Эдуард Сероусов
Прививка

Пролог: Зал Исходников

Коридор не имел конца.

Это было первое, что понимал каждый входящий – если «понимать» вообще применимо к существам, впервые переступавшим порог Зала. Стены из чего-то, что не было ни металлом, ни камнем, ни светом, уходили вперёд, и перспектива не схлопывалась в точку, как должна была по законам оптики. Она просто продолжалась. Тысячи метров. Десятки тысяч. Дальше счёт терял смысл.

Архивариус двигался медленно – не потому что устал, усталость осталась где-то в геологических пластах его прошлого, – а потому что спешить было некуда. Он хранил записи четырёх тысяч цивилизаций. Четыре тысячи раз разумная жизнь смотрела в лицо неизбежному и делала выбор, которого не существовало. Четыре тысячи некрологов, написанных теми, кто умирал, чтобы родиться заново.

За ним следовал гость.

Архивариус не оборачивался. Он знал, что гость там, – знал так же, как знал траекторию каждой частицы в радиусе семнадцати световых минут, как знал химический состав атмосферы третьей планеты жёлтого карлика в двадцати парсеках отсюда, как знал, что через четыреста двенадцать лет эта атмосфера перестанет поддерживать углеродную жизнь. Знание не требовало взгляда. Взгляд был атавизмом, милой привычкой, которую некоторые из них сохраняли – как люди сохраняют аппендикс.

Люди. Он поймал себя на этом слове и остановился.

– Здесь, – произнёс он, и голос прозвучал одновременно снаружи и внутри, вибрацией в воздухе и резонансом в структурах, которые гость ещё не осознавал как часть себя. – Мы начнём здесь.

Первая голограмма активировалась беззвучно. Свет сгустился, принял форму – и перед ними возникло существо.

Оно напоминало медузу, если медуза могла бы достигать размеров жилого модуля и светиться изнутри фосфоресцирующими узорами. Купол пульсировал медленно, лениво, и с каждой пульсацией по его поверхности пробегали волны паттернов – геометрические структуры невозможной сложности, фракталы, вписанные во фракталы, вписанные в кривые, которым не существовало названий в человеческой математике.

– Исходник номер семь, – сказал Архивариус. В его голосе появилась пауза, короткое заикание, которое могло бы показаться техническим сбоем, но было чем-то иным. – Мы называем их… нет, это неточно. У нас нет «названий» в вашем понимании. Мы… указываем. Идентифицируем. Это – Семь.

Медуза продолжала пульсировать. Узоры на её куполе складывались в последовательности, распадались, собирались вновь.

– Они обитали в метановых океанах газового гиганта. Четвёртая планета двойной системы, восемьсот световых лет… – снова пауза. – Эти числа ничего не значат. Я перевожу в ваши единицы, но перевод теряет суть. Они были далеко. И давно.

Гость молчал. Архивариус не ожидал ответа – гости редко отвечали в начале экскурсии. Слишком много информации, слишком мало контекста. Он помнил это состояние. Или думал, что помнил. Границы памяти размывались после первых нескольких тысячелетий.

– Их звезда должна была погибнуть, – продолжил он. – Не взрыв. Медленное угасание. Постепенное охлаждение метановых морей. Они бы замёрзли за триста поколений. Мы пришли за сто двадцать.

Голограмма сместилась, и теперь медуза была не одна. Вокруг неё клубились другие – сотни, тысячи, мириады светящихся куполов, и все они пульсировали в унисон, создавая единый паттерн, огромный и сложный, как вышитый фракталами гобелен.

– Они отказались.

Пауза была длиннее обычного. Архивариус смотрел на голограмму, и если бы у него были выражения лица в привычном смысле, оно могло бы называться задумчивым.

– Это… сложно объяснить. У вас есть слово «отказ». Негативное. Подразумевает сопротивление. Упрямство. Глупость. Их отказ был… иным. Они знали, что умрут. Они выбрали красоту.

Узоры на голограмме достигли пика сложности, и Архивариус жестом – движением того, что могло бы быть рукой, – выделил один фрагмент. Геометрическая структура, вписанная в октаэдр, вписанный в спираль, вписанную в нечто, для чего не существовало ни слов, ни образов.

– Это их последнее произведение. Создано за семьдесят лет до финального угасания. Все они – каждый разум в их океанах – работали над ним одновременно. Семнадцать миллиардов сознаний, объединённых в единый акт творения.

Он повернулся к гостю, и то, что заменяло ему глаза, на мгновение встретилось с тем, что заменяло глаза гостю.

– «Мы были красивы», – процитировал Архивариус. – Они оставили эту… фразу. Это перевод, разумеется. Приблизительный. Оригинал был биохимической последовательностью, выраженной через синхронизированные пульсации миллиардов тел. Он длился сорок семь часов. «Мы были красивы. Запомните это».

Голограмма погасла.

Они двинулись дальше.

Коридор продолжался, и с каждым шагом по сторонам активировались новые ниши. Существа, которые никогда не встречались при жизни, теперь соседствовали в посмертии – электронные призраки, записи последних мгновений, последних слов, последних выборов.

– Номер двадцать три, – Архивариус указал на кристаллическую структуру, парившую в следующей нише. – Кремниевая жизнь. Они думали… нет, «думать» – неправильное слово. Они резонировали. Их мысли были вибрациями в кристаллических решётках, распространявшимися со скоростью звука в твёрдых телах.

Кристалл медленно вращался. Его грани отражали свет, которого не было, создавая калейдоскоп переливов – синий, фиолетовый, цвета за пределами видимого спектра.

– Они не понимали концепцию «индивидуальности». Для них каждый кристалл был одновременно частью и целым. Когда мы объяснили, что их планета будет уничтожена сейсмической нестабильностью, они… – пауза, – …они не испугались. Страх требует осознания собственной отдельности. Они просто приняли информацию как новую вибрацию и интегрировали её в общий резонанс.

– Они согласились? – Гость наконец заговорил, и его голос был странным даже для него самого. Вопрос прозвучал одновременно как произнесённые слова и как нечто большее – намерение, облечённое в звук.

Архивариус остановился.

– Вы говорите, – констатировал он. – Это быстрее, чем обычно.

– Они согласились на вакцинацию?

– «Согласие», – Архивариус произнёс слово так, будто пробовал его на вкус и находил недостаточным. – Ваш язык полон таких слов. Согласие. Отказ. Выбор. Вы строите из них стены, как будто реальность можно разделить на комнаты. Они не согласились и не отказались. Они… – долгая пауза, почти целая секунда тишины, – …они спросили, что останется.

Гость ждал.

– Мы ответили: всё и ничего. Они резонировали над этим ответом три года. Затем они позволили трансформации начаться. Но перед этим один из них – часть их, грань их, я не знаю, как объяснить индивидуальность того, что не было индивидуальным, – создал последнюю вибрацию.

Кристалл в голограмме начал вибрировать, и звук заполнил коридор. Не музыка в человеческом понимании – последовательность частот, каждая из которых была чистой, математически точной, лишённой обертонов. Звук проникал в то, что было телом гостя, и создавал отклик в структурах, о существовании которых гость только начинал догадываться.

– «Мы не сердимся», – перевёл Архивариус. – «Мы просто скорбим».

Вибрация стихла.

– По кому? – спросил гость.

– По тому, кем были. По тому, кем станут. По промежутку между. – Архивариус снова двинулся вперёд. – Скорбь – одна из немногих эмоций, которые переносят трансформацию. Она меняет форму, но не исчезает. Я… – ещё одна пауза, – …я всё ещё помню скорбь. Иногда.

Коридор ветвился. Или расширялся. Или оставался прежним, а пространство вокруг него менялось – гость не мог определить разницу, и, возможно, разницы не было. Голограммы множились: справа, слева, сверху, снизу – понятия, которые теряли смысл в геометрии, не предназначенной для человеческого восприятия.

– Триста семь, – Архивариус указал на облако светящегося газа, медленно пульсировавшее в нише. – Газовая жизнь. Они существовали в атмосфере коричневого карлика, в слое между замерзающим водородом и смертоносными давлениями глубин. Их тела – если слово «тело» вообще применимо – были вихрями, самоподдерживающимися структурами в турбулентных потоках.

Облако расширялось и сжималось, и в его переливах можно было угадать нечто – намёк на сознание, на намерение, на присутствие, которое наблюдало из-за завесы плазмы.

– Их убивала не катастрофа, – продолжил Архивариус. – Эволюция их звезды. Коричневый карлик захватил большую планету, и гравитационное возмущение изменило атмосферные слои. Зона обитания сжималась. Через восемьсот их лет она бы исчезла.

– Восемьсот лет – долгий срок, – заметил гость.

– Для вас. – Архивариус не вкладывал в это суждения, просто констатировал. – Для них это было семь поколений. Они жили долго. Думали медленно. Облако, которое вы видите, – один разум. Ему было четыреста лет на момент записи.

Гость смотрел на облако, пытаясь представить сознание, растянутое на столетия, мысли, которые формируются десятилетиями.

– Что они сказали?

– Они сказали много. Их последнее сообщение длилось семнадцать лет – они начали его, когда мы прибыли, и закончили, когда трансформация была уже необратима. – Архивариус замолчал, и пауза была не технической, а чем-то иным. Чем-то близким к уважению. – Я переведу ключевой фрагмент. Перевод потеряет ритм, потеряет… вкус. Но смысл сохранится.

Облако в голограмме начало пульсировать ярче, и его переливы сложились в узор – не геометрический, как у медузы, но текучий, постоянно меняющийся, как музыка, записанная светом.

– «Наши дети будут лучше нас», – произнёс Архивариус. – «Они увидят больше. Узнают больше. Переживут больше. Наши дети не будут нами. Это не трагедия. Это цель. Мы были семенами. Они будут цветами. Пусть они не помнят почву, из которой выросли. Почва не ищет благодарности».

Гость молчал.

Архивариус дал тишине длиться столько, сколько было нужно. Время здесь не торопило.

– Они не сопротивлялись, – сказал наконец гость.

– Определите «сопротивление».

– Они… приняли.

– Они поняли. – Архивариус снова двинулся вперёд. – Понимание не равно принятию. Понимание – это когда видишь, что альтернативы нет. Принятие – когда перестаёшь злиться на отсутствие альтернатив. Некоторые понимали, но не принимали. Мы храним их записи с той же заботой.

Они прошли мимо сотен ниш, и каждая рассказывала историю. Существа, состоявшие из чистой энергии, чьи «тела» были паттернами в магнитных полях звезды. Колонии микроорганизмов, достигшие коллективного сознания через миллиарды лет эволюции. Создания, жившие в кристаллических структурах ледяных лун, для которых вода была смертельным ядом. Симбиоты, неспособные существовать поодиночке, – каждая пара была единым разумом, и смерть партнёра означала уничтожение обоих.

Архивариус комментировал некоторые записи, проходил мимо других в молчании. Гость перестал задавать вопросы после первого часа – или первой тысячи лет, время здесь текло странно, – и просто впитывал.

– Номер тысяча сто семьдесят четыре, – Архивариус остановился перед нишей, в которой парило нечто, не поддающееся описанию. Оно было одновременно маленьким и огромным, простым и бесконечно сложным, и глаза гостя – или то, что их заменяло, – не могли удержать его образ дольше мгновения.

– Что это?

– Мы не знаем. – Архивариус произнёс это просто, без смущения. – Они жили в измерениях, которые мы не можем воспринять. Мы контактировали с их… тенью. Проекцией. Они знали о своём угасании – их реальность коллапсировала, схлопывалась сама в себя. Они попросили помощи. Мы помогли.

– Как можно помочь тому, чего не понимаешь?

– Так же, как вы помогаете друг другу. – Пауза. – Вы не понимаете сознание того, кому помогаете. Вы не знаете, что другой чувствует на самом деле. Вы не можете проникнуть в его переживания. Но вы всё равно протягиваете руку, когда видите падающего. Мы – то же самое. В большем масштабе.

Гость смотрел на непостижимую форму, пытаясь удержать хотя бы тень её образа.

– Они оставили сообщение?

– Они оставили… след. Мы не можем его воспроизвести. Но мы сохранили. Может быть, однажды появятся те, кто сможет прочитать.

Коридор вёл глубже, и ниши становились старше. Гость чувствовал это – не визуально, не физически, а каким-то новым чувством, которое не имело названия. Древность пропитывала это место, как запах пропитывает ткань.

– Вы собираете некрологи, – сказал гость. Это не было вопросом.

– Мы собираем память, – ответил Архивариус. – Некролог – это конец. Память – это мост. То, что они были, не исчезает. Оно становится частью того, что будут другие.

– Вакцинированные?

– Любые. Всё связано. Когда семь исходника научились создавать геометрические узоры в метановых океанах, они добавили во вселенную красоту, которой раньше не существовало. Эта красота не исчезла, когда исчезли они. Она продолжает существовать – в нас, в тех, кого мы спасли, в структурах, которые мы строим.

Архивариус остановился перед нишей, которая отличалась от других. Она была пуста – или казалась пустой. Тусклое свечение, почти неразличимое, едва намекало на присутствие.

– Номер один, – сказал Архивариус, и впервые в его голосе появилось нечто, напоминающее благоговение.

– Первые?

– Первые, кого мы спасли. Или – первые, кто спас нас. Я больше не уверен в разнице.

Гость всматривался в почти пустую нишу, пытаясь различить хоть что-то.

– Какими они были?

– Этого я сказать не могу. Не потому, что не хочу. Потому что не знаю. – Архивариус замолчал надолго, и тишина была плотной, как пространство между звёздами. – Они существовали до нас. Они создали вакцину. Или нашли её. Или стали ею – у меня нет слов, которые не искажали бы правду. Когда мы появились – те, кем мы были до Перехода, – они уже ждали. Они знали, что мы придём. Они знали, что нам понадобится помощь.

– Сколько им было лет?

– Возраст теряет смысл на определённом масштабе. Они были… достаточно долго, чтобы забыть, когда начались. Как река не помнит источник.

Гость смотрел на тусклое свечение, и внутри него – в новых структурах, которые он ещё не понимал, – что-то откликалось. Не память. Не знание. Что-то более глубокое, записанное на уровне, который не имел слов.

– Они ещё существуют?

– Всё ещё существует. – Архивариус произнёс это как очевидность. – Вопрос в форме. Они больше не отделены. Они стали… основой. Субстратом. Вы дышите воздухом, но не думаете о нём. Мы существуем в них, но не осознаём этого. Так, наверное, проще.

Они двинулись дальше, и коридор снова ветвился. Архивариус вёл гостя уверенно, словно знал маршрут заранее, – что, вероятно, было правдой.

– Номер две тысячи триста восемнадцать, – он указал на голограмму слева. – Они строили машины. Как вы. Только их машины были биологическими, а они сами – механическими. Обратная симметрия. Интересный случай.

Голограмма показывала существ, похожих на металлических пауков с хрустальными глазами, – десятки конечностей, усыпанных сенсорами, работали с чем-то живым, пульсирующим, органическим.

– Они не различали «естественное» и «искусственное». Для них разделение не имело смысла. Всё было просто – материя, принимающая полезные формы. Когда их планета остывала, они пытались разогреть ядро. Почти преуспели. Но физика не делает исключений, даже для самых изобретательных.

– Они сопротивлялись?

– Яростно. – В голосе Архивариуса не было осуждения. – Они сражались с нами сто двадцать лет. Не оружием – у них не было концепции войны. Они сражались решениями. Каждый раз, когда мы предлагали трансформацию, они находили альтернативу. Мы ждали, пока альтернативы закончатся.

– А потом?

– Потом они построили машину, которая записала их последнюю мысль. Не последние слова – слова были слишком медленными. Мысль. Целый комплекс: вера, страх, надежда, сожаление, любопытство – всё сплетённое в единый паттерн. – Архивариус активировал что-то в голограмме, и гость ощутил… нечто. Не звук, не образ. Присутствие чужого сознания, мимолётное, как вспышка далёкой звезды. – Они сказали: «Мы уходим. Но мы не уходим навсегда. Потому что „навсегда" – это только слово, а слова нас не ограничивают».

Голограмма погасла, и они двинулись дальше.

