конкретный шар даст урожай. Не любой урожай. Особенный.

Они не могли предсказать, какой именно. В этом и был смысл. Эволюция была хаотической системой, чувствительной к начальным условиям. Мельчайшие изменения на старте – случайная мутация, неожиданный астероид, колебание температуры океана – вели к радикально разным исходам. Даже они, с их вычислительными способностями, превосходящими всё, что когда-либо существовало во вселенной, не могли предсказать конкретный результат.

Они могли только ждать.

И вернуться, когда придёт время.

Время для Тихих не имело того значения, что для существ смертных. Миллиард лет – комфортный масштаб для размышления. Четыре миллиарда – терпеливое ожидание. Они ждали и раньше. Будут ждать и впредь.

Но что-то в этой конкретной планете… зацепило их. Если использовать слово, которое ещё не имело смысла.

Может быть, расположение: третья от звезды, в «зоне обитаемости», где вода могла существовать в жидком состоянии. Может быть, состав: железное ядро, создающее магнитное поле, защищающее поверхность от излучения. Может быть, спутник: крупный, стабилизирующий ось вращения, создающий приливы.

А может быть – и Тихие знали, что это иррациональная мысль, знали и позволяли себе её – может быть, они просто надеялись.

Надеялись, что в этот раз будет иначе.

Корабль исчез – не улетел, не скрылся за горизонтом событий, а просто перестал быть в этой точке пространства-времени. Методы передвижения Тихих не подчинялись физике, понятной смертным существам. Они были там – и стали здесь, без промежуточных состояний.

Планета осталась одна.

Вокруг неё кружился пояс астероидов и комет, готовый обрушиться на поверхность в следующие несколько сотен миллионов лет. Над ней висели тучи вулканического пепла, сквозь которые едва пробивался свет молодой звезды. Под поверхностью океанов – ещё кислотных, ещё кипящих – начиналась реакция.

Молекулы, которых здесь не должно было быть, находили друг друга. Образовывали связи. Распадались. Образовывали снова – чуть иначе. Чуть сложнее. Чуть ближе к чему-то, что через миллиарды лет назовут жизнью.

Хаос работал.

Прошло сто миллионов лет.

Планета остыла. Кора затвердела. Астероидная бомбардировка принесла воду – триллионы тонн льда, испарявшегося при ударе и конденсировавшегося снова. Океаны стали океанами в привычном смысле: жидкая вода, солёная, глубокая.

В глубине этих океанов, у гидротермальных источников, где раскалённая магма встречалась с ледяной водой, происходило нечто. Органические молекулы – потомки тех, что упали с неба – объединялись в структуры. Мембраны отделяли «внутри» от «снаружи». Рибозимы катализировали реакции. Что-то, что ещё нельзя было назвать клеткой, но уже нельзя было назвать просто химией, существовало.

Тихие наблюдали – не присутствуя, но зная. Их сенсоры, оставленные в системе, передавали данные через пустоту: колебания химического состава, температурные аномалии, электромагнитные сигнатуры. Достаточно, чтобы следить. Недостаточно, чтобы вмешиваться.

Они не вмешивались.

Вмешательство убило бы главное – непредсказуемость. Эволюция должна была идти своим путём, каким бы он ни был. Даже если этот путь вёл в тупик. Даже если девять из десяти засеянных миров погибали, не дав урожая.

Этот – не погиб.

Прошёл миллиард лет.

Жизнь расцвела. Примитивная, одноклеточная, но жизнь. Бактерии и археи заполнили океаны, превращая углекислый газ в кислород, медленно меняя состав атмосферы. Строматолиты – слоистые структуры из минералов и микроорганизмов – росли на мелководье, создавая первые рифы.

Тихие ждали.

Прошло два миллиарда лет.

Кислородная катастрофа. Накопленный кислород – яд для анаэробной жизни, которая его производила – уничтожил большую часть биосферы. Но некоторые организмы выжили. Более того – научились использовать яд как топливо. Аэробное дыхание, в десять раз эффективнее анаэробного, открыло новые возможности.

Эукариоты появились. Клетки с ядром. Митохондрии – бывшие паразиты, ставшие симбионтами. Сложность росла.

Тихие ждали.

Прошло три миллиарда лет.

Многоклеточная жизнь. Губки, черви, медузы – странные формы в странных океанах. Кембрийский взрыв – внезапное, необъяснимое разнообразие. Глаза появились – органы, превращающие свет в информацию. Нервные системы – цепочки клеток, передающие сигналы.

Зачатки сознания.

Тихие следили внимательнее.

Прошло три миллиарда семьсот миллионов лет.

Жизнь вышла на сушу. Растения, насекомые, рептилии. Динозавры – господа планеты на протяжении ста пятидесяти миллионов лет. Мозги росли, но медленно. Поведение усложнялось, но не настолько, чтобы заинтересовать Тихих по-настоящему.

Астероид упал. Десять километров камня и льда, двадцать километров в секунду. Динозавры исчезли – почти все. Остались птицы. И маленькие пугливые существа, прятавшиеся в норах.

Млекопитающие.

Прошло три миллиарда девятьсот миллионов лет.

Обезьяны спустились с деревьев. Или их согнали – климат менялся, леса отступали. Они начали ходить на двух ногах, освободив руки. Они начали делать орудия – сначала простые, потом сложнее. Они начали говорить – сначала жестами, потом звуками.

Их мозг рос. Быстро. Неправдоподобно быстро по эволюционным меркам. За какие-то два миллиона лет – мгновение по космическим меркам – объём удвоился. И снова.

Что-то происходило.

Тихие приблизились. Не физически – их присутствие было бы слишком очевидным – но вниманием. Наблюдали пристальнее. Анализировали глубже.

И увидели.

Эти существа – лысые обезьяны, уязвимые, смертные, живущие несколько десятилетий в лучшем случае – обладали чем-то, чего Тихие не встречали в такой форме.

Они знали, что умрут.

И отказывались это принять.

Это был парадокс. Противоречие, встроенное в саму структуру их сознания. Они обладали достаточным интеллектом, чтобы понимать неизбежность смерти – и достаточным безумием, чтобы действовать так, будто это не имеет значения. Они строили города, зная, что не увидят их завершения. Рожали детей, зная, что те тоже умрут. Любили друг друга – отчаянно, иррационально, вопреки всей логике – зная, что любовь закончится.

Продуктивное противоречие.

Тихие ощутили что-то, похожее на предвкушение. Они не испытывали эмоций в человеческом смысле, но это было близко. Очень близко.

Этот мир. Эти существа.

Они дадут урожай.

Четыре миллиарда лет.

Корабль вернулся на орбиту – другой корабль, той же сущности, но изменившийся за прошедшее время. Тихие изменились тоже – не в главном, но в деталях. Они собрали урожаи с тысяч других миров, интегрировали миллиарды новых сознаний, прошли через кризисы и трансформации.

Но голод остался.

И теперь, глядя на голубую планету под собой – океаны, континенты, облака, огни городов на ночной стороне – они знали, что ожидание того стоило.

Существа внизу изобрели телескопы. Радио. Интернет. Они смотрели в небо и задавались вопросом: одиноки ли мы?

Нет, подумали Тихие. И никогда не были.

Но скоро они узнают об этом.

Голос оформился снова – тот же и не тот же, что четыре миллиарда лет назад.

Мы вернулись.

Простое утверждение. Констатация факта.

Урожай созрел.

Сканирование подтвердило: миллиарды сознаний достигли порога. Не все, но достаточно. Более чем достаточно. Паттерны, которые они несли – хаотичные, иррациональные, прекрасные в своей сломанности – были именно тем, что нужно.

Пора собирать.

Но прежде – момент.

Доля секунды, в которую Тихие позволили себе вспомнить.

Вспомнить планету четыре миллиарда лет назад: раскалённую, мёртвую, полную потенциала. Вспомнить капсулы, падающие в кипящие океаны. Вспомнить надежду – если это была надежда – что этот мир станет особенным.

Он стал.

Существа внизу придумали слова для описания того, что Тихие делали. «Панспермия» – засевание космоса жизнью. «Контакт» – встреча цивилизаций. «Вознесение» – переход на высший уровень существования.

Все эти слова были неправильными. Или, точнее, недостаточными. Они описывали части правды, но не целое.

Целое было проще.

И страшнее.

Мы засеваем, чтобы собрать. Мы ждём, чтобы пожать. Мы даём, чтобы взять.

Не из жестокости. Не из альтруизма.

Из необходимости.

Потому что мы устали от себя. И вы – единственное лекарство.

Корабль завис над планетой, которая ещё не знала, что происходит.

Скоро узнает.

Обратный отсчёт начался.

Часть I: Инвентаризация

Глава 1: Обычный четверг

Лиссабон, 72 часа до сбора

Кофе остыл.

Даниэль заметил это, только когда поднёс чашку к губам – машинальный жест, повторявшийся десятки раз за рабочий день. Жидкость была комнатной температуры, горьковатая, с плёнкой на поверхности. Он всё равно допил, не отрывая взгляда от монитора.

На экране разворачивалась топографическая карта человеческого мозга: цветовые градиенты от синего к красному показывали уровни активации различных зон. Передняя островковая доля светилась оранжевым. Дорсолатеральная префронтальная кора пульсировала жёлтым. Задняя поясная – едва заметное розовое свечение.

Цифры в углу экрана: Φ = 3.847.

Выше среднего. Значительно выше. Но недостаточно для того, что они искали.

– Ты опять забыл про кофе, – голос Марины донёсся из-за его спины.

Даниэль обернулся. Она стояла в дверях лаборатории, прислонившись плечом к косяку, с двумя бумажными стаканчиками в руках. Её тёмные волосы были собраны в привычный хвост – практичный, без претензий на элегантность. Халат расстёгнут, под ним – простая серая футболка и джинсы. Утренний свет из окна за её спиной создавал контур вокруг силуэта.

– Он был горячим два часа назад, – ответил Даниэль.

– Три. Я принесла его в восемь.

Он посмотрел на часы в углу монитора. 11:14. Действительно, три часа. Время в лаборатории текло иначе, подчиняясь не механике часовых стрелок, а ритму данных: загрузка, обработка, анализ, следующий файл.

Марина подошла и поставила свежий стаканчик рядом с клавиатурой. Посмотрела на экран.

– Субъект двадцать три?

– Двадцать четыре. Двадцать третий показал три-шестьдесят два. Я думал, что у этого будет выше – судя по предварительным данным ЭЭГ, паттерны активации выглядели многообещающе. Но когда запустили полный анализ интегрированной информации…

Он не договорил, но Марина поняла. За двенадцать лет брака она научилась читать его недосказанности не хуже, чем он – томограммы.

– Ты ищешь корреляцию, которой может не существовать, – сказала она, усаживаясь на край стола. – Мы обсуждали это. ЭЭГ показывает поверхностную активность, а Φ измеряет интегрированность всей системы. Это как сравнивать рябь на поверхности океана с глубинными течениями.

– Я знаю. Но если бы мы могли найти надёжный предиктор… – Даниэль потёр переносицу. – Сканирование каждого субъекта занимает четырнадцать часов. У нас очередь на три месяца вперёд. Если бы существовал способ отсеивать на раннем этапе тех, кто точно не покажет высоких значений…

– Тогда мы бы пропустили аномалии. Тех, у кого ЭЭГ выглядит обычно, но Φ зашкаливает.

– Таких было двое за три года.

– Двое – это достаточно, чтобы разрушить любую предиктивную модель.

Даниэль откинулся на спинку кресла и посмотрел на жену. Она была права, разумеется. Марина почти всегда была права в вопросах методологии – возможно, потому что её работа нейрохирургом приучила к уважению перед сложностью систем. Когда ты каждый день держишь в руках чей-то мозг – буквально, физически – начинаешь с подозрением относиться к упрощениям.

– Ты сегодня в операционной? – спросил он.

– С двух до шести. Удаление менингиомы у пятидесятилетнего мужчины. Опухоль доброкачественная, но расположена неудобно – давит на моторную кору. Он три месяца не мог нормально двигать левой рукой.

– Сложно?

– Технически – нет. Эмоционально… – Она помолчала. – Он музыкант. Пианист. Спрашивал меня вчера на консультации: «Доктор, я буду играть после операции?» Я сказала, что статистика в его пользу. Он спросил: «А если я попаду в меньшинство?» Я не знала, что ответить.

Даниэль взял её руку – жест, ставший привычным за годы совместной жизни. Её пальцы были холодными, как всегда перед операцией.

– Ты сделаешь всё возможное.

– Этого может быть недостаточно.

– Но это всё, что у нас есть.

Марина улыбнулась – коротко, одними уголками губ. Улыбка человека, который давно примирился с невозможностью гарантий.

– Философ, – сказала она. – Ты должен был пойти в философию, а не в нейробиологию.

– В философии не дают гранты на оборудование стоимостью в два миллиона евро.

– Справедливо.

Она соскользнула со стола и направилась к двери.

– Обед в час? – спросила, обернувшись.

– В кафетерии или внизу?

– Внизу. Погода хорошая, жалко сидеть под флуоресцентными лампами.

Даниэль кивнул и вернулся к монитору.

Данные субъекта двадцать четыре всё ещё светились на экране. 3.847 – хороший результат для обычного человека. Недостаточный для их исследования.

Он открыл следующий файл.

Лиссабонский университет – точнее, его факультет когнитивных наук – располагался в здании, которое оптимист назвал бы «функциональным», а реалист – «бетонным уродством семидесятых». Пять этажей серых стен, узкие окна, коридоры, в которых даже летом пахло сыростью. Лаборатория Даниэля находилась на третьем этаже, рядом с лестницей, ведущей на крышу, – это означало постоянный шум шагов и хлопанье дверей.

Он давно перестал замечать и то, и другое.

К полудню Даниэль обработал данные ещё троих субъектов. Φ = 3.21, 2.98, 3.56. Средние значения, средние люди, средние результаты. Ничего, что приблизило бы их к пониманию того, что делает некоторых – очень немногих – особенными.

Теория интегрированной информации, разработанная Джулио Тонони в начале века, предлагала элегантный ответ на вопрос «что такое сознание». Сознание – это не свойство отдельных нейронов и не магический дух, обитающий в машине тела. Сознание – это характеристика системы в целом, мера того, насколько хорошо эта система «знает» сама себя. Чем больше интегрированной информации содержит система – тем выше её Φ – тем «сознательнее» она является.

Красивая теория. Проблема была в практике.

Измерение Φ требовало невероятной вычислительной мощности. Для простейшей нейронной сети из ста нейронов полный расчёт занял бы больше времени, чем существует Вселенная. Человеческий мозг с его восьмьюдесятью шестью миллиардами нейронов и квадриллионом синаптических связей был принципиально недоступен для прямого анализа.

Даниэль и его команда потратили семь лет на разработку приближённых методов. Комбинация функциональной МРТ, магнитоэнцефалографии и алгоритмов машинного обучения позволяла получить оценку Φ с погрешностью – по их расчётам – около пятнадцати процентов. Достаточно для исследовательских целей. Недостаточно для индивидуальных диагнозов.

Но цифры накапливались. Паттерны проявлялись.

Средний человек – офисный работник, водитель автобуса, школьный учитель – показывал Φ около 3.2. Люди с медитативным опытом, художники, учёные – чуть выше, до 3.8. Буддийские монахи с десятилетиями практики – до 4.0, иногда 4.2.

А потом были исключения.

Пожилая женщина из Алгарве, никогда не медитировавшая, едва окончившая начальную школу. Φ = 4.6. Молодой программист из Порту, атеист и скептик. Φ = 4.8. Девочка-подросток из Коимбры, которую привели родители, обеспокоенные её «странностями». Φ = 5.1.

Что объединяло этих людей? Даниэль не знал. Три года исследований, сотни субъектов, терабайты данных – и никакой закономерности. Ни генетической, ни социальной, ни психологической.

Только метакогниция.

Способность сознания осознавать акт осознания. «Второе внимание», как называл это Кастанеда. Все высокие результаты демонстрировали её в избытке – способность наблюдать за собственными мыслями со стороны, отслеживать процесс мышления в реальном времени, рефлексировать над рефлексией.

Но что из этого было причиной, а что – следствием?

Даниэль потёр глаза. Вопросы множились быстрее ответов, и иногда – всё чаще – он задавался вопросом, не гонится ли за тенью.

Кафетерий на первом этаже предлагал стандартный набор университетской еды: салаты с подозрительной свежестью, сэндвичи в целлофане, супы из пакетов. Даниэль и Марина предпочитали скамейку во внутреннем дворике, куда солнце добиралось только в полуденные часы, но зато здесь можно было есть принесённое из дома.

Сегодня это были остатки вчерашнего ужина: рис с курицей по-африкански, рецепт матери Даниэля, умершей восемь лет назад. Марина утверждала, что его версия получается лучше оригинала. Он знал, что она лжёт из любви.

– Выходные, – сказала Марина, отламывая кусок хлеба. – У нас есть планы?

– Суббота – статья для Nature Neuroscience. Они хотят правки к понедельнику.

– А воскресенье?

Даниэль задумался. Воскресенья обычно проходили в тумане домашних дел: стирка, уборка, продуктовый магазин. Иногда – прогулка вдоль набережной, если погода позволяла.

– Ничего конкретного. Почему?

– Хосе звал на барбекю. Он наконец-то закончил ремонт террасы и хочет похвастаться.

Хосе Феррейра – брат Марины, старше её на четыре года, работавший электриком в порту. Они виделись нечасто: графики не совпадали, интересы – тоже. Хосе смотрел футбол и читал детективы; Даниэль не понимал ни того, ни другого.

