# Курьер

Mora Sitis

Улей жил по простым правилам. Воздух – дефицит, вода – роскошь, а место под герметичным куполом стоило больше, чем человеческая жизнь. Особенно в Нижних ярусах, где ржавые трубы пели серенады об утечках, а свет был тусклым товаром, который торговался наравне с консервами. Здесь выживали не самые сильные, а самые гибкие. В моральном смысле.

Я, как и мой приёмный отец, давно решил не быть сильным. Гибкость приносила кредиты. А кредиты покупали самую важную в Улье иллюзию – иллюзию завтрашнего дня. Вот почему, когда мне предложили контракт на доставку из Улья-7 в Улей-12, я даже не спросил, что в чёрном полимерном кейсе. Я спросил: "Сколько?"

Пролог


Маленькая Эмма думала, что страх пахнет железом и чужим потом. Этот запах витал над платформой «Фреймингем-Стейшн», густой и липкий, пропитывая всё: выцветшие рекламные баннеры, холодные железные колонны, даже сладковатый аромат жареных сосисок из последнего работающего ларька. Она держала отца за руку так крепко, что её детские пальцы, тонкие и цепкие, как корни, впивались в его ладонь. Ей казалось, если разжать хоть на миг – он растворится в этой массе из сжатых ртов и широких от ужаса глаз.

– Пап, а наш поезд точно успеет? – прошептала она, поднимая голову. Её голос, обычно звонкий, как колокольчик, сейчас был похож на шорох мыши.

Над ними, под сводами столетнего вокзала, висело гигантское табло. Эмма любила смотреть, как по нему бегут жёлтые строчки, предсказывающие будущее: «Бостон, 18:45, путь 3». Теперь оно мигало сплошным, безжалостным красным: «ОТМЕНЕНО», «ОТМЕНЕНО», «ОТМЕНЕНО». Красный свет дрожал на щеке отца, падая в морщинку у глаза – новую, которой две недели назад ещё не было.

–Успеет, солнышко, – сказал он. Голос его старался быть твёрдым, таким, каким он рассказывал сказки про отважных космонавтов, но где-то в самой глубине звучала тонкая, как стеклянная нить, дрожь. – Мы просто едем в… большой подземный дом. На время. Там будет безопасно.

«На время». Это «на время» вошло в их жизнь тихо, как сквозняк. Сначала с экрана телевизора пропали клоуны и мультики. Их место занял один и тот же дядя в строгих очках, который долго и скучно говорил, складывая руки на столе, как её учительница на родительском собрании. Папа называл его «спикер», а мама, отвернувшись к окну, однажды выдохнула: «Лжец». Потом папа и мама стали шептаться на кухне по ночам, а звук их шёпота был страшнее любого крика. Утром папа достал с верхней полки шкафа старую металлическую коробку, пахнущую нафталином и тайной. Оттуда он взял три синих билета, бархатистых на ощупь, с серебристой картинкой в виде щита. В тот же день исчезла копилка в виде свиньи, куда папа бросал монеты на «новую, красную машину, чтобы катать свою принцессу».

Толпа на платформе сгущалась, становясь единым, дышащим организмом. Эмма прижалась к отцовской ноге, чувствуя грубую ткань его рабочих брюк. Над всем этим, под самым стеклянным куполом вокзала, висели другие экраны – гигантские, как киноэкраны. На них плыл голубой, такой хрупкий на вид шарик Земли. А к нему, не спеша, словно подчиняясь невидимой мелодии, двигались серебристые рои. Тысячи крошечных светящихся точек. Это было красиво. Невероятно красиво. Как блёстки в её детской косметичке, высыпанные в чёрную воду. «Остаточная метеоритная активность», бежала по нижнему краю экрана ровная строка. Эмма не понимала этих слов, но читала их по лицам взрослых. Их рты были плотно сжаты, брови сдвинуты, а в глазах стояло то же выражение, что бывало у неё самой, когда она понимала, что вот сейчас, сию секунду, мама обнаружит разбитую вазу и станет очень-очень грустно.

И тогда это случилось.

Сначала пришёл звук. Не гудок поезда, тот был резким и живым. Этот звук родился где-то в самых недрах города, поднялся по стальным ребрам вокзала и вырвался наружу пронзительным, животным воем сирены. Он не умолкал. Он нарастал, сливаясь в один сплошной, всепоглощающий рёв, который вытеснял всё – крики, плач ребёнка, лай потерявшейся собаки, собственное биение сердца в висках. Звук заполнил Эмму до самых краёв, стал физически тесным и горячим.

Отец рванул её за руку, и боль пронзила запястье. Он потащил её, не разбирая дороги, туда, где толпа была чуть реже, к арочному проходу в боковой тоннель. Эмма, захлёбываясь этим звуком, запрокинула голову. И увидела.

Высоко-высоко, в знаменитом стеклянном куполе «Фреймингем-Стейшн», сквозь которое она любила смотреть на облака, проплыла первая «звёздочка». Она не мигала, как огни самолётов. Она горела ровным, холодным, неумолимым белым светом. Как слеза, выкованная из стали. Плавно, величественно, словно не падая, а просто спускаясь по невидимой нити. За ней – ещё одна. И ещё. И ещё десяток. Серебристый дождь за стеклянным потолком. Беззвучный. Смертельно красивый.

– Эмма! – Крик отца пробился сквозь вой, как нож сквозь ткань. Он не тащил её больше. Он обрушился на неё всем своим весом, крупным, пахнущим табаком и домашним мылом, прижав к холодному, липкому от тысяч ног бетонному полу. Его большое, тёплое тело накрыло её с головой, стало её небом и стенами. В ухо, прижатое к его груди, где бешено стучало сердце, ворвался его сдавленный, разорванный крик:

– ЗАКРЫВАЙ ГЛАЗА! НЕ СМОТРИ! —

Она зажмурилась. Но не из-за крика. Из-за вспышки.

Даже сквозь веки мир стал на мгновение ярко-алым, потом ослепительно-белым. Никакого звука взрыва не было. Вернее, был, но его нельзя было услышать ушами. Его услышало всё тело. Глухой, всесокрушающий УДАР, который прошёл сквозь бетон, сквозь кости, сквозь сам воздух, вывернув его наизнанку. Казалось, сама планета вздохнула один раз, глубоко и страшно.

А потом наступила тишина. Не просто отсутствие звука. Абсолютная, оглушительная тишина. Та, что бывает в самых глубоких снах. В ней звенели собственные уши. В ней пульсировала кровь в висках. Эмма боялась пошевелиться, боялась вдохнуть, чтобы не разбить эту хрустальную, ненастоящую пустоту.

Первым нарушил тишину тонкий, ледяной звон. Где-то далеко, а потом всё ближе и ближе. Это падало стекло. Осколки знаменитого купола, размером с ладонь и с автомобиль, сыпались вниз, разбиваясь о перроны и рельсы с музыкой тысячи разбитых хрустальных бокалов.

И посыпался пепел. Не чёрный, не серый. Серебристый. Мелкий, как самая дорогая пудра, как пыльца волшебного цветка. Он плыл в лучах аварийных прожекторов, которые почему-то всё ещё светили, медленно, танцуя в неподвижном воздухе. Он оседал на её ресницах, мешая моргать. Ложился бархатным налётом на розовый рукав её курточки. Он был холодным и совсем не пах.

Её подняли. Крепкие, чужие руки в черном, деловом костюме. Отец лежал рядом, не двигаясь, прикрыв голову руками. На его спине лежал слой того же серебристого пепла, как странное, мерцающее покрывало, прикрывающего осколки купала.

– Папа? – хотела позвать она, но из горла вырвался лишь хриплый шёпот.

Она стояла, маленькая и потерянная, среди моря взрослых. Все вокруг смотрели вверх, на зияющую чёрную дыру в месте купола, на танец пепла в свете прожекторов. Их лица были бледны, глаза пусты. На гигантских экранах, где ещё минуту назад плыла Земля, теперь было лицо того самого дяди в очках. Изображение прыгало, рассыпалось на зелёные квадратики. Губы двигались, но звука не было. Только тишина.

Мир не кончился в огне и грохоте. Он затих. Он замер. Он начал медленно, необратимо меняться под беззвучный плач ребёнка, стоящего над телом отца, под медленный, гипнотический танец Падающего Пепла, который уже не был просто пылью. Он был семенем. И он уже падал на благодатную почву.


Глава 1: Деньги не пахнут


«В Улье есть только три веских причины что-то делать: кредиты, угроза смерти или глупая сентиментальность. Я специализировался на первых двух. Третья всегда казалась мне самой опасной болезнью»


Вода в Улье всегда имела привкус. Сначала – металла, от старых труб. Потом – хлора, когда очистные едва справлялись. Сейчас, на двадцатом году после Падения Пепла, к ним добавился тонкий, назойливый запах грибницы, пробивающийся сквозь все фильтры. Итан ненавидел этот запах. Он въедался в одежду, в волосы, в кожу. От него нельзя было сбежать даже во сне.

Стакан, который он держал в руке, был пуст уже полчаса. На дне осталась лишь липкая синтетическая плёнка от какого-то подкрашенного спирта. Итан не стал заказывать ещё. Он пришёл в «Дыру» не напиться. Он пришёл слушать.

Гул бара был его рабочим фоном. Скрип сапог по липкому полу, приглушённый рёв разговоров, лязганье пустой посуды. Он сидел в своём углу, спиной к стене, так, чтобы видеть и вход, и черный ход за стойкой, ведущий в подсобки. Его взгляд, холодный и методичный, как у хирурга, скользил по собравшимся. Вот у стойки двое искателей в потрёпанной бронежелетках хвастались добычей – связкой медных проводов. Один слишком громко смеялся, нервно. Второй постоянно касался рукояти ножа на поясе. Новички, констатировал про себя Итан. Их улов не стоит шума. Их сдадут за бесценок первому скупщику, который напоит их до потери пульса.

Его пальцы непроизвольно потянулись к левому запястью, нащупав под рукавом куртки неровную поверхность стекла старых часов. Трещина, похожая на молнию, застывшую в момент удара. Единственное, что осталось. Не память, о родителях. Он не помнил их лица. Помнил только рассказ дяди Гирзы: «Несчастный случай на работе. Взрыв. Их даже не нашли». И долгую паузу после этих слов. Паузу, в которой жило непроизнесённое: И хорошо, что не нашли. Иначе пришлось бы смотреть.

Вспомнился утренний разговор. Дядя Гирза сидел на краю своей койки, растирая больное колено – последствие того самого «просчёта» с охраной склада десять лет назад. Старый фильтр для воды, который Итан притащил вчера, лежал между ними, как обвинение.

– Держится ещё на честном слове, – хрипел Гирза, не глядя на него. – Как и мы с тобой. Нужен новый. Или полный апгрейд системы. На нашем уровне это либо квиток смерти, либо чудо.

– Чудес не бывает, – ответил тогда Итан, глядя в потолок, испещрённый потеками конденсата. – Бывают кредиты.

– И много их у нас, этих кредитов? – усмехнулся Гирза, и в его усмешке была вся горечь их жизни в этом ржавом контейнере.

Именно после этого Итан и пришёл в «Дыру». Не за чудом. За работой. За той самой, грязной, опасной работой, которая пахла не грибком, а чистым, цифровым металлом кредитов.

И работа нашла его.

Человек подошёл бесшумно, будто вынырнул из самой тени. Невысокий, в тёмной куртке из хорошего, немаркого синтетика. Лицо – маска вежливого безразличия. Он сел напротив, не спрашивая разрешения, и Итан почувствовал, как мышцы его спины и плеч напряглись до боли. Инстинкт. Опасно.

Незнакомец положил на липкий столик между ними не терминал для перевода, а один-единственный чип. Матово-золотой, с лазерной гравировкой номинала. Сумма, за которую можно было купить не просто фильтр, а целый месячный запас воды высшей очистки.

Итан не потянулся за чипом. Его глаза, сузившись, впились в лицо пришельца. Он заметил всё: идеально подстриженные ногти, отсутствие характерной для нижних уровней желтизны на склерах глаз, едва уловимый запах дорогого антисептика вместо вездесущей плесени. Этот человек не из трущоб. Он сверху. Или работает на тех, кто сверху.

– Гарри передаёт, – тихо сказал незнакомец. Голос у него был ровный, без эмоций, как у диктора, зачитывающего погоду. – Кейс. До Улья-12. На нижних уровнях найдёшь Филина. Полная оплата втрое больше этого, при сдаче груза. Без обсуждений.

Правила дяди Гирзы забили в висках, как набат. Никогда не бери заказ, не зная груза. Никогда не работай со слепыми посредниками. Если платят так много – цена твоей жизни уже учтена в смете. Одно из качеств, какое Итан смог перенять у дяди, это упрямство. За счёт этого упрямства он и выстроил главное правило «Деньги не пахнут».

– На близкий свет – глядя на чип сказал Итан.

Уголок губ незнакомца дрогнул, изобразив что-то вроде улыбки. Без тепла.