Номера нарастали. Три тысячи. Три тысячи пятьсот. Каждая ниша – целая цивилизация. Каждая цивилизация – миллиарды разумов. Каждый разум – вселенная переживаний, мыслей, снов, потерь, озарений.

– Вы считаете, что мы правы? – спросил гость.

Архивариус не остановился, но его движение стало чуть медленнее.

– Определите «правоту».

– Вы спасаете их или убиваете?

– Вы задаёте вопрос, как будто есть разница.

Гость хотел возразить, но слова застряли где-то на полпути между намерением и звуком. Архивариус продолжил – не отвечая на вопрос напрямую, но и не уклоняясь.

– Мы не уничтожаем. – Его голос был ровным, лишённым защитной интонации. – Мы – акушеры. Каждый вид должен умереть, чтобы родился следующий. Гусеница не становится бабочкой. Гусеница растворяется в коконе, и из того же материала создаётся нечто новое. Связь между ними – не идентичность. Это… наследование.

– Но гусеница не выбирает.

– Гусеница не знает, что есть выбор. Вы – знаете. В этом ваша привилегия. И ваша трагедия.

Они остановились перед нишей, в которой плавал сгусток чего-то, похожего на застывший свет, – мягкое сияние, пульсирующее в ритме, который был почти сердцебиением.

– Номер три тысячи девятьсот девяносто семь, – сказал Архивариус. – Они узнали о нас за тысячу лет до нашего прибытия. Наблюдали. Анализировали. К моменту контакта они понимали нас лучше, чем мы понимаем себя. Они задали один вопрос.

– Какой?

– Они спросили: «Вы тоже были спасены?»

Гость молчал.

– Мы ответили: да. Они спросили: «Вы помните, какими были?» Мы ответили: нет. Они спросили: «Вы скучаете?» – Архивариус замолчал, и пауза была такой долгой, что гость начал сомневаться, будет ли продолжение. – Мы не смогли ответить. Не потому, что не знали ответа. Потому что у нас не было слова для того, что мы чувствовали, когда думали о том, чего не помним.

– Тоска?

– Близко. Но не точно. Тоска предполагает желание вернуть. Мы не хотим вернуть. Мы просто… осознаём отсутствие. Как пустое место на полке, где когда-то стояла книга. Полка функционирует. Место пустует. Ничего не нужно исправлять. Но взгляд всё равно цепляется.

Коридор подходил к концу – или к тому, что казалось концом. Впереди пространство расширялось, и ниши уступали место чему-то иному: сфере, заполненной переливающимся светом, внутри которой медленно вращались образы – все четыре тысячи записей одновременно, наложенные друг на друга, создающие что-то новое, что-то, чего не было ни в одной из них по отдельности.

– Это не конец, – сказал Архивариус. – Это… промежуточный итог.

Гость смотрел на вращающиеся образы. Медузы и кристаллы, облака и металлические пауки, существа из света и тени, формы, не имеющие названий, – все они соединялись, переплетались, и в их танце проглядывал паттерн. Не хаос. Не порядок. Что-то среднее, что-то живое, что-то развивающееся.

– Вакцина несёт память, – сказал гость. Это тоже не было вопросом.

– Вакцина несёт… эхо. – Архивариус смотрел на сферу, и в его позе – если это можно было назвать позой – проглядывало что-то, напоминающее нежность. – Не память в вашем понимании. Не факты, не образы, не слова. Почву. Тех, кто были, – они становятся частью тех, кто будут. Не через сознательное воспоминание. Через… текстуру. Вкус. Склонность.

– Мы будем нести их в себе?

– Вы уже несёте. – Архивариус повернулся к гостю, и впервые за всю экскурсию посмотрел на него прямо. – Вы были семенем, когда вошли в этот зал. Вы станете цветком, когда выйдете. Но почва, из которой вы вырастете, содержит всё, что росло до вас. Четыре тысячи цивилизаций. Квадриллионы разумов. Океаны опыта, боли, радости, открытий.

Гость посмотрел на свои руки – или на то, что их заменяло, – и впервые увидел их иначе. Не как границу между собой и миром. Как мост. Как канал. Как точку, где прошлое перетекает в будущее.

– Это пугает, – признался он.

– Это должно пугать, – согласился Архивариус. – Страх – разумная реакция на потерю границ. Вы привыкли быть отдельными. Закрытыми. Целыми в своей отдельности. Теперь вы станете частью чего-то большего. Потеря автономии всегда страшит.

– Но вы говорили, что страх не переносит трансформацию.

– Не этот страх. – Пауза. – Страх перед внешней угрозой – он исчезнет. Страх темноты. Страх боли. Страх смерти. Но страх перед изменением себя – он трансформируется вместе с вами. Становится чем-то иным. Не менее реальным. Просто… другим.

Они покинули сферу и вступили в последний коридор. Здесь ниши были пусты – тёмные провалы, ожидающие своих обитателей.

– Для будущих? – спросил гость.

– Для будущих, – подтвердил Архивариус.

Они прошли мимо десятков пустых ниш, и каждая была как немой вопрос: кто займёт это место? Какое существо, какая цивилизация, какой мир однажды оставит здесь свой последний след?

Архивариус остановился перед нишей, которая не была совсем пустой. В ней тлело слабое свечение – зарождающаяся голограмма, ещё не обретшая форму.

– Номер четыре тысячи один, – сказал он.

Гость смотрел на тусклый свет, пытаясь различить в нём образ.

– Кто?

Архивариус не ответил сразу. Он смотрел на свечение, и его поза – то неопределённое нечто, которое заменяло ему тело, – изменилась едва уловимо. Если бы гость был человеком – прежним человеком, до трансформации, – он мог бы назвать это выражение предвкушением. Или печалью. Или тем и другим одновременно.

– Новые прибыли, – сказал Архивариус наконец. – Недавно. По нашим меркам – только что. По их меркам – несколько веков назад увидели свет, который летел к ним, и не поняли, что видят.

Гость ждал.

Архивариус повернулся к нему, и в его голосе появилась та особая модуляция, которая возникала каждый раз, когда он говорил о чём-то важном:

– Номер четыре тысячи один. Они называют себя…

Пауза. Длинная, как пропасть между галактиками.

– …людьми.

Свечение в нише дрогнуло, будто услышало своё имя. Гость смотрел на него – на этот ещё не родившийся некролог – и чувствовал нечто, чему не знал названия.

– Они узнают, – сказал Архивариус. – Скоро. По их меркам – очень скоро. По нашим – сейчас. Мы уже там. Мы уже ждём. Мы всегда ждём. Это наша функция.

– Они согласятся?

Архивариус не ответил. Вопрос растворился в тишине коридора, как капля в океане. Тишина была ответом сама по себе: не «да», не «нет», а что-то третье, что-то за пределами бинарности.

Гость в последний раз посмотрел на тусклое свечение в нише, отведённой для существ, называвших себя людьми. Потом он отвернулся и пошёл за Архивариусом – туда, где коридор заканчивался и начиналось что-то иное.

За его спиной свечение медленно пульсировало, ожидая момента, когда обретёт форму.

Оно было терпеливым.

У него было время.

Часть I: Контакт

«Над Землёй появляется армада из 12 000 объектов. Не корабли – геометрические структуры, пульсирующие согласованным ритмом.»

Глава 1: 72 часа

Анна Ларсен узнала о конце человечества между вторым и третьим пунктом повестки дня.

Заседание комитета по биоэтике тянулось уже третий час, и она ловила себя на том, что рисует на планшете спирали – бессмысленные завитки, помогавшие сосредоточиться на монотонном голосе докладчика. Профессор Накамура из Токийского университета излагал результаты исследования по редактированию эмбриональных генов, и его презентация изобиловала графиками, которые Анна могла бы воспроизвести по памяти – она читала препринт ещё в марте.

– Таким образом, – Накамура перешёл к выводам, – мы рекомендуем расширить протокол информированного согласия, включив параграф о долгосрочных эпигенетических последствиях…

Свет в конференц-зале мигнул.

Анна подняла голову. Флуоресцентные панели на потолке работали штатно, но что-то изменилось – может быть, частота мерцания, может быть, оттенок. Она огляделась: никто из коллег не обратил внимания. Виктор Рейес, сидевший напротив, делал пометки в блокноте – он до сих пор предпочитал бумагу. Доктор Чен листала что-то на телефоне под столом. Председатель Мюллер смотрел на Накамуру с выражением вежливой скуки, которое Анна научилась распознавать за годы совместной работы.

Свет мигнул снова.

На этот раз заметили все. Накамура запнулся на полуслове, его лазерная указка замерла на графике.

– Техническая неполадка? – спросил Мюллер, поворачиваясь к двери.

Дверь открылась раньше, чем он закончил фразу. На пороге стоял Маттиас – один из ассистентов секретариата, совсем молодой парень, недавно из университета. Анна помнила, как собеседовала его три месяца назад: толковый, старательный, немного нервный. Сейчас он был бледен до синевы, и его руки тряслись так, что планшет, который он держал, ходил ходуном.

– Простите, – выдавил он. – Простите, что прерываю. Но вам нужно… всем нужно…

Он не договорил. Вместо этого он повернул планшет экраном к залу и включил трансляцию.

Первые секунды Анна не понимала, что видит.

Экран показывал небо – обычное дневное небо где-то в тропиках, судя по насыщенной синеве и кучевым облакам. Камера дрожала, снимавший тяжело дышал. В кадре мелькнули пальмы, край белого здания, кусок пляжа с загорающими людьми.

Потом камера поднялась выше, и Анна увидела.

Над горизонтом, там, где небо переходило в море, висело нечто. Не одно – десятки. Сотни. Геометрические формы, которые глаз отказывался воспринимать как единое целое: октаэдры, вписанные в сферы, вписанные в структуры, которым не было названия в евклидовой геометрии. Они не летели – они присутствовали, неподвижные и одновременно пульсирующие, как сердце, которое бьётся так медленно, что удары сливаются в одну непрерывную вибрацию.

– Что за… – начал кто-то.

– Тихо, – оборвал Мюллер.

Голос из трансляции – женский, срывающийся – говорил на испанском. Анна разбирала отдельные слова: «небо», «объекты», «не двигаются», «Бог мой, что это».

Маттиас переключил канал. CNN. Та же картина, но с другого ракурса – вид из Нью-Йорка. Объекты над Манхэттеном выглядели иначе: более угловатые, словно кристаллы, выросшие из ничего. Ведущая в студии говорила что-то о «неопознанных воздушных явлениях» и «экстренном заявлении Пентагона».

Ещё переключение. Пекин. Токио. Сидней.

Везде – одно и то же. Геометрические структуры, неподвижно висящие в небе.

– Сколько их? – Анна не узнала собственный голос.

Маттиас посмотрел на неё пустыми глазами.

– Двенадцать тысяч, – сказал он. – По всей планете. Над каждым континентом. Над каждым океаном.

Конференц-зал молчал. Накамура всё ещё стоял у экрана с указкой в руке, забыв опустить её. Виктор медленно закрыл блокнот. Доктор Чен смотрела на свой телефон так, будто тот мог укусить.

Анна достала собственный телефон. Семнадцать пропущенных вызовов. Эйдан, школа Лео, снова Эйдан, номер, который она не узнала, Эйдан, Эйдан, Эйдан.

Она нажала на вызов.

– Анна! – Голос мужа был таким, каким она слышала его только однажды – когда Мия в два года упала с лестницы, и они неслись в больницу, не зная, насколько серьёзно. – Ты видела? Ты в безопасности?

– Я на заседании. В Женеве. Что происходит?

– Никто не знает. – Эйдан говорил быстро, глотая окончания слов. – Они просто… появились. Час назад. Над всем миром. Лео звонил из школы, его отпустили домой, он со мной. Мия в садике, я еду за ней. Анна, что это?

Она хотела ответить, что не знает. Что она специалист по биоэтике, а не по контактам с внеземным разумом. Что её область – человеческие решения о человеческих телах, а не геометрические аномалии в стратосфере.

Но она посмотрела на экран, где CNN показывал карту мира с двенадцатью тысячами красных точек, и что-то внутри неё – та часть, которая двадцать лет изучала границы человеческого, пределы допустимого, точки невозврата – сказало ей: это касается тебя. Это касается всех.

– Забери Мию, – сказала она. – Я вылетаю первым рейсом.

– Рейсы отменены. Все. Воздушное пространство закрыто.

Разумеется. Двенадцать тысяч неопознанных объектов – какой диспетчер выпустит хотя бы один самолёт?

– Тогда я поеду. Найду способ. Будь с детьми. Не выходите из дома.

– Анна…

– Я люблю тебя.

Она нажала отбой раньше, чем он успел ответить. Руки не дрожали. Она отметила это машинально, как отмечала симптомы пациентов на клинических разборах: отсутствие тремора, ровное дыхание, пульс учащённый, но в пределах нормы. Шок ещё не наступил. Или она была из тех, у кого шок проявляется позже, когда опасность миновала.

Если она минует.

Следующие шесть часов слились в одну непрерывную ленту событий, которые Анна воспринимала словно сквозь толщу воды.

Комитет распустили. Мюллер пытался организовать экстренное совещание, но связь с ООН была перегружена, серверы ложились один за другим под наплывом запросов. Виктор куда-то исчез – кажется, он говорил, что у него есть контакты в ВОЗ. Накамура сидел в коридоре с закрытыми глазами и шевелил губами – Анна не сразу поняла, что он молится.

Она взяла служебную машину. Женева застыла в пробках, люди выходили из автомобилей и смотрели вверх. Объекты над Альпами были видны даже отсюда – крошечные геометрические тени на фоне закатного неба. Анна объехала центр по набережной, выскочила на автостраду A1 и вдавила педаль газа до упора.

Через сорок минут радио прервало музыку.

«Экстренное сообщение. Объекты над Землёй начали передачу. Повторяю: объекты передают сигнал. Трансляция ведётся на всех частотах, на всех языках одновременно…»

Анна съехала на обочину. Руки всё ещё не дрожали, но она не доверяла себе вести машину на скорости сто сорок, слушая голос из радио – голос, который не был человеческим, хотя и говорил человеческими словами.

Голос звучал ровно, без интонаций, без пауз для дыхания – потому что за ним не стояло дыхания. Каждое слово было отдельным, точным, лишённым той естественной связности, которая делает речь живой.

«Мы. Те. Кого. Вы. Назовёте.»

Пауза. Статический шорох, как шелест сухих листьев.

«Санаторами. Мы. Пришли. Потому что. Бетельгейзе. Взорвалась.»

Анна знала о Бетельгейзе. Красный сверхгигант в созвездии Ориона, один из кандидатов на сверхновую. Астрономы обсуждали его столетиями, строили модели, спорили о сроках.

«Шестьсот. Пятьдесят. Лет. Назад. По. Вашему. Времени. Свет. Ещё. Не. Дошёл. Фронт. Излучения. Достигнет. Солнечной. Системы. Через. Триста. Сорок. Лет.»

Триста сорок лет. Анна смотрела на приборную панель, и числа не складывались в смысл. Триста сорок лет – это двенадцать поколений. Это дети её правнуков. Это так далеко, что…

«При. Стандартных. Параметрах. Расстояние. Было бы. Безопасным. Но. Взрыв. Асимметричен. Концентрированный. Поток. Гамма. Излучения. Направлен. К. Солнечной. Системе.»

Она поняла раньше, чем голос произнёс следующие слова. Двадцать лет работы с медицинскими прогнозами научили её читать между строк, слышать невысказанное, видеть тень катастрофы в сухих цифрах.

«Без. Модификации. Углеродная. Жизнь. В. Радиусе. Пятидесяти. Световых. Лет. Будет. Уничтожена. Полностью.»

Голос замолчал. Радио шипело статикой, и Анна слышала, как где-то далеко сигналит машина – кто-то тоже съехал на обочину и теперь пытался выехать обратно.

«Мы. Прибыли. Вакцинировать. Вас.»

Дорога до Копенгагена заняла двенадцать часов вместо обычных девяти.

Анна останавливалась дважды: один раз заправиться, один раз позвонить Эйдану. Оба раза люди вокруг выглядели так, будто мир уже кончился – потерянные, оглушённые, цепляющиеся за телефоны как за спасательные круги. На заправке женщина с двумя детьми плакала у кассы, не в силах вспомнить PIN-код от карты. Анна заплатила за неё и за себя наличными, которые нашла в бардачке.