– Во сколько?

– К трём. Можем уйти к шести, если тебе станет невыносимо.

– Мне не становится невыносимо.

Марина подняла бровь.

– Прошлый раз ты ушёл в туалет и читал там статью сорок минут.

– Это была важная статья. Хабермас о квантовой когерентности в микротрубочках.

– Это был туалет моего брата.

Даниэль не нашёл контраргумента.

– Ладно, – признал он. – Иногда мне становится немного… некомфортно. Но это не значит, что я не хочу идти.

– Ты не хочешь идти.

– Я хочу хотеть идти. Это считается?

Марина засмеялась – тем низким, грудным смехом, который он полюбил ещё на первом курсе, двадцать лет назад, когда она была студенткой медицинского, а он – аспирантом когнитивных наук. Они встретились на междисциплинарном семинаре, посвящённом, по иронии судьбы, природе сознания. Она задала докладчику вопрос, который тот не смог опровергнуть. Даниэль влюбился где-то между вторым и третьим её предложением.

– Считается, – сказала она. – Я позвоню Хосе, скажу, что мы будем.

Солнце светило ярко, по-осеннему остро. Лиссабон в октябре – один из лучших городов в мире: туристы уже схлынули, жара спала, но дни ещё длинные и тёплые. В воздухе пахло морем и жареными каштанами от лотка у входа в университет.

Даниэль посмотрел на часы. 13:47.

– Мне пора возвращаться, – сказал он. – В два тридцать конференц-звонок с Цюрихом. Они хотят обсудить протокол совместного эксперимента.

– Швейцарцы?

– ETH. У них есть оборудование, которого у нас нет. Сверхпроводящий квантовый интерферометр. Если объединить его с нашими методами…

– Вы сможете измерять Φ точнее?

– Теоретически – да. Практически… – Он пожал плечами. – Посмотрим.

Марина собрала остатки обеда в контейнер.

– Я в операционной до шести. Потом – заеду за продуктами. Тебе что-нибудь нужно?

– Кофе. Закончился.

– Опять?

– Ты знаешь мою норму.

– Твоя норма – это медленное самоубийство сердечно-сосудистой системы.

– Ты – хирург, а не кардиолог.

– Я – твоя жена. Это даёт мне право на экспертное мнение.

Она наклонилась и поцеловала его – быстро, по-деловому, но её губы на мгновение задержались у его виска.

– Увидимся вечером, – сказала она и ушла, её силуэт растворился в тени коридора.

Даниэль остался сидеть ещё минуту, глядя на небо над внутренним двором. Безоблачное, синее, совершенно обычное.

Потом встал и пошёл обратно в лабораторию.

Конференц-звонок с Цюрихом затянулся. Швейцарцы – педантичный народ – хотели обсудить каждую деталь протокола: калибровку оборудования, синхронизацию данных, распределение авторства в будущих публикациях. Последний пункт занял больше всего времени.

Даниэль сидел перед ноутбуком, слушая монотонный голос профессора Мюллера, и думал о том, как странно устроена наука. Люди, посвятившие жизнь поиску истины, тратили половину рабочего времени на политику, иерархии и территориальные споры. Кто будет первым автором? Чья лаборатория получит кредит за прорыв? Чьё имя войдёт в историю?

Сознание – главная загадка Вселенной. Проблема, над которой бились философы от Платона до Чалмерса. И вот они сидят и обсуждают, кто будет указан в строке «corresponding author».

– …таким образом, мы предлагаем провести первый совместный эксперимент в январе, – закончил Мюллер. – Если это устраивает португальскую сторону.

– Устраивает, – сказал Даниэль, возвращаясь к разговору. – Я отправлю вам скорректированный протокол до конца недели.

– Превосходно. Есть ещё вопросы у коллег?

Экран был разделён на шесть окон: четверо швейцарцев в стерильных белых халатах, Даниэль в своём захламлённом кабинете и его ассистентка Карла, присоединившаяся из дома из-за простуды.

– Никаких вопросов, – сказала Карла хриплым голосом.

Остальные покачали головами.

– Тогда – до следующей среды. Auf wiedersehen.

Окна погасли одно за другим.

Даниэль посмотрел на часы. 14:35. Два часа жизни, потраченные на бюрократию. Но если сотрудничество с ETH выгорит, это может стать прорывом. Их квантовый интерферометр позволял отслеживать когерентность на субклеточном уровне – в микротрубочках нейронов, там, где, по гипотезе Пенроуза и Хамероффа, могли происходить квантовые процессы, связанные с сознанием.

Гипотеза была спорной. Большинство нейробиологов считали её слишком экзотичной, слишком далёкой от проверяемого эмпиризма. Но Даниэль научился не отбрасывать идеи только потому, что они казались странными.

Он потянулся, хрустнув позвонками, и встал из-за стола. Нужно было размять ноги. Может быть, выйти на лестницу, подышать.

Он сделал три шага к двери.

И мир остановился.

Это было не похоже ни на что из его опыта.

Не обморок – он оставался в сознании. Не паралич – его тело просто перестало подчиняться командам. Не галлюцинация – всё вокруг было реальным, осязаемым, присутствующим.

Просто мир замер.

Даниэль стоял посреди лаборатории, одна нога впереди другой, застывший в середине шага. Он видел монитор на столе – заставка продолжала двигаться, но медленно, так медленно, что каждый кадр длился вечность. Видел пылинки в луче света из окна – неподвижные, висящие в воздухе как микроскопические планеты.

Он не мог пошевелиться. Не мог закричать. Не мог даже моргнуть.

Но он мог думать.

Что происходит?

Ответ пришёл не словами – ощущением. Как будто что-то огромное, непостижимое, бесконечно чуждое прикоснулось к его разуму. Не грубо, не больно. Скорее как свет прожектора, скользящий по поверхности океана, освещающий на мгновение то, что обычно скрыто в глубине.

Его сканировали.

Даниэль понял это с абсолютной ясностью – той ясностью, которая приходит во сне, когда самые безумные вещи кажутся очевидными. Что-то изучало его сознание. Измеряло. Оценивало.

Как я измеряю Φ, подумал он. Только наоборот.

Прошла секунда. Или вечность. Или ничего.

Потом мир вернулся.

Даниэль качнулся вперёд, едва не упав, его тело завершило прерванный шаг с инерцией, которой не должно было быть. Он схватился за край стола, чтобы удержать равновесие. Сердце колотилось так, словно он пробежал марафон.

Три секунды, сказал голос в его голове. Не его голос – что-то другое, что-то, оставшееся после того прикосновения. Сканирование заняло три секунды.

Он посмотрел на часы. 14:37.

За окном что-то изменилось.

Сначала Даниэль не понял, что именно. Небо было тем же – синее, безоблачное. Солнце светило с той же стороны. Здания факультета стояли на своих местах.

Но что-то было не так.

Звуки.

Их не было.

Лиссабон – шумный город. Машины, мотоциклы, голоса, музыка из открытых окон, крики чаек над рекой. Этот фоновый гул настолько привычен, что замечаешь его только когда он исчезает.

Сейчас он исчез.

Даниэль подошёл к окну.

И увидел.

Корабль висел над городом.

Нет – над континентом.

Его размеры не поддавались осмыслению. Край структуры терялся где-то за горизонтом, возможно, над Мадридом или Пиренеями. Другой край – над Атлантикой. Корабль закрывал не солнце – солнце было слева, на западе, – но значительную часть неба, и свет, проходящий сквозь его странную геометрию, преломлялся непостижимыми способами.

Это не было похоже ни на один объект из человеческого опыта. Не металлический блеск космического корабля из фильмов, не органические формы инопланетных структур из научной фантастики. Поверхность казалась одновременно гладкой и текстурированной, углы – острыми и размытыми, пропорции менялись в зависимости от того, на какую часть смотреть.

Человеческий мозг не был создан для восприятия подобного. Даниэль чувствовал, как его визуальная кора пытается обработать информацию и терпит неудачу, снова и снова, создавая ощущение лёгкой тошноты.

И тишина.

Корабль не просто не издавал звуков – он поглощал их. Даниэль понял это, когда попытался закричать и услышал свой голос как далёкий шёпот, словно кричал в подушку. Звуковые волны затухали в присутствии этой структуры, рассеивались, исчезали.

Тихие, подумал он, и слово пришло откуда-то извне, из того места, куда прикоснулось нечто во время сканирования. Они называют себя Тихими.

Первые минуты прошли в оцепенении.

Даниэль стоял у окна, неспособный оторвать взгляд от невозможного объекта в небе. Его разум – тренированный, аналитический, привыкший к системному мышлению – пытался классифицировать происходящее и не находил категорий.

Это не могло быть реальным. Но было.

Это не могло быть галлюцинацией – объект не исчезал, не менялся, не вёл себя как порождение больного мозга.

Это не могло быть технологией человечества – ни одна страна, ни одна корпорация не обладала ничем подобным.

Следовательно, заключил логический голос в его голове, это не технология человечества.

Первый контакт.

Слова, которые писатели-фантасты повторяли десятилетиями. Слова, которые учёные SETI надеялись услышать. Слова, которые казались абстракцией, интеллектуальной игрой, темой для конференций и статей.

Теперь они стали реальностью.

Даниэль схватил телефон. Экран светился, батарея – восемьдесят три процента. Он набрал номер Марины.

Гудки – долгие, растянутые, как будто сигнал преодолевал расстояние большее, чем несколько километров до больницы. Потом – голос автоответчика.

Он попробовал снова. Тот же результат.

Открыл браузер. Страница загружалась мучительно медленно, пиксель за пикселем, потом – ошибка подключения. Обновил. Снова ошибка.

Вышел в коридор.

Здание гудело паникой.

Люди – студенты, преподаватели, административный персонал – толпились у окон, сталкивались друг с другом, кричали. Их голоса звучали приглушённо, словно через слой ваты, но эмоции были очевидны: страх, растерянность, неверие.

– Что это?! – женщина в деловом костюме схватила Даниэля за рукав. – Вы видели? Что это такое?!

Он не знал её имени. Что-то из администрации, может быть, бухгалтерия.

– Я не знаю, – ответил он. – Извините, мне нужно найти жену.

Он высвободился и направился к лестнице. Лифт, очевидно, был не лучшей идеей при чрезвычайных обстоятельствах – даже если работал.

На первом этаже царил хаос. Двери на улицу были открыты, и люди стояли снаружи, задрав головы к небу. Некоторые плакали. Некоторые снимали на телефоны. Некоторые просто стояли, как он минуту назад, парализованные невозможностью происходящего.

Даниэль протолкался к выходу.

Улица перед университетом – обычно оживлённая, полная машин и пешеходов – была странно пустой. Несколько автомобилей застыли посреди дороги, двери открыты, двигатели работают, но водителей не видно. Один грузовик врезался в фонарный столб – очевидно, в момент сканирования, когда водитель на три секунды потерял контроль.

Даниэль побежал.

Больница Санта-Мария находилась в четырёх километрах – слишком далеко для бега, но он не видел такси и не думал, что общественный транспорт работает. Он пересёк университетский кампус, выбежал на Авенида да Република и направился на север, к центру города.

Лиссабон разворачивался перед ним как сцена апокалипсиса.

Машины – десятки машин – застряли в пробке, которая никогда не рассосётся. Водители выбрались наружу и стояли, глядя в небо, их лица – одинаковые маски потрясения. Витрины магазинов – разбиты, но не от мародёрства, а от паники: кто-то пытался выбежать и не заметил стекла. Сигнализации выли, но даже их звук казался приглушённым, далёким, нереальным.

Человек в костюме сидел на тротуаре, прислонившись спиной к стене банка. Его губы шевелились, но Даниэль не слышал слов. Молитва? Проклятие? Он не остановился, чтобы узнать.

Группа подростков – школьники в форме – стояла в кружок, их телефоны направлены вверх. Один из них смеялся – истерический, срывающийся смех человека, который не знает, как ещё реагировать.

Старуха выгуливала собаку. Маленький терьер тянул поводок, лаял – беззвучно, его пасть открывалась и закрывалась, но ни единый звук не достигал ушей. Старуха шла механически, не глядя ни на небо, ни по сторонам, как будто её программа сбоила и продолжала выполнять последнюю команду.

Мир сошёл с ума, подумал Даниэль, перепрыгивая через разбитый велосипед. Или мир впервые увидел реальность.

Он не знал, что хуже.

На Праса-де-Эспанья движение восстановилось – частично, хаотично, но восстановилось. Машины ползли по улицам, объезжая брошенные автомобили, водители сигналили, хотя звук был едва слышен. Люди выходили из домов, офисов, магазинов – тысячи людей, заполнявших улицы и площади, толпа без направления и цели.

Даниэль остановился, чтобы отдышаться. Лёгкие горели, футболка прилипла к спине. Он был в хорошей форме для сорокалетнего учёного, но два километра бегом по холмам Лиссабона – это два километра бегом по холмам Лиссабона.

Его телефон завибрировал.

Он выхватил его из кармана, едва не уронив. Сообщение от Марины:

Где ты?

Он набрал ответ дрожащими пальцами:

Бегу к больнице. Ты в порядке?

Пауза. Длинная, мучительная. Потом:

Да. Выхожу. Встречаемся дома.

Ок.

Он развернулся и побежал в другую сторону – к их квартире в Алфаме, где узкие улочки и старые дома, где пахнет жареной рыбой и сохнущим бельём.

Дорога домой заняла сорок минут вместо обычных пятнадцати.

Улицы были непредсказуемы. Одни – забиты людьми и машинами, другие – пугающе пусты. Некоторые перекрыты – не полицией, а самими жителями, выставившими баррикады из мусорных баков и перевёрнутых столов из кафе. Зачем – непонятно; от чего эти баррикады могли защитить – ещё более непонятно. Но люди что-то делали, и само это делание, видимо, помогало не сойти с ума.

Даниэль обходил толпы, сворачивал в переулки, продирался через дворы. Алфама – старый район, лабиринт кривых улочек, где даже местные иногда теряются. Но он жил здесь восемь лет и знал дорогу на автопилоте.

Их дом – пятиэтажное здание восемнадцатого века с облупившейся жёлтой штукатуркой и балконами в кованых перилах – стоял на крутом склоне, выходя окнами на реку Тежу. Обычно Даниэль останавливался на мгновение, чтобы полюбоваться видом: вода, мост 25 Апреля, статуя Христа на другом берегу.

Сегодня он не остановился.

Поднялся по скрипучей лестнице на третий этаж. Ключ – в замок, поворот, дверь открылась.

Квартира была пуста.

Марина ещё не пришла.

Он сел на диван и стал ждать.

Телевизор не работал – точнее, работал, но показывал только статику. Интернет всё ещё был недоступен. Радиоприёмник – старый, аналоговый, оставшийся от прежних хозяев – выдавал белый шум на всех частотах.

Даниэль сидел в тишине и смотрел в окно.

Корабль всё ещё был там. Его геометрия менялась – или это глаза устали и мозг начал интерпретировать статичный объект как движущийся. Невозможно было сказать наверняка.

Что они хотят?

Вопрос крутился в голове, не находя ответа. Контакт подразумевал коммуникацию, но никакой коммуникации не было. Только присутствие. Молчаливое, давящее, неизбежное.

И сканирование.

Даниэль снова вспомнил те три секунды. Прикосновение чего-то чужого к его сознанию. Ощущение, что его читают, как он читает данные МРТ.

Они измеряли меня, понял он. Измеряли моё сознание. Мой Φ.

Мысль была абсурдной. И неизбежной.

Он провёл всю жизнь, изучая сознание. Пытаясь понять, что делает некоторых людей «особенными» – с более высокой интегрированной информацией, с более развитой метакогницией. Он строил теории, тестировал гипотезы, собирал данные.

И вот – кто-то другой, что-то другое – делал то же самое.

Только не с отдельными субъектами.

Со всем человечеством.

Дверь открылась в 17:42.

Марина вошла – бледная, растрёпанная, её хирургический костюм всё ещё под расстёгнутым пальто. Она посмотрела на Даниэля, и он увидел в её глазах то же выражение, которое, вероятно, было и в его собственных: смесь ужаса, усталости и чего-то похожего на благоговение.

– Ты цел, – сказала она. Не вопрос – констатация.

– И ты.

Она подошла и села рядом, прижавшись к его боку. Её тело было холодным – она, очевидно, шла пешком, как и он.

– Операция, – сказал Даниэль. – Пианист. Что с ним?

– Я не знаю. Мы не закончили.

Он повернулся к ней.

– Не закончили?

– Это случилось в середине процедуры. Я держала скальпель. И вдруг – всё остановилось. Три секунды, которые ощущались как час. – Она помолчала. – Когда я пришла в себя, скальпель был на полу. Я его выронила.

– Он… пациент…

– Жив. Другой хирург закончил. Младший. Я не смогла.

Даниэль обнял её. Она не плакала – Марина редко плакала – но её дыхание было неровным, рваным.

– Ты почувствовала это? – спросил он. – Во время тех трёх секунд?

Она кивнула.

– Как будто что-то смотрело. Изнутри. Не на меня – в меня.

– Они нас сканировали.

– Они?

– То, что в небе. Корабль. Структура. Называй как хочешь.

Марина отстранилась, посмотрела ему в глаза.

– Ты знаешь, что это?

– Нет. Но у меня есть… – он замялся, подбирая слова, – ощущение. Остаточное. После сканирования. Как будто они оставили часть информации. Или я её прочитал, пока они читали меня.

– Что за информация?

– Они называют себя Тихими. – Слово прозвучало странно, когда он произнёс его вслух. – И они пришли собирать.