– Сам просил работу у Гарри, – ответил он. – Сумма того стоит, все риски, весь путь. А метод доставки – не моя собачья свадьба.

Фраза повисла в воздухе, отравляя его сильнее любой плесени. Это было нарушение всех неписаных законов. Искатель всегда знал, что везёт. Пусть приблизительно, пусть с допущениями, но знал. Бомбу, данные, медикаменты, оружие. Это уровень политики. Уровень игр, в которых такие как он это разменная монета, которую даже не жалко потерять.

Итан посмотрел на золотой чип. Он лежал на столе, как глаз циклопа, слепой и всевидящий одновременно. В его матовом блеске отражалось искажённое лицо дяди Гирзы, полное боли. Отражался контейнер, который был их домом и клеткой. Отражалась трещина на часах.

Деньги не пахнут, прошептал в голове его собственный, выстраданный принцип. Они просто есть. И они решают всё.

Медленно, будто против воли, его рука протянулась через стол. Пальцы сомкнулись вокруг холодного металла чипа. Тяжёлого. Непомерно тяжёлого для своего размера.

Незнакомец, увидев этот жест, кивнул, будто констатировал факт. Он скользнул через стол другой рукой с тонкой пластиковой ключ-картой.

– Вокзал, нижний уровень. Камера хранения B-17. Выходи до комендантского часа. – Он чуть наклонился вперёд, и его голос стал ещё тише, почти шёпотом, ползущим по коже. – Тебе стоит молчать от кого заказ. Не задерживайся».

С этими словами он встал и растворился в толпе у выхода, не оглядываясь.

Итан остался один. Внезапно шум бара, который он так тщательно анализировал, обрушился на него глухой, давящей стеной. Он зажал ключ-карту в кулаке, ощущая, как её острые углы впиваются в ладонь. Золотой чип жёг карман куртки, будто раскалённый уголь.

Он поднялся, оставив на столе пустой стакан. Его движения были резче, чем обычно. Напряжённая, пружинистая походка хищника, который знает, что за ним могут следить. Заказы чёрного рынка не всегда выполняются чисто. Он вышел из «Дыры», и тусклый, жёлтый свет диодных ламп главной артерии ударил ему в лицо.

Его тень, отброшенная на проржавевшую стену туннеля, вытянулась до нелепых размеров. Искажённая, тонкая, с неестественно длинными руками, она ползла впереди него, словно указывая путь. Путь в один конец, начало которого пахло золотом или предательством, а конец был окутан ядовитым туманом Пустоши.

Итан не обернулся. Он сделал первый шаг, и тень слилась с общей тьмой Нижнего сектора. Игра началась. Ставка – кредиты. Приз – призрак лучшей жизни. А на кону лежал чёрный кейс, хранящий в себе немое «Что там».

Путь от «Дыры» до своего сектора занял меньше двадцати минут, но каждый шаг отдавался в висках тяжелым, глухим стуком. Гул Улья – тот самый, вечный, состоящий из скрежета машин, гула вентиляции и далекого людского рокота – теперь казался Итану приглушенным, будто он шел на дно глубокого, мутного колодца. Золотой чип в кармане жёг кожу бедра через ткань куртки. Не метафорически. Он чувствовал его холодный, острый контур так явственно, будто тот уже врос в плоть. «Тебе стоит молчать от кого заказ». Слова посыльного висели в воздухе перед ним, как чёрные, нечитаемые руны.

Его жилой контейнер ничем не отличался от сотен других, сваленных в хаотичную груду в секторе G-7, больше известном как «Корни». Ржавая дверь с самодельным замком из троса и двух стальных пластин. Он прислушался на секунду, из-за двери не доносилось привычного хриплого храпа дяди Гирзы. Вместо него вяз в воздухе низкий, напряжённый гул голосов.

Итан толкнул дверь, и она, скрипнув, отъехала в сторону.

В тесном пространстве, пропахшем старым маслом, тушёной синтетикой и лекарственной мазью, было трое. Дядя Гирза сидел на краю своей койки, выпрямив спину с неестественной, почти военной прямотой. Его лицо, обычно серое от усталости и боли, сейчас было собрано в жёсткую, непроницаемую маску. На против него, на единственном табурете, поместился невысокий, сухопарый мужчина в очках со сломанной дужкой, перемотанной изолентой. Его хлопковая рубашка когда-то была белой, теперь же напоминала карту забытых чайных и химических пятен. Это был Борм, старый биолог с верхних лабораторных уровней, списанный за «нестандартное мышление» и теперь подрабатывавший тем, что чинил то, что официальная медицина списывала в утиль. Между ними, на ящике из-под пайков, стоял старый фильтр – тот самый, утром ещё подававший признаки жизни. Теперь он был разобран. Его «кишки» – мембраны, угольные картриджи, датчики – лежали аккуратно разложенными на куске чистой (относительно) ветоши. И они все, до единой, были покрыты тонким, бархатистым налётом. Не ржавчиной. Не плесенью. Это было что-то иное: бирюзовый, с фиолетовым отливом, нежный, как пыльца, но от вида которого сводило желудок. Споры. Те самые, что витали в самых глубоких, плохо прокачиваемых тоннелях. Те, что приносили с ботинок искатели.

Итан замер на пороге, его рука непроизвольно сжала ключ-карту в кармане так, что пластик затрещал.

– Не просто засор, Гир, – говорил Борм тихим, монотонным голосом учёного, констатирующего факт. Он тыкал в налёт тонким шилом. – Видишь структуру? Она волокнистая. Она не просто сидит сверху, она прорастает. Кормится пластиком и кремнием. Это не загрязнение. Это… симбиоз. Точнее, паразитизм. Новый вид. Я его в справочниках не встречал.

– Можно почистить? – голос Гирзы был спокоен, но в этом спокойствии звенящая струна последнего предела.

– Можно. На неделю. Потом прорастёт снова и забьёт каналы намертво. – Борм снял очки и устало протёр переносицу. – Нужен фильтр нового типа. С керамическими мембранами и УФ-стерилизатором на входе. Или… – он запнулся, бросив быстрый взгляд на вошедшего Итана, – или нужно менять воздух. Тот, что тянет сюда, с нижних коллекторов. А для этого нужно подниматься. Выше. Где системы забора иные.

Молчание повисло в контейнере, густое, как кисель. Гирза опустил взгляд на свои руки – крупные, с искривлёнными от старых переломов пальцами, покрытые сетью шрамов и пятнами старческой пигментации. Руки, которые когда-то умели так ловко вскрывать сейфы и замки, а теперь с трудом удерживали кружку.

– Сколько? – спросил он, не глядя ни на кого.

– Новый фильтр? Тысяч двадцать, если доставать по блату. Место на уровне с нормальной вентиляцией? – Борм горько усмехнулся. – Забудь. Туда или рождаются, или… – он снова посмотрел на Итона, и в его взгляде мелькнуло что-то, похожее на жалость, – или пробиваются.

Итан почувствовал, как чип в его кармане будто налился свинцом и потянул его вниз, к самому полу Улья. Двадцать тысяч. Тридцать семь сотен – лишь задаток. Полная сумма… Мысль была головокружительной, запретной. Этого хватило бы не только на фильтр. Этого хватило бы на взятку чиновнику из Жилого Бюро, на скромную, но чистую комнатку на уровне M, где вентиляция гудела ровно, а из крана не текла коричневая жижа.

Он откашлялся, нарушая тишину.

– Разберёмся, – сказал он, и его собственный голос прозвучал чужим, плоским. – Спасибо, Борм.

Биолог кивнул, стал аккуратно, с странным пиететом, собирать свои инструменты. Он понимал больше, чем говорил. Понимал, что диагноз он поставил не фильтру, а их жизни здесь, в «Корнях». Болезнь была неизлечима. Оставался только побег.

Когда дверь закрылась за Борма, в контейнере стало тихо по-настоящему. Только лёгкое, свистящее дыхание Гирзы. Итан подошёл к разобранному фильтру, тронул пальцем бирюзовый налёт. Он был сухим и рассыпчатым.

– Гниль, – хрипло выдохнул Гирза. – Всё гниёт, Итан. И фильтры, и трубы, и люди. Система дышит на ладам. И мы в самом её гнилом лёгком.

– Мы уйдём отсюда, – сказал Итан, глядя не на дядю, а на налёт. – Обещаю.

Гирза горько фыркнул.

– Обещания тут не котируются. Кредиты котируются. А их, как я погляжу, у нас… – он не закончил, но его взгляд, тяжелый и знающий, скользнул по фигуре племянника, будто ища спрятанные карманы.

Итан отвернулся. Он не мог сейчас рассказать. Не мог выложить на стол этот раскалённый чип и сказать: «Вот, держи, наша новая жизнь, просто схожу для нас в ад и обратно». Дядя не пустил бы. Или пустил бы. И в этом было бы ещё хуже.

– Мне дали работу, – пробормотал он, снимая кожаную куртку которую ему когда то подарил Гирза. На пару дней. Хорошо платят.

– В Улей-12? – уточнил Гирза сразу. Он всё ещё знал все маршруты и все цены.

Итан кивнул, натягивая старый свитер.

– Чёрный груз?

– Разве бывают другие? – парировал Итан, пытаясь вложить в голос привычную циничную лёгкость. Не вышло.

Гирза долго смотрел на него. Его глаза, маленькие, глубоко посаженные, были как два кусочка обсидиана.

– Помнишь правило третье? – спросил он наконец.

– «Никогда не вези то, за что тебе потом будет стыдно смотреть в зеркало», – отчеканил Итан. Правила дяди Дэйва были выжжены в нём, как тавро.

– Это правило второе, – поправил его Гирза без улыбки. – Третье – «Если груз легче, чем должна быть его цена, беги. Не оглядывайся». Потому что платят не за вес. Платят за чью-то кровь, которая ещё не пролилась. И часто – за твою.

Итан замолчал. Он вспомнил лёгкость чёрного кейса в руках у одного из молодых искателей. Лёгкость, не соответствующую тому сколько ему заплатили, по итогу его так и не нашли.

– Я буду осторожен, – сказал он, и это прозвучало как детское «я больше не буду».

– Осторожность в Пустоши, это не гарантия, – Гирза откинулся на подушки, закрыв глаза. Его лицо вдруг резко сжалось от боли, он схватился за колено. – Это просто отсрочка. Иди. И… вернись, парень. Ладно? Просто вернись.

Тяжесть дня, густая и липкая, как смола, медленно отпускала его. Итан опустился на свой импровизированный ложемент – несколько листов гофрированного металла, наброшенных на деревянные поддоны и укрытых потрепанным, пахнущим пылью брезентом. Одеяла было сшито из старых курток, и скомканная под головой подушка. Холод от стен железного отсека, некогда служившего как огромная посылка, просачивался сквозь одежду, но усталость была сильнее. Он закрыл глаза, и мир растворился в гуле вентиляции, превратившейся в далекий шум ветра.

Сон нашел его быстро, увлекая в знакомые, отточенные воспоминанием глубины.

Он снова был маленьким, лет десяти, а кости не ныли от переноски тяжестей. Желтоватый, мерцающий свет люминесцентных ламп длинной полосой тянулся под низким потолком школьного класса на нижних жилых уровнях. Воздух был теплым, спертым, пропахшим человеческим телом, пластиком и слабым запахом рециркулированной воды в дольнем углу. За партами, скрипучими и исцарапанными учениками, сидели два десятка детей в одинаковых серых комбинезонах.

Учитель Хасс, мужчина с проседью в тщательно подстриженных висках и вечной усталостью в глазах, водил указкой по затертой схеме Улья, нарисованной на статичной проекционной панели. Его голос, монотонный и назидательный, бубнил о самом важном – о будущем.

– Стабильность Улья держится на четком распределении обязанностей, – говорил он, тыча указкой в разные секции схемы. – Каждый винтик, каждый контур важен. После аттестации вы пройдите тестирование, и система определит, где ваш вклад будет максимально эффективен. Сельскохозяйственные купола на верхних технических уровнях требуют внимательных рук. Служба жизнеобеспечения – дисциплинированных умов для контроля атмосферы и фильтрации. Насосные станции у ядра – выносливых и ответственных, инженеров, которые следят, чтобы сердце Улья билось ровно. Есть служба поддержания порядка на средних уровнях, есть переработка отходов, есть архивы…

Список профессий растягивался, как бесконечный коридор. Чистильщики вентиляции. Операторы гидропоники. Лаборанты в клиниках. Каждое слово ложилось на плечи невидимым грузом предопределенности. Итан видел, как некоторые ребята понимали, рисуя на партах; другие, наоборот, выпрямлялись, примеряя потенциальные роли.

Потом указка Хасса коснулась верхней части схемы, где схематично был изображен шлюз и пунктирная линия, уходящая в никуда.