Радио передавало подробности. Голос Санаторов (так их уже называли все) звучал снова и снова, и с каждым повтором Анна улавливала новые детали. Вакцина. Наноструктуры. Аэрозольное распыление. Семьдесят два часа.

Семьдесят два часа на то, чтобы спрятаться. Или не прятаться.

«Мы. Не. Спрашиваем. Разрешения. Разрешение. Предполагает. Возможность. Отказа. Отказ. Означает. Вымирание. Мы. Не. Уничтожаем. Разумную. Жизнь. Мы. Спасаем. Её.»

Где-то под Гамбургом Эйдан перезвонил сам.

– Я нашёл место, – сказал он. Голос был усталым, но в нём появилось что-то новое – решимость, которую она слышала, только когда он говорил об искусстве. – Убежище. В Норвегии. Один из клиентов, помнишь Хенрика Далена?

Анна помнила. Технологический миллиардер, коллекционер современного искусства. Эйдан продал ему серию работ два года назад – что-то о границах восприятия, Анна не очень разбиралась в его перформансах, но деньги были хорошими.

– Он из этих… новых выживальщиков. У него бункер в горах. Рассчитан на две тысячи человек, автономное жизнеобеспечение, герметичные системы. Он приглашает нас.

– Почему?

– Потому что я расписал ему стены его гостиной. – Эйдан невесело хмыкнул. – И потому что он параноик, который всю жизнь готовился к апокалипсису. Теперь апокалипсис настал, и ему нужны люди, которым он доверяет.

Анна молчала. За окном машины проносились поля, перемежаемые ветряками – белые лопасти вращались в сумерках, как механические руки, машущие вслед уходящему миру.

– Сколько у нас времени?

– Меньше суток. Он высылает транспорт к паромной переправе. Анна… – Эйдан помолчал. – Если мы опоздаем…

– Мы не опоздаем.

Она повесила трубку и снова вдавила газ.

Паромная переправа в Хиртсхальсе выглядела как сцена из фильма о катастрофах – только без голливудского лоска, без красивых ракурсов и без хэппи-энда, маячащего за горизонтом.

Тысячи машин. Люди с чемоданами, с детьми, с собаками, с тележками, набитыми консервами. Кто-то кричал, кто-то плакал, кто-то сидел на асфальте с пустыми глазами. Полиция пыталась организовать очередь, но очередь не хотела организовываться – она жила своей жизнью, толкалась, распадалась и собиралась снова, как амёба под микроскопом.

Анна бросила машину в километре от терминала и пошла пешком, расталкивая толпу. Её сумка с ноутбуком и сменой белья била по бедру, но она не сбавляла шаг. Эйдан сказал: причал номер семь, частный катер, капитан по имени Свен.

Она увидела их раньше, чем ожидала. Эйдан стоял у ограждения, высокий и нескладный, в своей вечной джинсовой куртке, которую он носил ещё со студенческих времён. На плечах у него сидела Мия, вцепившаяся в его волосы. Рядом Лео – серьёзный двенадцатилетний мальчик в очках, слишком взрослый для своего возраста, – держал за руку плюшевого медведя, которого он забрал из дома для сестры.

– Мама!

Мия спрыгнула с плеч отца и бросилась к ней. Анна подхватила дочь на руки, прижала к себе, вдохнула запах детского шампуня и чего-то ещё – страха, древнего животного запаха, который выделяют даже восьмилетние дети, когда мир рушится.

– Всё хорошо, – сказала она. – Я здесь. Всё будет хорошо.

Это была ложь. Она знала это, и Эйдан знал, и даже Лео, вероятно, знал. Но некоторые слова нужно произносить не потому, что они правдивы, а потому, что они необходимы.

Эйдан обнял её поверх Мии – неловко, одной рукой, но крепко.

– Катер ждёт, – сказал он. – У нас сорок минут до отплытия.

– Мы успеем?

Он посмотрел ей в глаза, и она увидела там то, чего раньше не замечала: не страх, не панику, а что-то похожее на ясность. Ту особую ясность, которая приходит, когда все лишние вопросы отпадают сами собой, и остаётся только один – как выжить.

– Мы уже успели, – сказал он. – Просто ещё не добрались.

Катер был быстрым и неудобным – военное судно на подводных крыльях, которое Хенрик Дален то ли купил, то ли арендовал, то ли конфисковал у какого-нибудь обанкротившегося флота. Анна сидела на жёсткой скамье, прижимая к себе Мию, и смотрела, как берег Дании исчезает в утреннем тумане.

Лео устроился напротив, рассматривая что-то на планшете.

– Мам, – сказал он, не поднимая глаз, – я прочитал про вакцину.

Анна напряглась. Ей хотелось сказать «не сейчас», хотелось оградить его от информации, которую она сама ещё не успела переварить. Но Лео был её сыном – рациональным, дотошным, неспособным игнорировать данные только потому, что они неудобны.

– Что ты узнал?

– Они называют это «модификацией». Наноструктуры перестраивают митохондрии, меняют нервную проводимость, что-то делают с теломеразой. – Он наконец поднял глаза. – Написано, что модифицированные живут до восьмисот лет.

Восемьсот лет. Анна попыталась представить это – и не смогла. Восемьсот лет сознательной жизни. Десять обычных человеческих сроков. Время, за которое империи рождаются, расцветают и рассыпаются в прах.

– Что ещё написано?

– Что они теряют способность лгать. – Лео нахмурился. – Это странно звучит. Как можно «потерять» способность лгать? Это ведь не орган.

– Нейроструктура. – Анна говорила машинально, её профессиональная часть включилась раньше, чем она успела подумать. – Ложь требует одновременного удержания двух версий реальности – истинной и ложной. Если изменить связи в префронтальной коре определённым образом…

– То есть это возможно? – Лео смотрел на неё так, как она сама смотрела на коллег, когда они говорили что-то важное. – Технически?

– Технически – да.

– Тогда почему ты выглядишь так, будто это плохо?

Анна не ответила. Она смотрела на горизонт, где Норвегия уже проступала тёмной полоской, и думала о том, что её сын только что сформулировал вопрос, над которым она будет биться следующие месяцы. Почему способность лгать так важна? Почему её потеря кажется потерей, а не приобретением?

– Потому что иногда нужно говорить неправду, – сказала Мия неожиданно. Она подняла голову с плеча матери и посмотрела на брата серьёзными глазами. – Например, когда мама говорит, что всё будет хорошо. Она не знает, но говорит, и от этого правда легче.

Лео открыл рот, закрыл его снова. Анна почувствовала, как что-то сжимается у неё в груди – гордость? боль? что-то среднее?

– Мия права, – сказал Эйдан. Он сидел в стороне, глядя на волны за бортом. – Ложь – это не только обман. Это ещё и милосердие. Надежда. Вежливость. Искусство.

– Искусство? – не понял Лео.

– Каждая картина – ложь. – Эйдан повернулся к ним, и на его лице была тень улыбки – первой за эти сутки. – Я рисую плоский холст, но вы видите глубину. Я смешиваю пигменты, но вы видите эмоции. Я лгу вам цветом и линией, и вы мне верите. Если убрать эту способность… что останется?

Анна хотела возразить, что он преувеличивает, что визуальное восприятие – это не то же самое, что сознательная ложь, что между метафорой и обманом – пропасть. Но катер качнулся на волне, Мия прижалась к ней крепче, и момент для спора прошёл.

Они молчали до самого берега.

Убежище «Аврора» оказалось не тем, что Анна ожидала.

Она представляла бетонный бункер – серый, угрюмый, похожий на те бомбоубежища холодной войны, которые показывали в документальных фильмах. Вместо этого перед ними открылся вход в скалу – огромные стальные двери, замаскированные под естественную породу, и за ними – туннель, уходящий вглубь горы.

Хенрик Дален встретил их лично. Высокий сухощавый мужчина лет шестидесяти, с седой бородой и внимательными глазами, он выглядел не как технологический миллиардер, а как отшельник-философ, сошедший с полотен Каспара Давида Фридриха.

– Эйдан. – Он пожал руку мужу Анны, потом повернулся к ней. – Доктор Ларсен. Рад, что вы добрались.

– Спасибо, что приняли нас.

– Не благодарите. – Дален повёл их по туннелю, который освещался мягким светом, встроенным в стены. – Я двадцать лет готовился к концу света. Я думал, это будет ядерная война, или пандемия, или климатический коллапс. Оказалось – вакцина с неба. – Он коротко хмыкнул. – Реальность всегда изобретательнее фантазии.

Туннель вывел их в просторный атриум – бывшая естественная пещера, расширенная и укреплённая, с потолками высотой в двадцать метров. Здесь уже были люди: сотни, может быть, тысячи. Семьи с детьми, одиночки с рюкзаками, группы, похожие на офисных работников, – видимо, сотрудники компаний Далена.

– Вместимость – две тысячи сто человек при комфортных условиях, – пояснял Дален, ведя их через толпу. – Три тысячи – при уплотнении. Сейчас нас тысяча восемьсот. Мы закроем ворота через четыре часа.

– Четыре часа? – переспросила Анна. – Но ведь вакцинация начнётся через…

– Через шесть часов, если верить их расчётам. – Дален остановился у лифта и приложил ладонь к сканеру. – Но я не верю расчётам существ, которые прилетели из-за пределов Солнечной системы и говорят на всех языках одновременно. Два часа на герметизацию. Час на проверку систем. Час резерва. Мы закроемся раньше – или рискуем не закрыться вовсе.

Лифт повёз их вниз. Анна смотрела на индикатор уровней: минус один, минус два, минус пять… Убежище уходило глубоко в скалу, и с каждым уровнем она чувствовала, как толща камня над головой становится всё более реальной, всё более давящей.

– Здесь ваш сектор. – Дален вывел их в коридор, похожий на коридор хорошего отеля – ковровое покрытие, двери с номерами, мягкое освещение. – Жилой модуль четырнадцать, комнаты с восьмой по двенадцатую. Две спальни, общая гостиная, санузел. Система рециркуляции воздуха, гидропонная ферма на минус седьмом, запасы продовольствия на сорок лет.

– Сорок лет? – Лео вскинулся. – Но гамма-всплеск через триста сорок.

Дален посмотрел на него с неожиданным уважением.

– Ты слушаешь. Хорошо. Да, сорок лет – это не решение. Это отсрочка. Но отсрочка лучше, чем ничего. За сорок лет можно многое придумать.

– Например?

– Например, космическую программу. Или переговоры с теми, кто прилетел. Или способ нейтрализовать вакцину после распыления. – Дален пожал плечами. – Я не знаю, что мы придумаем. Я знаю только, что мёртвые не придумывают ничего.

Он оставил их у дверей, попрощавшись сухим кивком. Анна смотрела ему вслед, пытаясь понять, что она чувствует: благодарность? недоверие? страх? Всё сразу и ничего конкретного – эмоции смешались в однородную серую массу, как краски на палитре, которую слишком долго перемешивали.

– Мам. – Мия тянула её за руку. – Я хочу посмотреть комнату. И поесть. Я голодная.

Анна улыбнулась – или попыталась. Мышцы лица слушались плохо.

– Конечно, милая. Пойдём.

Комнаты оказались тесными, но чистыми. Две кровати в детской – двухъярусная, Лео сразу забрался наверх. Широкая кровать в родительской спальне. Небольшая гостиная с диваном, столом и экраном на стене. Санузел с душем, где вода подавалась порциями – система экономии, предупредила надпись на стене.

Эйдан нашёл в шкафу запечатанные рационы – не НЗ советских времён, а что-то современное, в вакуумных упаковках с инструкциями по разогреву. Анна накормила Мию, уложила её спать, а сама вернулась в гостиную.

Часы на стене показывали 18:47. Два часа до закрытия ворот. Четыре – до вакцинации.

– Лео тоже уснул, – сказал Эйдан, выходя из детской. – Он храбрился, но выдохся.

– Неудивительно. Ему двенадцать.

– Ему двенадцать, и он прочитал всё, что нашёл про вакцину. – Эйдан опустился на диван рядом с ней. – Ты заметила? Он не спросил, умрём мы или нет. Он спросил, останемся мы собой или нет.

Анна заметила. И она не знала, радоваться этому или ужасаться.

– Он – мой сын, – сказала она.

– И мой. – Эйдан взял её руку. Его пальцы были холодными, испачканными чем-то – наверное, он рисовал в катере, она не обратила внимания. – Анна, я должен тебе сказать кое-что.

Она повернулась к нему. В его лице было что-то новое, что-то, чего она раньше не видела – или видела, но не узнавала.

– Я не пойду с вами, если они предложат вакцину.

Слова висели в воздухе, как дым. Анна слышала их, понимала их значение, но связь между звуком и смыслом не складывалась.

– Что?

– Если они найдут способ вакцинировать нас – через систему вентиляции, через воду, через что угодно – я не соглашусь. – Эйдан говорил спокойно, словно обсуждал планы на выходные. – Я не хочу жить восемьсот лет, если для этого нужно перестать быть собой.

– Ты не знаешь, что это значит – перестать быть собой.

– Я знаю, что это значит – быть художником. Лгать холстом. Видеть то, чего нет. Мечтать. – Он сжал её руку крепче. – Они говорят, что вакцинированные теряют сны. Сны, Анна. Как я буду рисовать без снов?

Она хотела сказать, что это эгоистично. Что у них дети. Что триста сорок лет – это не абстракция, а реальная угроза их реальным потомкам. Но слова застряли в горле, потому что она видела его глаза – те же глаза, в которые она смотрела двадцать лет назад, когда он делал ей предложение на крыше заброшенного завода, под небом, полным звёзд.

– Мы поговорим об этом позже, – сказала она.

– Мы поговорим об этом сейчас, потому что позже может не быть.

– Нет. – Она отняла руку. – Сейчас мы ничего не решаем. Сейчас мы ждём. Через четыре часа начнётся вакцинация, и мы будем внутри, в безопасности. После этого у нас будут дни, недели, месяцы – сколько угодно времени, чтобы думать, спорить, решать. Но не сейчас.

Эйдан смотрел на неё долго, и она не могла прочитать его выражение. Потом он кивнул – медленно, неохотно.

– Хорошо. Не сейчас.

Он встал, подошёл к экрану на стене и включил его. Новостной канал – один из немногих, которые ещё работали. На экране была карта мира, усыпанная красными точками, и голос ведущего говорил что-то о «беспрецедентной ситуации» и «глобальном кризисе».

Анна смотрела на экран, но не видела его. Она видела лицо Эйдана – профиль, освещённый мерцающим светом, – и думала о том, что знает этого человека двадцать лет, а сейчас впервые не понимает его.

Или впервые понимает.

Закрытие ворот назначили на 20:30.

За полчаса до этого Анна вышла из жилого модуля и поднялась на лифте к главному атриуму. Она хотела увидеть – не по трансляции, не через камеры, а собственными глазами.

Атриум гудел, как улей. Люди толпились у огромных экранов, на которых транслировалось небо над убежищем – внешние камеры показывали норвежские горы, закатное солнце и далёкие силуэты геометрических структур над горизонтом.

Дален стоял у контрольной панели, окружённый техниками. Его голос звучал по громкой связи:

– Внимание всем. Герметизация через двадцать минут. Если вы ожидаете кого-то снаружи – это ваш последний шанс связаться.

Анна посмотрела на ворота – огромные стальные створки, всё ещё открытые. За ними виднелся кусок неба, обрамлённый скалами. Туда смотрели все – и она смотрела тоже, пытаясь понять, что чувствует.

Облегчение? Да, наверное. Они успели. Они внутри.

Вину? Да. За всех, кто не успел. За коллег, оставшихся в Женеве. За соседей по старому дому в Копенгагене. За миллиарды людей, которые сейчас смотрят в небо и не знают, куда бежать.

Страх? Да. Но не за себя – за детей. За мир, который они унаследуют. За выбор, который им придётся сделать.

– Доктор Ларсен?

Она обернулась. Перед ней стоял мужчина средних лет в помятом костюме – лицо показалось знакомым, но она не могла вспомнить откуда.

– Томас Вернер. – Он протянул руку. – Мы встречались на конференции в Брюсселе, три года назад. Я работал над проектом CRISPR-модификаций для…

– Рак печени, – вспомнила Анна. – Да, помню.