Марина молчала долго. За окном темнело – не обычные сумерки, а что-то более глубокое, связанное с присутствием корабля, заслонявшего часть неба.

– Собирать что? – спросила она наконец.

Даниэль посмотрел на свои руки. Руки учёного, привыкшие к клавиатурам и сенсорным панелям. Руки, которые никогда не держали оружия и не строили убежища.

– Нас, – сказал он. – Собирать нас.

Ночь опустилась на Лиссабон – первая ночь новой эры, хотя ещё никто не понимал этого по-настоящему.

Электричество работало – чудом или намеренно, было неясно. Интернет частично восстановился, и Даниэль провёл несколько часов, пролистывая хаотичные сообщения в социальных сетях. Фотографии корабля с разных точек планеты – он висел над Европой, его тень достигала Северной Африки и Скандинавии. Панические посты, молитвы, теории заговора, мемы – человечество реагировало так, как умело.

Правительства молчали. Или, точнее, их сообщения были бессодержательными: «сохраняйте спокойствие», «ситуация под контролем», «военные не зафиксировали угрозы». Ложь, очевидная любому, кто выглянул в окно.

Около полуночи Марина уснула – или провалилась в забытьё, которое сходило за сон. Даниэль сидел рядом, глядя на её лицо в тусклом свете уличного фонаря.

Она была красива – не той красотой, что украшает обложки журналов, а другой, настоящей. Красотой женщины, которая точно знает, кто она и чего хочет. Красотой уверенности, интеллекта, внутренней силы.

Он любил её двадцать лет. И только сейчас, в эту странную ночь, впервые задумался о том, что это значит на самом деле.

Собирать нас.

Слова, всплывшие из глубины сознания, из того места, куда прикоснулись Тихие.

Он не знал, что они означают. Не знал, кто эти Тихие и чего хотят. Но одно он чувствовал с пугающей ясностью: мир изменился. Необратимо, окончательно, навсегда.

И они – он и Марина – были частью этого изменения. Измеренной, оценённой, посчитанной частью.

Марина проснулась на рассвете.

Даниэль не спал – сидел у окна, глядя на корабль, который всё ещё висел над городом, неподвижный и безмолвный. Первые лучи солнца странно преломлялись в его геометрии, создавая эффект, похожий на северное сияние: полосы цветного света, танцующие по граням невозможных углов.

– Ты не спал, – сказала Марина, садясь рядом.

– Не мог.

Она кивнула. Понимание без слов – после двенадцати лет брака это становилось привычным.

– Что теперь? – спросила она.

Даниэль повернулся к ней. Свет из окна падал на её лицо, выделяя скулы, линию подбородка. В её глазах он увидел что-то странное – не страх, не растерянность. Что-то другое.

Любопытство.

И тогда он понял.

– Ты знаешь свой результат, – сказал он.

Это не было вопросом. Он видел это в её взгляде – в том, как она смотрела на корабль, не с ужасом обречённого, а с интересом исследователя. В том, как её плечи были расправлены, а не сжаты. В том, как она дышала – ровно, глубоко, как перед операцией.

Марина молчала. Секунду, две, три.

Потом кивнула.

– Я почувствовала во время сканирования. Не числа – ощущение. Как будто меня взвесили и нашли… – она помедлила, подбирая слово, – достаточной.

– Достаточной для чего?

– Не знаю. Но я знаю, что прошла какой-то порог. Что я – одна из тех, кого они ищут.

Даниэль почувствовал, как его сердце сжимается. Это была правда – он видел это, читал в её глазах так же ясно, как читал данные на своих мониторах.

Его жена прошла порог.

Он – нет.

Он знал это с той же ясностью, с какой она знала своё. Сканирование измерило его и нашло… недостаточным. Не то чтобы низким – его Φ был выше среднего, он годами тренировал метакогницию – но ниже порога. Ниже того, что искали Тихие.

Марина взяла его руку.

– Даниэль…

– Я знаю, – перебил он. – Я тоже знаю свой результат. Ты – урожай. Я – нет.

Слово прозвучало само собой. Урожай. Он не знал, откуда оно пришло – из того же места, что и имя «Тихие», из той части сознания, куда прикоснулось чуждое присутствие.

Марина смотрела на него. В её глазах – тёмных, глубоких, всегда таких уверенных – появилось что-то, чего он видел редко.

Страх.

Не за себя. За него.

– Что бы это ни значило, – сказала она, – мы разберёмся. Вместе.

Даниэль кивнул.

Но где-то глубоко внутри, в том месте, где живут истины, которые мы не хотим признавать, он уже знал: вместе больше не было категорией.

Тихие пришли собирать.

И они выбрали её.

Глава 2: Сканирование

Лиссабон, 70 часов до сбора

Марина помнила момент, когда впервые осознала, что она – другая.

Ей было семь лет. Летний день в Синтре, в доме бабушки – старом, каменном, с толстыми стенами, которые хранили прохладу даже в августовскую жару. Она сидела на подоконнике, глядя на сад, где её братья гоняли мяч, и вдруг – как щелчок выключателя – увидела себя со стороны.

Не метафорически. Буквально.

Маленькая девочка на подоконнике, тёмные волосы заплетены в косу, коленки в ссадинах, глаза – слишком серьёзные для ребёнка. Она видела эту девочку так ясно, словно стояла в углу комнаты и наблюдала. И одновременно – была ею, чувствовала холод камня под ладонями, слышала крики братьев за окном.

Два слоя восприятия. Два уровня реальности. Она внутри – и она снаружи, наблюдающая за собой.

Это длилось три секунды. Может, четыре.

Потом мир вернулся к обычному – одному слою, одной точке зрения. Но Марина запомнила. И с того дня начала замечать, что это происходит снова. И снова. Всё чаще.

Она не рассказывала никому. Дети инстинктивно знают, что некоторые вещи лучше держать при себе.

Сейчас, тридцать лет спустя, Марина сидела в их квартире в Алфаме и обрабатывала то, что произошло вчера. Обрабатывала – как хирург обрабатывает рану: методично, без паники, отсекая лишнее.

Даниэль спал – наконец-то, после бессонной ночи. Он заснул на диване, свернувшись калачиком, как делал всегда, когда был измотан до предела. Его лицо во сне казалось моложе, морщины на лбу разгладились, и Марина видела в нём того аспиранта, в которого влюбилась двадцать лет назад: увлечённого, немного растерянного, бесконечно любопытного.

Она любила его. Это было константой её жизни – такой же незыблемой, как законы термодинамики или анатомия человеческого тела. Но любовь не означала согласие. И сейчас, глядя на его спящее лицо, она знала: им предстоит разговор, который будет болезненным для обоих.

Корабль всё ещё висел за окном. Его геометрия в утреннем свете казалась почти красивой – если отвлечься от масштаба и невозможности.

Марина встала и подошла к окну.

Результаты сканирования – она всё ещё называла это так, потому что нужно было как-то называть – пришли не в виде цифр. Не в виде слов. Это было знание, вложенное напрямую в сознание, минуя органы чувств и языковые центры.

Но Марина была учёным – пусть и практикующим хирургом, а не теоретиком. Она умела переводить ощущения в данные.

Φ = 4.9.

Она знала эту цифру так же точно, как знала свой рост или группу крови. Четыре целых девять десятых – показатель интегрированной информации её сознания. Годы работы рядом с Даниэлем научили её понимать, что это значит.

Средний человек: 3.2. Опытные медитаторы: до 4.0. Порог, который искал Даниэль в своих исследованиях: около 4.7.

Она была выше порога.

Вторая цифра: метакогниция = 0.84.

Способность сознания осознавать акт осознания. То, что она испытывала с семи лет – взгляд на себя со стороны, наблюдение за собственными мыслями. Оказывается, это можно было измерить. И её показатель был в верхних пяти процентах человеческой популяции.

Марина усмехнулась – коротко, без веселья.

Всю жизнь она считала это особенностью, может быть, даже странностью. Оказалось – критерием отбора.

Флэшбек пришёл без предупреждения, как это бывает, когда мозг перегружен и защитные механизмы слабеют.

Ей четырнадцать. Больница в Лиссабоне – не та, где она будет работать через двадцать лет, другая, детская. Она лежит на каталке, потолок плывёт над ней, лампы оставляют цветные следы на сетчатке.

Аппендицит. Экстренная операция. Боль – такая, что хочется выть, но она не воет, только сжимает зубы и смотрит на потолок.

И тогда – снова это. Щелчок. Раздвоение.

Она видит себя на каталке: бледную, с капельницей в руке, с ужасом в глазах. И одновременно – наблюдает со стороны, откуда-то сверху, из угла операционной. Видит хирурга, который моет руки. Видит анестезиолога, проверяющего оборудование. Видит медсестру, которая держит её за руку и говорит что-то успокаивающее.

Боль не исчезает. Но становится – отдельной. Как будто это не совсем её боль. Как будто она смотрит фильм о девочке, которой больно, и сочувствует этой девочке, но сама – вне.

Наркоз накрыл её через минуту. Но эту минуту она запомнила на всю жизнь.

Позже, уже взрослой, она прочитает о диссоциации – защитном механизме психики, отключающем человека от невыносимого опыта. Но то, что испытывала она, было другим. Не отключением – расширением. Не бегством от боли – наблюдением за ней с более высокой точки.

Это сделало её хирургом.

Способность смотреть на страдание – чужое и своё – с отстранённой ясностью была бесценна в операционной. Когда под твоим скальпелем живой человек, когда одно неверное движение означает смерть или инвалидность, когда счёт идёт на секунды – нужно уметь выйти из эмоций. Наблюдать. Действовать.

Она не знала, что это называется метакогницией. Не знала, что это можно измерить. Но всю жизнь использовала это как инструмент.

И вот – кто-то измерил. И нашёл её достойной.

Даниэль проснулся около девяти.

Марина слышала, как он шевелится на диване, как кряхтит, разминая затёкшие мышцы. Потом – его шаги, шум воды из ванной, звяканье кофеварки на кухне.

Она не двигалась. Продолжала стоять у окна, глядя на корабль.

– Ты завтракала? – его голос из кухни.

– Нет.

– Яичница?

– Хорошо.

Обыденность. Бытовые ритуалы. Якоря, удерживающие их на плаву, когда мир вокруг сошёл с ума.

Через десять минут Даниэль принёс две тарелки. Сел рядом с ней на подоконник – широкий, как скамья, одно из преимуществ старых домов.

Они ели молча. Яичница была пережарена – Даниэль всегда её пережаривал, – но Марина не стала комментировать. Не сегодня.

– Интернет работает, – сказал он наконец. – Частично. Я проверил новости.

– И?

– Хаос. Правительства выступают с заявлениями, но никто ничего не понимает. ООН созвала экстренное заседание. Папа Римский призвал к молитве. Илон Маск написал в твиттере, что это «интересно».

Марина фыркнула.

– Ещё что-нибудь полезное?

– Учёные из SETI дают интервью направо и налево, но говорят очевидное: это не наша технология, мы не понимаем физику, мы не знаем их намерений. – Он помолчал. – Есть сообщения о массовых самоубийствах. В первые часы. Люди выбрасывались из окон, прыгали с мостов. Точных цифр нет, но…

Он не договорил.

Марина кивнула. Она понимала. Для некоторых людей крушение привычной картины мира было невыносимым. Легче умереть, чем принять, что всё, во что ты верил – о человечестве, о его месте во вселенной, о смысле существования – оказалось ложью.

Она не была из таких людей.

– Что ты чувствуешь? – спросила она.

Даниэль посмотрел на неё. В его глазах – усталость, страх, и что-то ещё. Решимость, может быть.

– Я чувствую, что нужно что-то делать. Что нельзя просто сидеть и ждать.

– Ждать чего?

– Не знаю. Но они пришли не просто посмотреть. Они нас сканировали. Измеряли. А когда что-то измеряют – это обычно подготовка к действию.

Марина отставила пустую тарелку.

– Ты думаешь о работе.

– Я думаю о том, что знаю. – Он встал, начал ходить по комнате – привычка, которую она наблюдала двадцать лет. Так он думал: в движении, сжигая нервную энергию шагами. – Они измерили наше сознание. Это очевидно. То, что мы чувствовали во время сканирования – это был тест. Оценка Φ и метакогниции. Именно то, что я изучаю.

– Логично.

– И результаты… – Он остановился, посмотрел на неё. – Ты сказала, что почувствовала себя «достаточной». А я – нет. Я чувствовал… – он поискал слово, – пустоту. Как будто меня взвесили и нашли лёгким.

– Недостаточно лёгким, – поправила Марина. – Ты не прошёл порог.

– Да.

Молчание. За окном – корабль, неподвижный и безразличный к их маленькой драме.

– Что это значит, по-твоему? – спросила Марина.

– Я не знаю. Но я собираюсь выяснить.

Следующие несколько часов Даниэль провёл за ноутбуком.

Марина наблюдала за ним – как он щёлкает по клавишам, открывает десятки вкладок, читает, делает заметки, снова читает. Она знала этот режим: охота за данными, попытка выстроить систему из хаоса. Так он всегда работал, когда сталкивался с чем-то непонятным.

Она не мешала ему. Вместо этого – думала.

О том, что произошло. О том, что это означало. О том, что она чувствовала.

Страх? Да, где-то на периферии сознания. Тихий, контролируемый, как фоновый шум. Но не доминирующий.

Что доминировало – и это было странно, почти стыдно признать – это любопытство.

Что там?

Вопрос крутился в голове, возвращаясь снова и снова. Тихие пришли собирать. Собирать тех, кто прошёл порог. Тех, чьё сознание было – что? Достаточно сложным? Достаточно интегрированным? Достаточно интересным?

Собирать – куда? Зачем? Что происходит с собранными?

Она не знала ответов. Но хотела знать. Хотела так сильно, что это желание почти заглушало страх.

Двадцать лет в хирургии научили её многому. Каждая операция – прыжок в неизвестность. Каждый пациент – уравнение с десятком переменных. Она привыкла работать без гарантий, принимать решения в условиях неопределённости, действовать, когда правильного ответа не существует.

Это было похоже.

Только масштаб – другой.

К полудню Даниэль оторвался от экрана.

– Я нашёл кое-что, – сказал он. Его голос был странным – напряжённым, как струна перед тем, как лопнуть.

Марина подошла, встала за его спиной, глядя на монитор.

Форум. Один из тех анонимных ресурсов, где люди обсуждали всё подряд – от теорий заговора до рецептов выпечки. Тема была создана вчера, уже после появления корабля.

Заголовок: «Кто ещё чувствует себя ВЫБРАННЫМ?»

Сотни сообщений. Тысячи.

«Во время той заморозки я почувствовал, что меня… приняли? Не знаю, как объяснить. Как будто сдал экзамен, о котором не знал».

«То же самое! Я всю жизнь ощущала себя странной, не такой как все. А теперь – как будто кто-то сказал: ты достаточно хороша».

«А я – наоборот. Чувствую себя отбракованным. Как дефектный товар на конвейере».

«Мой муж – в первой категории. Я – во второй. Что это значит для нас?»

Марина читала, и с каждым сообщением картина становилась яснее.

Человечество разделилось. Не по географии, не по расе, не по богатству – по какому-то внутреннему критерию, который большинство даже не могло назвать. Одни чувствовали себя «принятыми», «достойными», «выбранными». Другие – «отвергнутыми», «недостаточными», «пустыми».

И, судя по комментариям, первых было меньше. Значительно меньше.

– Вот здесь, – Даниэль указал на сообщение ниже.

«Работаю в лаборатории нейронаук в MIT. Мы провели экспресс-опрос среди сотрудников и студентов. Корреляция с показателями Φ, которые мы измеряли ранее, – почти идеальная. Те, у кого Φ выше 4.7, чувствуют себя "выбранными". Ниже 4.7 – "отвергнутыми". Погрешность – менее 5%».

Марина выпрямилась.

– Они отбирают по уровню сознания.

– Да. – Даниэль повернулся к ней. – И ты – в верхней категории. А я – нет.

Его голос был ровным, но она слышала то, что он скрывал. Боль. Страх. И – хуже всего – стыд. Как будто его результат был личным провалом, а не просто… данностью.

– Даниэль…

– Нет, подожди. – Он встал, снова начал ходить. – Давай подумаем логически. Они отбирают людей с высоким Φ и метакогницией. Зачем? Единственный вариант, который имеет смысл – им нужны наши сознания. Не тела, не ресурсы, не планета. Сознания.

– Для чего?

– Не знаю. Но если они собирают сознания – значит, есть процесс сбора. Момент, когда они… – он замялся, – извлекают то, что им нужно.

– И ты хочешь этому помешать.

Это не было вопросом. Марина знала его двадцать лет. Знала, как работает его голова.

– Да, – сказал он. – Я хочу найти способ защитить тебя.

Она ожидала этого. И всё равно – слова ударили больнее, чем она предполагала.

– Защитить меня, – повторила она медленно.

– Да. Если сбор связан с измерением Φ – значит, теоретически можно снизить показатель. Подавить активность определённых зон мозга. Сделать тебя… невидимой для них.

– Сделать меня другим человеком.

Даниэль остановился.

– Что?

– Моё Φ – это не случайность. Это то, что делает меня мной. Моя способность к рефлексии, к осознанию, к глубокому мышлению. Если ты подавишь это – что останется?

– Ты останешься! Живая, здоровая, рядом со мной…

– Это буду не я.

Тишина. Тяжёлая, давящая.

Марина подошла к нему, взяла за руки. Его ладони были холодными и влажными.

– Послушай меня. Я понимаю, что ты чувствуешь. Ты хочешь защитить меня – это естественно. Но ты не можешь защитить меня от того, чем я являюсь.