– И есть особая категория, – голос учителя изменился, в нем появились нотки чего-то неуловимого: осторожности, а может, скрытого презрения. – Искатели. Резиденты, прошедшие дополнительный отбор и суровую подготовку, получающие допуск для выхода на поверхность. Их задачи: поиск редких ресурсов, разведка, сопровождение научных миссий, иногда… ликвидация внешних угроз. Это высокий риск и высокая ответственность. Они живут по своим законам. И они необходимы, как скафандр для выхода в вакуум.

Но для Итана это были не просто слова. Это был голос его дяди Гирзы, звучавший в памяти громче, чем голос Хасса. Запах машинного масла и чего-то острого, чуждого, что Гирза приносил с «верхних» командировок. Жесткие, исчерченные шрамами руки, разбирающие старенький радиоприемник. И истории. О монстрах или сокровищах.

– Им выдают специальные идентификационные карты, – продолжал Хасс, – с чипом прямой связи с Ядром. Каждое задание, каждый маршрут, каждый израсходованный патрон или найденный артефакт – все вносится в систему. Они под полным контролем. И под полной угрозой.

Маленький Итан сидел, не шелохнувшись, сжав под партой кулаки. Его путь не был выбором из списка. Он был зовом, отголоском в крови. Он смотрел на пунктирную линию на схеме и видел не опасность, а дверь. Дверь из этого мира жужжащих труб, тикающих счетчиков и низких потолков.

Стать Искателем. Выйти туда, где нет стен. Где дышит история. Где бродит дядя Гирза, чей нож Итан тайно хранил в самом дальнем кармане своего рюкзака.

Сон начал таять, цвета поблекли, голоса смешались в неразборчивый гул.

Итан резко вздохнул, открыв глаза. Вместо желтого школьного света – тусклое, моргающее аварийное на его уровне. Вместо запаха класса – затхлость и металл. Но чувство было тем же, что и тогда, много лет назад. Оно было ядром, вокруг которого кристаллизовалась его жизнь.

Он откинул одеяло, сел. Суставы затрещали, мышцы ныли протестом, но внутри горел ровный, холодный огонь целеустремленности. Сон был не ностальгией. Он был напоминанием. Компасом.

Последние слова были сказаны так тихо, что их почти поглотил гул Улья. Итан кивнул, хотя дядя его уже не видел. Он взял свой уже упакованный рюкзак, провесил на поясе «Флейту» – короткий, мощный тесак, любимое оружие искателей в ближнем бою. Потом подошёл к небольшой, закопчённой плите, поддел ножом рыхлую плитку под ней и достал оттуда маленький, инъектор из тёмного пластика. «Последний шанс» – концентрированный стимулятор и коагулянт. Крайняя мера. Стоил целое состояние. Он положил его во внутренний карман куртки, рядом с сердцем.

Он постоял ещё минуту, глядя на согнувшуюся от боли фигуру дяди, на бирюзовую заразу на деталях фильтра, на убогую, знакомую до каждой трещины обстановку их «дома». И в этот момент он не думал о кредитах. Он думал о том, как пахнет воздух на средних уровнях. Говорят, там пахнет… ничем. Простой, пустой, очищенной прохладой. Как в детстве, до Падения Пепла, которое он почти не помнил.

Повернувшись, он вышел, не сказав больше ни слова. Дверь закрылась с тихим, окончательным щелчком.


-–


Дорога до вокзала нижнего яруса была путешествием сквозь слои отчаяния. Чем ближе к транспортным артериям, тем уже и грязнее становились тоннели, тем плотнее был поток людей. Одни, как он, шли с решительным видом и тяжёлыми рюкзаками – искатели. Другие – с пустыми глазами и протянутыми руками: отбросы системы, те, у кого не осталось сил даже на то, чтобы бороться за место в ней. Воздух здесь был густым, как бульон, и пах кислым потом, перегоревшим маслом и все тем же, уловимом теперь повсюду, сладковатым душком гниения. Бирюзовые налёты тут были не диковинкой, а частью пейзажа – они ползли по стыкам плит, обрамляли струи воды, сочившиеся из потолка.

Вокзал был чудовищем из ржавого металла и тусклого света. Гигантское подземное пространство, где когда-то, должно быть, кипела жизнь, теперь напоминало брюхо умирающего кита. Вместо расписаний поездов на табло горели аварийные схемы маршрутов Пустоши, отмеченные зонами повышенной опасности. Гул стоял оглушительный – рёв дизельных двигателей готовящихся к выезду вездеходов, лязг брони, крики торговцев, продающих всё, от пайков до домашних талисманов.

Итан, не сворачивая, прошёл мимо гаражей, мимо тускло светящихся окон кабаков, откуда доносилась надрывная музыка. Его чутьё, тот самый внутренний радар, был включен на полную мощность. Он замечал всё: как слишком долго задержался на нём взгляд человека в капюшоне у стойки с элкетроникой, как двое в форменных жёлтых жилетах службы безопасности Улья слишком оживлённо о чём-то шептались, поглядывая в стороны.

Камера хранения B-17 находилась в глухом, плохо освещённом конце терминала, у самой технологической стены, откуда доносился монотонный стук насосов. Рядом валялись обломки старого конвейера, и в их тени было темно. Итан, сделав вид, что поправляет шнурок на ботинке, убедился, что за ним не следят. Потом быстро приложил ключ-карту к считывателю. Сервопривод щёлкнул с сухим, ржавым звуком. Дверца ячейки, размером с небольшой сейф, отъехала. Внутри, в полной темноте, стоял он.

Чёрный полимерный кейс.

Итан замер на секунду, вслушиваясь в стук собственного сердца. Потом быстрым движением вытащил его. Он был… неестественно лёгким. Пустым. Но нет – при тряске внутри что-то едва слышно перекатывалось. Не металл, Что-то маленькое и тихое.

Правило третье (или второе) дяди Дэйва забилось в висках паническим пульсом. «Если груз легче, чем должна быть его цена…»

Он положил кейс на колено, нашёл почти невидимый шов. Не было ни кодового замка, ни биометрии. Была простая защёлка. Его пальцы потянулись к ней сами, повинуясь жгучему, запретному любопытству. Ему нужно было знать. Что он везёт. Зачем.

Палец уже лежал на холодной пластмассе.

–Деньги не пахнут – прошептал он себе сквозь стиснутые зубы. Это была мантра. Заклинание. Если он откроет – он нарушит контракт. Если он нарушит контракт – он не получит остальные кредиты. А без них… без них они с дядей останутся здесь, в этой бирюзовой гнили, чтобы медленно, день за днём, превратиться в таких же отбросов, что ползают по вокзалу.

С силой, будто отрывая палец от магнита, он отдернул руку. Взял кейс, сунул его в специальное отделение рюкзака, застегнул на молнию и затем на три карабинных замка. Груз перестал существовать. Он был теперь просто весом на спине. Просто целью.

Выпрямившись, он бросил последний взгляд на тёмную ячейку. Она была пуста. Как и его пути назад. Оставалась только дорога вперёд, через шлюз, через Пояс Смерти, в открытую пасть Пустоши, где ветер гудел песню чужих, изменённых миров, а в пепле прошлого уже прорастали семена чего-то нового и ужасного.

Он поправил распиратор на поясе, затянул ремни рюкзака потуже и шагнул в сторону гаражей, где в рёве двигателей и клубках дыма его уже ждал его старый, верный багги. Последний кусок цивилизации перед долгой ночью.


Глава 2: Звенящая тишина


«Иногда я думаю, что вожу не грузы, а свою жизнь по этому краю. И каждый раз надеюсь, что на этот раз пропасть окажется по другую сторону»


Сон настиг его не сразу. Сначала был только рёв двигателя багги, разрезающий мёртвую тишину Пустоши. Глаза, прилипшие к мерцающему зелёному свечению приборной панели, выхватывающей из тьмы лишь метр за метром высохшей, потрескавшейся земли и пустых скелетов домов окутанных дикой флорой. Потом – мучительная процедура установки кемпера под развалинами старой радарной вышки, проверки датчиков движения, маскировки. Лишь после этого, в тесной, герметичной палатке, где воздух пах резиной, порохом и его собственным потом, тело сдалось. Сознание сползло вниз, как в трясину.


-–


Он был маленьким. Четыре года. Или пять. Это не имело значения – в памяти всё было окрашено в один цвет: цвет страха, густой и липкий, как варенье.

Он сидел на холодном полу в коридоре их квартиры на 14-м этаже. Не в Улье. Ещё нет. В настоящем доме, с настоящими окнами, за которыми тогда ещё было небо – чистое, ясное, постоянно меняющиеся небо. Он складывал из радужных магнитных палочек башню. Пытался побить свой рекорд. Палочки пахли пластиком. Этот запах он запомнит навсегда.

Из прихожей доносились голоса. Мамин – высокий, с той самой трещинкой, которая появлялась, когда она волновалась.

– …просто обязательная сверхурочная, Милый. Они сказали, система дала сбой на генераторном. Всё завязано.

Папин – низкий, усталый, пытающийся быть твёрдым.

– Опять? Вторая за неделю. Ты же видела, что творится в нашем секторе? Эти очереди за продуктами… Говорят, с «Берега» не вернулась целая смена грузчиков. Заболели чем-то.

– Не говори ерунды! – мамин голос стал резче. – Это просто слухи. А если я откажусь, нас уволят. А что потом? Ты знаешь, сколько сейчас стоят контракты на даже самый простой Улей? Мы копили три года, и нам ещё столько же…

– Я знаю, я знаю… – папа вздохнул. Потом шаги. Он вышел из прихожей. Высокий, в синей рабочей рубашке, пахнущей озоном и металлом. Он подошёл, опустился на корточки. Его лицо было большим, добрым, с щетиной, которая кололась, когда он целовал в щёку.

– Папочка уходит ненадолго, командировочка, – сказал он, и его глаза не смотрели прямо, а обводили комнату, будто искали что-то. – Ты слушайся маму. И… если что, дядя Дэйв рядом, в 36-й квартире. Помнишь дядю Дэйва?

Итан кивнул. Дядя Дэйв был большой, с татуировкой на плече в виде паука. Он приносил иногда странные конфеты в чёрной обёртке.

– Я построю самую высокую башню, – серьёзно сказал Итан, тыча пальцем в своё сооружение. – Самую-самую. И вы оба вернётесь, и увидите.

Папины глаза вдруг блеснули чем-то влажным. Он резко обнял его, прижал к груди, к этой колючей робе, пахнущей чужим, опасным миром.

– Конечно, вернёмся, сынок. Обязательно.

Потом пришла мама. Она уже была в жёлтом рабочем комбинезоне, с сумкой в руках. Она пахла другим – резким, лекарственным мылом. Она взяла его лицо в ладони. Её пальцы были холодными.

– Ты мой большой, мой умный, – быстро-быстро заговорила она, целуя его то в лоб, то в нос. – Не подходи к окнам. Не открывай дверь никому, даже если скажут, что от нас. Дядя Дэйв принесёт ужин. Мы… мы скоро.

Она говорила «скоро», но в её глазах стояло волнение. Он этого не понимал тогда. Он понимал только, что ему страшно. Страшно, что они уходят в этот большой мир за окном. Страшно остаться одному в тишине большой квартиры.

– Не уходите! – вырвалось у него, и сразу же стало стыдно. Большие мальчики не плачут. Папа говорил.

Они ушли. Закрылась дверь. Щёлкнул замок – тот самый, с двойным ригелем, который он потом будет ненавидеть всю жизнь. Он подбежал к двери, прильнул глазком к «глазку». Они шли по коридору, не оборачиваясь. Мама поправила воротник отца. Папа положил руку ей на плечо. И они исчезли за поворотом.

Тишина.

Он вернулся к башне. Собрал все палочки. Начал строить заново. Выше. Крепче. Чтобы они увидели и удивились. Он строил часами. Солнце за оконным стеклом померкло, стало тёмно-багровым. В квартире включился автосвет – холодные, белые лампочки. Пришёл дядя Дэйв. Принёс ужин в серебристой упаковке. Сказал что-то хриплое, потрепал по голове. От него пахло табаком и потом. Итан не отрывался от башни.

– Молодец, – пробурчал дядя Дэйв. – Строй. Башня – это важно.

Ночь. Он заснул на полу, обняв половину конструкции. Проснулся от воя. Долгого, пронзительного, ползущего со всех сторон. Не сирены. Что-то другое. Как будто плакал сам город. Потом – далёкие взрывы. Не громкие. Глухие, как удар огромной двери где-то в коридоре. Стекла в окнах задребезжали. Его башня рухнула. Рассыпалась на яркие, беспомощные палочки.

Он не заплакал. Он просто сидел посреди разноцветного хаоса и смотрел на дверь.

Они не вернулись днём.

Не вернулись и вечером.

Дядя Дэйв пришёл снова. Лицо его было серым. Он долго молчал, глядя в окно на лиловую, неподвижную мглу.

– Их… задержали на работе, – выдавил он наконец. – Авария. Большая. Всем нельзя уходить. – Он соврал плохо, неумело. И от этой неумелости стало в тысячу раз страшнее.