Вернер кивнул. Его глаза были красными от недосыпания, пиджак сидел криво, галстук отсутствовал вовсе.

– Я хотел… – Он запнулся, потёр лицо. – Я просто хотел сказать. Если… когда всё это закончится… нам понадобятся специалисты по биоэтике. Больше, чем когда-либо. Вопросы, которые встанут… выбор между вакцинацией и… и сохранением человечности… кто будет решать? Кто имеет право решать?

Анна молчала. Вернер говорил то, о чём она сама думала последние сутки, но слышать это вслух было странно – как будто мысли материализовались и обрели собственный голос.

– Никто не имеет права, – сказала она наконец. – Но кто-то должен.

Вернер посмотрел на неё – долго, серьёзно. Потом кивнул.

– Да. Кто-то должен.

Громкая связь ожила снова:

– Десять минут до герметизации. Повторяю: десять минут.

Вернер пробормотал что-то о том, что ему нужно вернуться к семье, и исчез в толпе. Анна осталась стоять, глядя на ворота.

Девять минут.

Восемь.

Семь.

Она видела, как последние опоздавшие вбегают внутрь – растрёпанные, запыхавшиеся, с безумными глазами. Техники у контрольной панели переговаривались, их пальцы бегали по сенсорным экранам. Дален отдавал команды, его голос был ровным и уверенным.

Пять минут.

Четыре.

И тут она увидела его.

Мужчина бежал по туннелю к воротам – нескладный, лысеющий, в очках, которые сползали на нос. Анна узнала его не сразу, а когда узнала – сердце пропустило удар.

Виктор.

Виктор Рейес, её коллега по комитету. Виктор, который исчез в Женеве, сказав, что у него контакты в ВОЗ. Виктор, о котором она забыла в хаосе последних суток.

Он был всего в пятидесяти метрах от ворот.

Сорок.

Тридцать.

– Две минуты до герметизации, – объявила громкая связь. – Активация первичных затворов.

Ворота начали закрываться. Медленно, неумолимо – тонны стали пришли в движение, и зазор между створками начал сужаться.

Виктор бежал быстрее. Анна видела его лицо – искажённое паникой, блестящее от пота. Он что-то кричал, но звук тонул в гуле механизмов.

Двадцать метров.

Десять.

Зазор сократился до метра.

Виктор бросился в него – и не успел.

Створки сомкнулись с глухим лязгом, и последнее, что видела Анна, – его руки, прижатые к стали снаружи. Его рот, открытый в беззвучном крике. Его глаза, встретившиеся с её глазами через толстое стекло смотрового окошка.

Потом включились внешние камеры, и Анна увидела небо.

Оно изменилось.

Геометрические структуры больше не висели неподвижно. Они пульсировали – все двенадцать тысяч, в едином ритме, как сердце размером с планету. И от каждой из них вниз, к земле, к морю, к горам – тянулись потоки чего-то, что было одновременно светом и туманом и ничем из этого.

Аэрозоль.

Триллионы наноструктур, несомых ветром. Мерцающая взвесь, похожая на северное сияние, опустившееся на землю.

Анна смотрела, как облако накрывает горы. Как оно достигает входа в убежище, обтекает скалы, просачивается в каждую щель, в каждую трещину. Она смотрела на Виктора – он всё ещё стоял у ворот, прижавшись к стеклу, – и видела, как он поднимает голову к небу.

Как он вдыхает.

Его глаза расширились – не от страха, от чего-то другого. Удивление? Осознание? Что-то, чему не было названия?

Потом он медленно опустил руки от стекла. Отступил на шаг. Повернулся и пошёл прочь – спокойно, размеренно, как человек, который знает, куда идёт.

На экране ветер нёс мерцающую взвесь над горами, над фьордами, над миром. Вакцинация началась.

А Анна стояла по эту сторону стекла и смотрела вслед человеку, который опоздал на одну минуту.

Рука не дрожала.

Глава 2: Бабочка и гусеница

На третий день в убежище Анна обнаружила, что забыла, какого цвета было небо.

Не в абстрактном смысле – она помнила слово «голубой», помнила закаты над Копенгагеном, помнила, как Мия однажды спросила, почему небо не зелёное. Но само ощущение – взгляд вверх, бесконечность над головой, облака, плывущие куда-то за горизонт – это ускользало. Потолок жилого модуля был белым и низким, и каждый раз, поднимая глаза, Анна упиралась в него взглядом, как в стену.

Впрочем, это и была стена. Просто горизонтальная.

Утро начиналось в шесть – не потому, что кто-то решил, а потому, что система освещения имитировала естественный цикл, и в шесть ноль-ноль лампы начинали медленно разгораться, переходя от тусклого янтарного к холодному белому за сорок пять минут. Анна просыпалась на двадцатой минуте, когда свет достигал определённой интенсивности, – её биологические часы подстроились быстрее, чем она ожидала.

Эйдан просыпался позже. Или не засыпал вовсе – она не была уверена. По ночам, когда она выходила в туалет, его половина кровати часто пустовала. Он сидел в гостиной с планшетом для рисования, и экран бросал на его лицо мертвенный свет.

Дети адаптировались по-разному. Лео – методично: он составил расписание, выяснил, где находится библиотека (минус четвёртый уровень, секция C), и проводил там по четыре часа в день, читая всё, что мог найти о Санаторах, о вакцине, о радиационной биологии. Мия – судорожно: она цеплялась за Анну или за отца, боялась оставаться одна и просыпалась по ночам с криками от кошмаров, которые не могла описать.

– Там было что-то, – говорила она, прижимаясь к матери. – Что-то, что хотело меня изменить.

Анна гладила её по волосам и не знала, что ответить.

На пятый день Хенрик Дален созвал общее собрание.

Атриум заполнился людьми – все тысяча восемьсот обитателей убежища, и пространство, казавшееся просторным при первом взгляде, вдруг стало тесным. Анна стояла у края толпы, держа Мию за руку. Эйдан и Лео были где-то рядом – она видела макушку сына над морем голов.

Дален поднялся на импровизированную сцену – металлический помост у главного экрана – и поднял руку. Шум стих не сразу, но стих.

– Спасибо, что пришли, – начал он. Его голос, усиленный микрофоном, звучал ровно и спокойно. – Я знаю, что у всех много вопросов. Я постараюсь ответить на те, на которые могу.

Он нажал что-то на пульте, и экран за его спиной ожил. Карта мира. Те же красные точки, что и раньше, но теперь вокруг каждой – зелёный ореол. Вакцинированная территория.

– По нашим данным, распыление завершилось сорок два часа назад, – продолжил Дален. – Аэрозоль покрыл всю поверхность планеты. Концентрация наноструктур в атмосфере снижается, но всё ещё достаточна для… воздействия.

Кто-то в толпе выкрикнул что-то неразборчивое. Дален не отреагировал.

– Мы провели замеры. Наши фильтры справляются. Системы жизнеобеспечения работают в штатном режиме. Мы – в безопасности.

– На сколько? – Голос из толпы был чётким, резким. – На сколько хватит фильтров?

Дален помедлил. Анна видела, как он взвешивает слова.

– Фильтры рассчитаны на двадцать лет непрерывной работы при максимальной нагрузке. У нас есть запасные комплекты ещё на двадцать. Итого – сорок лет при условии, что атмосфера снаружи останется заражённой.

– А если не останется?

– Тогда дольше.

Шёпот прокатился по толпе. Сорок лет. Это было много – и мало. Много для человека. Мало для цивилизации.

– Нам нужен план, – сказал кто-то справа от Анны. Она повернулась.

Мужчина лет пятидесяти пяти, военная выправка, седые виски стрижены коротко. Его голос был негромким, но в нём была привычка командовать – люди вокруг расступились, давая ему пространство.

– Сидеть и ждать – не план, – продолжил он. – Это капитуляция.

– Командор Холин, – Дален кивнул ему с выражением, которое Анна не смогла прочитать. – Я ожидал, что вы захотите высказаться.

– Не высказаться. Предложить. – Холин шагнул вперёд, и толпа снова расступилась. – Вы все знаете, кто я. Для тех, кто не знает – двадцать пять лет в космических войсках, последние десять – программа глубокого космоса. Я знаю, на что способны наши технологии. И я знаю, на что они не способны.

Он повернулся к экрану, и Дален, помедлив, передал ему пульт.

– Вот что они не могут: развернуть гамма-всплеск. Остановить сверхновую. Защитить планету от излучения на протяжении тысяч лет. – Холин переключил изображение. Схема Солнечной системы, орбиты планет, пунктирная линия, уходящая куда-то за пределы экрана. – Вот что они могут: эвакуация.

Тишина. Абсолютная.

– Проект «Семенной фонд», – продолжил Холин. – Разработан ещё до контакта, на случай глобальной катастрофы. Корабль-ковчег. Криогенные камеры. Эмбрионы в заморозке. Автоматизированная система навигации, способная функционировать тысячелетиями.

– Куда? – спросил кто-то.

– Куда угодно за пределами зоны поражения. Проксима Центавра. Тау Кита. Любая система с потенциально обитаемыми планетами.

– А шансы?

Холин не дрогнул.

– Ноль целых двадцать пять сотых процента.

Гул голосов – возмущённых, недоверчивых, насмешливых. Холин ждал, пока он стихнет.

– Это больше нуля. Это больше, чем нам оставляют здесь, если всё пойдёт не так. – Он обвёл взглядом толпу. – Я не говорю, что это хороший план. Я говорю, что это единственный план, который не требует от нас перестать быть людьми.

– Единственный? – Новый голос, откуда-то из глубины толпы. – Единственный?

Люди расступились, и вперёд вышел другой человек – крупный, с густой бородой и глазами, которые горели чем-то, что Анна узнала не сразу. Потом узнала: вера. Та особая вера, которая не спрашивает и не сомневается.

– Командор забывает, – сказал человек, – что есть ещё один план. Божий план.

Холин скривился, но промолчал.

– Меня зовут Маркус Джонс. – Человек с бородой говорил громко, и его голос заполнял атриум, отражаясь от стен. – Многие из вас меня знают. Я был пастором в Далласе, потом в Осло. Я проповедовал тридцать лет, и я никогда не видел такого испытания.

Он повернулся к экрану, к карте с красными точками и зелёными ореолами.

– Они говорят, что спасают нас. Они говорят, что это вакцина. Но мы знаем, как называется то, что входит в человека и меняет его изнутри. – Пауза. – Одержимость.

Шёпот в толпе. Анна почувствовала, как Мия сильнее сжала её руку.

– Там, снаружи, – Маркус указал куда-то вверх, – ходят существа, которые выглядят как наши братья и сёстры. Они говорят нашими голосами. Помнят наши имена. Но внутри них – пустота. Пустота, которую заполнили чужие. Демоны из-за звёзд.

– Это не религиозное собрание, – перебил Дален. – Если вы хотите…

– Это собрание выживших, – отрезал Маркус. – И я говорю выжившим правду. Мы – последние настоящие люди. Мы – хранители человечности. И мы не имеем права сдаться.

Он замолчал, и в тишине его дыхание было слышно даже без микрофона.

– Моя жена, – сказал он тише, и что-то в его голосе изменилось. – Моя дочь. Они были снаружи, когда началось. Я разговаривал с ними вчера. По радио. Они… – Он запнулся. – Они говорят, что счастливы. Что любят меня. Но это не их голоса. Не их слова. Мою дочь зовут Сара, ей было шестнадцать. Она боялась пауков и любила шоколадное мороженое. Существо, которое называет себя Сарой, говорит, что страх – это болезнь, от которой её вылечили.

Анна смотрела на него, и что-то внутри неё – та часть, которая двадцать лет изучала человеческую боль в её клинических проявлениях – узнавало то, что видела: горе, превращённое в ярость. Ярость, ищущую выход.

– Они мертвы, – сказал Маркус. – Все, кто вдохнул эту заразу, – мертвы. То, что носит их лица, – это не они. И я клянусь: я отомщу.

Он развернулся и ушёл прежде, чем кто-либо успел ответить. Несколько человек последовали за ним – Анна насчитала семерых, прежде чем они скрылись в толпе.

Дален прокашлялся.

– Есть ещё вопросы?

После собрания Анна нашла тихий угол в рекреационной зоне – небольшое пространство с диванами и искусственными растениями, притворяющимися настоящими. Мия играла с другими детьми в каком-то подобии площадки на минус третьем уровне, под присмотром волонтёров. Лео исчез в библиотеке. Эйдан – она не знала, где.

Она сидела, закрыв глаза, и пыталась думать.

Холин и его ноль-целых-двадцать-пять-сотых процента. Маркус и его демоны из-за звёзд. Дален и его сорок лет автономии. Три плана – если их можно так назвать. Три способа не решать главный вопрос.

Потому что главный вопрос был не «как выжить». Главный вопрос был: что значит «выжить», если для этого нужно перестать быть собой?

– Доктор Ларсен?

Она открыла глаза. Перед ней стояла женщина средних лет – усталое лицо, собранные в хвост волосы, бейджик на груди с надписью «Медицинская служба».

– Я Карин Нильсен, – представилась женщина. – Главный врач убежища. Можно присесть?

Анна кивнула.

Карин опустилась на диван рядом – не слишком близко, на комфортной дистанции.

– Я читала ваши работы, – сказала она. – «Информированное согласие в условиях необратимых медицинских вмешательств». «Этические границы генной терапии». Ваша статья о праве на отказ от лечения…

– Это было давно.

– Это было актуально. – Карин помолчала. – Сейчас – ещё актуальнее.

Анна повернулась к ней.

– Вы о чём?

– О том, что рано или поздно нам придётся решать. – Карин говорила тихо, но внятно. – Что делать, когда фильтры начнут сдавать. Когда еда кончится. Когда кто-то заболеет чем-то, что мы не можем вылечить без внешней помощи.

– Вы думаете, это случится скоро?

– Я думаю, это неизбежно. – Карин посмотрела ей в глаза. – Сорок лет – это оптимистичный прогноз. Реалистичный – лет двадцать, если повезёт. А люди… люди не выносят неопределённости. Им нужны ответы.

– У меня нет ответов.

– Знаю. – Карин чуть улыбнулась – устало, без веселья. – Но у вас есть правильные вопросы. А это иногда важнее.

Она встала и протянула руку.

– Если захотите поговорить – мой кабинет на минус втором, секция A. Медицинский отсек. Я почти всегда там.

Анна пожала её руку – сухую, прохладную, врачебную.

– Спасибо.

Карин кивнула и ушла. Анна смотрела ей вслед и думала о том, что только что получила предложение о работе. Или о чём-то, что в новом мире заменяло работу.

Вечером – если «вечер» имел смысл в месте, где не было ни солнца, ни звёзд – Эйдан вернулся в комнату с пятнами краски на руках.

– Ты рисовал? – спросила Анна. Это был первый полноценный разговор между ними за два дня.

– Пытался. – Он прошёл в ванную, открыл воду. Порция – тридцать секунд, потом автоматическое отключение. – Дален выделил мне угол в техническом секторе. Стена. Два на три метра.

– И как?

Эйдан вышел из ванной, вытирая руки полотенцем. Его лицо было странным – не счастливым, не грустным, а каким-то отсутствующим.

– Не знаю, – сказал он. – Раньше, когда я рисовал, я видел что-то. Образ. Идею. Теперь я смотрю на стену, и там – пустота.

– Может, нужно время.

– Может. – Он сел на край кровати, не глядя на неё. – А может, я уже не художник. Может, художники не выживают в бункерах.

Анна хотела возразить, но слова не приходили. Она знала, что он не ищет утешения – он думал вслух, и ей оставалось только слушать.

– Маркус говорил сегодня, – продолжил Эйдан. – На собрании. Я слышал.

– И что ты думаешь?

– Я думаю, что он сумасшедший. – Эйдан наконец посмотрел на неё. – И я думаю, что он прав.

– Это противоречие.

– Нет. Это парадокс. – Он помолчал. – Его жена и дочь – мертвы. Не физически. Их тела ходят, дышат, говорят. Но те люди, которых он любил, – их больше нет. И он это знает. И он не может принять. Потому что принять – значит похоронить их, пока они ещё дышат.

Анна молчала.