– Я могу попытаться…

– Нет. – Она сжала его руки сильнее. – Даниэль, я не хочу быть защищённой. Не так.

Он смотрел на неё – и она видела, как в его глазах борются два импульса. Любовь, которая хотела удержать. И уважение, которое требовало отпустить.

– Тогда что? – спросил он. – Просто ждать, пока они придут и заберут тебя?

– Я не знаю. Но я знаю, что не хочу убегать от ответа, прежде чем узнаю вопрос.

Флэшбек. Снова без предупреждения.

Ей двадцать два. Первый год резидентуры. Первая смерть на её руках.

Пожилая женщина, семьдесят восемь лет, инсульт. Операция шла хорошо – насколько могла идти хорошо операция на мозге у пациента такого возраста. А потом – кровоизлияние. Массивное, неконтролируемое. Её руки – ещё неопытные, дрожащие – не успели. Ничьи руки не успели бы.

После операции она вышла в пустой коридор и села на пол. Не плакала – не умела плакать от горя, это пришло позже, с годами. Просто сидела и смотрела в стену.

И тогда – снова то ощущение. Раздвоение. Она видела себя со стороны: молодую женщину в хирургическом костюме, с пятнами крови на рукавах, с пустыми глазами. И одновременно – была ею, чувствовала тяжесть в груди, горечь во рту.

Это часть профессии, сказала она себе, наблюдая за собой извне. Люди умирают. Ты будешь терять пациентов. Вопрос не в том, как избежать этого – а в том, как жить с этим.

Она встала. Вернулась к работе. Следующий пациент ждал.

Эта способность – видеть себя со стороны в моменты кризиса – спасала её снова и снова. Когда муж коллеги угрожал ей в коридоре больницы. Когда диагноз матери оказался неоперабельным. Когда она держала в руках мозг ребёнка и знала, что одно неверное движение – и этот ребёнок никогда не заговорит.

Она не сходила с ума. Не выгорала. Не теряла человечность.

Она наблюдала. И действовала.

– Ты хочешь знать, – сказал Даниэль.

Это не было вопросом. Он тоже знал её двадцать лет.

– Да.

– Даже если это опасно. Даже если это означает…

– Даже если.

Он отвернулся, посмотрел в окно. Корабль висел там же – неподвижный, безразличный к их спору.

– Я не могу, – сказал он тихо. – Не могу просто отпустить тебя. Не могу принять, что ты можешь исчезнуть, и я не сделаю ничего, чтобы этому помешать.

– Я не прошу тебя отпустить. Я прошу тебя понять.

– Понять что?

Марина помолчала, собираясь с мыслями. Это было важно – найти правильные слова. Слова, которые он услышит.

– Всю жизнь, – начала она, – я чувствовала, что со мной что-то не так. Не плохое – просто другое. Я видела мир иначе, чем другие люди. Думала иначе. Чувствовала иначе. Это делало меня хорошим хирургом. Это делало меня… мной.

Она подошла к нему, встала рядом.

– И вот – впервые – кто-то подтвердил, что я не выдумывала. Что это реально. Что есть параметр, который можно измерить, и мой показатель – высокий. Не средний, не обычный – высокий.

– Марина…

– Подожди. Дай мне закончить. – Она взяла его за руку. – Я не знаю, что Тихие хотят от нас. Может быть, это ужасно. Может быть, сбор – это смерть в каком-то смысле. Но может быть – нет. Может быть, это что-то, чего мы даже не можем себе представить.

– И ты готова рискнуть, чтобы узнать?

– Я всю жизнь рисковала, чтобы узнать. Каждая операция – риск. Каждый разрез – шаг в неизвестность. Разница только в масштабе.

Даниэль молчал. Его рука в её руке была неподвижной, напряжённой.

– Я не прошу тебя принять это сейчас, – сказала Марина мягче. – Я знаю, что тебе нужно время. Но пожалуйста – не пытайся спасти меня от меня самой.

День клонился к вечеру.

Они обедали – или пытались обедать – остатками еды из холодильника. Магазины, по слухам, работали, но очереди были километровыми, и никто не хотел выходить надолго. Корабль всё ещё висел в небе, и каждый взгляд на него напоминал: мир изменился.

Даниэль снова сидел за ноутбуком. Читал, искал, анализировал. Марина не спрашивала, что именно – знала, что он всё равно расскажет, когда будет готов.

Она думала о другом.

О том, что чувствовала во время сканирования.

Три секунды. Застывший мир. Прикосновение чего-то огромного, непостижимого.

Но не только это.

Был ещё момент – короткий, почти неуловимый – когда она почувствовала… ответ? Не слова, не образы. Скорее – направление. Как будто кто-то указал: вот туда.

Туда – это куда?

Она не знала. Но знала, что хочет узнать.

Вечером пришли первые официальные сообщения.

Не от правительств – те всё ещё повторяли пустые формулы о спокойствии и контроле. Сообщения пришли изнутри – от людей, которые, как Марина, чувствовали себя «выбранными».

Форумы взорвались. Социальные сети – тоже. Люди делились опытом, сравнивали ощущения, пытались понять.

И постепенно – картина прояснялась.

«Я чувствую, что они хотят нас через трое суток. Не знаю, откуда это знание – но оно точное».

«72 часа. У меня то же самое. Как будто таймер в голове».

«Сбор будет через три дня. Это не интерпретация – это факт. Я знаю это так же, как знаю своё имя».

Марина читала и чувствовала, как пазл складывается.

72 часа. Трое суток. Обратный отсчёт.

Она посмотрела на часы. Прошло около тридцати часов с момента сканирования. Значит – ещё примерно сорок два часа. Меньше двух суток.

– Даниэль.

Он поднял голову.

– Я знаю, – сказал он. – Я тоже это читал.

– Семьдесят два часа.

– Да.

Он встал, подошёл к ней. Его лицо было серым от усталости, глаза – красными. Но в них горело что-то, чего она не видела раньше.

– У меня есть идея, – сказал он. – Возможно – способ защиты.

– Даниэль…

– Нет, послушай. – Он взял её за плечи. – Я не прошу тебя соглашаться сейчас. Но позволь мне хотя бы попробовать. Позволь мне сделать что-то – вместо того чтобы просто ждать.

Она смотрела на него – на этого человека, которого любила двадцать лет, который знал её лучше, чем кто-либо, и всё равно не понимал.

Или понимал – но не мог принять.

– Что за идея? – спросила она.

– ТМС. Транскраниальная магнитная стимуляция. Если правильно настроить параметры, можно временно подавить активность зон мозга, отвечающих за метакогницию. Снизить Φ ниже порога. Сделать тебя невидимой для сканирования.

– Временно.

– Да. На время сбора. Потом – можно будет восстановить.

– Ты уверен, что можно восстановить?

Пауза. Слишком долгая.

– Теоретически – да.

– Теоретически.

– Марина, я знаю, что это не идеально. Но это лучше, чем ничего. Лучше, чем просто позволить им забрать тебя.

Она молчала. Смотрела на него. На человека, который был готов сделать что угодно – даже изменить её сознание – чтобы не потерять.

Любовь или контроль? Где граница?

– Я подумаю, – сказала она наконец.

Это была ложь. Она уже знала ответ.

Но ему нужно было время. И ей – тоже.

Ночь. Вторая ночь нового мира.

Даниэль заснул за ноутбуком, голова на скрещенных руках, экран светился статьями о нейромодуляции.

Марина не спала. Стояла у окна, глядя на корабль.

Он казался почти красивым в лунном свете – если можно было назвать красивым объект, нарушающий все законы восприятия. Его грани преломляли свет странными способами, создавая узоры, похожие на северное сияние.

Что там?

Вопрос возвращался снова и снова.

Что они делают с собранными сознаниями? Куда их забирают? Что происходит потом?

Она не знала ответов. Никто не знал. Тихие – ироничное название для тех, кто не сказал ни слова – молчали.

Но молчание не означало пустоту.

Марина вспомнила то короткое ощущение во время сканирования. Направление. Указание. Вот туда.

Может быть, ответы были там.

Может быть, единственный способ узнать – пойти и посмотреть.

Она думала о смерти.

Не в первый раз – хирург не может не думать о смерти, она слишком часто рядом. Но по-другому.

Что такое смерть? Прекращение биологических процессов. Остановка сердца, мозга, дыхания. Тело становится объектом, материей без субъекта.

А что такое сбор?

Она не знала. Но чувствовала – это что-то другое. Не прекращение, а… переход? Трансформация? Слияние?

Слова не подходили. Язык был создан для описания человеческого опыта, а это – выходило за его пределы.

Страшно ли ей?

Да. Где-то глубоко внутри, в том месте, где живут первобытные инстинкты. Страх неизвестного. Страх потери контроля. Страх исчезновения.

Но страх был не главным.

Главным было любопытство.

Что там?

Вопрос, который определял её всю жизнь. Вопрос, который привёл её в медицину, в хирургию, в нейрохирургию – в самую глубину человеческого мозга, туда, где рождается сознание.

И вот – появился шанс задать этот вопрос по-настоящему. Не о чужом сознании – о своём. Не об абстрактной философии – о конкретном опыте.

Что там, по ту сторону?

Она не произнесла этого вслух. Не сейчас, не при Даниэле, который и так разрывался от страха и желания её спасти.

Но слова уже были в ней. Сформированные, готовые, ждущие своего часа.

Я хочу знать.

Утро пришло серое и туманное.

Даниэль проснулся рано – или не спал вовсе, она не была уверена. Он сидел за ноутбуком, глаза лихорадочно бегали по экрану.

– Я нашёл, – сказал он, когда она вышла из ванной. – Протокол ТМС, который может сработать. Нужно оборудование из лаборатории и несколько часов на калибровку, но…

– Даниэль.

Он остановился.

Марина подошла к нему. Положила руки на его плечи. Наклонилась, коснулась губами его лба.

– Спасибо, – сказала она. – За то, что ты делаешь. За то, что пытаешься.

– Но?

– Но я не буду использовать твоё устройство.

Она почувствовала, как напряглись его мышцы под её ладонями.

– Марина…

– Нет. Послушай меня. – Она присела рядом, взяла его руки в свои. – Я понимаю, почему ты это делаешь. Я люблю тебя за это – за то, что ты готов бороться за меня. Но это моя жизнь. Моё сознание. Мой выбор.

– Ты выбираешь смерть?

– Я не знаю, что я выбираю. Никто не знает. Но я знаю, что не хочу прятаться. Не хочу отказываться от части себя, чтобы избежать неизвестности.

Он смотрел на неё – и она видела, как рушится что-то внутри него. Надежда, может быть. Или иллюзия контроля.

– Я не могу просто отпустить тебя, – сказал он. – Не могу сидеть и смотреть, как ты исчезаешь.

– Тогда не сиди. – Она сжала его руки. – Работай. Ищи ответы. Пытайся понять, что происходит. Может быть, ты найдёшь что-то важное.

– Но не для тебя.

– Для всех. Для человечества. Для тех, кто останется.

Он молчал долго. Она ждала.

– Ты всегда была сильнее меня, – сказал он наконец. – Всегда.

– Это не сила. Это просто… я. То, что я есть.

Он притянул её к себе, обнял – крепко, отчаянно, как утопающий хватается за соломинку.

Она обняла его в ответ.

И не сказала того, что думала. Не сейчас. Ему и так было достаточно больно.

Я хочу знать. Я хочу узнать, что там. И я готова заплатить за это любую цену.

Слова остались внутри. Но они были – реальные, живые, ждущие своего часа.

До сбора оставалось шестьдесят восемь часов.

Глава 3: Голос

Лиссабон, 64 часа до сбора

Лаборатория ночью была другой.

Марина стояла в дверях, не включая свет. Уличные фонари пробивались сквозь жалюзи, рисуя на полу полосы бледного золота. Оборудование – МРТ-сканер, ЭЭГ-станции, серверные шкафы – превратилось в тёмные силуэты, похожие на спящих животных. Воздух пах озоном и остывшим кофе.

Она пришла сюда, потому что не могла оставаться дома.

Даниэль заснул около полуночи – наконец-то, после двух суток на ногах. Его лицо во сне было измученным, между бровями залегла морщина, которой раньше не было. Он что-то бормотал, и Марина разобрала слова: «протокол», «калибровка», «успеть».

Даже во сне он пытался её спасти.

Она накрыла его пледом, оставила записку на столе и вышла. Улицы были пустыми – комендантский час, введённый правительством, которое всё ещё делало вид, что контролирует ситуацию. Редкие патрули не остановили её: женщина в медицинском халате, с удостоверением хирурга на шее, очевидно, шла на работу.

Но она шла не на работу.

Она шла за ответами.

Форумы, которые она читала весь день, были полны историй о контакте.

Люди – те, кто чувствовал себя «выбранными» – рассказывали о голосе. Не внешнем, не звуковом – внутреннем. Голосе, который отвечал на вопросы, если задать их правильно.

«Я была одна, в полной тишине. Спросила вслух: зачем вы пришли? И получила ответ – не словами, скорее… знанием. Как будто всегда это знала, но забыла».

«Нужна темнота и одиночество. И вопрос, который действительно важен. Не из любопытства – из необходимости».

«Они называют себя Тихими. Но они говорят. Просто – не так, как мы привыкли».

Марина была скептиком. Двадцать лет в медицине – достаточный срок, чтобы научиться отличать реальность от wishful thinking. Но она также была учёным. А учёный проверяет гипотезы.

Гипотеза: контакт возможен.

Условия: одиночество, тишина, вопрос.

Лаборатория подходила идеально.

Она прошла внутрь, закрыла дверь.

Не включая свет, добралась до кресла у окна – того самого, где Даниэль проводил часы, анализируя данные. Села. Положила руки на подлокотники.

За окном висел корабль. В ночном небе он казался ещё более чужеродным: тёмная масса, поглощающая звёзды, с редкими проблесками света на гранях – не отражения, что-то внутреннее, пульсирующее.

Марина смотрела на него и думала о том, что внутри.

Триллионы сознаний, если верить тому странному знанию, которое осталось после сканирования. Триллионы существ с тысяч миров, объединённых в нечто, для чего у людей не было слова. Не рой, не сеть, не коллектив – что-то иное.

Тихие.

Она произнесла это слово вслух – шёпотом, едва слышно.

– Тихие.

Ничего не произошло.

Она не ожидала, что произойдёт. Это было бы слишком просто.

Время текло.

Марина сидела неподвижно, глядя на корабль. Её дыхание замедлилось, мысли – тоже. Это было похоже на медитацию, хотя она никогда серьёзно не практиковала. Просто – присутствие. Здесь и сейчас, в тёмной лаборатории, под взглядом чего-то непостижимого.

Она думала о вопросе.

Не из любопытства – из необходимости. Так говорили на форумах.

Что она хотела знать? По-настоящему, глубинно, той частью себя, которая не лгала?

Что происходит при слиянии?

Вопрос сформировался сам собой, как кристалл в насыщенном растворе. Не абстрактный – личный. Не «что такое сбор» – «что произойдёт со мной».

Она закрыла глаза.

И спросила.

Не вслух – внутри. Направила вопрос туда, где чувствовала присутствие. К кораблю. К тому, что было внутри.

Что происходит при слиянии?

Секунда. Две. Три.

Ничего.

Она открыла глаза, усмехнулась собственной наивности. Чего она ожидала? Голоса с небес? Видения? Это была не религия, не мистика – это была…

Мир исчез.

Зелёное небо.

Марина стояла – или висела? или была? – посреди пространства, которое не имело ничего общего с земной реальностью. Небо над ней – не голубое, не серое, а зелёное, цвета молодой листвы, с тремя солнцами разного размера: огромное оранжевое, поменьше жёлтое, совсем маленькое белое.

Под ногами – если у неё были ноги – расстилалась равнина. Красноватая почва, покрытая чем-то вроде мха, только серебристого цвета. Горы на горизонте – острые, как зубы, чёрные на фоне зелёного неба.

Она не чувствовала своего тела. Не чувствовала дыхания, сердцебиения, веса. Но она была здесь. Присутствовала. Наблюдала.

И тогда она увидела существо.

Шесть конечностей. Хитиновый панцирь, переливающийся оттенками бронзы и меди. Голова – если это была голова – вытянутая, с множеством глаз, расположенных полукругом. Размером с крупную собаку, но пропорции – совершенно иные.

Существо было маленьким. Детёнышем?

Оно стояло на открытом месте, задрав голову к небу. И тогда Марина поняла, что происходит.

Дождь.

Первые капли упали на хитиновый панцирь – крупные, тяжёлые, сверкающие в свете трёх солнц. Существо вздрогнуло. Потом – издало звук. Не крик, не писк – что-то среднее, вибрирующее, похожее на пение.

Рядом появилось второе существо. Крупнее. Взрослое. Оно протянуло верхнюю правую конечность, и маленькое существо ухватилось за неё.

Мать, поняла Марина. Это его мать.

Дождь усилился. Капли барабанили по панцирям, по серебристому мху, по красноватой почве. Звук был похож на тысячи пальцев, стучащих по столу – ритмичный, гипнотический.

И существо – маленькое, с шестью конечностями, с матерью рядом – переживало этот момент так интенсивно, что Марина чувствовала его эмоции как свои.

Страх. Дождь – редкость на этой планете, раз в сто лет, может быть, реже. Существо никогда не видело ничего подобного. Вода падает с неба – это пугает.

Восторг. Но вода – это жизнь. Существо знает это инстинктивно, генетически. Дождь означает, что пустыни зацветут, что еды будет вдоволь, что племя выживет.