– Когда они придут? – спросил Итан, и его собственный голос показался ему писклявым и чужим. Дядя Дэйв обернулся. В его глазах, маленьких, как у кабана, было что-то, чего Итан никогда раньше не видел. Не жалость. Пустота.

– Не знаю, пацан. Не знаю.

Потом дни слились. Дядя Дэйв перетащил его к себе. В его квартире пахло дешёвым спиртом и отчаянием. По телевизору, где раньше показывали мультики, теперь крутили одного и того же человека в форме. Он говорил слова «карантин», «герои труда». Потом и телевизор погас. Свет начал гаснуть по минутам. Потом по часам. В коридорах запахло сыростью и чем-то сладковато-гнилым.

Однажды ночью дядя Дэйв разбудил его, тряся за плечо. В руке он держал старый рюкзак, набитый чем-то тяжёлым.

– Всё, приплыли, – хрипел он. – Внизу уже бунт. Отключают наш сектор. Системы жизнеобеспечения пашут на Ульи. Нас списали.

– А мама с папой? – спросил Итан, и внутри всё оборвалось, потому что он уже знал ответ.

Дядя Дэйв посмотрел на него. В темноте были видны только белки его глаз.

– Они… они уже в безопасном месте, – солгал он снова, но на этот раз в его голосе была не пустота, а сталь. – А мы сейчас пойдём к ним. Только тихо. И быстро. Как мы с тобой тренировались.

Они вышли в тёмный, зловонный коридор. Где-то внизу кричали, билось стекло. Дядя Дэйв взял его за руку, и его ладонь была мокрой от пота. Они побежали не к лифтам, а к чёрной двери с надписью «технический сектор».

И здесь сон дал трещину. Картинка поплыла, исказилась. Перед ним оказалась длинная, уходящая вниз, в полную тьму, металлическая лестница. Сквозь рёбра ступеней он видел, как далеко-далеко внизу пляшут огоньки. Шагая рядом с дядей по тёмным тунелям, страх начал постепенно окутывать всё тело Итана. В переди он слышал не крики бунта, а знакомый, всепроникающий гул. Гул Улья. А запах… запах сменился. Теперь это был запах ржавчины, грибницы и человеческого отчаяния.

Дядя Дэйв впереди него обернулся. Но это был уже не тот огромный мужчина который мог защетить. Его лицо стало старше, измождённее, покрылось сеткой прожилок. Это был дядя Гирза. И в его глазах горела не сталь решимости, а старая, тупая боль.

– Никогда не вези то, за что тебе потом будет стыдно, – прошипел он, но голос его был голосом того, пятилетнего пацана из прошлого. – Никогда. Слышишь?

Итан попытался ответить, но из горла вырвался лишь хрип. Он поскользнулся на полу, покрытом странной бирюзовой слизью. Руки не успели ухватиться за дядю, и он полетел вниз, в чёрную, гудящую пасть, а снизу навстречу ему неслись не огоньки, а два холодных, бездонных глаза из тёмного полимерного кейса, который сам раскрывался, и из него вырывалось облако серебристого пепла…


-–


Он вздрогнул и открыл глаза.

В ушах стоял тот же гул, но теперь он был реальным – низкочастотной вибрацией, исходящей от подсветки кемпера. Воздух в нутри был спёртым и холодным. На внутренней стороне полимерного корпуса осели кристаллики его же дыхания.

Он лежал, не двигаясь, слушая, как бешено стучит сердце, пытаясь вырваться из груди. На лбу и на спине выступил липкий, холодный пот. Он чувствовал вкус того страха – вкус пластика от магнитных палочек и лекарственного мыла – на самом корне языка.

«Просто сон, – заставил он себя подумать. – Отголоски. Шлак памяти».

Но это был не шлак. Это был фундамент. Тот самый, на котором стояла вся его холодная, расчётливая взрослая жизнь. Башня из детских палочек, которую жизнь разбила вдребезги, чтобы он собрал из осколков новую – из кредитов, цинизма и недоверия.

Он медленно сел, костяшки пальцев побелели от того, как сильно он сжал край спальника. Через маленький иллюминатор кемпера, забрызганный грязью, пробивался первый призрачный свет Пустошного утра. Света, рассеянного через утренний туман. Он окрашивал мир в грязно-серые и жёлто-зелёные тона.

Итан потёр лицо ладонями, смахнув влагу. Потом потянулся к панели управления, включил сканер периметра. На маленьком экране забегали зелёные линии, очерчивая контуры развалин вышки и высохшего русла реки неподалёку. Никаких тепловых сигнатур. Никакого движения. Только он.

Он отстегнул замки рюкзака, не глядя вытащил тюбик с концентрированной питательной пастой, выдавил в рот вязкую, безвкусную массу. Запил глотком тёплой, пахнущей пластиком воды из фляги. Потом его взгляд упал на рюкзак. На то самое, наглухо запертое отделение.

«Что ты везешь?» мысленно спросил и ответил сам себе «Твои деньги. Ты везешь не «что». Ты везешь «зачем».

Он с силой отвёл взгляд. Не сейчас. Не здесь. Правило номер… какой там уже. Неважно. Он знал их все наизусть. И знал, что сейчас нужно следовать другому: «После ночёвки – быстрый осмотр, быстрый завтрак, быстрый старт. Задержки убивают».

Он начал собираться механически, движениями, отточенными до автоматизма. Спальник, приборы, припасы – всё на свои места. Проверил «Флейту» на поясе. Потом, уже почти готовый, замер перед иллюминатором.

За прозрачной оконной панелью, в зеленоватом свете утра, лежали руины. Не просто разрушенное здание. Это была раковая опухоль на теле старого мира. Бетонные плиты были оплетены какими-то жилистыми, фиолетовыми лианами. Из трещин в земле тянулись к небу тонкие, безлиственные стебли с шарообразными, пульсирующими наростами на концах. Ветер, слабый и токсичный, качал их, и они тихо поскрипывали, будто перешёптываясь. Где-то вдалеке, за холмом из искореженного металла, пронёсся короткий, отрывистый вопль – не человеческий, не звериный. Нечто среднее. Охотник нашёл добычу. Или добыча – охотника.

Это был не его мир. Его мир был там, позади, под землёй, в гуле машин и вони человеческих тел. Здесь же была лишь болезнь, принявшая форму ландшафта. И он, Итан, курьер-контрабандист с Улья-7, был здесь лишь случайным вирусом, крошечным паразитом, пытающимся проскочить через организм, который его обязательно заметит и попытается уничтожить.

Он глубоко вдохнул, с мыслями о готовности к предстоящему пути. Потом потянулся к панели и нажал кнопку разгерметизации кемпера.

С шипящим звуком щёлкнули гермо замки. Дверь отъехала в сторону, и внутрь ворвался воздух Пустоши. Он пах сухой пылью и чем-то сладковато-приторным – запахом гниющих чудес.

Кисловатый привкус концентрата застрял на языке. Итан допил чай, поставил кружку на магнитную полку, встроенную в стену кемпера. «Модуль временного размещения Искателя, тип „Улей-7“, номер 0417». Именно так это называлось в инструкции, которую он когда-то, десять лет назад, листал дрожащими от восторга пальцами.

Сейчас дрожали только стены – от порывов ветра, бившего в обшивку где-то над Бостоном. Итан провел ладонью по прохладному полимерному покрытию. Герметично. Тихо. Смертельно дорого.

Он не купил этот кемпер. Его дали. Как выдают инструмент. С шифром доступа, привязанным к его чипу-идентификатору. Исключительно на срок выполнения внешнего задания.

Итан вспомнил, как впервые оказался внутри такого же «курятника», как его называли старики. Курс молодого искателя. Инструктор, бывалый тип со шрамом вместо глаза, стучал костяшками пальцев по консоли внутри.

«Запомните,птенцы! Это не ваш дом! Это фильтр между вашим телом и тем дерьмом, что кипит снаружи!»

Он показывал на дисплей:

«Заряд аккумулятора— на десять суток при полной герметизации. Воды – три канистры, шесть суток, если не лить на рану. Питательные брикеты – двадцать штук. Аптечка, инструмент. И главное…»

Инструктор щелкал тумблером.Раздавалось мягкое шипение.

«Система рециркуляции и фильтрации.Она прогоняет воздух через пять уровней очистки. Убьёт споры, нейтрализует большинство известных токсинов. Но!»

Его единственный глаз сверлил каждого.

«Каждая минута работы этой системы записывается.Каждый миллилитр израсходованной воды, каждый брикет. Потому что всё это – собственность Улья. Вы возвращаете кемпер в идеальном состоянии. Всё, что использовано, списывается с вашего гонорара. Всё, что сломано…» Он усмехнулся. «…выплачиваете втройне. Так что учитесь жрать свою пайку, дышать своим воздухом и не шастать по Пустоши без нужды. Этот кемпер – не для прогулок. Это скафандр на земле».

«Скафандр на земле». Он так и не стал относиться к кемперу иначе. Это была клетка, пусть и безопасная. Временная. Как и всё в его жизни.

Его взгляд упал на рюкзак у ног, из-под лямки которого виднелся угол чёрного кейса. Три тысячи семьсот кредитов задатку. Ещё больше – по завершении. Если всё пройдет гладко, он вернет кемпер с минимальными списаниями. Может, даже останется на что-то большее, чем заплатить за новый фильтр в их контейнере и отдать долги дяди Гирзы. Может, хватит на взнос за переход с 17-го на 15-й уровень. Где воздух чуть чище, а соседи не кашляют по ночам кровавой мокротой.

Он потянулся, чувствуя, как ноют мышцы после сна на этом проклятом спальнике. Пора. Каждая лишняя минута в «скафандре» – минута, за которую с него спишут кредиты.

Процедура свёртывания была отработана до автоматизма. Итан подошел к компактной консоли у двери. Экран погас, показывая только логотип «Интегра Индастриз» и строку: «Подтвердите свёртывание модуля. YES/NO».

Он ткнул в «YES».

Раздался ровный гул. Механизмы ожили. Сначала втянулись магнитные полки, бесшумно скользнув в пазы в стенах. Потом с легким шелестом начала складываться сама палатка, превращаясь в плоский прямоугольник. . Итан стоял в стороне и наблюдал, как технологичная магия Улья за пару минут уничтожает иллюзию уюта. Воздух зашипел – это отключилась система рециркуляции, внешние фильтры закрылись герметичными заслонками. «Свёртывание завершено. Модуль готов к транспортировке», – бесстрастно сообщил синтезатор голоса. Итан подхватил сложений кемпер весящий килограмм пятьдесят, и уложил в багажный отсек багги.

Багги, его личный, купленный на кровные а не выданный Ульем, ждал под навесом из полуразрушенного сарайчика. Итан сбросил рюкзак на пассажирское сиденье, сел за руль. Двигатель, в отличие от бесшумной техники Улья, заурчал живым, грубым, знакомым рокотом.

Он посмотрел на карту планшета. Улей-12 где-то на северо-западе, в районе старых промзон за Лексингтоном. Путь лежал через «Цветущие топи» – местность, озеро Спи Понд разлилась в болото, поросшее агрессивной плотоядной флорой. Весело.

Итан включил передачу и тронулся, оставляя радарную вышку. Впереди была только дорога, опасность и чёрный кейс, который он вёз «зачем».

И пока колёса багги вгрызались в красноватую, пыль бывшего штата Массачусетс, он ловил себя на мысли, что чувствует себя здесь, в смертельной опасности, куда более свободным, чем в стерильной, душной тесноте кемпера или в ржавых стенах Улья. По крайней мере, здесь он мог дышать, не опасаясь, что за каждый вдох с него спишут кредиты.

Багги вынырнул из-под тени радарной вышки, и мир обрушился на Итана во всей своей гипертрофированной, чудовищной красе.

Дороги в старом смысле здесь не было. Было направление – цепочка утоптанной гусеницами техники и лапами мутантов земли, петляющая между смертями. Слева уходили вдаль, к призрачным силуэтам небоскребов Бостона, поля, покрытые «ржавой шерстью» – жесткой травой, каждый стебель которой был толщиной с палец и усеян кристалликами соли, выпавшей из отравленной почвы. Они звенели, ударяясь о бока багги, как костяные погремушки.

Справа начинался спуск в долину, утопавшую в молочно-белом тумане. Из него, как обглоданные ребра гиганта, торчали острые вершины черных скал и скелеты стальных ферм. Где-то там, внизу, должно было быть русло старой озера. Теперь это были «Цветущие топи», о которых ходили легенды даже среди бывалых искателей.

Двигатель урчал ровно, почти медитативно. Этот звук был единственной постоянной в меняющемся хаосе за бортом. Итан вел машину почти на автомате, его тело запоминало каждый ухаб, каждую опасную зыбкую почву, оставляя сознанию свободу блуждать. И оно блуждало. Возвращалось не к вчерашнему кошмару о родителях, а к другому дню. К самому первому дню, когда Пустошь перестала быть страшилкой из рассказов дяди Гирзы и стала осязаемым, пахнущим, рычащим ужасом.