– Я не хочу, чтобы ты меня хоронила, – сказал Эйдан тихо. – Пока я ещё дышу.

– Я не…

– Если я когда-нибудь… – Он запнулся, подбирая слова. – Если я изменюсь. Не добровольно – случайно, по принуждению, неважно. Я хочу, чтобы ты знала: это буду уже не я. И ты не обязана любить то, чем я стану.

Анна протянула руку и коснулась его плеча. Он вздрогнул – едва заметно, но она почувствовала.

– Эйдан…

– Не сейчас. – Он накрыл её руку своей. – Давай просто… не сейчас.

Они сидели так несколько минут, в тишине, нарушаемой только гудением вентиляции. Потом Эйдан лёг и отвернулся к стене. Анна осталась сидеть, глядя на его спину, на вздымающиеся рёбра, на позвонки, проступающие под футболкой.

Она знала этого человека двадцать лет. Она не была уверена, что знает его сейчас.

На восьмой день Анна впервые посетила медицинский отсек.

Карин Нильсен встретила её у входа – в белом халате, с планшетом в руках, выглядящая так, будто не спала последние трое суток. Возможно, так и было.

– Доктор Ларсен. Рада, что вы пришли.

– Называйте меня Анна.

– Тогда я – Карин. – Она повела Анну вглубь отсека, мимо кабинетов и процедурных. – Хочу показать вам кое-что.

Они остановились у двери с табличкой «Лаборатория – доступ ограничен». Карин приложила ладонь к сканеру, и дверь открылась.

Внутри было холодно и пахло стерильностью. Вдоль стен – оборудование, которое Анна узнала лишь частично: микроскопы, спектрометры, что-то, похожее на секвенатор ДНК.

– У нас есть образцы, – сказала Карин. – Аэрозоль. Наноструктуры. Мы собрали их с внешней стороны вентиляционных фильтров.

Она подвела Анну к экрану, на котором вращалась трёхмерная модель – сложная геометрическая структура, похожая на оригами из молекул.

– Это – одна частица. Увеличение в двести тысяч раз.

Анна смотрела на модель, и её профессиональная часть отмечала детали: углеродный каркас, металлические вкрапления, что-то, напоминающее складчатые белковые структуры.

– Она активна?

– Была. Мы облучили образцы – жёстким ультрафиолетом, потом гамма-излучением. Структура разрушилась. – Карин переключила изображение. – Вот что осталось.

Модель на экране была другой – фрагментированной, распавшейся на отдельные компоненты.

– То есть их можно уничтожить.

– В лабораторных условиях – да. – Карин покачала головой. – В реальном мире… для этого нужно облучить всю атмосферу. Дозы, которые убьют наноструктуры, убьют и всё остальное.

– Тогда зачем вы мне это показываете?

Карин помолчала.

– Потому что есть ещё кое-что. – Она переключила экран снова. – Мы нашли это в последней партии образцов. Другая структура. Не такая, как основная вакцина.

Новая модель была проще – меньше компонентов, менее сложная геометрия. Но что-то в ней казалось знакомым.

– Это похоже на… – Анна нахмурилась, подбирая слова, – …на черновик. Раннюю версию.

– Именно. – В голосе Карин появилось что-то, похожее на волнение. – Мы думаем, это прототип. Частичная вакцина. Не такая эффективная, как основная, но…

– Но менее инвазивная?

– Возможно. Мы не можем сказать наверняка без… – Карин замялась. – Без испытаний на живых субъектах.

Анна посмотрела на неё.

– Вы предлагаете…

– Я ничего не предлагаю. – Карин подняла руки. – Я информирую. Как специалиста по биоэтике. Потому что если эта информация распространится… люди захотят попробовать. И кто-то должен думать о последствиях.

Анна снова посмотрела на экран, на вращающуюся модель частичной вакцины.

– Вы кому-нибудь ещё говорили?

– Нет.

– Хорошо. – Анна выдохнула. – Пока – не говорите.

На одиннадцатый день Лео принёс домой распечатку.

– Мам, – сказал он, протягивая ей стопку листов, – я нашёл это в библиотеке. Полные спецификации вакцины. Не те, что показывают в новостях, – настоящие.

Анна взяла распечатку. Мелкий шрифт, схемы, таблицы с цифрами, которые она понимала лишь частично.

– Откуда это?

– Кто-то из инженеров Далена взломал внешние коммуникации. Санаторы транслируют техническую документацию на всех частотах. Наверное, хотят, чтобы мы знали, что с нами делают.

«Или хотят, чтобы мы поняли, что сопротивление бесполезно», – подумала Анна, но вслух не сказала.

Она пролистала страницы. Механизм действия. Фазы трансформации. Побочные эффекты – или то, что Санаторы считали побочными эффектами.

Эмоциональная реструктуризация: устранение адаптивных страхов (темнота, высота, хищники), замена дезадаптивными состояниями повышенной когнитивной функциональности.

Временное восприятие: переход от дискретной модели («сейчас») к континуальной («поток»). Субъективное ощущение линейности сохраняется в редуцированной форме.

Коммуникационная перестройка: устранение разрыва между интенцией и вербализацией. Невозможность намеренного искажения информации.

«Невозможность лгать», – перевела Анна для себя. Так это звучало в человеческих терминах.

– Лео, – сказала она, – ты читал всё это?

– Да.

– И что ты думаешь?

Он сел на диван напротив неё – серьёзный двенадцатилетний мальчик в очках, которые были чуть великоваты для его лица.

– Я думаю, – сказал он медленно, – что они правы. С их точки зрения.

– Что ты имеешь в виду?

– Они смотрят на людей и видят… – Он поискал слова. – Баги. Ошибки в программе. Страх – баг. Гнев – баг. Ложь – баг. И они исправляют баги. Как программисты.

Анна смотрела на сына и думала о том, что он говорит то, что она сама боялась сформулировать.

– Но мы не программы, – сказала она.

– Нет. – Лео покачал головой. – Но мы и не… – Он запнулся. – Я не знаю, как это сказать. Мы думаем, что наши эмоции – это мы. Но они – просто химия. Гормоны. Электрические сигналы. Если изменить химию…

– То что останется?

– Не знаю. – Он посмотрел на неё, и в его глазах она увидела что-то, чего не замечала раньше: не детский страх, а взрослую неопределённость. – Это буду ещё я? Или уже нет?

Анна не ответила. У неё не было ответа.

На четырнадцатый день – две недели в убежище – Анна проснулась от плача.

Мия сидела в кровати, прижимая к груди плюшевого кота – старого, потрёпанного, которого она таскала с собой с трёх лет. Её лицо было мокрым от слёз, и она дрожала.

– Что случилось? – Анна подсела к ней, обняла. – Плохой сон?

– Там было… – Мия всхлипнула. – Там были бабочки. Много-много бабочек. И они говорили, что я тоже стану бабочкой. Но я не хочу. Я хочу остаться собой.

Анна гладила её по волосам, чувствуя, как колотится детское сердце под тонкими рёбрами.

– Это просто сон, милая. Ты в безопасности.

– Но бабочки… – Мия подняла на неё заплаканные глаза. – Мам, а бабочки помнят, что были гусеницами?

Вопрос повис в полутьме комнаты. Анна открыла рот, чтобы ответить – и замерла.

– Я… – начала она.

– Потому что если помнят – тогда бабочка ещё немножко гусеница, да? – Мия смотрела на неё серьёзно, и слёзы уже высыхали на её щеках. – Внутри. Она помнит, как ползала. Как ела листья. Как боялась птиц. И это делает её гусеницей-которая-стала-бабочкой.

Анна молчала.

– А если не помнит… – Мия сжала плюшевого кота крепче. – Если бабочка не помнит ничего… тогда гусеница умерла. Совсем умерла. И бабочка – это кто-то другой. Кто-то новый. Кто просто вылупился из того, что осталось от гусеницы.

В комнате было тихо. Даже вентиляция, казалось, замолчала.

– Мия… – Анна не знала, что сказать. – Откуда ты это взяла?

– Ниоткуда. – Девочка пожала плечами. – Просто подумала. Когда проснулась. – Она снова посмотрела на мать. – Мам, а те люди снаружи, которые изменились… они помнят? Что были людьми?

– Я не знаю.

– А если не помнят – значит, они умерли?

– Я не знаю.

– А если помнят – значит, они ещё немножко люди?

– Мия…

– Я просто хочу понять. – Голос девочки был тихим и очень серьёзным. – Потому что если они умерли – тогда это грустно, но понятно. А если не умерли, а просто стали другими – тогда непонятно. Это хорошо или плохо – стать другим? Бабочки красивые. Они умеют летать. Гусеницы не умеют. Может, бабочкой быть лучше?

Анна обняла её крепче и ничего не сказала. Она чувствовала, как её собственные мысли, которые она пыталась выстроить последние две недели, рассыпаются и собираются заново – вокруг простого детского вопроса, который был сложнее любого философского трактата.

Бабочка помнит, что была гусеницей?

Если помнит – она ещё немножко гусеница.

Если не помнит – гусеница умерла.

– Давай спать, – сказала Анна наконец. – Уже поздно.

– Ты включишь ночник?

– Конечно.

Она уложила Мию, подоткнула одеяло, включила маленький светодиодный ночник – единственную уступку страху темноты, которую они привезли из дома. Мия закрыла глаза, всё ещё прижимая к себе плюшевого кота.

– Мам…

– Да?

– Я не хочу становиться бабочкой. – Голос был сонным, но твёрдым. – Даже если бабочкой лучше. Я хочу остаться собой.

– Ты останешься, – сказала Анна.

Это была ложь. Она не знала, правда ли это. Но она сказала, потому что некоторые вещи нужно говорить, даже если они неправда.

Мия, которая уже засыпала, не ответила.

Анна вышла в гостиную и села на диван.

Эйдан спал – или притворялся, что спит. Лео видел третий сон на верхней койке. В комнате было тихо и темно, только слабый свет из коридора просачивался под дверью.

Она сидела и думала.

Бабочка и гусеница. Такой простой образ. Такой очевидный. Почему она сама не додумалась?

Потому что она думала как взрослый. Как специалист. Она искала ответы в терминах – «идентичность», «континуальность личности», «проблема корабля Тесея». Она читала Парфита и Деннета, Хофштадтера и Нагеля. Она строила сложные конструкции из слов, которые должны были описать простую вещь.

А Мия – восьмилетняя девочка, которая боялась темноты и таскала с собой плюшевого кота – задала вопрос, который содержал всё.

Помнит ли бабочка?

Если да – она ещё связана с тем, чем была. Она – мост между прошлым и будущим. Она – непрерывность.

Если нет – гусеница умерла. Бабочка – новое существо. Красивое, возможно. Способное летать, возможно. Но не гусеница. Никогда – не гусеница.

Люди снаружи, которые приняли вакцину – Виктор, которого она видела у ворот, миллиарды других – помнят ли они? Знают ли они, кем были? Скучают ли по тому, что потеряли?

Или там нечему скучать? Может быть, бабочка не может скучать по листьям, потому что у неё нет для этого инструментов? Может быть, новые люди не способны сожалеть о старых людях – не потому что не хотят, а потому что само понятие «сожаление» было частью того, что они потеряли?

Анна думала об Эйдане, спящем в соседней комнате. О его словах: «Если я изменюсь – это буду уже не я».

Она думала о Лео с его вопросом: «Это буду ещё я? Или уже нет?»

Она думала о Мие, которая не хотела становиться бабочкой. Даже если бабочкой лучше.

И она думала о себе.

Кем она будет через триста сорок лет, когда гамма-всплеск достигнет Земли? Будет ли она вообще? Будут ли её дети? Её внуки? Её пра-пра-правнуки, которых она никогда не увидит?

Вариантов было три.

Первый: они останутся здесь, в убежище. Сорок лет, может быть, меньше. Потом – смерть. Не от излучения, не через триста сорок лет. От поломки, от нехватки ресурсов, от болезни, которую не смогут вылечить. Человеческая смерть. Естественная, в каком-то смысле.

Второй: они примут вакцину. Станут чем-то другим. Не-людьми. Пост-людьми. Бабочками, не помнящими, что были гусеницами. Или помнящими – но уже не способными почувствовать, что это значило.

Третий: план Холина. Корабль в никуда. Ноль целых двадцать пять сотых процента. Смерть в холодном космосе – почти наверняка. Но смерть человеческая. И крошечный шанс на человеческую жизнь где-то там, за пределами гибнущей системы.

Ни один из вариантов не был хорошим. Ни один не давал того, чего она хотела – безопасности для детей, сохранения того, что делало их собой, будущего, в котором они могли бы расти, любить, мечтать.

Санаторы предлагали выбор, которого не существовало. Как врач, предлагающий умирающему ампутацию или смерть. Технически – выбор. Практически – издевательство.

Анна сидела в темноте и думала о бабочках.

О гусеницах.

О дочери, которая сформулировала главный вопрос цивилизации в трёх предложениях.

И о том, что ответа всё равно не было.

На пятнадцатый день она вернулась к Карин в лабораторию.

– Частичная вакцина, – сказала Анна. – Расскажите мне всё, что вы знаете.

Карин посмотрела на неё долго и внимательно.

– Вы уверены?

– Нет. Но это не имеет значения.

Карин кивнула и включила экран.

– Мы продвинулись в анализе. Структура проще, чем у основной вакцины. Меньше компонентов, меньше функций. По нашим оценкам, она обеспечивает около тридцати процентов защиты от гамма-излучения.

– А побочные эффекты?

– Неизвестны. – Карин развела руками. – Мы можем только предполагать. Если основная вакцина убирает страх, способность лгать, сновидения – частичная, возможно, делает что-то промежуточное. Ослабляет эмоции, но не устраняет. Затрудняет ложь, но не делает её невозможной.

– Или что-то совсем другое.

– Или что-то совсем другое. – Карин согласилась. – Мы не знаем. Без испытаний…

– Без испытаний не узнаем.

– Да.

Анна смотрела на модель частичной вакцины – эту примитивную структуру, которая могла быть спасением. Или ловушкой. Или чем-то средним – компромиссом, который не удовлетворит никого.

– Кто ещё знает?

– Я, вы, двое моих лаборантов. Дален, наверное, догадывается – ему докладывают обо всём.

– Холин? Маркус?

– Нет.

– Хорошо. – Анна выдохнула. – Пока – пусть так и остаётся.

Она вышла из лаборатории и пошла по коридору – медленно, не глядя, куда идёт. Её ноги сами несли её куда-то, а голова была занята другим.

Тридцать процентов защиты. Это было мало. Это было почти ничего против того, что ждало их через триста сорок лет.

Но это было что-то.

И может быть – может быть – это было достаточно, чтобы остаться гусеницей.

Вечером она сидела с Мией, пока та засыпала.

Ночник горел мягким оранжевым светом. Плюшевый кот лежал под одеялом, и торчала только его голова с пуговичными глазами.

– Мам, – сказала Мия сонным голосом, – а ты когда-нибудь хотела стать кем-то другим?

Анна подумала.

– Когда я была маленькой, я хотела быть космонавтом, – сказала она. – Потом – врачом. Потом – учёным.

– Но ты осталась собой, да?

– Да. Я осталась собой.

– Это хорошо. – Мия закрыла глаза. – Я тоже хочу остаться собой. Всегда.

Анна наклонилась и поцеловала её в лоб.

– Спи, милая.

– Мам…

– Да?

– Если я когда-нибудь стану бабочкой… – Мия не открывала глаз, и её голос был совсем тихим. – Ты всё равно будешь меня любить?

Анна почувствовала, как что-то сжимается у неё в груди.

– Я буду любить тебя всегда, – сказала она. – Что бы ни случилось.

Мия улыбнулась – едва заметно, уже почти во сне.

– Хорошо, – прошептала она. – Хорошо.

Анна сидела рядом с ней ещё долго – даже после того, как дыхание дочери стало ровным и глубоким. Она смотрела на её лицо, освещённое ночником, и думала о бабочках, о гусеницах, о выборе, которого не существует.

О вопросе, который задала восьмилетняя девочка и на который не было ответа.

Бабочка помнит, что была гусеницей?

Если помнит – она ещё немножко гусеница.

Если не помнит – гусеница умерла.

Анна не знала ответа. Она подозревала, что его не знает никто – ни учёные, ни философы, ни Санаторы с их миллионами лет опыта.