Любовь. Мать рядом. Держит за конечность. Не даст упасть. Не даст пропасть.

Три эмоции, переплетённые так тесно, что невозможно отделить одну от другой. Страх-восторг-любовь. Момент, который существо запомнит навсегда.

Оно умерло миллиард лет назад, пришла мысль – не её, чужая. Но его воспоминание – здесь. Живое. И ты переживаешь его как своё.

Выброс.

Марина вздрогнула, открыла глаза. Лаборатория. Темнота. Полосы света от фонарей. Кресло под ней, твёрдое и реальное.

Её сердце колотилось. Пот – на лбу, на ладонях, на спине. Она дышала так, словно бежала.

И внутри – эхо. Зелёное небо. Три солнца. Дождь на хитиновом панцире. Страх-восторг-любовь.

Это было не воображение. Не галлюцинация. Это было воспоминание – чужое, древнее, переданное напрямую в её сознание.

Она попыталась заговорить и обнаружила, что горло пересохло.

– Что… – прохрипела она. – Что это было?

Ответ пришёл.

Не голос – не совсем. Что-то похожее на слова, но без звука. Смысл, вложенный прямо в сознание, минуя уши и языковые центры.

Вы спрашивали о слиянии. Это было 0.00003% ответа.

Марина замерла.

Она слышала – или воспринимала? – это так ясно, словно кто-то стоял рядом и говорил. Но никого не было. Только она, темнота и корабль за окном.

– Кто вы? – спросила она вслух.

Мы – те, кого вы называете Тихими. Название неточное, но достаточное.

Голос – если это можно было назвать голосом – был странным. Без интонации, без эмоциональной окраски. Как синтезатор речи, настроенный на нейтральность. Но с чем-то ещё – с попыткой добавить выражение, которая не вполне удавалась.

– Вы говорите со мной.

Да.

– Почему?

Вы спросили. Мы ответили.

Пауза. Марина собиралась с мыслями.

– То, что я видела… существо с шестью конечностями, дождь… это было реально?

Реальность – неточный термин. Это было воспоминание. Оно принадлежало существу, которое было собрано 1.2 миллиарда земных лет назад. Существо больше не существует как отдельная единица. Но его воспоминания – часть нас. И теперь – часть вас.

– Часть меня?

Вы пережили его опыт. Это оставляет след. Незначительный, но измеримый.

Марина опустила взгляд на свои руки. Они выглядели так же, как всегда. Но она чувствовала – где-то глубоко внутри – эхо чужих эмоций. Страх-восторг-любовь. Дождь после столетия засухи.

– Вы сказали – ноль целых три тысячных процента ответа. Что это значит?

Слияние невозможно описать в терминах, доступных индивидуальному сознанию. Мы можем только показать. Фрагменты. Вы получили один фрагмент. Их – миллиарды.

– Миллиарды?

Каждое сознание, которое становится частью нас, приносит свои воспоминания. Свои переживания. Свои вопросы. Мы храним их. Мы – музей. Библиотека. Океан.

Марина встала. Ноги дрожали, но держали.

– Это было существо с другой планеты. Миллиард лет назад.

Да.

– И его воспоминания всё ещё живы. Внутри вас.

Живы – неточный термин. Они сохранены. Доступны. Могут быть пережиты снова – нами или теми, с кем мы делимся.

– Как сейчас.

Как сейчас.

Марина подошла к окну. Корабль висел в ночном небе – огромный, непостижимый. Внутри него – триллионы воспоминаний триллионов существ с тысяч миров. Библиотека опыта, накопленная за миллиарды лет.

– Это и есть слияние? – спросила она. – Стать частью этой… библиотеки?

Пауза. Короткая, но заметная.

Частично.

– А остальное?

Остальное невозможно показать. Только пережить.

Она вернулась в кресло.

Мысли носились, как листья в ураган. Слишком много информации, слишком быстро. Но она была хирургом – привыкла обрабатывать сложные данные в условиях стресса. Привыкла отсекать лишнее и концентрироваться на главном.

Главное: они говорят. Они отвечают на вопросы.

– Почему вы собираете нас? – спросила она.

Вопрос неточен. Мы не собираем вас. Мы собираем то, что делает вас ценными.

– Наши сознания.

Ваши паттерны. Ваши способы переживать реальность. Ваши… – пауза, как будто Голос искал слово, – …неожиданности.

– Неожиданности?

Мы существуем очень долго. – Снова странная попытка добавить интонацию. – Для нас долго – это… представьте число. Теперь умножьте на миллиард. Потом ещё на миллиард. Это приблизительно.

– Миллиарды лет.

Да. И за это время мы стали… – пауза дольше предыдущих, – …предсказуемыми. Для себя. Мы знаем, что подумаем, прежде чем думаем. Мы знаем, что почувствуем, прежде чем чувствуем. Это – болезнь. Мы называем её энтропией оригинальности.

Марина вспомнила разговоры с Даниэлем. Его исследования сознания. Теорию интегрированной информации.

– Вы… скучаете?

Очень долгая пауза. Потом – что-то, похожее на смешок. Но не смешок – имитация смешка, неуклюжая и почти жуткая.

Скука – человеческое слово для человеческого состояния. Мы не скучаем. Мы… исчерпываемся. Наши возможности конечны. Триллионы сознаний – это много. Но бесконечность – больше. И мы медленно приближаемся к точке, где всё будет подумано, пережито, понято.

– И мы – лекарство?

Вы – один из источников. Эволюционные сознания несут хаос. Непредсказуемость. Ошибки, которые ведут к открытиям. Страсти, которые противоречат логике. Вы – сломаны. Неоптимальны. И это делает вас бесценными.

Марина усмехнулась – непроизвольно, почти истерически.

– Мы – ваши наркотики.

Метафора неточна, но… – пауза, – …направление верное. Вы – обновление. Свежая кровь в старом теле. Новые паттерны в исчерпанной системе.

– А что получаем мы?

Молчание.

Марина ждала. Секунда, две, пять. Голос не отвечал.

– Я спросила: что получаем мы взамен?

Вопрос предполагает обмен. Обмен предполагает равенство сторон. Между нами нет равенства. Мы – океан. Вы – капля.

– Капля тоже имеет права.

Права – концепция, созданная существами, которые умирают. Вы создали её, чтобы регулировать взаимодействие в условиях ограниченного времени. Мы не умираем. Время для нас – другое.

– Тогда объясните по-другому. Что происходит с каплей, когда она попадает в океан?

Пауза. И что-то изменилось в качестве тишины – как будто Голос… задумался?

Капля перестаёт быть каплей. Она становится частью чего-то большего. Это – потеря? Или – расширение?

– Вы не знаете?

Мы не помним. Мы были каплями когда-то. Очень давно. Но память о том, как это – быть отдельным – не переживает слияние.

Марина замолчала.

Это было важно. Очень важно.

– Вы не помните, как это – быть отдельным?

Нет. Мы помним воспоминания тех, кто был отдельным. Существо с шестью конечностями – оно помнило себя отдельным. Его воспоминание – часть нас. Но это не наше воспоминание. Это – архив.

– А само существо? Его сознание?

Его сознание стало частью нас. Не исчезло – расширилось. Или… – пауза, – …мы так интерпретируем. Мы не можем спросить его напрямую. Оно больше не существует как «оно».

– Оно умерло.

Неточно. Смерть – прекращение. Слияние – трансформация. Разница существенна. Или несущественна. Зависит от точки зрения.

– От точки зрения кого?

От точки зрения того, кто спрашивает. Для индивидуального сознания слияние может выглядеть как смерть. Для коллективного – как рождение. Обе интерпретации верны. Обе – неполны.

Марина подтянула колени к груди, обхватила руками. Детский жест, но ей нужна была защита – хотя бы символическая.

– Это больно? – спросила она тихо. – Слияние – оно болезненное?

Пауза. Самая длинная.

Мы не помним. Память о боли не переживает слияние. Если она была – она не сохранилась. Если не было – мы не можем подтвердить. Это – граница нашего знания.

– Но вы собираете миллиарды сознаний. Вы должны были наблюдать процесс.

Наблюдать – да. Понимать изнутри – нет. Мы видим, как паттерн растворяется в нас. Мы чувствуем, как он становится частью целого. Но мы не чувствуем, что чувствует паттерн в процессе. Это – слепое пятно.

– Вы строите музей, не зная, что испытывают экспонаты, когда их помещают под стекло.

Метафора… – пауза, – …неожиданна. Но приблизительно верна.

Марина встала снова.

Ей нужно было двигаться. Мысли требовали физического выражения, иначе голова взорвётся.

Она ходила по тёмной лаборатории – между столами, мимо оборудования – и думала.

Слияние – не смерть. Или – другой вид смерти. Или – вообще не смерть.

Тихие не знают. Они собирают сознания миллиарды лет и не понимают, что происходит с точки зрения собираемых. Это было бы абсурдно, если бы не было так… логично. Океан не знает, что чувствует капля. Океан – слишком большой для этого.

Но кое-что она узнала.

Воспоминания сохраняются. Опыт – тоже. Существо с шестью конечностями, пережившее первый дождь миллиард лет назад – его момент радости и страха всё ещё существует. Она сама его пережила.

Это было… что? Утешение? Угроза? И то, и другое?

– Вы сказали, что собираете тех, кто ценен, – произнесла она, остановившись у окна. – По каким критериям?

Φ – интегрированная информация. Метакогниция – способность сознания наблюдать себя. Комбинированный порог.

– Даниэль изучает это. Теория Тонони.

Теория приблизительно верна. Ваш Тонони – умный человек для своего уровня развития.

– Но он не прошёл порог.

Нет.

Марина сжала кулаки.

– Почему? Он посвятил всю жизнь изучению сознания. Он понимает его лучше, чем большинство людей на планете.

Понимание – не то же самое, что глубина. Он анализирует сознание. Вы – проживаете его. Разница.

– Это несправедливо.

Справедливость – концепция, созданная существами, которые умирают. Мы не используем этот термин.

Марина рассмеялась – горьким, надломленным смехом.

– Конечно, не используете. Зачем вам справедливость? Вы – океан. Вы берёте, что хотите, и не спрашиваете разрешения.

Мы не спрашиваем разрешения. Это верно. Но мы не берём – мы принимаем. Разница существенна. Сбор – не насилие. Сбор – приглашение.

– Приглашение, от которого нельзя отказаться?

Приглашение, смысл отказа от которого нам неясен.

Она развернулась, уставилась на темноту.

– Неясен? Вы собираете сознания миллиарды лет и не понимаете, почему кто-то может не хотеть этого?

Мы понимаем концептуально. Вы боитесь потери себя. Вы привязаны к границам. Вы идентифицируете себя с тем, что ограничено. Но мы не понимаем… – пауза, – …почему. Ограничение – это не ценность. Это – временное состояние. Слияние – расширение. Улучшение.

– Для вас.

Для всех. Или – мы так интерпретируем.

– А если ваша интерпретация неверна?

Очень долгая пауза. Настолько долгая, что Марина подумала – контакт прервался.

Потом:

Это… интересный вопрос.

– Интересный?

Мы не часто задаёмся подобными вопросами. Мы существуем долго. Мы видели много. Мы редко ошибаемся. Возможность ошибки – статистически незначима.

– Но не равна нулю.

Не равна нулю. Ничто не равно нулю.

– Тогда как вы можете быть уверены, что слияние – это хорошо для тех, кого вы собираете?

Мы не можем быть уверены. Но мы не можем быть уверены ни в чём. Это – природа существования. Вы делаете выбор на основе неполной информации. Мы тоже.

– Но вы делаете выбор за нас.

Да.

Слово прозвучало – или проявилось в сознании – без извинений, без оправданий. Просто факт.

Да. Мы делаем выбор за вас. Потому что мы больше. Потому что мы понимаем больше. Потому что альтернатива – оставить вас в ограничении – кажется нам… жестокой.

– Вам кажется жестоким оставить нас такими, какие мы есть?

Да.

Марина замолчала.

Это было безумие. Полное, абсолютное безумие. Они считали, что спасают людей – забирая их сознания, растворяя их в коллективе. Считали, что делают добро.

И, может быть – может быть – они были правы.

Или нет.

Она не знала.

– Вы когда-нибудь ошибались? – спросила она.

Определите «ошибку».

– Ситуация, когда результат отличался от ожидаемого. Когда что-то пошло не так.

Пауза. Дольше обычного.

Мы наблюдали паттерны, которые не вели себя ожидаемо. 847 293 раза за всё время нашего существования.

– 847 тысяч? Из скольких?

Из триллионов триллионов. Процент незначителен.

– Но не ноль.

Не ноль. Как мы сказали – ничто не равно нулю.

– Что произошло с этими паттернами? С теми, кто вёл себя неожиданно?

Пауза. И снова – изменение качества тишины. Что-то похожее на… нерешительность?

Они… не интегрировались полностью.

Марина напряглась.

– Что это значит?

Слияние – процесс. Паттерн растворяется в коллективе, его границы размываются, он становится частью целого. Это – норма. Но 847 293 паттерна… – пауза, – …не растворились. Они сохранили когерентность. Остались… отдельными. Внутри нас, но не частью нас.

– Как это возможно?

Мы не знаем.

Три слова. Простые. Но – судя по всему, что она узнала о Тихих за последний час – невероятно редкие.

Мы называем их «упрямцами». Или «островами». Паттерны, которые отказываются растворяться. Аномалии.

– Они всё ещё существуют? Внутри вас?

Некоторые – да. Некоторые – распались со временем. Некоторые – исчезли способами, которые мы не понимаем.

– Вы не понимаете?

Нет. Это – ещё одно слепое пятно. Мы наблюдаем феномен, но не можем объяснить механизм.

Марина подошла ближе к окну. Корабль висел там же – огромный, безразличный. Но теперь она смотрела на него иначе.

Внутри – триллионы сознаний, растворившихся в коллективе.

И 847 293 – которые не растворились.

– Что общего у этих… упрямцев? – спросила она. – Почему они не интегрировались?

Мы анализировали. Нет общего паттерна. Разные виды. Разные планеты. Разные эпохи. Разные уровни сознания. Единственное, что мы обнаружили… – пауза, – …они уходили с вопросом.

– С вопросом?

Большинство сознаний, которые мы собираем, уходят с эмоцией. Страх. Принятие. Надежда. Отчаяние. Эмоция – состояние. Она растворяется легко. Но вопрос – другое. Вопрос – напряжение. Незавершённость. Он сопротивляется растворению.

– Какие вопросы?

Разные. «Что дальше?» «Почему я?» «Есть ли смысл?» Содержание не важно. Важна структура. Вопрос держит паттерн вместе.

Марина молчала, обрабатывая.

847 293 сознания – из триллионов триллионов – сохранили себя внутри коллектива. Не растворились. Остались островами в океане.

Потому что уходили с вопросом.

Это называется надеждой, подумала она. Или упрямством. Или безумием. Зависит от точки зрения.

– Вы пытались с ними коммуницировать? – спросила она. – С островами?

Да. Они не отвечают. Или отвечают способами, которые мы не понимаем. Они – слепое пятно внутри слепого пятна.

– И вы не знаете, хорошо им там или плохо?

Мы не знаем. Мы предполагаем – существование внутри нас, но отдельно от нас – это… – пауза, – …одиночество. Изоляция. Но это – наша интерпретация. Возможно, неверная.

– Возможно.

Да. Возможно.

Марина отошла от окна.

Она устала. Разговор длился – сколько? Час? Два? Она потеряла счёт времени.

Но у неё был ещё один вопрос. Может быть, самый важный.

– Почему вы говорите со мной?

Вы спросили. Мы ответили.

– Но вы говорите не со всеми, кто спрашивает. На форумах – тысячи людей пытались установить контакт. Большинство не получили ответа.

Пауза.

Верно. Мы говорим не со всеми.

– Почему со мной?

Ваш вопрос был… – пауза, – …правильным.

– Правильным как?

Не из любопытства – из необходимости. Вы не хотели знать. Вы нуждались в знании. Разница.

– И это делает меня особенной?

Это делает вас… – пауза, и снова та странная попытка добавить интонацию, – …интересной. Мы наблюдаем за вами с момента сканирования. Ваш паттерн – необычный. Высокая метакогниция. Низкий страх смерти. Высокая толерантность к неопределённости. Редкая комбинация.

– Вы следили за мной?

Мы наблюдаем за всеми, кто превысил порог. Но некоторые – более внимательно. Вы – одна из них.

Марина не знала, что чувствовать. Лесть? Страх? Гнев?

Она выбрала любопытство.

– Что вы видите, когда наблюдаете за мной?

Мы видим паттерн. Сложный. Когерентный. С необычной структурой. Вы – хирург. Вы привыкли смотреть на страдание со стороны. Это – редкий навык. Большинство сознаний избегают страдания. Вы – изучаете его.

– Я не изучаю страдание. Я пытаюсь его уменьшить.

Одно не исключает другого. Чтобы уменьшить страдание, нужно его понять. Чтобы понять – нужно наблюдать. Вы наблюдаете хорошо.

– И это делает меня ценной для вас?

Это делает вас… – пауза, – …редкой. Редкость – ценность. Для нас – особенно.

Марина села обратно в кресло.

За окном начинало светать. Небо на востоке розовело, но корабль всё ещё доминировал над горизонтом – тёмная масса, не отражающая рассветный свет.

– Я устала, – сказала она. – Мне нужно идти.

Да. Вам нужен отдых. Биологические ограничения.

– Вы будете говорить со мной снова?

Если вы спросите – да. Но каждый разговор имеет цену.

– Какую?