Ему было пятнадцать. Не курс, а «практика» – дядя Гирза, хромая, выволок его на ближайший к шахтерскому выходу Улья-7 пустырь, где ржавели остовы древней техники. «Теория – это херня. Надо нюхать, надо слышать. Вот, смотри». Гирза ткнул пальцем в кучу мусора. Из-под облупленного холодильника на них смотрели два горящих желтых глаза. «Это крапчатый шуршатель, когда-то бывшая крыса. Мелкий, трусливый. Мясо можно есть, если трижды прокипятить. Не опасен». Итан тогда едва различал тварь на фоне хлама. Он был сосредоточен на своем новом, слишком большом распираторе, который натирал скулы.

А потом, на обратном пути, они наткнулись на Неё. Она сидела на корточках у трубы старого коллектора, облизывала что-то липкое с длинных, изогнутых, как у богомола, передних лап. Это была собака. Или когда-то была. Шерсти не осталось вовсе, только стянутая, серая, в грубых складках кожа, сквозь которую в двух местах проступали ребра. Хребет был увенчан гребнем из острых костяных шипов. Но самое жуткое – голова. Морда вытянулась, челюсти срослись неправильно, от чего пасть была постоянно приоткрыта, обнажая несколько черных, кривых клыков. А глаза… глаза были умными. Не злыми, не бешеными. Настороженно-любопытными, почти человеческими. Она смотрела на них, замерши, капля слюны смешиваясь с ржавой водой на ее подбородке.

– Вот – прошептал дядя Гирза, и в его голосе не было презрения к этому существу. Была холодная, спокойная тяжесть. – Мутант. Настоящий. Не просто жертва «Посева», а тот, кто выжил. Приспособился. Видишь лапы? Когти как стамески – землю роет, трупы раздирает. Видишь ребра? Дышит, наверное, чем-то таким, от чего мы с тобой сдохнем за час. Она уже не собака. Она – новая жизнь. И она голодная».

Тварь медленно поднялась. Ростом она была почти Итану по пояс. Итан замер, в горле пересохло. Он не помнил, чтобы боялся. Был восторг. Дикий, животный ужас, смешанный с жгучим любопытством. Вот оно. Настоящее лицо мира.

–Что… что делать?– выдавил он.

–Варианта три, – тихо, не отводя глаз от мутанта, сказал Гирза. —Первый – тихо, очень тихо дать заднюю. Второй, если она кидается, стрелять. В лоб или в грудь, между ребер. Но патроны дорогие. И третий… Гирза медленно, плавно присел, не сводя глаз с желтых, умных зрачков. Он что-то искал на земле, нашел консервную банку, полузасыпанную песком. Медленно, словно в замедленной съемке, протянул руку и отшвырнул ее в сторону, подальше от них и от твари. Банка звякнула о камень.

Костоглод, как его называют искатели на мгновение замер, затем ее голова резко повернулась на звук. Инстинкт охотника, любопытство к металлическому звону – что-то сработало в ее переписанном мозгу. Она сделала шаг к банке, потом еще один, и вдруг, рывком, кинулась прочь, скрываясь в темноте коллектора.

–Третий вариант – выпрямился Гирза, вытирая пот со лба,

– Дать ей выбор, который интереснее тебя. Мир здесь весь такой, Итан. Он не хочет тебя убивать просто так. Он хочет выжить. Твоя задача – сделать так, чтобы твое выживание было для него слишком хлопотным, а альтернатива – более вкусной.

Этот урок был ценнее всех инструкций по устройству модулей или систем рециркуляции воздуха. Мутант был не монстром. Он был соседом. Опасным, непредсказуемым, но действующим по логике, которую можно было понять. Или использовать.

Сейчас, ведя багги по краю туманной пропасти, Итан ловил себя на том, что ищет в окружающем пейзаже не просто угрозы, а логику. Вот ползучий лишайник цвета запекшейся крови оплел половину ржавого грузовика – он тянется к металлу, высасывая из него остатки солей. Значит, там, где много такого лишая, почва бедна железом. Плохо для маскировки – лишайник хрустит под ногами. А вот стая черных, похожих на воронов, но размером с ястреба, птиц кружит над одним местом в тумане. Значит, там есть падаль. Свежая или не очень – вопрос. Но место активное, его стоит обойти.

Он свернул чуть левее, стараясь держаться на гребне холма, где ветер был сильнее и разгонял ядовитые испарения. Сквозь прорехи в тумане мелькали детали апокалипсиса: остов рекламного щита с улыбающимся лицом, половину которого съела ржавчина, а вторую половину покрыли ярко-оранжевые, похожие на кораллы, грибы. Скелет автобуса, из окон которого свешивались лозы с жирными, липкими бутонами. И тишина. Давящая, звенящая тишина, в которой собственное сердцебиение казалось непозволительно громким. Именно в этой тишине его уши, уже научившиеся отфильтровывать вой ветра и скрежет металла, уловили новый звук. Не крик, не рык. Влажное, ритмичное шлёпанье. Как будто гигантская рыба бьет хвостом по грязи.

Итан сбросил газ почти до нуля, дав багги катиться по инерции. Звук доносился справа, из тумана. Он придержал дыхание, вслушиваясь. Шлеп-шлеп-пауза-шлеп-шлеп. Ровно, методично.

Он знал, что это. Пузырник. Крупный, медлительный, но невероятно терпеливый хищник. Обычно они поджидали добычу у воды, маскируясь под гниющий коряжник. Этот, судя по звуку, куда-то шел. Или полз.

Правило дяди Гирзы о «более вкусной альтернативе» здесь не работало. С Пузырником была только одна логика: тишина и расстояние. Итан медленно, миллиметр за миллиметром, нажал на газ, стараясь, чтобы урчание двигателя сливалось с общим гулом ветра в долине. Он объезжал источник звука широкой дугой, глаза прикованные к краю тумана, ожидая, что оттуда вынырнет нечто огромное, слизистое и неудержимое.

Багги прополз еще сотню метров. Звук стал удаляться, растворяться в белой пелене. Итан выдохнул, только сейчас осознав, что сжимал руль так, что костяшки пальцев побелели.

Он рискнул бросить взгляд на карту. До условной границы Топей оставалось километров пять. Потом – относительно сухой, каменистый район старых карьеров. Там можно будет перевести дух.

А потом, прямо по курсу, земля кончилась. Тропа, по которой он ехал, обрывалась у края глубокого оврага, промытого, судя по всему, дождями. Мост, отмеченный на старой карте планшета, представлял собой два скрюченных стальных балкона, беспомощно торчащих из противоположных склонов. Между ними – пятнадцать метров пустоты.

– Черт— прошипел Итан. Объезд означал углубление в туманную долину, на территорию Пузырников. Рисковать встречей с ними в их стихии было самоубийственно.

Он заглушил двигатель и вышел из багги. Подошел к краю. Грунт был рыхлым, осыпался под ногами. Но сам овраг… не широкий. Багги был легким, с мощным электромотором на колесной базе. Если найти самый узкий участок, разогнаться… Это был безумный риск. Поломка подвески, переворот, верная смерть на дне оврага, усеянного острыми камнями и, скорее всего, чем-то голодным.

Итан оглянулся. Туман позади сгущался. Шлеп-шлеп снова стало слышнее. Тварь, похоже, поменяла курс. Выбора не было. Он вернулся в багги, запустил мотор. Отъехал метров на пятьдесят назад, чтобы получить разгон. Сердце колотилось где-то в горле. Он мысленно прикидывал траекторию, точку отрыва, угол.

–Просто еще одно препятствие, – сказал он себе голосом дяди Гирзы. – Дорога за него платит больше.

Он вдавил педаль газа в пол. Багги рванул с места, рыча и подбрасывая на кочках. Ветер засвистел в ушах. Край оврага стремительно приближался, превращаясь из линии в черную бездну. В последний момент Итан закрыл глаза на долю секунды – не от страха, а чтобы сосредоточиться на ощущении руля, на крене машины.

Колеса оторвались от земли. Наступила тишина. Не та, давящая тишина Пустоши, а звонкая, пустая тишина полета. Полсекунды, которая показалась вечностью.

Удар. Жесткий, костоломный. Багги приземлился на все четыре колеса на противоположном склоне, отскочил, ударился снова, и Итан, вслепую выкручивая руль, сумел поймать машину, не дав ей перевернуться. Она проехала еще с десяток метров, взрыхляя грунт, и наконец остановилась.

Итан сидел, судорожно сжимая руль, слушая, как стучит его сердце и трещит горячий металл двигателя. Он сделал это. Оглянулся через плечо. Туманная пропасть лежала позади. А впереди, сквозь редеющую мглу, уже виднелся другой ландшафт – серые, скупые скалы, редкие, чахлые деревья и полуразрушенные постройки какого-то старого промышленного объекта.

Карьер. Почти безопасная гавань. Он вытер пот со лба и тронулся с места, уже на малой скорости, осматриваясь. Нужно было найти укрытие, чтобы проверить багги, перевести дух и, возможно, перекусить. Его взгляд скользил по ржавым ангарам, разбитым бульдозерам. И остановился на неестественно ровном, заросшем бурой травой холмике у подножия одной из скал. Холмик был слишком правильной формы. Куполообразной. И из его вершины торчала полая, ржавая труба, похожая на вентиляционную шахту.

Старый бункер. Именно такие, по словам стариков, строили в первые годы перед Падения Пепла, пока Ульи еще только рыли. Его сердце забилось чаще, но уже не от страха. От азарта. В таких местах иногда можно было найти полезный хлам. Или, что более вероятно, смерть. Но он уже перелетел через пропасть. Проверить бункер казалось логичным следующим шагом.

Итан направил багги к холмику, гадая, что скрывает под собой эта неестественная, молчаливая насыпь.

Багги подкатил к куполообразному холму с тихим шелестом шин по бурой, ломкой траве. Вблизи искусственная природа насыпи была очевидна: сквозь чахлый покров проглядывали ребра листовой стали и бетонные плиты, сведенные под неестественным углом. Это была не постройка – это было укрытие, замаскированное под часть ландшафта и брошенное на съедение времени.

Итан заглушил двигатель. Тишина карьера, после воя ветра в долине, была почти оглушающей. Только далекий скрежет металла на ветру где-то над скалами и собственное дыхание.

Он вышел, взяв «Флейту» и мощный карманный фонарь. Первым делом осмотрел периметр. И нашел его – главный вход. Вернее, то, что от него осталось.

Между двумя массивными бетонными устоями зиял проем, но его наглухо, сваркой внахлест, заварили стальными плитами толщиной в ладонь. Сварные швы, покрылись слоями ржавчины и оранжевого лишайника, но их мощь не вызывала сомнений. Кувалдой здесь было не взять. Даже если бы у него был термитный резак, работа заняла бы часы и светилась бы, как маяк, для всего, что бродило по карьеру. Это был не вход. Это была печать.

– Значит, заходили с другого конца или не выходили вовсе», – пробормотал Итан про себя, голос глухо отдался внутри бетонного перекрытия.

Он стал методично, как его учили, обходить холм, тыча «Флейтой» в заросли и прощупывая грунт. Вентиляция. Её нельзя было заварить наглухо, иначе те, кто внутри, задохнутся. Значит, должны быть шахты. И они есть.

С противоположной от входа стороны, там, где холм стыковался с почти вертикальной скальной стеной, он нашел её. Вертикальную металлическую шахту, ту самую, трубу, что торчала сверху. Но спуститься сверху было бы безумием – не оценить глубины, не понять, что внизу. Однако у её основания был сервисный люк. Вернее, то, что когда-то им было.

Теперь это была груда обломков. Часть скалы, видимо, обрушилась во время одного из землетрясений, которые иногда потряхивали Пустошь. Камни размером с багги навалились на стальную решётку и сам люк, вдавив их в землю и перекрыв проход на три четверти. Оставалась лишь узкая, треугольная щель между самой крупной глыбой и погнутым косяком, не больше сорока сантиметров в самом широком месте.

Итан присел на корточки, включил фонарь и сунул луч внутрь. Пыль в свете фонаря танцевала, как мириады серебряных мошек. Луч скользил по ржавым, покрытым конденсатом и каплями неизвестной слизи стенкам шахты, уходя вниз в непроглядную черноту. Глубину было не оценить – луч терялся через каких-то десять метров. Но он уловил несколько важных деталей. Во-первых, внутри шли скобы – стальная лестница, встроенная в стену. Она была ржавой, но местами целой. Во-вторых, внизу, на дне луча, мелькнуло нечто ровное – пол. Значит, шахта вела прямо в помещение, а не в другой тоннель. И в-третьих, воздух оттуда тянуло специфическим запахом – не Пустошью, а затхлостью, стоячей водой, плесенью и… чем-то ещё. Сладковатым. Как испорченные консервы. Или старое лекарство.

Риск. Очевидный риск. Узкий лаз, неизвестная глубина, потенциальные обвалы, возможные обитатели – от мутантов-норников до ядовитых грибных колоний.