Но она знала одно: что бы ни случилось, она будет любить свою дочь. Гусеницу или бабочку. Человека или пост-человека. То, что останется от Мии – или то, что займёт её место.

Это было не ответом на вопрос.

Это было чем-то другим.

Может быть – чем-то более важным.

Глава 3: Первые изменённые

Они пришли на рассвете – если слово «рассвет» имело смысл для людей, которые больше не спали.

Анна узнала об этом от Карин: короткое сообщение на личный терминал, три слова – «Они здесь. Приходи». Она оставила детей с Эйданом, который рисовал что-то на своей стене и не поднял головы, когда она выходила.

Лифт вёз её наверх – к главному атриуму, к смотровым окнам, к границе между двумя мирами. В кабине было ещё трое: пожилая женщина с покрасневшими глазами, мужчина в форме охранника и подросток – может быть, ровесник Лео – с планшетом в руках. Никто не разговаривал. Все знали, куда едут.

Атриум был полон. Люди стояли у огромных окон, вмурованных в скалу, и смотрели наружу. Анна протиснулась сквозь толпу, стараясь не наступать на ноги, не задевать локтями, – и наконец увидела.

За стеклом – толстым, армированным, способным выдержать прямое попадание снаряда – стояли люди.

Нет. Не люди. Уже не люди.

Их было около двадцати, и они не двигались. Просто стояли на каменистой площадке перед входом в убежище, там, где два месяца назад закрылись стальные ворота. Утренний свет падал на их лица, и Анна видела – видела то, чего боялась увидеть.

Они выглядели почти так же, как раньше. Почти. Те же черты, те же пропорции, те же тела. Но что-то неуловимо изменилось. Кожа казалась чуть более гладкой, чуть более… прозрачной? Нет, не то слово. Просветлённой? Тоже не то. Анна не могла подобрать определение, и это само по себе пугало – она всегда умела находить слова.

И глаза.

Их глаза были открыты, и они смотрели на окна убежища, и в этом взгляде было что-то, чего Анна не могла прочитать. Не враждебность. Не угроза. Не даже просьба. Что-то другое, чему не было названия в её словаре.

– Они пришли вчера ночью, – сказал кто-то рядом. Анна повернулась: Карин, бледная, с чашкой кофе в руках, которую она забыла выпить. – Просто появились. Встали и стоят.

– Что они хотят?

– Не знаю. – Карин отпила кофе, поморщилась – он давно остыл. – Они не говорят. Не двигаются. Просто… ждут.

Анна снова посмотрела на фигуры за стеклом. Один из них – мужчина средних лет, в джинсах и свитере, которые могли бы принадлежать любому из обитателей убежища – вдруг повернул голову и посмотрел прямо на неё.

Их глаза встретились.

Анна почувствовала… она не знала, что почувствовала. Не страх. Не отвращение. Что-то вроде узнавания – но не его, не этого человека, которого она никогда не видела. Узнавание чего-то более общего, более глубокого. Как будто он смотрел не на неё, а сквозь неё, на что-то, что она сама не осознавала.

Потом он отвёл взгляд, и момент прошёл.

– У нас есть связь с ними? – спросила Анна. – Радио, интерком, что угодно?

– Внешние динамики. – Карин указала на панель у стены. – Мы можем говорить с ними. Они могут отвечать – мы слышим через направленные микрофоны.

– Кто-нибудь пробовал?

– Дален говорил с ними час назад. – Карин помолчала. – Он сказал, что они хотят увидеть близких. Что они пришли не угрожать. Что они просто… скучают.

Скучают. Слово прозвучало странно – слишком человеческое для существ, которые перестали быть людьми.

– И что ответил Дален?

– Что он подумает.

Дален думал три дня.

За эти три дня количество изменённых у ворот выросло до сорока семи. Они сменяли друг друга – одни уходили, другие приходили, – но всегда кто-то стоял на страже. Или не на страже. Анна не была уверена, как называть то, что они делали.

На второй день кто-то из них – женщина с длинными седыми волосами – начала петь.

Это была не песня в человеческом понимании. Не мелодия, не ритм, не слова. Последовательность звуков, которые складывались в нечто – Анна не могла описать это иначе – математически совершенное. Гармонические ряды, наложенные друг на друга. Частоты, резонирующие с частотами. Чистота, от которой болели зубы.

Люди у окон слушали. Некоторые плакали. Некоторые закрывали уши и уходили. Некоторые стояли часами, загипнотизированные.

Мия услышала пение на третий день. Она пришла в атриум с Лео – тот хотел посмотреть на изменённых вблизи, и она увязалась за ним. Анна нашла их у окна: Лео с планшетом, записывающий что-то, Мия – застывшая, с широко открытыми глазами.

– Мия? – Анна коснулась её плеча. – Милая?

Мия повернулась к ней. Её лицо было странным – не испуганным, не счастливым. Пустым.

– Они поют о звёздах, – сказала она. – О звёздах, которые умерли давно-давно. О том, как их свет всё ещё летит куда-то. – Она моргнула, и выражение её лица вернулось к обычному – детскому, живому. – Откуда я это знаю?

Анна не ответила. Она крепко взяла дочь за руку и увела от окна.

На четвёртый день Дален объявил решение.

– Мы организуем контактную зону, – сказал он на общем собрании. – Внешний шлюз. Двойная герметизация. Те, кто хочет встретиться с близкими снаружи, смогут сделать это через переговорное стекло.

Гул голосов – одобрительных, возмущённых, испуганных. Дален поднял руку.

– Это добровольно. Никто не обязан. Но я считаю, что мы не можем отказать людям в праве… – он запнулся, – …в праве попрощаться.

– Или в праве быть совращёнными, – бросил кто-то из толпы. Анна узнала голос: Маркус. – Вы открываете дверь демонам.

– Дверь останется закрытой, – ответил Дален холодно. – Физический контакт невозможен. Обмен воздухом невозможен. Это просто разговор.

– Разговор с мёртвыми.

– С изменёнными.

– Это одно и то же.

Дален не стал спорить. Он просто назвал время – завтра, десять утра – и закрыл собрание.

Анна не планировала идти.

У неё не было близких среди изменённых. Виктор – да, но он был коллегой, не другом. Остальные её знакомые остались в Женеве, в Копенгагене, по всему миру – и она не знала, живы они или мертвы, изменены или прячутся в каких-то других убежищах.

Потом пришло сообщение.

Не на терминал – терминалы внутри убежища не были связаны с внешней сетью. На старый телефон, который она не выбросила, хотя сигнала не было уже два месяца. Каким-то образом сообщение прошло – может быть, через спутники Санаторов, может быть, через что-то ещё.

«Анна. Это Марк. Я снаружи. Я хочу поговорить. Пожалуйста.»

Марк.

Она сидела на кровати и смотрела на экран, и буквы плыли перед глазами. Марк Андерсон. Друг со времён университета. Музыкант, композитор, человек, который написал сонату к её свадьбе и сыграл её сам – на расстроенном пианино в дешёвом банкетном зале, и это было прекрасно.

Марк, который жил в Осло. Марк, который не успел добраться до убежища. Марк, который вдохнул мерцающую взвесь и стал чем-то другим.

Эйдан вошёл в комнату и увидел её лицо.

– Что случилось?

Она молча показала ему телефон.

Он прочитал. Его лицо не изменилось – осталось таким же непроницаемым, каким было последние недели.

– Ты пойдёшь?

– Не знаю.

– Не ходи.

Анна подняла глаза.

– Это Марк, Эйдан. Мы знакомы двадцать пять лет.

– Это был Марк. – Эйдан говорил ровно, без эмоций. – Теперь это что-то другое. Что-то, что носит его лицо и помнит его жизнь. Но это не он.

– Откуда ты знаешь?

– Оттуда же, откуда знаю, что картина – не объект, который она изображает. – Он сел рядом с ней, но не коснулся. – Копия – не оригинал. Даже идеальная копия.

– А если это не копия? Если это продолжение?

– Продолжение чего? – Эйдан покачал головой. – Человека, который боялся высоты и ненавидел вторники? Который напивался на Рождество и звонил бывшим? Который плакал, когда слушал Шопена? – Он помолчал. – Существо снаружи не боится высоты. Не ненавидит вторники. Не плачет от Шопена. Оно помнит, что Марк делал всё это, но не понимает зачем. Это не продолжение. Это… вскрытие. Препарирование. Всё внутренности выложены на стол, и кто-то смотрит на них и говорит: «Странно, зачем им это было нужно?»

Анна слушала его – и понимала. И не соглашалась.

– Я должна пойти, – сказала она.

– Почему?

– Потому что если не пойду – я никогда не узнаю. Буду всю жизнь гадать. Был ли это всё ещё Марк? Мог ли я что-то понять? – Она встала. – Я должна знать, Эйдан. Это моя работа – знать. Понимать. Принимать решения на основе информации, а не страха.

Эйдан смотрел на неё снизу вверх, и в его глазах было что-то, чего она не могла прочитать.

– Тогда иди, – сказал он. – Но не бери с собой детей.

– Я не собиралась.

– И не рассказывай им потом. – Он отвернулся. – Они не должны знать, что их мать разговаривает с мертвецами.

Анна хотела возразить. Хотела сказать, что он несправедлив, что он преувеличивает, что его страх мешает ему думать ясно.

Но она промолчала и вышла из комнаты.

Контактная зона располагалась на минус первом уровне, в бывшем техническом помещении, переоборудованном за ночь. Толстое стекло разделяло пространство надвое: с одной стороны – стулья для обитателей убежища, с другой – пустота, ведущая к внешнему шлюзу.

Анна пришла рано – за полчаса до назначенного времени. Уже была очередь: десятка два человек, молчаливых, напряжённых. Она заняла место в конце и стала ждать.

Ровно в десять внешний шлюз открылся.

Они входили по одному – те, кого ждали снаружи. Проходили дезинфекционную камеру (бессмысленную, но успокаивающую), поднимались по короткому коридору, останавливались у стекла.

Анна наблюдала за встречами.

Пожилая женщина, плакавшая в лифте несколько дней назад, – её дочь. Они стояли по разные стороны стекла и молчали. Дочь положила ладонь на стекло; мать повторила жест. Они не произнесли ни слова за все десять минут, отведённые на визит.

Молодой человек – его брат. Они говорили, но Анна не слышала о чём: акустические панели глушили звук для посторонних. Молодой человек смеялся. Его брат – изменённый – не смеялся, но его лицо делало что-то, что могло бы быть улыбкой, если бы улыбки работали так же, как раньше.

Женщина с ребёнком на руках – её муж. Ребёнок не понимал, почему папа не может взять его на ручки. Женщина плакала. Мужчина смотрел на них с выражением, которое Анна не могла расшифровать.

Потом настала её очередь.

Марк выглядел почти так же, как два года назад, когда они виделись в последний раз – на его концерте в Копенгагене. Те же тёмные волосы, тронутые сединой. Та же худощавая фигура музыканта, привыкшего часами сидеть за инструментом. Те же руки – длинные пальцы, которые она помнила бегающими по клавишам.

И те же глаза.

Нет. Не те же.

Цвет был прежним – серо-зелёный, с крапинками карего у зрачка. Форма была прежней. Но что-то в них изменилось. Они смотрели на неё, и она чувствовала… глубину. Как будто за этими глазами было больше пространства, чем раньше. Как будто он видел больше, чем она могла показать.

– Анна. – Его голос был тем же – мягкий баритон, чуть хрипловатый от многолетнего курения, которое он бросил, но которое оставило след. – Спасибо, что пришла.

Она села на стул напротив стекла. Между ними было сантиметров двадцать прозрачной преграды – и бесконечность.

– Марк, – сказала она. – Это правда ты?

Он помолчал. Его лицо не выражало ничего, что она могла бы назвать – ни грусти, ни радости, ни обиды на вопрос.

– Я не знаю, как ответить, – сказал он наконец. – «Ты» – это что? Тело? Память? Ощущение себя? – Он поднял руку и посмотрел на неё, словно видел впервые. – Это тело было моим. Эти воспоминания были моими. Но ощущение… – Пауза. – Оно изменилось. Я не чувствую себя так, как раньше. Я не знаю, значит ли это, что я – не я.

– Ты помнишь нашу свадьбу? – спросила Анна. – Сонату, которую ты написал?

– Да. – Его губы чуть дрогнули – намёк на улыбку, которая не стала улыбкой. – Соната ми-минор. Три части: встреча, сомнение, принятие. Я писал её две недели и переделывал финал четыре раза, потому что не мог найти правильный аккорд для… – Он запнулся. – Для чего-то, что я называл «радостью». Теперь я не знаю, что это слово означает.

– Ты не чувствуешь радость?

– Я чувствую что-то. – Марк склонил голову набок, и в этом жесте было что-то нечеловеческое – угол, длительность, механическая точность. – Когда я смотрю на тебя, я чувствую… резонанс. Связь. Что-то, что хочет продолжаться. Это радость?

Анна не ответила. Она не знала ответа.

– Расскажи мне, – сказала она вместо этого. – Каково это – быть… тем, чем ты стал?

Марк смотрел на неё несколько секунд – и Анна поняла, что он не медлит, не подбирает слова. Он переводит. С языка, которого у неё не было, на язык, который она могла понять.

– Мир больше, – сказал он. – Раньше я видел свет – цвета, формы. Теперь я вижу… слои. Электромагнитные поля. Тепловое излучение. Вибрации в диапазонах, которые раньше были для меня закрыты. – Он поднял руку и повёл ею в воздухе. – Ты сейчас излучаешь. Твоё сердце создаёт электрическое поле, и оно пульсирует – семьдесят два удара в минуту. Твой мозг – электрическая буря, миллиарды сигналов. Я вижу их.

– Это… – Анна не закончила.

– Это не страшно. – Марк опустил руку. – Это красиво. Вы все красивы. Вы светитесь изнутри, и вы этого не знаете.

Анна сглотнула. Её горло было сухим.

– А что ты потерял?

Марк замолчал надолго. Его лицо было неподвижным – маска, за которой что-то происходило, но что именно – она не могла угадать.

– Я потерял страх, – сказал он наконец. – Раньше я боялся высоты. Боялся провала. Боялся одиночества. Теперь я помню, что боялся, но не могу воспроизвести чувство. Как будто смотрю на фотографию места, где никогда не был.

– Это плохо?

– Я не знаю. – Его голос был ровным. – У меня больше нет инструмента, чтобы измерить «плохо» и «хорошо» так, как вы это делаете. Я могу сказать: это изменение. Было одно, стало другое. Но оценить…

– Ты скучаешь?

Марк не ответил сразу. Он смотрел на неё, и его глаза – эти новые, глубокие глаза – были непроницаемы.

– Мы ввели новое слово, – сказал он. – Мы – те, кто изменился. Для того, что мы чувствуем, когда думаем о прошлом. Это не «скучать» – скука подразумевает желание вернуть. Мы не хотим вернуть. Мы просто… отмечаем отсутствие. Как пустое место на полке.

– Как это слово?

– У него нет звучания. – Марк чуть склонил голову. – Это не звук. Это… паттерн. Ощущение, которое мы передаём друг другу через резонанс. Я не могу его произнести. Только показать.

И он показал.

Анна не поняла, что произошло. Марк не двигался, не издавал звуков. Но что-то изменилось – в воздухе, в свете, в ней самой. На долю секунды она почувствовала… что-то. Пустоту, которая не была пустотой. Присутствие отсутствия. Пространство, оставшееся после чего-то, что ушло.

Потом это прошло, и она сидела напротив стекла, глядя на человека, который был Марком и не был Марком, и не могла найти слов.

– Ты поняла? – спросил он.

– Не знаю, – ответила она честно.

– Это нормально. – Его лицо сделало то движение, которое могло бы быть улыбкой. – Мы учимся переводить. Это занимает время.

Они говорили ещё полчаса – отведённое время истекло, но никто не прервал их. Может быть, операторы контактной зоны понимали, что это важно. Или просто смотрели и слушали, как все остальные.

Марк рассказывал о музыке.

– Я всё ещё сочиняю, – говорил он. – Но это не музыка в вашем понимании. Не мелодии, не гармонии. Это… структуры. Паттерны, которые резонируют с тем, как устроена реальность.