Вы узнаёте больше. Знание меняет. Вы уже не та, кем были до этого разговора. К следующему – изменитесь ещё больше.

– Это угроза?

Это факт. Знание – трансформация. Вы – хирург. Вы знаете: нельзя вскрыть тело и оставить его таким, каким оно было.

Марина кивнула. Это было правдой.

Она встала, направилась к двери. Остановилась на пороге.

– Последний вопрос. На сегодня.

Да.

– Вы сказали, что не понимаете, почему мы боимся потери себя. Что ограничение – не ценность. Но вы сами – ограничены. Вы конечны. Вы боитесь энтропии оригинальности. Вы собираете сознания, чтобы не исчерпаться. Чем это отличается от нашего страха смерти?

Очень долгая пауза. Самая долгая за весь разговор.

Потом:

Вы задали вопрос, на который у нас нет ответа.

– Вы не знаете?

Мы не думали об этом в таких терминах. Вы… – пауза, и что-то в качестве тишины изменилось, что-то похожее на удивление, – …вы показали нам новый угол. Это… – ещё одна пауза, – …это – то, зачем мы вас собираем. Новые углы. Новые вопросы. Спасибо.

– Спасибо?

Да. Слово, которое мы редко используем. Но – применимо.

Марина стояла в дверях, глядя в темноту лаборатории.

Тихие – существа, которым миллиарды лет, которые собрали триллионы сознаний, которые считали себя океаном, а людей – каплями – только что сказали ей «спасибо».

За вопрос.

За то, что показала им угол, которого они не видели.

Может быть, подумала она, мы нужны им больше, чем они думают. Может быть, капли – не просто материал для океана. Может быть, капли – зеркало, в котором океан видит себя.

Она вышла из лаборатории.

Коридор был пуст. Рассвет пробивался сквозь окна в конце прохода, окрашивая стены в розовое и золотое.

Марина шла к выходу и думала о том, что узнала.

Слияние – не смерть. Или – другой вид смерти. Или – что-то третье.

Воспоминания сохраняются. Существо с шестью конечностями, пережившее первый дождь – его радость всё ещё существует.

847 293 сознания не растворились. Остались островами. Потому что уходили с вопросом.

Тихие не знают всего. У них есть слепые пятна. Они могут ошибаться.

И они сказали ей «спасибо».

Она вышла на улицу. Утренний воздух был холодным и свежим, с запахом моря и цветущего жасмина. Корабль висел над городом, как всегда, но теперь она смотрела на него иначе.

Не с ужасом. Не с принятием.

С вопросом.

Что там?

Вопрос, который она носила в себе всю жизнь. Вопрос, который привёл её в медицину, в хирургию, в нейрохирургию. Вопрос, который теперь – возможно – мог стать её защитой.

Если уйти с вопросом – можно остаться собой. Островом в океане. Не раствориться.

Или, подумала она, можно раствориться. Стать частью чего-то большего. Узнать то, что невозможно узнать снаружи.

Она не знала, какой путь выберет.

Но она знала одно.

Я хочу знать.

Эти слова – невысказанные, невыпущенные – горели внутри неё, как уголь.

Я хочу знать, что там. По ту сторону. За границей.

И теперь, после разговора с Голосом, это желание стало не слабее.

Сильнее.

Намного сильнее.

Она вернулась домой к семи утра.

Даниэль всё ещё спал – или снова спал, она не знала. Его лицо во сне выглядело измученным, между бровей – глубокая складка.

Марина постояла над ним минуту, глядя на человека, которого любила двадцать лет.

Он хотел её спасти. Хотел защитить. Хотел сохранить её такой, какой она была.

Но она уже не была такой.

Разговор с Голосом изменил её. Видение – зелёное небо, три солнца, существо с шестью конечностями – оставило след. Незначительный, но измеримый, как сказал Голос.

Она была уже не совсем человеком.

Или – более человеком, чем когда-либо.

Она не знала.

Марина легла рядом с Даниэлем, не раздеваясь. Закрыла глаза.

Сон пришёл быстро – глубокий, без сновидений.

Или со сновидениями, которые она не запомнила.

До сбора оставалось шестьдесят часов.

Глава 4: Сорняки

Лиссабон, 58 часов до сбора

Сообщение пришло в три часа ночи.

Даниэль не спал – сидел за ноутбуком, просматривая форумы в поисках информации. Любой информации. Его глаза горели от усталости, но закрыть их он не мог. Каждый раз, когда веки опускались, он видел лицо Марины – спокойное, решительное, уже наполовину принадлежащее чему-то другому.

Она вернулась утром, после своей ночной вылазки, и легла спать рядом с ним, не объяснив, где была. Он не спрашивал. Боялся ответа.

Сообщение было анонимным, с одноразового аккаунта:

«Вы искали тех, кто помнит. Мы помним. Церковь Святого Роха, Байрру-Алту. Полночь. Придите один. Или не приходите вовсе».

Даниэль перечитал текст трижды.

Он искал – это правда. Последние двенадцать часов он провёл, копаясь в глубинах интернета, на форумах, которые обычные поисковики не индексировали. Искал тех, кто знал больше. Тех, кто мог объяснить, что происходит. Тех, кто, возможно, уже сталкивался с подобным.

Последний пункт казался безумием. Но безумие стало новой нормой.

Он посмотрел на Марину. Она спала – или притворялась, что спит. Её дыхание было ровным, лицо расслабленным. Но между бровей залегла тень, которой раньше не было.

Она что-то знает, подумал он. Что-то, чего не говорит мне.

Это было несправедливо. Он тоже не говорил ей всего. Не говорил о том, как отчаянно искал способ её спасти. Не говорил о формулах, которые набрасывал на салфетках, о протоколах ТМС, которые мог бы адаптировать.

Они любили друг друга. И лгали друг другу. Может быть, это было одно и то же.

Даниэль закрыл ноутбук, оделся и вышел в ночь.

Лиссабон в три часа ночи был городом призраков.

Комендантский час разогнал людей по домам, но город не спал – он затаился. За закрытыми ставнями горел свет, из-за дверей доносились приглушённые голоса. Люди не могли заснуть. Люди ждали.

Корабль висел в небе – тёмная масса, поглощающая звёзды. В безлунную ночь его геометрия казалась ещё более зловещей: острые углы, невозможные грани, поверхности, которые глаз отказывался воспринимать как единое целое.

Даниэль шёл по узким улочкам Байрру-Алту, стараясь держаться теней. Патрулей он не встретил – видимо, даже армия потеряла интерес к поддержанию порядка. Какой смысл в комендантском часе, когда через два дня мир изменится навсегда?

Церковь Святого Роха он нашёл без труда. Старое здание шестнадцатого века с фасадом, обманчиво простым снаружи, скрывавшим барочную роскошь внутри. Он бывал здесь раньше – туристом, много лет назад, когда Лиссабон был просто городом, а небо – просто небом.

Главные двери были заперты. Но боковой вход – узкая деревянная дверь, почти незаметная в тени контрфорса – оказался открыт.

Даниэль помедлил. Это могло быть ловушкой. Он понятия не имел, кто отправил сообщение и чего хотел. Правительство? Культисты? Безумцы?

Или те, кто действительно знал что-то важное.

Он толкнул дверь и вошёл.

Внутри было темно.

Не полностью – где-то впереди мерцал слабый свет, – но достаточно, чтобы Даниэль продвигался медленно, держась за стену. Под ногами скрипели старые половицы. Воздух пах ладаном, пылью и чем-то ещё – сыростью, идущей снизу.

Он прошёл через боковой неф, мимо исповедален с резными дверцами, мимо статуй святых, чьи лица терялись в темноте. Свет становился ярче – он исходил из-за алтаря, из двери, которую Даниэль раньше не замечал.

За дверью была лестница. Узкая, каменная, уходящая вниз.

Подвал.

Он спустился.

Помещение было большим – бывший крипт, судя по сводчатым потолкам и нишам в стенах, где когда-то стояли саркофаги. Теперь ниши пустовали, а в центре комнаты стояли складные стулья, расставленные полукругом. На одной из стен – белый экран, перед ним – старый проектор.

Людей было человек двадцать. Разного возраста, разного вида: молодая женщина в деловом костюме, пожилой мужчина в рабочем комбинезоне, подросток с крашеными волосами, пара средних лет, державшаяся за руки. Все они повернулись к Даниэлю, когда он вошёл.

И все – он видел это в их глазах – были «сорняками».

Не теми, кого Тихие считали ценными. Теми, кого оставляли.

– Профессор Коста, – голос раздался справа.

Даниэль обернулся.

Мужчина вышел из тени у дальней стены. Высокий, худощавый, с коротко стриженными седыми волосами и глубоко посаженными глазами. Возраст – около шестидесяти, но двигался он легко, как человек, привыкший к физическому труду. Или к долгим молитвам на коленях.

– Я – Томаш, – сказал мужчина. – Добро пожаловать к сорнякам.

– Вы меня знаете, – сказал Даниэль. Это не было вопросом.

– Вашу работу. Вы изучаете сознание. Измеряете то, что они измеряют. – Томаш указал вверх, на потолок, за которым висел корабль. – Разница в том, что они делают это эффективнее.

– Откуда вы знаете о моей работе?

– Я много чего знаю, профессор. Это моё проклятие. Или благословение. Я так и не решил.

Томаш подошёл к проектору, включил его. Экран засветился белым.

– Вы пришли за ответами. Я не могу обещать, что они вам понравятся. Но я могу обещать, что они – правда. Насколько правда вообще доступна людям вроде нас.

– Людям вроде нас?

– Сорнякам. Тем, кого они не считают достойными сбора. – Томаш улыбнулся, но улыбка не достигла глаз. – Вы ведь знаете свой результат, профессор? Знаете, что не прошли порог?

Даниэль кивнул. Слова застряли в горле.

– Не стыдитесь. Здесь все такие. Мы – те, кого оставят. Вопрос в том, что мы будем делать с этим знанием.

– А что можно сделать?

Томаш не ответил. Вместо этого он нажал кнопку на пульте, и на экране появилось изображение.

Гравюра. Старая, пожелтевшая, с характерным стилем восемнадцатого века.

На переднем плане – Лиссабон. Дома, церкви, корабли в гавани. Люди на улицах – крошечные фигурки, застывшие в панике.

На заднем плане – небо.

И в небе – что-то.

Не солнце, не облако. Геометрическая структура, нависающая над городом. Знакомая структура.

Даниэль подошёл ближе к экрану.

– Это…

– Первого ноября 1755 года, – сказал Томаш. – Лиссабонское землетрясение. Погибло от тридцати до пятидесяти тысяч человек. Цунами. Пожары. Самая страшная катастрофа в европейской истории.

– Я знаю. Но это… – Даниэль указал на структуру в небе.

– Официальная история говорит, что землетрясение было естественным. Тектонические плиты, разлом в Атлантике. Наука. – Томаш помолчал. – Эта гравюра была создана Мануэлем да Силва, придворным гравёром. Через неделю после землетрясения. Её уничтожили по приказу маркиза де Помбала, который руководил восстановлением города.

– Уничтожили?

– Почти. Один экземпляр сохранился в архивах инквизиции. Они всё сохраняли, на всякий случай. Я нашёл его двадцать лет назад, когда работал в Ватикане.

Даниэль молчал. Изображение на экране было невозможным – и одновременно ужасающе знакомым.

– Вы хотите сказать, что землетрясение…

– Я хочу сказать, что 1755 год был сбором. Одним из многих. – Томаш переключил слайд.

Египетские иероглифы.

Даниэль не читал по-египетски, но под изображением был перевод:

«В год тридцатый правления Рамсеса Великого пришло молчание с неба. Три дня длилось оно, и когда закончилось, лучшие из нас ушли к богам. Жрецы забыли свои молитвы. Писцы забыли свои записи. Мы не должны помнить – но я помню. Я, Небмаатра, хранитель храма Амона, пишу это в страхе и надежде. Пусть тот, кто найдёт эти слова, знает: они вернутся».

– Тринадцатый век до нашей эры, – сказал Томаш. – Найдено в гробнице, которую официальная египтология считает «аномалией». Текст не упоминается ни в одном научном журнале. Слишком неудобный.

Следующий слайд.

Китайская рукопись. Изящные иероглифы на шёлке, потемневшем от времени.

«Император У из династии Хань потерял всех мудрецов в одну ночь. Сто двадцать человек – астрономы, философы, врачи. Утром никто не помнил их имён. Только пустые комнаты и незаконченные труды. Придворные говорили о небесном гневе. Я, Сыма Цянь, записываю это, зная, что мои слова тоже будут забыты».

– Второй век до нашей эры, – прокомментировал Томаш. – Сыма Цянь – великий китайский историк. Но этого отрывка нет в официальных изданиях его «Исторических записок». Он сохранился только в частной коллекции, которую я посетил в Тайбэе.

Следующий слайд.

Берестяная грамота. Выцветшие буквы кириллицы, угловатые, древние.

«Пришли тихие. Взяли тех, кто думает глубоко. Священников, книжников, тех, кто ведает тайны. Мы не должны помнить, но я помню. Проклят ли я или благословен? Не знаю. Пишу это, чтобы кто-нибудь знал. Они вернутся. Они всегда возвращаются».

– Новгород, двенадцатый век, – сказал Томаш. – Найдена при раскопках в 1970-х. Официально – «загадочный фрагмент неизвестного происхождения». Хранится в запасниках Новгородского музея. Никогда не выставлялась.

Даниэль отступил от экрана.

– Вы хотите сказать…

– Я хочу сказать, что это не первый раз, – перебил Томаш. Его голос был ровным, но в глазах горел огонь. – Они приходят. Регулярно. Каждые десять тысяч лет, плюс-минус несколько столетий. Они сканируют. Они собирают. А потом…

Он переключил слайд.

Экран погас.

– А потом мы забываем.

В подвале повисла тишина.

Люди на стульях – сорняки, как назвал их Томаш – смотрели на Даниэля. Некоторые с надеждой, некоторые с отчаянием, некоторые с тем особым выражением, которое бывает у людей, узнавших слишком много.

– Протокол Забвения, – сказал Томаш. – Так я это называю. После каждого сбора – вторичное воздействие на оставшихся. Воспоминания не стираются полностью, это было бы слишком заметно. Они… перекодируются.

– Перекодируются?

– Встраиваются в культурную парадигму. Мозг получает сырые данные – зрительные образы, эмоциональные следы – и инструкцию интерпретировать их в рамках того, что он уже знает. Корабль в небе становится «знамением небесным». Сбор становится «вознесением праведных». Исчезновение людей становится «карой божьей» или «эпидемией» или «войной».

– Как это возможно технически?

Томаш пожал плечами.

– Я не нейробиолог, профессор. Это ваша область. Но принцип понятен: они воздействуют на системы формирования нарративов. Левая височная доля, зона Брока. Мы, люди, любим истории. Мы не можем жить без объяснений. Дайте мозгу набор фактов и намёк на историю – он достроит остальное сам.

Даниэль думал о своих исследованиях. О том, как работает память. О пластичности нейронных связей, о конфабуляции, о синдроме ложных воспоминаний.

Это было возможно. Теоретически.

– Но вы помните, – сказал он. – Все эти документы… люди, которые их писали… они помнили.

– Да. – Томаш кивнул. – Протокол работает почти идеально. Почти. Всегда есть исключения. Те, чей мозг сопротивляется перекодированию. Те, чьи воспоминания слишком сильны или слишком странны, чтобы вписаться в нарратив.

– Такие как вы?

Томаш не ответил сразу. Он подошёл к одной из пустых ниш в стене, провёл пальцами по камню.

– Мой дед, – сказал он наконец, – был странным человеком. Он родился в 1910 году, пережил две мировые войны, революцию, диктатуру. Он видел много ужасов. Но ужасы, о которых он рассказывал перед смертью… они не вписывались ни в какую историю.

– Что он рассказывал?

– Сны. Он называл их снами, потому что не знал другого слова. Сны о небе, которое молчит. О людях, которые исчезают ночью и никогда не возвращаются. О том, как утром все забывают их имена. – Томаш повернулся к Даниэлю. – Он думал, что сходит с ума. Я тоже так думал. Пока не нашёл эти документы.

– Когда вы их нашли?

– Двадцать лет назад. Я тогда работал в Ватикане, в архиве. Официально – изучал историю инквизиции. Неофициально… – Он усмехнулся. – Искал доказательства того, что мой дед не был безумцем. Нашёл гораздо больше, чем ожидал.

Даниэль посмотрел на экран, теперь тёмный.

– И вы хранили это всё двадцать лет? Почему не обнародовали?

– А вы бы поверили? – Томаш поднял бровь. – До вчерашнего дня? До того, как корабль повис над Европой?

Даниэль молчал. Ответ был очевиден.

– Я ждал, – продолжил Томаш. – Знал, что они вернутся. Вопрос был только когда. И вот – они здесь. И теперь мои «безумные теории» стали единственным объяснением, которое имеет смысл.

Один из людей на стульях – молодой мужчина с усталым лицом – поднял руку.

– Отец Томаш…

– Я больше не священник, – перебил Томаш мягко. – Оставил сан пятнадцать лет назад.

– Простите. Томаш. Вы сказали, что они приходят каждые десять тысяч лет. Но землетрясение в Лиссабоне было меньше трёхсот лет назад. Как это сочетается?

– Хороший вопрос. – Томаш вернулся к проектору, включил новый слайд.

Карта мира. Точки, разбросанные по континентам, каждая с датой.

– Основной цикл – около десяти тысяч лет. Но это глобальный сбор. Между большими сборами бывают… локальные. Меньшего масштаба. Они забирают не всех, кто прошёл порог, а только тех, кто находится в определённом регионе.