Но была и награда. Старые бункеры времен раннего «Посева» иногда становились капсулами времени. Там могли остаться полезные вещи: инструменты, медикаменты (пусть и просроченные, но часто стабильные), консервы в вакуумной упаковке, патроны калибра, который уже не выпускали. Для искателя это был лотерейный билет. Билет, который мог выиграть тебе состояние или вырвать глотку.

Принцип дяди Гирзы: «Риск должен быть оплачен заранее или иметь шанс на дивиденды». Дивиденды здесь были. А оплатой… он потрогал рукой холодный металл решётки. Риск был его валютой.

Он вернулся к багги, достал из багажника компактный лом, набор отмычек (бесполезно против сваренных плит, но против старого замка или защёлки мог сработать) и моток прочного нейлонового троса. Прихватил также небольшой баллон с проникающей смазкой – ржавчина была главным врагом.

Работа началась. Сначала нужно было расчистить лаз. Камни не сдвинуть, но можно было попытаться отогнуть саму решётку, которая была приварена к раме люка лишь в нескольких местах, и теперь, после удара, часть сварных точек лопнула. Он вставил лом в щель между решёткой и рамой, рядом с одной из треснувших точек сварки. Уперся ногой в скалу, навалился всем весом.

Металл застонал. Пронзительный, высокий звук, который эхом разнесся по тихому карьеру. Итан замер, прислушиваясь. Ничего. Только ветер. Он снова налег. С треском, который показался ему невероятно громким, угол решётки отогнулся ещё на несколько сантиметров. Теперь щель стала шире. Он переставил лом, повторил процедуру в другом месте. Пот лил с него градом, смешиваясь с пылью на шее. Мышцы спины и плеч горели огнем. Он работал методично, молча, изредка останавливаясь, чтобы брызнуть смазкой на особенно неподатливые участки.

Прошло, наверное, минут сорок. Солнце, бледное пятно в туманных облаках, сместилось по небу. Его пальцы были в ссадинах, одна перчатка порвалась о острый край металла. Но он сделал это. Решётка теперь была отогнута достаточно, чтобы в отверстие мог протиснуться человек в толстой куртке. Неудобно, тесно, но можно.

Он закрепил один конец троса на прочной скобе у основания шахты снаружи (она, к счастью, держалась), второй – обвязал вокруг пояса. Это не было страховкой в полном смысле – если он сорвется, трос, скорее всего, вырвет скобу из ржавой стены. Но это давало хотя бы иллюзию безопасности и помогло бы, если нужно было что-то поднять или опустить.

Перед спуском он бросил вниз небольшой камень.

Тик-тик-тик-тик… шлёп. Глухой удар о что-то мягкое,потом тишина. Неглубоко. Метров семь-восемь. Это обнадеживало.

Итан пропустил «Флейту» через плечо на длинном ремне, чтобы она висела вдоль спины и не цеплялась. Фонарь пристегнул к груди ремнем, чтобы луч светил перед ним. Он встал на колени перед черным треугольником лаза, ощутив, как холод оттуда веет сквозь комбинезон.

– Ну, что там у тебя, старина? – прошептал он бетону и ржавчине.

И начал протискиваться внутрь.


Глава 3: Ледяная гробница


«Не раскапывай чужие могилы. Мёртвые ничего не дарят. А если и дарят – то только новую могилу, и часто свою собственную».


Это было как пролезать в пасть. Холодный, шершавый металл давил на плечи, царапал куртку. Он двигался медленно, дюйм за дюймом, сначала протолкнув в щель одну руку с фонарем, затем скрутив плечи, чтобы протиснуть туловище. На мгновение он застрял, лямка рюкзака зацепилась за выступ. Сердце колотилось, паника, темная и липкая, попыталась подняться из живота. Он заставил себя дышать ровно, подался назад на сантиметр, освободил лямку, и наконец, с последним усилием, проскользнул внутрь.

Оказавшись в шахте, он на мгновение повис в пустоте, ухватившись за первую же скобу лестницы. Его ноги болтались в воздухе. Фонарь, мечась, выхватывал из тьмы куски ржавой стены, капли влаги, паутину из странных, толстых, похожих на жилы нитей, тянувшихся вдоль угла.

Запах усилился в разы. Затхлость, плесень, вода… и эта сладость. Теперь она была отчетливой. Как антисептик. Как хлорка, смешанная с мёдом. Запах старой лаборатории или медблока.

Он начал спускаться. Скобы скрипели под его весом, крошась ржавчиной. Он двигался медленно, проверяя каждую следующую ступень, прежде чем перенести на нее вес. Трос волочился за ним, змеясь по стене. Каждый его шаг отзывался в шахте глухим, металлическим эхом. Он чувствовал, как холод проникает сквозь подошвы ботинок, как влажный воздух шахты пытается найти лазейку в его лёгкие.

Спуск казался бесконечным. Фонарь выхватывал из мрака всё те же ржавые стены, те же странные биологические наросты. И вдруг его луч уперся не в пустоту, а в поверхность. Пол. Он был покрыт слоем скользкого, темного ила и чем-то вроде белесой пушистой плесени. Итан спустился на последнюю скобу, осторожно ступил ногой. Ил хлюпнул, но пол под ним был твердым, бетонным.

Он оказался в небольшом техническом помещении. Вокруг – щиты с мертвыми, почерневшими от времени рубильниками, разорванные провода, свисающие с потолка, как лианы, и ряд огромных, покрытых пылью и ржавчиной вентиляторов, замерших навеки. Воздух был неподвижным, тяжелым, словно его не тревожили десятилетиями.

И прямо перед ним, в противоположной стене, зиял проем – открытая гермодверь, ведущая вглубь бункера. Из него и тянуло тем самым сладковатым, лекарственным холодом.

Итан отцепил трос от пояса, оставив его висеть в шахте на случай быстрого отхода. Вынул «Флейту» из-за спины. Лезвие тесака с тихим шелестом вышло из ножен. Он сделал шаг к проему, и луч его фонаря прорезал темноту за дверью, выхватывая из черноты первые детали коридора: облупившуюся краску на стенах, разбитые плафоны, пятна неизвестного происхождения на полу.

Коридор тянулся в темноту, поглощая луч фонаря. Воздух здесь был гуще, словно время само сгустилось в пыль и споры. Итан двинулся вперед, ставя ноги с осторожностью сапёра. Пол под слоем ила и органического налёта скрипел мелкой крошкой – возможно, осыпавшаяся штукатурка, возможно, кость.

Первая дверь справа была приоткрыта. Он толкнул её плечом, и та с пронзительным скрипом подалась, открывая небольшое помещение. Столовая? Комната отдыха? Теперь это была камера с призраками. Столы и стулья были опрокинуты, как в спешке бегства. На одном из столов стояла кружка, из которой выросла целая колония синеватых, пушистых грибов, заполонивших внутренность и перевалившихся через край. На стенах – облупившиеся агитационные плакаты: «Чистота – залог выживания!», «Соблюдайте герморежим!», «Отчётность – ваша ответственность». Лица на рисунках были стёрты плесенью. В углу валялся скелет в истлевшей одежде. Не в халате. В простой рабочей робе. Он лежал в неестественной позе, одна рука закинута за голову, как будто он пытался от чего-то закрыться. Череп был чист, без следов насилия. Умер от удушья? Отравления? Паники?

Долго не думая, Итан решил перестраховаться и надел свой распиратор, висящий на поясе. Прорезиненный обод маски плотно сел на лицо.

Итан обыскал помещение. В ящиках стола – лишь рассыпавшиеся в прах бумаги, сгнившие карандаши, ржавые скобы от степлера. Ничего ценного. Он уже хотел уйти, но его взгляд упал на внутренний карман робы скелета. Что-то блеснуло. Он, преодолевая легкую брезгливость, аккуратно разорвал истлевшую ткань. Внутри лежал овальный медальон на цепочке. Итан открыл его. Под потускневшим стеклом – пожелтевшая фотография. Улыбающаяся женщина и ребёнок. Самые простые лица в мире. Он быстро захлопнул медальон и сунул его в карман. Для продажи.

– Прости друг – сказал Итан глядя на останки. Сказал он это как напоминание себе. О том, что здесь погибли не просто «останки». Здесь погибли люди, у которых были семьи. И этот, возможно, так и не смог до них добраться.

Следующая дверь вела в то, что явно было лабораторией. Здесь было больше порядка, но оттого – жутче. Стеллажи с рядами пустых, пыльных колб и пробирок. Мертвые мониторы с пустыми, черными экранами. Микроскоп, на окуляре которого вила паутину уже не паук, а какой-то слизевый гриб. И снова скелеты. Два. В белых, когда-то белых, а теперь серых и заплесневелых халатах. Один – упал лицом на стол, перед пультом управления какой-то установки, от которой остались лишь провода. Второй – сидел, прислонившись к стене под вентиляционной решёткой, его рот в черепе был открыт в беззвучном крике. На полу рядом с ним валялся пистолет. Итан поднял его. Старая модель, «ОП-1 Фактор», почти легендарная надёжность. Он потряс его, проверил затвор. Заклинило намертво. Патронов в магазине не было. Он всё равно сунул его в рюкзак – как сувенир, или для продажи на детали.

На столе у первого скелета, под костями кисти, лежала папка. Толстая, из кожзама, с застежкой. Итан смахнул кости осторожно, они рассыпались. Папка была тяжелой, налитой сыростью. Он расстегнул ржавую застежку.

Внутри лежала стопка бумаг. Часть из них слиплась в единый, промокший, покрытый странными пятнами (кровь? химикаты?) другие были чуть лучше. Он вытащил несколько верхних, менее поврежденных листов, сел на стул, который скрипнул, но выдержал, и направил луч фонаря на текст. Бумага была пожелтевшей, чернила местами расплылись, целые строки съели влага и время. Он стал читать, напрягая зрение, складывая слова из уцелевших фрагментов.


-–


ДОКУМЕНТ А7-44/К

ПРОЕКТ «НЕКТАРИС». ОБЪЕКТ ИССЛЕДОВАНИЯ: КОГОРТА «ГРИФ».

РАСПОРЯЖЕНИЕ №17 от 12.10.2060


От: Руководитель сектора биоконвергенции, д- Адриан

Барнс

Кому:Персоналу лабораторного модуля «Дельта».

Тема:Подготовка к фазе активного воздействия на Образцы Нектарис-серии.

В соответствии с протоколом, утверждённым Советом «Интегра Индастриз», настоящим предписываю:

1. К 20.10.2060 завершить калибровку оборудования для введения образца №XB-7 (в дальнейшем – «Катализатор»)…

(далее три строки полностью залиты коричневым пятном,слова нечитаемы)

…реакция на клеточном уровне ожидается в течение 48-72 часов.

2. Образцы Гриф-1 – Гриф-12 должны быть переведены в состояние готовности. Обеспечить повышенный рацион, ежечасный мониторинг витальных показателей. Все тревожные сигналы (лихорадка, спутанность сознания, кровотечения из слизистых) немедленно докладывать…

(угол листа оторван)

…основная гипотеза:устойчивость к пра-форме агента может быть индуцирована при контролируемом воздействии в пренатальном периоде. Когорта «Гриф» представляет собой уникальный материал, и их…

(текст обрывается,нижняя часть листа выцвела)

ВАЖНО: Все процедуры должны проводиться в условиях полной стерильности и информационной изоляции. Персоналу напоминаю о подписке о неразглашении. Благополучие Людей зависит от нашего успеха. Мы стоим на пороге нового понимания жизни.

Приложение: График дежурств, протоколы введения (уровень доступа «Дельта»).


-–


ДОКУМЕНТ А7-44/К (продолжение)

ПРИМЕЧАНИЯ К ПРОТОКОЛУ (заметки на полях, почерк неофициальный, торопливый)

На полях рядом с пунктом об «Образцах» чьим-то карандашом, уже бледным:

«Не называй их так.Они дети. Г-4 спросила про маму. Что отвечать? Протокол говорит «нейтрализовать вопрос». Чёрт.»

Ниже, другим почерком, чернилами:

«Барнс снова давит. Результаты предварительных тестов на Г-7 и Г-9 тревожные. Иммунный ответ нестабилен. Есть признаки… (далее неразборчиво, похоже на «нейродегенерации» или «некротизации») …Барнс говорит: «Статистика требует жертв». Он смотрит на них как на набор органов в пробирках.»

В самом низу оборота листа, мелко, дрожащим почерком: «Если то,что мы здесь делаем, когда-нибудь выйдет наружу… Боже, мы сами создаём демонов, пытаясь спастись от ангелов. Я больше не могу смотреть в глаза Г-11. Она похожа на мою Клэр.»


-–


Итан опустил лист. В ушах стоял гул. Его пальцы оставили влажные отпечатки на старой бумаге.

Образцы. Когорта. Гриф-1 – Гриф-12.

Слова были сухими,казёнными. Но заметки на полях… Они дышали ужасом. Они превращали детей в «образцы». Девочку, которая спрашивала про маму, похожую на чью-то Клэр.