– Ты играешь для других? Для изменённых?

– Да. И для вас, когда вы слушаете. – Он помолчал. – Женщина у ворот – та, что пела – это было для вас. Мы хотели… – Он запнулся, подбирая слова. – Мы хотели сказать, что не враги. Что мы помним. Что мы всё ещё… – Пауза. – Нет. Неправильное слово. Мы не «всё ещё». Мы – что-то новое. Но новое, которое выросло из старого. Не враждебное. Не чужое.

– Но вы – чужие, – сказала Анна. – Для нас.

– Да. – Марк принял это спокойно. – Мы – чужие. Но чужие, которые хотят связи. Которые помнят, как это было – быть вами. И которые… – Снова пауза. – Которые испытывают то, что, возможно, называлось бы «печалью», если бы у нас ещё были слова для этого.

– Печаль о чём?

– О вас. – Его глаза смотрели на неё, и в их глубине было что-то, чего Анна не могла назвать. – О том, что вы боитесь. О том, что вы не понимаете. О том, что между нами – стекло, которое вы сами поставили.

– Мы защищаемся.

– Я знаю. – Марк кивнул – медленно, осторожно, как человек, заново учащийся этому жесту. – Это разумно. Мы… пугаем. Мы – неизвестность. А неизвестность всегда страшна.

– Ты не страшен, – сказала Анна, и поняла, что это правда. – Ты… странен. Чужд. Но не страшен.

– Это начало. – Его губы снова дрогнули. – Это начало, Анна.

Интерлюдия

Марк

Когда она уходит, я смотрю ей вслед и пытаюсь вспомнить, что я чувствовал раньше – когда друзья уходили, когда кончались встречи, когда двери закрывались.

Я помню факт: это было больно. Помню слова: разлука, потеря, одиночество. Помню образы: её спина, удаляющаяся по коридору; звук шагов, становящийся тише; тишина, заполняющая пространство после.

Но само чувство – оно ускользает. Я протягиваю к нему руку, и оно рассыпается, как дым.

Вместо него – что-то другое.

Я вижу её электромагнитный след – слабое мерцание, которое остаётся после человека, как тепловой отпечаток на месте, где кто-то сидел. Я чувствую резонанс – связь, которая не рвётся с расстоянием, которая тянется от меня к ней, как паутина из невидимых нитей.

Она думает, что мы чужие. Она права – и не права.

Мы чужие в её терминах. В терминах, которые я сам использовал два месяца назад, когда ещё был тем, кем был.

Но в новых терминах – в тех, что формируются сейчас, в языке, который мы изобретаем на ходу, – мы не чужие. Мы – два узла одной сети. Два голоса одной симфонии. Две капли одного океана.

Я выхожу из контактной зоны. Снаружи – мир.

Раньше я смотрел на мир и видел объекты: деревья, камни, небо, люди. Теперь я вижу процессы. Дерево – это не существительное, это глагол: медленное движение соков, фотосинтез в каждом листе, корни, переговаривающиеся с грибницей на языке химических сигналов. Камень – медленное остывание, атомы, вибрирующие в решётке, история планеты, записанная в слоях. Небо – не пустота, а среда: молекулы, преломляющие свет, радиоволны Санаторов, пронизывающие атмосферу, след гамма-излучения, которое ещё не пришло, но уже в пути.

Я закрываю глаза и вижу больше, чем видел с открытыми – раньше.

Резонанс пульсирует вокруг меня. Сорок шесть сознаний – мои братья и сёстры по изменению – стоят поодаль, и каждое из них – узел в сети, точка в созвездии. Мы не говорим словами. Мы обмениваемся паттернами: образы, ощущения, понимания, которые не влезают в человеческий язык.

Один из них – Эрик, бывший инженер, теперь что-то большее – посылает мне вопрос. Не словами. Формой.

Она поняла?

Я отвечаю такой же формой.

Начала понимать. Это процесс.

Они все – процессы.

Да.

Мы смотрим на убежище – серую скалу, утыканную антеннами и датчиками. Внутри – почти две тысячи человек. Почти две тысячи сознаний, закрытых от нас стенами и страхом.

Я помню, как это было – бояться. Помню ощущение: сжатие в груди, учащённый пульс, мысли, бегущие по кругу. Помню, как страх мешал думать, мешал видеть, мешал слышать.

Теперь страха нет.

Вместо него – что-то другое. Состояние, для которого у нас есть слово, но у вас – нет. Ближайший перевод: «открытое внимание». Полное присутствие без напряжения. Готовность к любому исходу без предпочтения.

Это не равнодушие. Равнодушие – отсутствие связи. У меня – связь есть. Она сильнее, чем раньше. Я чувствую Анну за стенами убежища – её тревогу, её сомнения, её любовь к детям, которая горит внутри неё, как маленькое солнце.

Но я не страдаю от того, что она боится меня. Не злюсь на то, что она не понимает. Не тоскую по тому, кем я был.

Я просто вижу её. Полностью. Со всем, что она есть.

И я жду.

У нас есть время. У нас теперь много времени.

Анна вернулась в жилой модуль к вечеру.

Эйдан сидел в гостиной, уставившись в планшет, но не рисуя. Дети были где-то – наверное, на площадке или в библиотеке. Она села рядом с ним и долго молчала, не зная, с чего начать.

– Ну? – спросил он наконец, не поднимая глаз. – Как твой разговор с мертвецом?

– Он не мёртвый.

– Нет?

– Нет. – Анна потёрла глаза. – Он… другой. Изменённый. Но не мёртвый.

– В чём разница?

– В том, что он помнит. – Она посмотрела на мужа. – Он помнит всё. Нашу свадьбу. Сонату. Как он боялся высоты и напивался на Рождество. Он помнит, Эйдан.

– Помнить – не то же самое, что чувствовать.

– Нет. Но это что-то. – Она помолчала. – Он сказал, что видит мир иначе. Что видит электромагнитные поля. Тепловое излучение. Вещи, которые мы не можем воспринять. Он сказал, что мы… – она запнулась, – …что мы красивые. Что светимся изнутри.

Эйдан поднял голову. Его лицо было непроницаемым.

– И ты ему поверила?

– Я не знаю, во что верить. – Анна откинулась на спинку дивана. – Я знаю только, что он – не монстр. Не демон, как говорит Маркус. Не имитация, как ты говоришь. Он – что-то другое. Что-то, чего мы не понимаем.

– «Не понимаем» – не значит «безопасно».

– Нет. Но и не значит «опасно».

Они молчали. Между ними было расстояние – не физическое, а какое-то другое. Расстояние во взглядах, в словах, в том, как они понимали мир.

– Я не хочу, чтобы ты ходила туда ещё раз, – сказал Эйдан тихо.

– Эйдан…

– Я не запрещаю. Я прошу. – Он посмотрел на неё, и в его глазах было что-то, чего она не видела раньше: не злость, не страх. Усталость. Глубокая, выматывающая усталость. – Каждый раз, когда ты говоришь с ними, ты приносишь их сюда. В наш дом. К нашим детям. И я… – Он не закончил.

– Ты что?

– Я боюсь, – сказал он. – Не их. Тебя. Того, как ты смотришь, когда возвращаешься. Как будто ты видишь что-то, чего не вижу я. Как будто ты уже наполовину там.

Анна хотела возразить. Хотела сказать, что он неправ, что она здесь, полностью здесь, что её любовь к нему и детям не изменилась.

Но слова застряли в горле.

Потому что он был прав. Она возвращалась другой. Каждый разговор с Марком – а она знала, что будут ещё разговоры, что она не сможет остановиться – менял что-то в ней. Не физически, не химически. Но что-то.

– Я не знаю, что делать, – сказала она. – Я специалист по биоэтике. Моя работа – понимать. Принимать решения. Но я не понимаю, Эйдан. Впервые в жизни – не понимаю.

– Тогда, может, не надо пытаться?

– Это не вариант. – Она покачала головой. – Если мы не будем понимать их – как мы примем решение? О себе, о детях, о будущем?

– Решение уже принято. – Эйдан встал. – Мы здесь. Они – там. Между нами – стена. Так и должно быть.

– Стена не вечна.

– Пока вечна.

Он вышел из комнаты, и Анна осталась одна.

Она сидела на диване, глядя в стену, и думала о Марке. О его глазах – глубоких, чужих, знакомых. О его словах – обрывочных, неуклюжих, честных до боли.

О пропасти, которая разделяла их – и которая, может быть, была не такой широкой, как казалось.

Или наоборот – гораздо шире.

На следующий день Лео пришёл к ней с вопросом.

– Мам, – сказал он, садясь рядом на диван. – Ты разговаривала с изменённым вчера, да?

Анна вздохнула.

– Откуда ты знаешь?

– Папа сказал Мие, чтобы она не задавала вопросов. – Лео поправил очки. – Это значит, что вопросы есть.

– Да, я разговаривала. С Марком. Ты помнишь его – он играл на нашей…

– Свадьбе, да. – Лео кивнул. – Соната ми-минор. – Он помолчал. – Какой он теперь?

Анна посмотрела на сына. Двенадцать лет. Слишком молод для таких вопросов. Слишком умён, чтобы их не задавать.

– Он… другой, – сказала она. – Он помнит всё, что было. Но чувствует по-другому. Видит по-другому.

– Лучше или хуже?

– Иначе.

Лео молча переваривал информацию. Его лицо – серьёзное, сосредоточенное – было так похоже на её собственное в моменты размышлений.

– Мам, – сказал он наконец. – Если вакцина делает людей… другими. Если они видят больше, чувствуют иначе, живут дольше. Почему это плохо?

Анна не ответила сразу. Она думала о Марке, о его словах про электромагнитные поля и резонанс. О том, как он сказал «мы красивые».

– Это не плохо, – сказала она. – И не хорошо. Это просто… потеря. Они теряют что-то, когда становятся другими. Страх, гнев, сны. То, что делало их людьми.

– Но они получают другое взамен.

– Да.

– Тогда это обмен. Не потеря.

Анна посмотрела на него.

– Ты бы хотел? Измениться?

Лео думал долго. Его брови сдвинулись, губы сжались – он рассматривал вопрос со всех сторон, как задачу по математике.

– Я не знаю, – сказал он наконец. – Я знаю, что хочу видеть электромагнитные поля. Хочу жить восемьсот лет. Хочу не бояться. – Он поднял глаза на мать. – Но я не знаю, буду ли я ещё собой после этого. И если не буду – тот, кто будет вместо меня, захочет ли он того же, что хочу я?

– Это хороший вопрос, – сказала Анна тихо.

– Я знаю. – Лео пожал плечами. – У меня нет ответа.

– У меня тоже.

Они сидели рядом, и молчание между ними было уютным – не натянутым, не тяжёлым. Молчание людей, которые думают об одном и том же.

– Мам, – сказал Лео через несколько минут.

– Да?

– Не рассказывай Мие. Она ещё маленькая.

Анна улыбнулась – впервые за несколько дней.

– Она умнее, чем ты думаешь.

– Я знаю. – Лео встал. – Но она не должна думать об этом сейчас. Пусть играет. Пусть боится темноты. Пусть будет ребёнком, пока может.

Он ушёл, и Анна смотрела ему вслед, и думала о том, что её сын – двенадцатилетний мальчик в слишком больших очках – только что сказал что-то очень взрослое. И очень правильное.

На пятый день после начала контактов Марк прислал ей запись.

Это была музыка – если музыку можно было назвать так. Последовательность звуков, которая не укладывалась ни в один известный Анне жанр. Не мелодия, не гармония, не шум. Что-то среднее. Что-то новое.

Она слушала в наушниках, одна, в гостиной, пока дети спали, а Эйдан рисовал свою стену.

Первые секунды – ничего. Пустота. Тишина, которая была не совсем тишиной.

Потом – звук. Или не звук, а вибрация, которая проникала внутрь, резонировала с чем-то в её теле. Сердцебиение? Дыхание? Что-то ещё?

Звуки наслаивались друг на друга. Они не сливались – каждый оставался отдельным, различимым. Но вместе они создавали что-то большее. Пространство. Объём. Архитектуру из чистого звука.

Анна закрыла глаза.

Она не видела образов – музыка не показывала ничего. Но она чувствовала. Ощущение пространства, расширяющегося за пределы её тела. Ощущение связи – тонких нитей, тянущихся от неё куда-то в темноту. Ощущение чего-то огромного, древнего, равнодушного – но не враждебного.

Музыка говорила: «Ты не одна».

Музыка говорила: «Мы все – часть».

Музыка говорила что-то ещё – что-то, для чего у Анны не было слов.

Когда запись закончилась, она сидела неподвижно, и по её щекам текли слёзы.

Она не знала, почему плачет. Музыка не была грустной – она не была никакой в человеческих категориях. Но что-то в ней коснулось чего-то в Анне, и это прикосновение было… невыносимым. Невыносимо прекрасным. Невыносимо чуждым. Невыносимо правдивым.

Эйдан вошёл в комнату и увидел её.

– Что случилось?

Она молча протянула ему наушники.

Он надел их. Слушал. Его лицо не менялось – оставалось замкнутым, непроницаемым. Когда запись закончилась, он снял наушники и положил их на стол.

– Это музыка? – спросил он.

– Да. Марк прислал.

– Это не музыка. – Эйдан покачал головой. – Музыка – это когда человек говорит с человеком. Когда одно сердце обращается к другому. Это… – Он не договорил.

– Это что?

– Это что-то другое. – Он посмотрел на неё, и в его глазах была боль. – Ты плакала.

– Да.

– Почему?

– Я не знаю. – Анна вытерла щёки. – Она… сделала что-то со мной. Показала что-то. Я не могу объяснить.

– Вот именно. – Эйдан сел рядом, но не прикоснулся. – Ты не можешь объяснить, потому что это не для нас. Это их язык. Их способ говорить. И когда ты слушаешь – ты учишь их язык. А когда выучишь…

– Что тогда?

– Тогда ты забудешь наш.

Анна хотела возразить. Хотела сказать, что это не так работает, что язык – не единственное, что делает человека человеком, что понимание чужого не означает потерю своего.

Но она вспомнила глаза Марка. Глубокие, чужие, прекрасные.

И она промолчала.

Ночью она лежала без сна и думала о пропасти.

Посредник – тот, что говорил от имени Санаторов – называл её так: пропасть. Расстояние между типами сознания, которое нельзя преодолеть словами.

Марк стоял по другую сторону этой пропасти. Он говорил с ней, пытался объяснить, показывал музыку, которая была не музыкой. Он тянул к ней руки через бездну.

А она?

Она смотрела в эту пропасть и видела… что?

Ужас? Да, наверное. Ужас перед неизвестным.

Любопытство? Да. Профессиональное, человеческое, неистребимое.

И что-то ещё. Что-то, чему она не могла дать имя.

Притяжение?

Нет. Не то.

Узнавание?

Ближе. Но тоже не точно.

Может быть – предчувствие. Ощущение, что она стоит на краю чего-то, и этот край – не конец. Что за ним – не пустота, а что-то иное. Что-то, что ждёт.

Анна закрыла глаза, и музыка Марка зазвучала в её голове – непрошеная, неизбежная.

Она думала о бабочках.

Если бабочка помнит, что была гусеницей – она ещё немножко гусеница.

Если не помнит – гусеница умерла.

Марк помнил. Марк был всё ещё связан с тем, кем был. Марк тянулся к ней через пропасть, потому что помнил, что значит быть по эту сторону.

Но он больше не был по эту сторону.

И пропасть между ними была реальна, и никакие разговоры, никакая музыка не могли её закрыть.

Только перейти.

Анна лежала в темноте и думала о том, что когда-нибудь ей, может быть, придётся выбирать.

Остаться гусеницей.

Или стать бабочкой.

Или – смотреть, как её дети делают этот выбор за неё.

И она не знала – не знала – какой из этих вариантов страшнее.

Глава 4: Посредник

Приглашение пришло на третий месяц.

Не электронное письмо, не радиосигнал – физический объект, материализовавшийся на пороге главного шлюза в четыре часа утра. Охранник, обнаруживший его, потом рассказывал, что моргнул – и объект просто появился, как будто был там всегда, как будто пространство вывернулось наизнанку, пропустив что-то сквозь себя.