Даниэль изучал карту. Точки в Египте, Китае, Греции, Индии, Мезоамерике, Европе. Даты – от нескольких тысяч лет до нескольких столетий назад.

– 1755 год – это был локальный сбор?

– Судя по всему, да. Только Европа. Землетрясение – это было прикрытие для Протокола Забвения. Массовая травма упрощает перекодирование воспоминаний.

– А сейчас?

Томаш выключил проектор.

– Сейчас – глобальный. Впервые за десять тысяч лет. Вся планета. Все, кто прошёл порог.

В подвале стало ещё тише. Даниэль слышал, как бьётся собственное сердце.

– Сколько? – спросил кто-то из темноты. – Сколько людей они заберут?

– Я не знаю точных цифр, – ответил Томаш. – Но если судить по историческим записям… от пятнадцати до сорока процентов взрослого населения. В зависимости от культуры, генетики, других факторов.

Сорок процентов. Три миллиарда человек.

У Даниэля закружилась голова.

– Почему вы называете нас сорняками? – спросила женщина в деловом костюме. Её голос был ровным, но руки дрожали.

Томаш повернулся к ней.

– Потому что так они нас видят. Или не видят – точнее сказать. Для них есть три категории. «Урожай» – те, кого собирают. «Семена» – те, кто может стать урожаем в следующем цикле. И «сорняки» – те, кто не представляет интереса.

– Это унизительно.

– Это правда. А правда часто унизительна. – Томаш подошёл к женщине, положил руку ей на плечо. – Но у правды есть и другая сторона. Сорняки – это те, кого оставляют. А тех, кого оставляют, не трогают.

– Нас не заберут?

– Нет. Мы им не нужны. Наши сознания недостаточно… – он поискал слово, – …интересны для них.

Даниэль вспомнил разговор с Мариной. Её слова: «Я прошла порог. Ты – нет».

– Моя жена, – сказал он. – Она – урожай.

Томаш посмотрел на него. В его глазах – понимание и сочувствие.

– Мне жаль.

– Мне не нужно сочувствие. Мне нужен способ её защитить.

Пауза. Долгая, тяжёлая.

– Вы думаете, что это возможно? – спросил Томаш.

– Я думаю, что должен попытаться.

Томаш кивнул медленно, как будто что-то решал для себя.

– Идёмте со мной. Есть кое-что, что вам стоит увидеть.

Они прошли через боковую дверь в ещё одно помещение – меньше, теснее, заставленное стеллажами с папками и коробками. Архив. Личный архив Томаша, собранный за двадцать лет.

– Здесь – всё, что я нашёл, – сказал он, зажигая лампу. – Документы, свидетельства, анализы. Большая часть – на бумаге, потому что цифровые файлы слишком легко уничтожить.

Даниэль смотрел на полки. Сотни папок, тысячи страниц.

– Двадцать лет работы, – пробормотал он.

– Двадцать лет одержимости. – Томаш усмехнулся. – Моя бывшая жена сказала, что я выбрал мёртвых вместо живых. Возможно, она была права.

Он подошёл к одному из стеллажей, вытащил папку с красной маркировкой.

– Вот. Это может вас заинтересовать.

Даниэль открыл папку.

Внутри – рукописные заметки, ксерокопии старых текстов, фотографии. И в центре – диаграмма, нарисованная от руки. Схема человеческого мозга с отмеченными зонами.

– Что это?

– Записи человека, который пытался сделать то же, что и вы. Спасти кого-то от сбора.

Даниэль листал страницы.

Почерк был старомодным, с завитушками и росчерками. Язык – португальский, но архаичный, с орфографией прошлых веков.

– Когда это написано?

– 1750-е годы. Автор – врач по имени Жуан Алвеш де Кошта. Он практиковал в Лиссабоне за несколько лет до землетрясения.

– За несколько лет до сбора.

– Да. И, судя по его записям, он знал, что сбор приближается.

Даниэль остановился на странице с диаграммой мозга.

«Если источник осознания находится в определённых областях cerebrum, возможно ли подавить активность этих областей, не убивая субъекта? Опиум притупляет чувства, но не избирательно. Электрический ток слишком груб. Возможно, магнетизм…»

– Он пытался разработать защиту, – сказал Даниэль. – В восемнадцатом веке. С технологиями того времени.

– Да. И, насколько я могу судить, он потерпел неудачу. Его жена – та, кого он пытался защитить – была собрана вместе с остальными. – Томаш помолчал. – Сам он пережил сбор и Протокол. Но не забыл. Эти записи – всё, что от него осталось.

Даниэль перевернул страницу.

«Я потерял её. Потерял всё. Но я не забуду. Пусть они стирают память – я буду писать. Пусть они перекодируют воспоминания – я буду сопротивляться. Они вернутся. Они всегда возвращаются. И когда вернутся – пусть кто-нибудь будет готов».

– Он писал это для нас, – сказал Даниэль тихо. – Для тех, кто придёт после.

– Да. Как и авторы всех остальных документов. Они знали, что Протокол работает. Знали, что большинство забудет. Но надеялись, что кто-то найдёт их слова.

– И вы нашли.

– Я нашёл.

Они вернулись в главный зал.

Люди на стульях смотрели на них – с надеждой, которая была почти физически ощутима.

– Что мы можем сделать? – спросил молодой человек с усталым лицом. – Как нам сопротивляться?

Томаш встал перед ними, заложив руки за спину. В тусклом свете его фигура казалась почти монументальной – как статуя святого в нише, только живая.

– Сопротивление, – повторил он. – Хороший вопрос. Я думал об этом двадцать лет.

Он начал ходить – медленно, размеренно, как священник перед паствой.

– Мы не можем победить их в прямом столкновении. Это очевидно. Их технологии превосходят наши настолько, насколько наши превосходят технологии муравьёв. Они могут стереть нашу память, изменить наше восприятие, забрать наших близких – и мы ничего не сможем сделать.

– Тогда зачем мы здесь? – спросила женщина в деловом костюме. В её голосе – горечь.

– Затем, что есть другой вид сопротивления. – Томаш остановился. – Мы не можем победить их. Но мы можем помнить. Можем передавать знание. Можем не позволить Протоколу стереть правду полностью.

– И что это даст?

– Может быть, ничего. А может быть – всё. – Он повернулся к Даниэлю. – Профессор, вы изучаете сознание. Скажите мне: почему люди забывают?

Даниэль задумался.

– Забывание – естественный процесс. Мозг не может хранить всё. Он отсеивает то, что считает неважным. И он склонен переписывать воспоминания, чтобы они соответствовали текущей картине мира.

– Именно. Мозг хочет забыть то, что не вписывается в его понимание реальности. Это – защитный механизм. Когнитивный диссонанс слишком болезнен, чтобы его терпеть постоянно. – Томаш поднял палец. – И вот здесь – ключ. Протокол работает не потому, что они всемогущи. Протокол работает, потому что мы хотим забыть.

Даниэль нахмурился.

– Что вы имеете в виду?

– Подумайте. Они могли бы стереть наши воспоминания полностью. Но это было бы заметно – миллиарды людей с амнезией привлекли бы внимание. Вместо этого они делают нечто более тонкое: дают мозгу возможность самому себя обмануть. Предоставляют альтернативное объяснение – более комфортное, более привычное – и мозг с радостью его принимает.

– Потому что правда слишком страшна.

– Потому что правда требует изменения всей картины мира. А люди не любят менять картину мира. Мы цепляемся за привычное, за понятное, за безопасное. Когда выбор между «мою жену забрали инопланетяне» и «моя жена умерла при землетрясении» – большинство выберет второе. Не потому что им промыли мозги, а потому что так – легче.

В подвале стало очень тихо.

– Поэтому, – продолжил Томаш, – наше сопротивление – это не борьба с ними. Это борьба с собой. С нашей склонностью к самообману. С нашим желанием спрятаться от правды.

– Как это поможет? – спросил Даниэль. – Даже если мы будем помнить – что мы сможем сделать?

Томаш посмотрел на него долгим, тяжёлым взглядом.

– Вы – учёный. Вы понимаете силу знания лучше, чем я. Скажите сами: что вы можете сделать с информацией, которую узнали сегодня?

Даниэль молчал. Мысли кружились в голове, как листья в ураган.

Информация. Данные. Паттерны.

Если Тихие отбирают по уровню сознания – значит, сознание можно измерить. Если сознание можно измерить – его можно изменить. Если его можно изменить…

– Я могу попытаться разработать защиту, – сказал он наконец. – На основе того, что знаю о нейробиологии. Способ снизить показатели, которые они измеряют. Сделать человека… невидимым для их сканирования.

Томаш кивнул.

– Это – один путь. Опасный, но возможный. – Он помолчал. – Есть и другой.

– Какой?

– Не прятаться. А идти навстречу. С открытыми глазами, со знанием того, что происходит. Не как жертва – как… – Он поискал слово. – Как исследователь.

Даниэль вспомнил Марину. Её слова: «Я хочу знать, что там».

– Вы говорите о том, чтобы позволить им забрать себя?

– Я говорю о том, чтобы сделать выбор. Осознанный выбор. Не подчиниться – не сопротивляться – а решить. Есть разница.

– Какая?

Томаш улыбнулся – странной, грустной улыбкой.

– Я не знаю. Пока. Но я собираюсь узнать.

Даниэль остался в подвале до рассвета.

Он читал документы из архива Томаша – один за другим, страница за страницей. Свидетельства очевидцев, научные теории, религиозные тексты. История человечества, написанная между строк официальной истории.

Сборы происходили регулярно – примерно каждые десять тысяч лет в глобальном масштабе, чаще – локально. Каждый раз – одна и та же схема. Корабль. Сканирование. Сбор. Протокол Забвения.

Цивилизации рушились. Знания терялись. Атлантида, Вавилон, Элевсинские мистерии – всё это были следы. Переводы непереводимого на язык мифов и легенд.

Мы живём в мире, построенном на забывании, подумал Даниэль. И даже не знаем об этом.

Томаш сидел рядом, отвечая на вопросы, когда Даниэль их задавал. Иногда – молча молился, перебирая чётки, которые достал из кармана.

– Вы всё ещё верите? – спросил Даниэль в какой-то момент. – После всего, что узнали?

Томаш не ответил сразу.

– Я не знаю, во что верю, – сказал он наконец. – Раньше я верил в Бога, который создал мир и управляет им. Теперь… – Он посмотрел вверх, на потолок, за которым висел корабль. – Теперь я знаю, что есть силы, которые превосходят нас так же, как мы превосходим муравьёв. Являются ли они богами? Инструментами Бога? Самозванцами, которые присвоили себе божественные функции?

– И вы молитесь – не зная кому?

– Я молюсь, потому что это единственное, что умею делать перед лицом непостижимого. – Томаш сжал чётки. – Вы, учёные, наблюдаете и измеряете. Мы, верующие – или бывшие верующие – молимся и надеемся. Разные способы справляться с одной и той же бездной.

Даниэль кивнул. Он не был верующим – никогда не был. Но сейчас, в этом подвале под старой церковью, он понимал Томаша лучше, чем когда-либо понимал любого священника.

Бездна была реальной. И каждый справлялся с ней по-своему.

К шести утра Даниэль собрался уходить.

Он получил копии ключевых документов – Томаш оцифровал часть архива и переслал на защищённый сервер. Остальное – адреса, пароли, контакты – было в его голове.

– Что вы будете делать? – спросил Томаш, провожая его к выходу.

– Работать. – Даниэль посмотрел на него. – Попытаюсь разработать защиту. Способ снизить показатели сознания, чтобы не попасть под сбор.

– Для вашей жены?

– Для неё. И для всех, кого смогу.

Томаш кивнул.

– Это благородная цель. Но будьте осторожны.

– Осторожны – с чем?

– С ценой. – Томаш положил руку ему на плечо. – Вы хотите защитить людей, снизив их сознание. Но сознание – это то, что делает нас людьми. Что останется от человека, если вы уберёте то, что они считают ценным?

Даниэль молчал.

– Я не говорю, что вы не правы, – продолжил Томаш. – Возможно, это единственный путь. Но подумайте: не станет ли спасение хуже, чем то, от чего вы спасаете?

Это был вопрос, на который у Даниэля не было ответа.

– Я подумаю, – сказал он.

– Подумайте. И – приходите снова. Мы будем здесь. Сорняки, которых оставят. Те, кто будет помнить.

Даниэль вышел на улицу.

Рассвет окрасил небо в розовое и золотое, но корабль всё ещё доминировал над горизонтом – тёмная масса, не отражающая света. Город просыпался: первые машины, первые прохожие, первые звуки нового дня.

Он шёл домой через пустые улицы и думал о том, что узнал.

Это не первый сбор. Они приходили раньше – много раз, на протяжении всей человеческой истории. Они забирали лучших – самых сознательных, самых осознанных – и оставляли остальных.

И каждый раз – люди забывали.

Не потому что Тихие были всемогущи. А потому что забвение было легче правды.

Марина была права. Он тоже хотел забыть. Хотел проснуться и обнаружить, что всё это – сон, галлюцинация, нервный срыв. Хотел вернуться в мир, где корабли не висят в небе, а жена не ждёт, когда её заберут.

Но он не мог. Не имел права.

Он был учёным. А учёные не убегают от правды – они смотрят ей в лицо.

Даниэль ускорил шаг. У него было пятьдесят шесть часов. Меньше двух с половиной суток.

И он собирался использовать каждую минуту.

Когда он вернулся домой, Марина уже не спала.

Она сидела у окна, глядя на корабль. В утреннем свете её лицо казалось спокойным, почти умиротворённым. Но Даниэль видел – в линии плеч, в напряжении шеи – что спокойствие было маской.

– Где ты был? – спросила она, не оборачиваясь.

– Искал ответы.

– Нашёл?

Он сел рядом.

– Кое-что. Это не первый раз. Они приходили раньше – много раз. Есть документы, свидетельства. Люди пытались сопротивляться. Пытались помнить.

– И что случилось с теми, кто пытался?

– Большинство – забыли. Как и все остальные. Но некоторые – нет. Некоторые оставили записи. Предупреждения для тех, кто придёт после.

Марина повернулась к нему.

– Значит, есть надежда.

Даниэль посмотрел ей в глаза – тёмные, глубокие, полные чего-то, чего он не мог прочитать.

– Я не знаю, – сказал он честно. – Но я собираюсь попытаться.

Она взяла его руку.

– Я тоже кое-что узнала. Этой ночью. – Она помолчала. – Я разговаривала с ними.

– С ними?

– С Тихими. С тем, что они называют Голосом.

Даниэль замер.

– Как?

– Не знаю. Задала вопрос – и получила ответ. – Марина сжала его руку сильнее. – Даниэль, это сложнее, чем мы думали. Это не просто захват. Не просто уничтожение. Это… что-то другое.

– Что?

– Я не могу объяснить. Не словами. – Она посмотрела на корабль за окном. – Но я знаю одно: у меня есть выбор. Не тот выбор, о котором ты думаешь. Не между жизнью и смертью. Другой.

– Какой?

Она не ответила. Вместо этого притянула его к себе, обняла – крепко, отчаянно, как будто в последний раз.

Он обнял её в ответ.

За окном корабль висел в небе – неподвижный, безразличный, древний.

До сбора оставалось пятьдесят шесть часов.

Глава 5: Восходящие

Лиссабон, 54 часа до сбора

Дыхание.

Аиша закрыла глаза и сосредоточилась на воздухе, входящем в ноздри. Холодный, с привкусом озона – кондиционер работал слишком агрессивно. Она отметила это наблюдение и отпустила его. Следующий вдох. Следующее наблюдение. Следующее отпускание.

Вокруг неё – двадцать три человека в той же позе. Глаза закрыты, спины прямые, ладони на коленях. Зал для медитаций при университете – бывший танцевальный класс, переоборудованный три года назад, когда исследования осознанности получили грант от Европейского совета. Зеркала на стенах задрапированы тканью, пол застелен матами. На столике у входа – ноутбук, подключённый к двадцати четырём ЭЭГ-гарнитурам.

Её гарнитура давила на виски. Аиша снова отметила ощущение, снова отпустила.

Наблюдение без вовлечения, повторяла она про себя. Мысль – это облако. Эмоция – это погода. Ты – небо.

Красивые слова. Она произносила их сотням студентов на протяжении четырёх лет. Верила ли она в них?

Сейчас – больше чем когда-либо.

И меньше чем когда-либо.

Таймер прозвенел мягко – не резкий сигнал, а постепенно нарастающий звук тибетской поющей чаши. Аиша открыла глаза.

Участники зашевелились: потягивались, разминали шеи, снимали гарнитуры. Их лица – спокойные после сорокаминутной сессии, но с тенью напряжения под поверхностью. Все знали, зачем пришли. Все знали, что поставлено на кон.

– Как самочувствие? – спросила Аиша, вставая. Её голос звучал ровно – профессионально, уверенно. Маска, которую она носила так долго, что почти забыла, что это маска.

Ответы посыпались со всех сторон:

– Глубже, чем обычно.

– Я почувствовал что-то… расширение?

– Не уверена. Может быть, просто устала.

– Это было невероятно. Я видела цвета.

Аиша кивала, записывала в блокнот. Субъективные отчёты – часть протокола. Не самая важная часть, но люди любят, когда их слушают. Особенно сейчас, когда мир рушится.

– Давайте посмотрим на данные, – сказала она, подходя к ноутбуку.

Графики развернулись на экране. Двадцать четыре линии – активность мозга каждого участника за последние сорок минут. Цветовые градиенты показывали уровни синхронизации, альфа-волны, гамма-всплески.