Он посмотрел на скелет у стены, с открытым в крике ртом. Это был тот, кто писал заметки? Тот, кто «не мог больше»? И пистолет на полу… был ли он пустым с самого начала?

«Проект «НЕКТАРИС», – прошептал Итан. Он слышал это название. Обрывками. В баре «Дыра», от пьяных стариков, бывших военных или техников. Миф. Страшилка. Говорили, что именно из-за «НЕКТАРИСА» всё и началось. Что учёные играли в богов с тем, что принесли метеориты. И что-то пошло не так.

И вот он сидит в эпицентре этого мифа. В лаборатории, где «стояли на пороге нового понимания жизни». Где пытались создать устойчивость к тому, что потом сожрало мир.

Его глаза снова вернулись к последней строке официального распоряжения: «Благополучие людей зависит от нашего успеха».

Успеха не было. Были только скелеты в халатах, заросшие грибами кружки и тихий ужас, вмороженный в пожелтевшую бумагу.

Он аккуратно сложил листы обратно в папку. Это могло иметь ценность для рынка. Это было уликой. Обвинительным заключением против прошлого, которое всё ещё отравляло настоящее. Он сунул папку в рюкзак, поверх пистолета. Она заняла много места, была тяжелой. Но выбросить её было невозможно.

Теперь коридор впереди казался ему не просто тёмным туннелем. Он вёл в сердцевину кошмара. Туда, откуда, судя по всему, не вышел никто. Но там же могло быть и «что-то полезное». Оборудование, данные, может быть, даже те самые «образцы»… или то, что от них осталось.

Итан встал, взял «Флейту» покрепче. Теперь его любопытство было приправлено тяжёлым, свинцовым чувством – он не просто исследовал руины. Он раскапывал могилу. И одну из самых страшных тайн знаменитой корпорации.

Коридор упёрся в развилку. Направо – массивная дверь с надписью «КРИО-КАМЕРА», и что важнее – слабый, ровный гул, доносящийся из-за неё. Источник питания? Что-то всё ещё работало, спустя двадцать лет в гробнице. Прямо – ещё одна дверь, без опознавательных знаков, но с важной деталью: из-под неё тянулась тонкая, едва заметная в пыли черта. Что-то вроде уплотнителя или даже провода.

Инстинкт потянул Итана к гулу, к тайне криокамеры, но правило выживания диктовало другое: сначала обезвредить неизвестное рядом. Он подошёл к немаркированной двери. Ручка не поддавалась. Заперто изнутри. Это уже было интересно. Кто-то заперся здесь в последние моменты? Или что-то заперто?

Он прислонил ухо к холодному металлу. Тишина. Глухая, абсолютная, в отличие от слабого гула криокамеры. Он вытащил короткий, но прочный ломик из петли на поясе, вставил его в щель между дверью и косяком, рядом с замком, и надавил.

Древесина косяка, прогнившая от сырости, издала жалостливый треск. Металлическая защелка внутри с громким, ржавым лязгом сорвалась с места. Дверь подалась внутрь с негромким стоном. Пыль столбом взметнулась с пола.

Итан отскочил в сторону, пригнувшись, «Флейта» наготове. Ничего не произошло. Только пыль медленно оседала в луче его фонаря.

Он вошёл. Это был кабинет. Не лаборатория, а именно кабинет. Небольшой, с книжными полками, заставленными научными томами, корешки которых были покрыты пушистой плесенью. На стене висел потускневший диплом и фотография группы людей в белых халатах на фоне символа «Интегра Индастриз» – стилизованной красными четирьмя ромбами слитыми в один большой ромб. Все улыбаются. В центре – худощавый мужчина с острым, интеллигентным лицом и пронзительным взглядом даже сквозь пожелтевшую фотобумагу. Под фото – табличка: «Команда Проекта «НЕКТАРИС». Сектор «Дельта». 2058 г.».

В центре комнаты – массивный дубовый стол (редкость даже до Падения, роскошь невероятная). За ним, в кресле с высокой спинкой, сидел ещё один скелет. Вернее, то, что от него осталось. Костям помогли разложиться время и какие-то органические процессы – они были неестественно темными, почти черными в некоторых местах. Одежда – тёмный, дорогой на вид костюм, сильно истлевший. На костяных пальцах правой руки – массивный перстень с темным камнем. Который в итоге оказался в кармане Итана. Голова была запрокинута на спинку кресла, пустые глазницы смотрели в потолок. На столе перед ним стояла пустая стеклянная стопка и опрокинутая бутылка, этикетка с которой давно сгнила, оставив лишь тёмное пятно на дереве.

Не захотел встречать конец снаружи, подумал Итан. Заперся, выпил и ждал. Но что он ждал? Смерти от удушья? Или чего-то другого?

Его взгляд упал на столешницу. Помимо бутылки, там лежала массивная, кожаная папка, даже более внушительная, чем предыдущая. Рядом – аккуратно, параллельно краю стола, лежала ручка, из которой вытекли и запеклись чернила. И стопка бумаг, накрытая сверху чистым, отчётливым листом.

Итан подошёл, не обращая внимания на скелет. Он направил луч на верхний лист. Это было письмо. Чернила, несмотря на время, были удивительно чёткими. Элегантный, твёрдый почерк.


-–


Личные заметки. Не для архива.

Дата: Не имеет значения. Часы показывают, но время кончилось.

Если это читает кто-то, кроме меня, значит, я мёртв. И система фильтров в этом кабинете, на которую я потратил последние резервные мощности, наконец отказала. Надеюсь, тебе, незнакомец, повезло больше.

Меня зовут Адриан Барнс. Я был руководителем этого сектора. Я был тем, кто отдавал приказы. Я был тем, кто стоял «на пороге нового понимания жизни». Какая чудовищная ирония.

Мы думали, что контролируем процесс. «Катализатор» XB-7 должен был стать ключом к устойчивости. Мы отбирали детей. Сирот, детей из низших уровней, тех, чьё исчезновение не вызовет вопросов. Или так нам сказали. Когорта «Гриф»: двенадцать душ в возрасте от четырёх до семи лет. Нам говорили, что их нервная система и иммунитет наиболее пластичны.

Я прилагаю к этому последний отчёт. Прочти его. Это не оправдание. Это – диагноз. Нашим амбициям. Нашей глупости. Нашему страху.

Мы не создали иммунитет. Мы создали носителей. Агент вступил с их ДНК в симбиоз, который мы не могли предсказать. Они не стали устойчивыми к пра-форме. Они стали её совершенными инкубаторами. Их тела начали производить новую, стабильную, воздушно-капельную форму патогена. Ту самую, что сейчас, я уверен, пожирает мир за стенами этого бункера.

Г-1, Г-5, Г-8, Г-12 погибли в первые 72 часа. Некротизация тканей. Мы похоронили их в герметичных контейнерах в подсобке.

Г-2, Г-3, Г-6, Г-10 – развили симптомы, схожие с буйным помешательством, затем впали в кататонию. Жизнеобеспечение отключено по протоколу 44-Б («Нежизнеспособный образец»).

Г-4, Г-7, Г-9, Г-11 – выжили. Их витальные показатели стабилизировались. Более того, они показали… аномальные способности к регенерации, к адаптации к токсичным средам. Мы ликовали. Пока не взяли образцы тканей. Клетки были не просто заражены. Они были переписаны. И выделяли споры. Мы держали их в изоляторах, но было уже поздно. Персонал начал заболевать.

Те, кто не успел уйти в первые Ульи или не имел доступа, остались здесь. Мы пытались герметизировать сектор. Я отдал приказ о переводе выживших образцов в криостазис. Это был не акт милосердия. Это была попытка заморозить бомбу, пока не найдётся разрядка. Криокамеры имеют автономное питание от геотермального источника. Они должна работать очень долго. Или до тех пор, пока их не откроет тот, кто будет достаточно безумен или отчаян.

Я посылал сигналы в Улей-7. Ответа не было. Потом связь прервалась навсегда. Я остался здесь. С призраками, которых создал. С бутылкой хорошего виски, которую приберёг на «праздник успеха».

Пусть Бог, если Он ещё есть, простит меня. Я не прощаю себя.

Приложение: Отчёт по фазе «Катализатор». Когорта «ГРИФ». Итоги. Адриан Барнс.

Итан перевёл дух. Воздух в кабинете казался ещё более спёртым. Он медленно, почти с благоговейным ужасом, отложил письмо и открыл толстую папку «Приложения».

Внутри лежали десятки листов с графиками, таблицами, фотографиями. Большая часть медицинских терминов была ему незнакома, но суть проступала сквозь сухие цифры и смазанные снимки.

Страница 14: Г-4 (Ж., 5 лет). Фотография девочки с большими, испуганными глазами, сидящей на больничной койке. Рядом таблица: «День 14: Отмечено ускоренное заживление контрольной раны (порез 2 см). День 21: Образец демонстрирует аномальную терморегуляцию, выдерживает t° до +5°C без последствий. Примечание: Образец сохраняет когнитивные функции, проявляет признаки депрессии, отказывается от контакта…»

Страница 22: Г-7 (М., 6 лет). Размытая фотография мальчика, подключённого к датчикам. Таблица: «День 30: Начало активной фазы симбиоза. Кожа образца выделяет слизистый секрет с концентрацией спор XB-7, в 10 раз превышающей контрольную. Красная печать: ОПАСНО! КВАРАНТИН! Рукописная пометка: «Он смотрит на меня и плачет. Он понимает, что с ним происходит. Боже, что мы наделали?»

Страница 31: Сводная таблица «Выживаемость и патогенность». Графики, стремительно уходящие в красную зону. Колонка «Рекомендуемые действия» против Г-4, Г-7, Г-9, Г-11: «Изоляция. Криостазис. Ожидание дальнейших указаний. Вариант 44-В (ликвидация) признан нецелесообразным из-за риска выброса непредсказуемого количества спор.»

Страница 40: Последняя запись в журнале наблюдений. Почерк нервный, торопливый:

«…Первые случаи заболевания среди персонала.Симптомы: кровохарканье, спутанность сознания, агрессия, затем быстрая… (неразборчиво) … Барнс отдал приказ о криоконсервации. Команда сопротивляется. Говорят, это бессмысленно. Но что ещё? Убить детей? Мы уже сделали это, превратив их в… во что-то другое. Упаковали их. Как образцы. Как свидетельства нашего преступления. Дай Бог, чтобы они никогда не проснулись. Или чтобы проснулись в мире, который сможет их… (слово смазано, похоже на «принять» или «уничтожить») …Я иду ставить систему на вечный цикл. Если у тебя, читатель, есть совесть… оставь их спать. Пусть это будет их и нашей последней могилой. – Л.К., мл. науч. сотр.»

Итан закрыл папку. Руки его дрожали. Теперь тихий гул из-за двери криокамеры звучал иначе. Это был не звук работающей машины. Это был стук в крышку гроба. В гробу лежали не «образцы». Лежали дети. Превращённые в монстров самым чудовищным образом – во имя спасения.

Он посмотрел на скелет в кресле – на Адриана Барнса. Учёного, который всё понял, когда было уже слишком поздно. Который предпочёл раствориться в виски и тишине, чем смотреть в глаза своему творению.

Что теперь? У него был чёрный кейс, который нужно было везти в Улей-12. У него была дорога, долг, цель. А здесь, за этой дверью, была древняя, замороженная трагедия. Бомба, которая могла быть уже неопасной… или, наоборот, опаснее всего на свете.

Правило дяди Гирзы: «Не лезь в чужие могилы. Мёртвые редко дарят подарки, а привидения всегда требуют расплаты».

Но другое правило, его собственное, внутреннее, возникшее после находки медальона и этих бумаг, говорило иначе: Ты уже внутри. Ты уже всё знаешь. Ты можешь уйти, но это знание уйдёт с тобой. И оно будет грызть тебя изнутри, как споры грызут бетон.

Итан встал. Он посмотрел на дверь с надписью «КРИО-КАМЕРЫ». Гул был ровным, настойчивым. Зовущим.

Гул за дверью был не просто звуком – он был вибрацией, которую Итан почувствовал костями, как только взялся за холодный, покрытый инеем штурвал. Металл скрипнул, но поддался с неожиданной лёгкостью, словно его недавно смазывали. С шипением равного давления струйка ледяного воздуха вырвалась из-под уплотнителя. Дверь отъехала в сторону.

Его ударил в лицо волной леденящего, стерильного холода, смешанного с тем самым сладковатым химическим запахом, но здесь он был чистым, почти клиническим. Включились светильники, встроенные в потолок – тусклые, синеватые, питаемые той же таинственной системой, что гудела в стенах. Они осветили помещение, от которого у Итана перехватило дыхание.

Криокамеры были больше, чем он ожидал. Пространство размером с небольшой зал. По стенам, подобно саркофагам фараонов, стояло шесть массивных криогенных капсул – вертикальных цилиндров из толстого стекла и полированной стали. Каждая была подключена к центральному распределительному щиту паутиной толстых, обмерзших инеем шлангов и жгутов проводов. На каждом цилиндре горел маленький индикатор, но светились лишь… четыре.