Объект представлял собой пластину – или то, что выглядело как пластина. Тёмный материал, похожий на обсидиан, но без характерного блеска. На поверхности – символы, которые не были буквами ни одного известного алфавита, но при взгляде на них в голове возникали слова.

Дален показал пластину на экстренном совещании.

– Это приглашение, – сказал он. – Насколько мы можем интерпретировать.

– От Санаторов? – спросил кто-то.

– От кого же ещё.

Анна смотрела на изображение пластины на экране. Символы плыли, меняя форму – или это её глаза не могли зафиксировать их очертания.

– Что они хотят?

– Переговоров. – Дален переключил слайд. Текст – уже переведённый, обычными буквами, хотя перевод выглядел странно. – «Мы назначаем говорящего. Вы назначаете слушающего. Место встречи – граница. Время – когда вы будете готовы.»

– «Говорящего»? Не «представителя»?

– Именно так. – Дален нахмурился. – Терминология… своеобразная. Они не предлагают диалог. Они предлагают… монолог, который мы можем слушать.

В зале загудели голоса. Анна молчала, разглядывая текст на экране.

«Говорящий» и «слушающий». Не партнёры – роли. Один говорит, другой слушает. Не переговоры в человеческом понимании. Что-то другое.

– Кого мы пошлём? – спросил Холин. Его голос был резким, командирским.

– Вопрос открыт. – Дален обвёл взглядом собравшихся. – Нам нужен кто-то с опытом переговоров. С пониманием… нюансов.

Анна почувствовала, как на неё смотрят. Несколько пар глаз, потом больше.

– Доктор Ларсен, – сказал Дален. – Вы работали в международных комитетах. Вели переговоры между сторонами с противоположными интересами.

– Между людьми, – уточнила Анна. – Это были переговоры между людьми.

– Тем не менее.

Она хотела отказаться. Хотела сказать, что это не её специальность, что она теоретик, а не практик, что есть более подходящие кандидатуры.

Но она вспомнила Марка. Его глаза – глубокие, чужие, знакомые. Его попытки объяснить то, чему не было слов.

И она сказала:

– Хорошо. Я попробую.

Подготовка заняла неделю.

Дален выделил ей команду – инженеры, психологи, лингвист, специалист по невербальной коммуникации. Они часами обсуждали возможные сценарии, строили модели, анализировали всё, что было известно о Санаторах.

Известно было немного.

Они прибыли два миллиона лет назад – по их собственным словам. Они спасли четыре тысячи цивилизаций – тоже по их словам. Они не понимали концепцию отказа – или понимали, но считали её нерелевантной. Они говорили на всех языках одновременно, но ни на одном – точно.

– Проблема в том, – говорила лингвист, Ингрид, – что они используют наши слова, но не наши значения. Когда они говорят «спасение», они имеют в виду что-то другое. Когда говорят «смерть» – тоже.

– Тогда как мы можем вести переговоры?

– Начать с базовых понятий. – Ингрид показала схему. – Установить общий словарь. Договориться о значениях.

Анна кивала, записывала, запоминала. Но внутри неё росло ощущение, что всё это бессмысленно. Что никакие схемы и модели не помогут, когда она окажется лицом к лицу с существом, которое смотрит на людей так, как люди смотрят на муравьёв.

Нет. Не так. Муравьи не вызывают желания спасать. Санаторы – вызывают. Но от этого было не легче.

Эйдан узнал о её назначении вечером того же дня.

– Ты согласилась, – сказал он. Не вопрос – утверждение.

– Да.

Он стоял у своей стены – той, что Дален выделил ему под живопись. За прошедшие недели стена покрылась образами: тёмные силуэты на светлом фоне, геометрические структуры, что-то, напоминающее армаду Санаторов над горизонтом. Краски были мрачными – серые, синие, багровые.

– Почему? – спросил он, не оборачиваясь.

– Потому что кто-то должен.

– Пусть это будет кто-то другой.

– Дален попросил меня. – Анна подошла ближе, разглядывая его работу. – И я… я хочу понять. Хочу увидеть их вблизи. Не изменённых людей – самих Санаторов.

– Зачем?

– Чтобы знать, с чем мы имеем дело.

Эйдан повернулся. Его лицо было измазано краской – синие полосы на скулах, багровое пятно на лбу. Он выглядел как воин племени, готовящийся к битве.

– Ты уже знаешь, с чем мы имеем дело. – Его голос был тихим, но жёстким. – Они хотят нас изменить. Растворить. Превратить в что-то другое. Это всё, что нужно знать.

– Может быть, есть нюансы…

– Нет нюансов, Анна. – Он шагнул к ней, и она увидела его глаза – красные от недосыпания, горящие чем-то, что она не могла назвать. – Есть мы – и есть они. Есть люди – и есть нечто, что хочет, чтобы людей больше не было. Всё остальное – детали.

– Ты не прав.

– Правота – человеческое понятие. – Он горько усмехнулся. – Они не понимают его. Ты пойдёшь к ним, будешь говорить о правах и согласии, а они будут смотреть на тебя и не понимать, о чём ты. Потому что для них мы – дети. Капризные дети, которые боятся укола.

Анна молчала. Она хотела возразить, но не находила слов.

– Иди, – сказал Эйдан. – Иди и говори с ними. Но не думай, что ты вернёшься такой же.

– Что это значит?

– Это значит, что каждый раз, когда ты смотришь в пропасть, пропасть смотрит в тебя. – Он отвернулся к стене. – Ницше. Помнишь?

Она помнила. И она ушла, не найдя, что ответить.

Переговорная зона была устроена в отдельном помещении на минус первом уровне – подальше от контактной зоны, где обитатели убежища встречались с изменёнными родственниками. Здесь было формальнее: длинный стол, стулья с одной стороны, пустое пространство – с другой.

Анна пришла за час до назначенного времени. Инженеры ещё раз проверяли оборудование – камеры, микрофоны, датчики, которые должны были фиксировать всё, что можно было зафиксировать.

– Готовы? – спросил Дален.

– Нет, – честно ответила Анна.

– Это нормально. – Он чуть улыбнулся. – Я тоже не был готов, когда впервые говорил с ними.

– И как это было?

– Странно. – Он помолчал, подбирая слова. – Они… не такие, как изменённые. Марк, другие – они всё ещё похожи на нас. Имеют форму, размер, лицо. Санаторы… – Он покачал головой. – Вы увидите.

Анна не стала спрашивать, что именно она увидит. Через сорок минут она узнает сама.

Посредник появился точно в назначенное время.

Не вошёл – появился. Пространство за столом дрогнуло, как рябь на воде, и из ниоткуда возникла фигура.

Анна заставила себя не отводить взгляд.

Фигура была… почти человеческой. Рост, пропорции, общий силуэт – всё это могло бы принадлежать высокому мужчине. Но детали были неправильными. Лицо – гладкое, без морщин, без пор, без волос. Глаза – слишком большие, слишком глубокие, без зрачков. Кожа – если это можно было назвать кожей – имела оттенок, который не существовал в человеческой палитре: что-то между серым и голубым, с едва заметным мерцанием.

Он – оно – не двигался. Стоял неподвижно, и эта неподвижность была абсолютной, нечеловеческой. Ни дыхания, ни микродвижений, ни той постоянной подстройки равновесия, которую совершает каждое живое тело. Статуя. Но статуя, которая смотрела.

– Добрый день, – сказала Анна. Её голос звучал ровно – она потратила много сил, чтобы добиться этого.

Посредник не ответил сразу. Пауза длилась три секунды, четыре, пять. Потом его рот – или то, что заменяло рот – открылся.

– День. – Слово прозвучало странно: правильное произношение, правильные фонемы, но интонация была… механической. Как будто кто-то собрал звук из отдельных элементов. – Вы измеряете время циклами вращения планеты вокруг оси. «Добрый» – оценочное суждение. Вы желаете, чтобы этот цикл был… благоприятным для меня?

Анна моргнула.

– Это приветствие. Формула вежливости.

– Формула. – Посредник повторил слово, как будто пробуя его на вкус. – Последовательность звуков без… – Пауза. Долгая, неудобная. – …без информационного содержания. Ритуал.

– Да. Ритуал.

– Мы понимаем ритуалы. – Его голова чуть наклонилась – жест, который мог бы быть кивком, если бы выполнялся человеком. – Мы практиковали ритуалы. Давно. Мы… – Снова пауза. Что-то прошло по его лицу – не выражение, а скорее рябь, искажение. – …мы помним.

Анна сделала мысленную пометку: они помнят. Что-то из своего прошлого, до трансформации.

– Меня зовут Анна Ларсен, – сказала она. – Я представляю жителей этого убежища.

– Имя. – Посредник произнёс слово с той же странной интонацией. – Идентификатор для различения отдельных сознаний. Мы используем… другое. Но мы можем адаптировать. Анна-Ларсен.

– Просто Анна.

– Анна. – Он – оно – замер на мгновение. – Корень: «благодать» в одном из ваших древних языков. Вы несёте имя как… пожелание? Программу?

– Это просто имя. Мои родители выбрали его.

– Выбор. – Посредник произнёс это слово иначе – с чем-то, что могло бы быть интересом. – Вы придаёте значение выбору. Это… характерно.

Анна не знала, как интерпретировать эту фразу. Она решила двигаться дальше.

– Как мне называть вас?

Долгая пауза. Лицо Посредника снова подёрнулось рябью.

– У нас нет имён в вашем понимании. Мы… – Он замолк. Секунда, две, три. Потом из его рта вырвался звук – не слово, а что-то вроде статического треска, короткий всплеск шума. – …мы не различаем так, как вы. Но для целей коммуникации вы можете использовать слово «Посредник». Это функция, которую я… – Снова треск. – …выполняю.

– Посредник. – Анна кивнула. – Хорошо.

Она достала блокнот и ручку – старомодно, но ей так было легче думать.

– Вы хотели говорить. Мы готовы слушать.

Разговор – если это можно было назвать разговором – продолжался четыре часа.

Посредник говорил медленно, с частыми паузами и сбоями. Иногда его речь прерывалась тем странным статическим треском – Анна начала понимать, что это происходило, когда он искал эквивалент для понятия, которого не было в человеческом языке.

Он рассказывал о Санаторах.

– Мы существуем… – Треск. – …давно. Ваши единицы времени не подходят для измерения. Вы говорите «годы» – обороты планеты вокруг звезды. Мы говорим… – Долгая пауза. – …мы не говорим. Мы просто есть. Были. Будем. Время для нас – не линия. Это… – Треск, длинный. – …слово отсутствует.

Анна записывала, стараясь ухватить суть за корявыми формулировками.

– Вы спасаете цивилизации. Почему?

– «Почему». – Посредник повторил слово с чем-то, похожим на удивление. – Вы ищете причину. Мотивацию. Вы думаете: они делают это ради чего-то. Ради выгоды. Ради цели.

– Разве нет?

– Нет. – Его лицо было неподвижным, но что-то в нём изменилось – может быть, угол наклона головы, может быть, глубина теней в глазницах. – Мы спасаем, потому что спасение – это… – Треск. – …потому что не спасать – это… – Снова треск, длиннее. – Ваш язык не содержит нужных слов. Вы спрашиваете «почему дышите». Ответ: потому что не дышать – значит умереть. Мы спасаем, потому что не спасать – значит… – Пауза. – …значит быть не тем, чем мы являемся.

Анна обдумывала это.

– Для вас это не выбор? Это необходимость?

– Необходимость. – Посредник попробовал слово. – Близко. Но не точно. Необходимость предполагает внешнее принуждение. Мы не принуждаемы. Мы… – Треск. – …мы просто делаем. Как вы просто дышите.

– Но мы не просим вас спасать нас.

– Нет.

– И мы не хотим вашего спасения. По крайней мере – не все.

– Мы знаем. – Его голос был ровным, без эмоций. – Это не меняет необходимости.

Анна почувствовала, как внутри неё поднимается что-то – гнев? разочарование? бессилие?

– Вы понимаете концепцию согласия? – спросила она. – Право личности решать, что происходит с её телом и сознанием?

Посредник молчал долго. Его глаза – эти странные, бездонные глаза – смотрели на неё, и Анна чувствовала себя препарируемой.

– Мы понимаем, – сказал он наконец. – Мы помним. Когда мы были… – Треск. – …другими, мы тоже верили в согласие. В право. В выбор.

– И что изменилось?

– Мы увидели… – Пауза. – …мы увидели масштаб. Время. Последствия. Вы видите отдельную жизнь и говорите: эта жизнь имеет право решать за себя. Мы видим… – Долгий треск. – …мы видим реку. Миллиарды капель, текущих к океану. Каждая капля думает, что она отдельна. Каждая капля хочет течь своим путём. Но река – одна. И океан – один.

– Это не отменяет права капли.

– Права на что? – Посредник наклонил голову. – На испарение? На высыхание? На то, чтобы никогда не достичь океана?

– На выбор своей судьбы.

– Судьба капли – стать частью океана. Или исчезнуть. Это не выбор. Это… – Треск. – …физика.

Анна сжала ручку так, что побелели костяшки.

– Мы не капли, – сказала она. – Мы – сознания. Личности. Мы думаем, чувствуем, мечтаем.

– Да. – Посредник кивнул – тот странный, нечеловеческий кивок. – Вы думаете, чувствуете, мечтаете. И вы умираете. Каждый из вас – отдельно. Каждый – теряя всё, что накопил. Вы называете это… – Пауза. – …«достоинством»? «Свободой»? Мы называем это… – Длинный треск. – …слова нет. Но оно близко к «расточительству».

Перерыв был необходим – не Посреднику, который, казалось, мог стоять неподвижно вечно, а Анне.

Она вышла в коридор, где её ждала команда поддержки. Ингрид протянула ей стакан воды.

– Как вы?

– Не знаю. – Анна отпила воды. Руки дрожали – она заметила это только сейчас. – Он… они… это как разговаривать со стеной. Со стеной, которая отвечает, но не слышит.

– Они слышат, – сказала Ингрид. – Просто не понимают. Или понимают, но не придают значения.

– Какая разница?

– Большая. – Ингрид села рядом. – Если не понимают – можно объяснить. Если не придают значения – нужно убедить, что это важно.

– А если для них это объективно не важно? – Анна посмотрела на неё. – Если они действительно видят нас как… капли? Части реки, которая течёт помимо нашей воли?

Ингрид не ответила. Ответа не было.

Вторая часть разговора была тяжелее.

Анна попыталась объяснить концепцию страха. Почему люди боятся вакцинации. Почему прячутся в убежищах. Почему сопротивляются тому, что Санаторы называют «спасением».

Посредник слушал – или делал что-то, что выглядело как слушание. Его лицо оставалось неподвижным, но иногда по нему пробегала рябь, как от камня, брошенного в пруд.

– Страх, – повторил он, когда Анна закончила. – Вы описываете реакцию на угрозу. Физиологическую, эмоциональную, когнитивную. Эта реакция… – Пауза. – …адаптивна? В условиях вашей эволюции?

– Да. Страх помогал выживать. Избегать хищников, опасностей, болезней.

– Но условия изменились. – Посредник наклонил голову. – Хищников больше нет. Опасности контролируемы. Болезни лечатся. Страх стал… – Треск. – …атавизмом?

– Нет. Страх – часть того, кто мы есть. Часть нашего опыта, нашей личности.

– Часть, которая причиняет страдание.

– Иногда – да.

– Часть, которая мешает принимать решения.

– Иногда – да.

– Часть, которая убивает. – Посредник смотрел на неё, и в его глазах не было ни обвинения, ни сочувствия – только констатация. – Ваши войны. Ваши конфликты. Ваши ошибки, совершённые в панике. Страх делает это.

– Страх делает и другое. – Анна подалась вперёд. – Страх защищает то, что мы любим. Страх заставляет нас бежать, когда бежать – единственный выход. Страх…

– Страх – защитный механизм незрелого сознания.

Слова прозвучали – и повисли в воздухе. Посредник замолчал, и его лицо подёрнулось рябью, сильнее, чем раньше. Статический треск – долгий, почти болезненный.

– Я не… – Он замолк. – Эти слова… не мои. Эти слова – перевод. Приблизительный. Оригинал… – Снова треск. – …оригинал не содержит суждения. Не содержит снисхождения. Содержит… – Долгая пауза. – …описание. Наблюдение.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.