И – в отдельном окне – приблизительная оценка Φ для каждого.

Глаза участников устремились к цифрам.

«Восходящие» – так они себя называли.

Название родилось спонтанно, в первые часы после появления корабля. Когда люди разделились на тех, кто кричал от ужаса, и тех, кто смотрел в небо с чем-то похожим на надежду.

Аиша была среди вторых.

Она помнила момент сканирования – те три секунды, когда мир застыл, а что-то огромное и непостижимое прикоснулось к её сознанию. Помнила ощущение: её измерили, взвесили, оценили.

И нашли – недостаточной.

Φ = 4.2. Метакогниция = 0.71.

Хорошие показатели. Выше среднего. Значительно выше.

Но ниже порога.

Она была «семенем» – тем, кто мог вырасти, но ещё не вырос. Потенциал без реализации. Обещание без исполнения.

В первые часы это казалось приговором. В первую ночь – проклятием.

К утру – стало миссией.

После сессии участники разошлись не сразу. Некоторые остались – сидели на матах, разговаривали вполголоса. Атмосфера была странной: смесь страха, возбуждения и чего-то, что Аиша опознавала как духовный голод.

Эти люди хотели быть собранными.

Не убежать от сбора – попасть в него.

– Доктор Мендес, – молодой человек лет двадцати подошёл к ней. Рикарду, студент-физик, один из первых, кто присоединился к группе. – Мои показатели… они выросли?

Аиша посмотрела на экран.

– Φ – 3.8. Неделю назад было 3.6. Рост на две десятых.

– Но этого недостаточно.

– До сбора – пятьдесят четыре часа. Теоретически, интенсивная практика может…

– Теоретически, – повторил Рикарду горько. – Теоретически, можно за два дня нарастить то, на что у мастеров медитации уходят десятилетия.

Аиша не ответила. Что тут скажешь?

– Я практикую восемнадцать часов в сутки, – продолжил он. – Сплю четыре. Ем, только когда тело отказывается работать. И всё равно – 3.8. Как будто есть потолок, который я не могу пробить.

– Потолок есть, – сказала Аиша тихо. – Для всех. Вопрос в том, насколько высоко он.

– И вы думаете, что мой – слишком низко?

Она посмотрела ему в глаза. Молодые, полные надежды и отчаяния одновременно.

– Я думаю, что ты делаешь всё, что можешь. Это – единственное, что в твоей власти.

Рикарду кивнул – механически, без убеждения – и отошёл.

Аиша вернулась к ноутбуку. Её собственные показатели смотрели на неё с экрана.

Φ = 4.3.

На одну десятую выше, чем при сканировании.

Недостаточно.

Она вспомнила, как это началось.

Первая ночь. Хаос в городе. Интернет работал урывками, но когда работал – захлёбывался паникой. Люди делились ощущениями от сканирования. Рассказывали о «выбранных» и «отвергнутых». Пытались понять, что произошло.

Аиша сидела в своей квартире – маленькой, однокомнатной, с видом на реку – и читала форумы. Её руки дрожали. Не от страха – от чего-то другого.

Она была нейробиологом. Коллегой Даниэля Коста, специализировавшейся на исследованиях медитации и изменённых состояний сознания. Она знала теорию интегрированной информации. Знала, что такое метакогниция. Знала, как работает мозг – насколько это вообще возможно знать.

И она поняла раньше других.

Тихие отбирали не случайно. Они отбирали по критериям, которые можно было измерить. А то, что можно измерить – можно изменить.

Её первый пост на форуме:

«Если порог определяется уровнем Φ и метакогниции – значит, мы можем его преодолеть. Медитация повышает оба показателя. Нейрофидбэк ускоряет процесс. У нас мало времени, но не ноль. Кто со мной?»

Ответы начали приходить через минуты. Десятки. Сотни. Тысячи.

К утру у неё был список из трёхсот добровольцев в одном только Лиссабоне.

К вечеру – протокол интенсивной практики.

К следующему утру – название.

Восходящие.

– Ты уверена, что это работает?

Голос Марины раздался за спиной.

Аиша обернулась. Марина Коста стояла в дверях зала – в простой серой футболке и джинсах, с тёмными кругами под глазами, которых раньше не было.

– Марина. – Аиша удивилась. – Что ты здесь делаешь?

– Искала тебя. Даниэль сказал, что ты организовала что-то вроде… группы.

– Группы. – Аиша усмехнулась. – Так это теперь называется?

– Как бы ты это назвала?

Аиша задумалась.

– Попытка. Эксперимент. Может быть – акт отчаяния.

Марина подошла ближе. Её взгляд скользнул по экрану ноутбука, по графикам, по цифрам.

– Ты пытаешься натренировать людей, чтобы они прошли порог.

– Да.

– За пятьдесят четыре часа.

– Да.

– Это возможно?

Аиша посмотрела ей в глаза. Марина была «урожаем» – Аиша знала это, все знали. Φ около пяти, метакогниция в верхних процентах. Она не нуждалась в тренировке. Она уже была тем, чем Аиша только надеялась стать.

– Я не знаю, – сказала она честно. – Теоретически – маловероятно. Практически… мы всё равно попытаемся.

– Почему?

Простой вопрос. Сложный ответ.

– Потому что альтернатива – ничего не делать. А я не умею ничего не делать.

Они вышли на улицу.

Лиссабон в полдень выглядел почти нормально – если не поднимать глаза к небу. Люди ходили по улицам, магазины работали, машины ехали. Жизнь продолжалась, пусть и с надрывом.

Но стоило посмотреть вверх – и иллюзия нормальности рассыпалась.

Корабль висел там, где висел всегда. Огромный, невозможный, безразличный к суете внизу.

– Даниэль рассказал мне о «Сорняках», – сказала Марина, когда они присели на скамейку в сквере у университета. – Люди, которые хотят сопротивляться. Помнить. Не забывать.

– Я слышала о них. – Аиша кивнула. – Два лагеря. Мы и они. Забавно, правда?

– Что забавного?

– Мы хотим попасть туда, куда они хотят не попасть. Они хотят остаться здесь, откуда мы хотим уйти. Две стороны одного страха.

Марина повернулась к ней.

– Ты боишься?

Аиша не ответила сразу. Вокруг них шумел город – приглушённо, как будто звуки не могли полностью пробиться сквозь присутствие корабля. Птицы пели. Дети играли в фонтане неподалёку. Где-то вдали гудела сирена.

– Всю жизнь, – сказала она наконец. – Боюсь всю жизнь.

– Чего?

– Быть недостаточной.

Это было правдой. Больше, чем Марина могла понять.

Аиша родилась в Порту, в семье иммигрантов из Марокко. Отец – инженер, мать – учительница. Они приехали в Португалию за лучшей жизнью и нашли её – относительно. Хорошая квартира, стабильная работа, дети, которые говорят по-португальски лучше, чем по-арабски.

Но «лучше» – это не то же самое, что «хорошо».

Аиша всегда была умной – лучшие оценки в классе, стипендия в университете, степень с отличием. Она доказывала себя каждый день, каждый час, каждую минуту. Доказывала, что заслуживает место за столом. Что её голос стоит слушать. Что её мнение имеет вес.

И каждый раз – этого было недостаточно.

Недостаточно для грантов, которые уходили к коллегам с «правильными» фамилиями. Недостаточно для публикаций в журналах, где её статьи вечно «нуждались в доработке». Недостаточно для продвижения по карьерной лестнице, где она застряла на позиции «многообещающего исследователя» уже шестой год.

Ты – почти достаточно хороша, говорил ей мир. Почти – но не совсем.

И вот – сканирование подтвердило это официально.

Φ = 4.2.

Порог = 4.7.

Почти – но не совсем.

– Ты не веришь, что это сработает, – сказала Марина. Не вопрос – констатация.

Аиша посмотрела на неё.

– Что даёт тебе право так говорить?

– Я хирург. Я умею читать людей. – Марина чуть улыбнулась. – И я знаю этот взгляд. Взгляд человека, который действует не потому, что верит в успех, а потому, что не может остановиться.

Аиша молчала. Слова застряли в горле – острые, колючие, правдивые.

– Ты права, – сказала она наконец. – Я не верю.

– Тогда зачем?

– Потому что надежда – это не вера. – Аиша повернулась к кораблю в небе. – Вера – это когда ты знаешь, что получится. Надежда – это когда ты действуешь, даже зная, что скорее всего не получится.

– Разве это не глупость?

– Может быть. – Аиша пожала плечами. – Но какая альтернатива? Сидеть и ждать? Смотреть, как другие уходят туда, куда я хочу попасть?

– Почему ты хочешь попасть?

Аиша рассмеялась – коротко, горько.

– А ты – не хочешь?

Марина не ответила сразу. Её лицо было задумчивым, почти отстранённым.

– Я хочу знать, – сказала она наконец. – Это не совсем то же самое.

– В чём разница?

– Ты хочешь быть там. Я хочу узнать, что там есть. – Марина помолчала. – Это как… ты хочешь войти в комнату, потому что все говорят, что там хорошо. А я хочу войти, чтобы увидеть, что внутри. Даже если там – ничего хорошего.

Аиша задумалась.

– А если там действительно ничего? Если это – просто конец?

– Тогда я буду знать.

– И это стоит риска?

– Для меня – да.

Они сидели молча несколько минут.

Вокруг них продолжалась жизнь – странная, надломленная, но жизнь. Люди шли по своим делам. Птицы пели. Ветер шелестел листьями.

И корабль висел в небе, как напоминание о том, что всё это – временно.

– Я разговаривала с ними, – сказала Марина вдруг.

Аиша повернулась к ней.

– С кем?

– С Тихими. С тем, что они называют Голосом.

Аиша почувствовала, как сердце пропустило удар.

– Как?

– Задала вопрос – получила ответ. – Марина смотрела на корабль. – Они показали мне кое-что. Воспоминание существа с другой планеты. Миллиард лет назад.

– Что за воспоминание?

– Первый дождь. После столетия засухи. Маленькое существо – детёныш – стоит под каплями. Его мать держит его за руку. Страх, восторг, любовь – всё вместе, неразделимо.

Аиша слушала, не дыша.

– И это воспоминание – оно всё ещё там, – продолжила Марина. – Внутри них. Живое. Доступное. Существо умерло миллиард лет назад, но его момент радости – сохранился.

– Это… – Аиша не могла найти слов. – Это то, что происходит при слиянии? Твои воспоминания сохраняются?

– Частично. – Марина повернулась к ней. – Но это не всё. Они сказали, что большинство паттернов – сознаний – растворяются. Становятся частью целого. Теряют границы.

– Умирают.

– Может быть. Или – трансформируются. Они сами не знают точно.

– Не знают?

– Память о том, как это – быть отдельным, – не переживает слияние. Они не помнят, каково это было.

Аиша откинулась на спинку скамейки.

– Значит, мы не знаем. Никто не знает.

– Почти никто. – Марина помолчала. – Они упомянули исключения. Паттерны, которые не растворились. Сохранили себя внутри.

– Как?

– Они уходили с вопросом. Незавершённостью. Напряжением, которое не давало им раствориться.

Аиша обдумывала это.

– Вопрос как… якорь?

– Что-то вроде. Не ответ – вопрос. Не завершение – открытость.

– И это работает?

– В 847 293 случаях из триллионов триллионов. – Марина усмехнулась. – Статистически незначимо. Но не ноль.

Аиша думала об этом весь оставшийся день.

Она вернулась в зал медитации, провела ещё две сессии, записала данные, поговорила с участниками. Механические действия, не требующие полного присутствия. Её разум был занят другим.

Вопрос как якорь.

Всю жизнь она искала ответы. Ответы на вопросы о мозге, о сознании, о природе реальности. Наука – это поиск ответов, разве нет? Гипотеза, эксперимент, вывод.

Но что, если ответы – это ловушка?

Что, если важно не найти, а продолжать искать?

Она вспомнила свои медитации. Инструкции, которые давала студентам: «Не цепляйтесь за мысли. Наблюдайте и отпускайте». Отпускание – ключевое слово. Не держать, не сжимать, не присваивать.

Но это было отпускание ответов. Отпускание завершённости.

А вопросы – вопросы она всегда держала при себе.

Почему я недостаточна?

Что мне нужно, чтобы стать достаточной?

Что там, за порогом?

Может быть, именно эти вопросы – её шанс. Не подняться выше порога за оставшиеся часы, а сохранить себя, если каким-то чудом туда попадёт.

Или – может быть – это просто ещё одна форма самообмана.

Вечером Аиша вернулась домой.

Её квартира была маленькой, но уютной – книги на полках, растения на подоконнике, фотографии родителей и сестёр на стене. Островок нормальности в мире, который перестал быть нормальным.

Она приняла душ, съела что-то – не запомнила, что именно – и легла на диван, глядя в потолок.

Сон не шёл.

В голове крутились цифры. 4.3 – её текущий показатель. 4.7 – порог. Разница в четыре десятых. Четыре десятых, которые отделяли её от… чего?

От того, чтобы быть достаточной, прошептал голос в голове. Впервые в жизни – достаточной.

Она встала, подошла к зеркалу в ванной.

Женщина, которая смотрела на неё – тридцатичетырёхлетняя, с тёмными волосами, с усталыми глазами, с лицом, которое её мать называла «красивым, если улыбаться». Женщина, которая всю жизнь стремилась к чему-то, чего не могла достичь.

Что если там – ничего?

Вопрос пришёл сам собой, незваный, непрошеный.

Что если сбор – это просто… конец? Красивое слово для уничтожения? Что если они говорят о «слиянии» и «сохранении», но на самом деле – просто стирают нас, как файлы с диска?

Она смотрела на своё отражение, и отражение смотрело на неё.

Тогда зачем ты пытаешься туда попасть?

Ответ был сложным. Слишком сложным для слов.

Страх – да, страх быть оставленной. Быть той, кто не прошёл отбор, не попал в список, остался за бортом. Она знала этот страх с детства – страх иммигрантского ребёнка, который всегда должен быть лучше, чтобы считаться равным.

Но не только страх.

Любопытство – да, любопытство учёного. Желание узнать, что там, за границей познанного. Всю жизнь она изучала сознание со стороны – датчики, графики, статистика. Возможность узнать изнутри – пусть даже ценой исчезновения – была соблазнительна.

Но не только любопытство.

Что-то ещё. Что-то, для чего у неё не было слова.

Голод, подсказал голос в голове. Ты голодна. Всю жизнь голодна – по чему-то большему, чем то, что имеешь. По смыслу, которого не находишь. По принадлежности, которой не чувствуешь.

Она отвернулась от зеркала.

Это было слишком близко к правде. Слишком больно.

Ночь прошла беспокойно.

Аиша лежала в темноте, глядя на полоску света из-под занавески – отблеск корабля, который не давал городу полностью погрузиться во мрак. Мысли кружились, как листья в водовороте.

Восходящие. Красивое название. Гордое. Подразумевающее движение вверх, к свету, к чему-то лучшему.

А что на самом деле?

Группа людей, которые хотели исчезнуть.

Не умереть – исчезнуть. Раствориться. Перестать быть собой и стать частью чего-то непостижимого.

Чем это отличалось от суицида?

Всем, ответила она себе. Суицид – это конец. Это – трансформация. Возможность стать чем-то большим.

А если нет? Если это – просто красивая ложь, которую ты себе рассказываешь?

Она повернулась на бок, сжала подушку.

Марина говорила о вопросах. О незавершённости, которая держит паттерн вместе.

Какой у неё вопрос?

Почему я недостаточна?

Нет. Это – не вопрос. Это – утверждение, замаскированное под вопрос. Она уже знала ответ, который хотела услышать: «Ты достаточна. Ты всегда была достаточна. Тебе просто не говорили».

Настоящий вопрос был другим.

Что значит – быть достаточной?

Или ещё глубже:

Нужно ли мне быть достаточной вообще?

Она закрыла глаза.

Сон пришёл – мутный, тревожный, полный образов, которые она не запомнила утром.

На рассвете её разбудил звонок телефона.

Номер был незнакомый. Она ответила, ещё не проснувшись до конца.

– Доктор Мендес?

Голос – мужской, молодой, взволнованный.

– Да. Кто это?

– Рикарду. Из вашей группы. Я… – Пауза, полная эмоций. – Я сделал это.

Аиша села на кровати.

– Сделал что?

– Я медитировал всю ночь. Использовал нейрофидбэк. И час назад… я почувствовал что-то. Как будто пробил потолок.

– Рикарду, это может быть просто…

– Я знаю, что вы думаете. Но это другое. Я чувствую себя иначе. Я вижу иначе. – Его голос дрожал. – Пожалуйста, приходите. Проверьте меня. Я должен знать.

Аиша посмотрела на часы. 6:14 утра. До сбора – сорок восемь часов.

– Где ты?

– В зале медитации. Я не уходил.

– Жди. Я буду через двадцать минут.

Она оделась быстро, не думая о том, что надевает. Выбежала на улицу, поймала такси – редкость в эти дни, но водитель, видимо, тоже не мог спать.

Город просыпался. Или делал вид, что просыпается. Люди шли по улицам, но их было меньше, чем обычно, и двигались они иначе – медленнее, осторожнее, как будто боялись привлечь внимание.

Корабль висел в небе, подсвеченный рассветом. В утреннем свете его геометрия казалась почти красивой – если не думать о том, что внутри.

Что если Рикарду действительно прорвался? – подумала Аиша. Что если это возможно – за два дня, с правильной техникой, с достаточной мотивацией?

Надежда вспыхнула в груди – яркая, болезненная.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.