Итан шагнул внутрь. Дверь за ним медленно и тихо закрылась. Он оказался в замороженном сердце кошмара.

Он стал медленно обходить зал, подходя к каждой капсуле. Первая, с потухшим индикатором. Стекло изнутри было покрыто толстым слоем инея и странными, паутинистыми узорами конденсата. Но сквозь них можно было разглядеть… тёмный силуэт. Неясный. Человеческий, но неестественно скрюченный. Итан приблизил лицо. Внутри не было скелета. Была масса – чёрная, сморщенная, обезвоженная, словно мумия, но с неестественными, острыми выступами там, где должны быть суставы. Неудачная заморозка. Разгерметизация. Образец Г-4, Г-7, Г-9 или Г-11? Кто из тех, кто погиб не сразу?

Он двинулся дальше. Следующие три капсулы с потухшими индикаторами были похожи, но в двух силуэты были ещё более деформированы, будто тела вздулись изнутри перед тем, как усохнуть. В одной – виднелись остатки светлых волос, прилипших к стеклу. На четвёртой капсуле, где индикатор был мёртв, стекло… было чище. И внутри, прижавшись к нему лицом, было лицо. Вернее, то, что от него осталось. Кожный покров почти отсутствовал, обнажая тёмные, гладкие, будто лакированные кости черепа. Но в пустых глазницах застыли не крик, а что-то похожее на крошечные, блестящие, чёрные ягоды. Споры? Новообразования? Итан отшатнулся.

Его взгляд упал на небольшой столик у стены, между капсулами. На нём лежал толстый, в потёртой кожаной обложке блокнот. Рядом – пустой шприц, обёртка от стерильного бинта и оправа от очков со сломанной дужкой.

Итан подошёл, отряхнул иней с обложки и открыл блокнот. Бумага внутри была разной – часть листов из обычной записной книжки, часть – оборотные стороны бланков, даже клочки упаковочной бумаги. Записи велись разными чернилами, разным почерком – от чёткого до невероятно дрожащего. Он начал читать с последних, самых свежих (относительно) записей.

(Лист без даты, почерк очень слабый, строчки плывут)

Не могу больше выходить. Воздух в коридорах… он живой. Он шепчет. Я слышу голоса Г-2. Его не было в камерах, он умер раньше. Но я слышу его. Он зовёт маму. И Барнса. Все зовут его.

Сигналы бедствия не работают. Или работают. Сегодня по аварийному каналу пришёл ответ. Один. Голос был… металлический. Машина. Сказал: Протокол «Карантин». Объект «Дельта» признан не подлежащим эвакуации. Герметизация утверждена. Системы поддержания жизни в криосекторе будут работать на автономке. Примите… (помеха) …благодарность за службу. Во имя выживания человечества».

Нас похоронили заживо. Чтобы тайна умерла вместе с нами. Я думала, буду плакать. Но нет. Только смех. Сухой, как треск этих бумаг.

(Запись на обороте графика, дата смазана)

Айзек умер сегодня утром. Вернее, то, во что он превратился. Его кожа… покрылась этими чешуйками. Глаза стали молочно-белыми. Он рычал. Не говорил. Боб застрелил его. Потом Боб сел в угол и тоже начал кашлять чёрной мокротой. Я не подошла.

Осталось нас пятеро. Пятеро и… они. За стеклом. Спящие. Иногда мне кажется, я вижу, как движется тень за стеклом Г-7. Но это, наверное, игра света от индикаторов. Или моё воображение. Какое ещё воображение? Оно умерло вместе с миром снаружи.

(Клочок бумаги, приклеенный скотчем, почерк немного увереннее)

Мы приняли решение. По жребию. Тот, кто начнёт проявлять признаки второй стадии (агрессия, потеря речи, физические изменения)… его ликвидируют. До того, как он станет угрозой для других. И для… капсул. Мы не можем рисковать. Это всё, что осталось. Последнее оправдание.

Жребий пал на меня следующей. Я записываю это. Когда моя рука начнёт дрожать не от страха, а от чего-то другого, когда в зеркале я увижу не себя… пусть кто-нибудь выполнит обещание. Ключ от сейфа с оружием – под ковриком у Барнса. Там же ампулы с быстрым ядом. Для себя. На крайний случай.

Я сегодня целый час смотрела на Г-11. Девочка. Она так похожа на ту, что на фотографии у Барнса в кабинете. На его Амели, кажется. Ирония? Или он специально её выбрал? Сейчас она просто тень за матовым стеклом. Какая она проснётся? Если проснётся.

(Последняя запись, на чистом листе, чернила почти фиолетовые, буквы корявые, но выведенные с невероятным усилием)

Все умерли. Я… я не умерла. Но я и не жива. Зеркало я разбила три дня назад. Видеть это… нет. Руки ещё слушаются. Пока. Кашель есть. Чёрный. Но разум… разум пока мой.

Я отключила системы мониторинга на капсулах 1, 2, 3, 5, 6. Данные показывали нулевые витальные признаки ещё год назад. Разгерметизация. Ошибка системы или… они всё же проснулись на мгновение, прежде чем умереть? Неважно. Я сохранила питание для 4. Она ещё жива. Её жизненные показатели… стабильны. Аномальны, но стабильны.

Иногда я разговариваю с ней. Спустя годы молчания. Рассказываю о том, каким был мир. О солнце. О траве, которая не кусалась. Вру, конечно. Я уже и не помню. Но ей, наверное, снится что-то хорошее. Должно же.

Если ты читаешь это… ты смог или смогла войти. Значит, внешняя защита пала. Мир снаружи… каков он? Если он ещё есть, и если в нём есть место для прощения… посмотри на неё. Реши сам. Я… я пойду проверять геотермальный контур. Или лягу спать. Очень хочется спать. И не видеть снов.

– Кендра Л.


-–


Итан закрыл блокнот. В горле стоял ком. История этой женщины, Кендры, её одиночество, её долгая агония в этой ледяной гробнице… она была осязаемее, чем скелеты в халатах. Она умерла, возможно, прямо здесь, у этого стола, так и не решившись ни на яд, ни на выстрел, дожидаясь, пока тихий голос заражения в её крови не поглотит последние искры сознания.

Он поднял голову и посмотрел на капсулы. Носители. Дети-монстры. Жертвы-убийцы.

Он подошёл к ближайшей – капсуле с номером «4». Индикатор горел ровным зелёным светом. Стекло было матовым от инея, но не сплошь. Внизу, на уровне лица, кто-то, возможно, та самая Кендра, протёр небольшое окошко, чтобы смотреть. Итан наклонился, прикрыв ладонью свет фонаря, чтобы не давать бликов.

Внутри, в синеватом свете подсветки капсулы, висела во взвеси какого-то геля или тумана фигура. Небольшая. Женская.

– Сколько прошло с момента заморозки? – спросил у девушка Итан. Он мог различить контуры плеч, головы, скрещённых на груди рук. Детали тонули в дымке. Цвет кожи? Невозможно понять – всё окрашено в бледно-голубые тона криостаза. Волосы, светлые, короткие. Лицо… лицо было мирным. Застывшим в глубоком сне. Ни боли, ни ужаса. Просто… отсутствие.

Г-11. Похожая на чью-то Амели. Что он чувствовал? Не ужас. Не отвращение. Глубокую, леденящую жалость. И колоссальную, вселенскую тяжесть выбора. Он стоял перед живой историей. Перед результатом величайшего преступления и самой отчаянной попытки его исправить. Перед потенциальным оружием апокалипсиса и его возможной жертвой.

Внутренний голос кричал: «Уйди. Сейчас. Это не твоя война. Это могила. Ты курьер, а не могильщик и не спаситель. Твой груз – в рюкзаке. Его нужно доставить».

Но другая часть, та, что копила годами молчаливый гнев на систему, на Ульи, на этот несправедливый мир, шептала: «Это и есть "зачем". То, что ты везешь. Ради чего. Посмотри на неё. Она заперта здесь из-за таких, как твои заказчики. Из-за таких, как Гарри. Из-за системы, которая предпочла похоронить правду. Ты можешь уйти. И оставить её спать вечным сном. Или…»

Или что? – спросил он себя с жестокой прямотой. Разбудить её? Вытащить в мир, который её же и создал, и который её ненавидит? Где за ней будут охотиться? Или… быть может, в Улье-12 знают, что с этим делать?

Он оторвался от окошка и оглядел зал. Шесть саркофагов. Один с зелёными огоньками. Тишина, нарушаемая только гудением машинерии и стуком собственного сердца. Ему нужно было принять решение. Сейчас. В этой ледяной гробнице, под взглядом невидимых глаз женщины, которая вела дневник, и одиннадцать детей, которые никогда не просили становиться ключом или проклятием.

Мысль пришла внезапно, яростно, как удар током. Он не мог просто уйти. Любопытство, которое вело его через всю Пустошь, которое заставило спуститься в эту могилу, теперь впилось когтями в его сознание и не отпускало. Он должен был увидеть. Увидеть не призрак за стеклом, а живое существо. Результат всех этих графиков, отчётов и кошмаров.

Его рука, почти без сознательного приказа, потянулась к пульту. Пальцы скользнули над рычажками и кнопками, замерли на крупном, защищённом прозрачным колпаком переключателе с надписью «КРИО-ЦИКЛ: КАПСУЛА 4». Под ним была небольшая клавиатура для ввода кода.

Код. Итан оглянулся. Его взгляд упал на блокнот Кендры. Он лихорадочно пролистал его назад. Среди записей о показаниях датчиков, на полях одного из листов, дрожащей рукой было выведено: «Код экстренной разблокировки – 1104. День рождения Амели. Ирония?»

Итан ввёл цифры. Раздался мягкий щелчок. Колпак над переключателем отъехал. Он глубоко вдохнул, взялся за холодный рычаг и повернул его из положения «КРИО СТАЗИС» в «ОТКЛЮЧЕНИЕ».

Сначала ничего не произошло. Затем из капсулы №4 донёсся глубокий, нарастающий гул. Зелёные индикаторы сменились на мигающие жёлтые. По толстым шлангам побежала жидкость другого цвета. Туман внутри капсулы начал медленно рассеиваться, как бы втягиваясь через скрытые фильтры оседая вниз, обнажая фигуру всё чётче.

Итан замер, не в силах оторваться. Он видел, как контуры стали резкими. Это была не девочка. Фигура была хрупкой, но сформировавшейся. Девушка. Лет восемнадцати, может двадцати. Те самые светлые волосы, теперь прилипли к щекам и шее. Она висела в поддерживающих ремнях, голова склонена на грудь. Кожа – бледная, почти фарфоровая, но не синюшная, а молочно-белая, с легким, едва уловимым перламутровым отливом. Она была одета в простой серый комбинезон из непонятной ткани, на которой не было ни пятен, ни признаков распада.

Гул стих, сменившись тихим шипением. Индикатор замигал зелёным. На табло загорелось: «БИОРИТМЫ СТАБИЛЬНЫ. ТЕМПЕРАТУРА НОРМАЛЬНАЯ. ГОТОВНОСТЬ К ИЗВЛЕЧЕНИЮ».

На боковой панели капсулы открылся небольшой сервисный люк. Итан, движимый теперь чисто автоматическими действиями, нажал на большую кнопку «ВСКРЫТЬ». Раздался звук откачки воздуха, и с мягким пневматическим вздохом передняя панель капсулы отъехала в сторону.

Холодный воздух лаборатории смешался с тёплым, насыщенным озоном воздухом из капсулы. Итан сделал шаг вперёд.

Девушка не двигалась. Она висела в ремнях, безжизненная, как кукла. Итан, преодолевая странное ощущение, протянул руку и осторожно расстегнул центральную застёжку поддерживающей системы. Её тело, лишённое опоры, мягко сползло вперёд. Он успел подхватить её, не давая упасть.

Она была невесомой. Или почти. Хрупкой, как птица. Её кожа под его пальцами (он снял перчатку, не осознавая этого) была прохладной, но не ледяной. Живой. Он отнёс её к столику, где лежал блокнот Кендры, и осторожно уложил на чистую часть столешницы, подложив под голову свёрнутую куртку, которую снял с себя.

Затем он начал осмотр, как когда-то учил дядя Гирза проверять раненого. Пульс на шее – ровный, чуть замедленный, но сильный. Дыхание – поверхностное, но чистое. Зрачки (он осторожно приоткрыл ей веко) – нормальные, не расширенные, реагировали на свет его фонаря. Ни видимых ран, ни кровотечений, никаких странных наростов или чешуи, описанных в отчётах. Она выглядела… абсолютно нормальной. Прекрасной, даже, в своей мертвенной бледности и хрупкости. Это было самым жутким.

Он уже почти убедил себя, что процесс пробуждения займёт часы, и был готов затаиться и ждать, когда её веки дрогнули. Сначала едва заметно. Потом сильнее. Длинные, почти белые ресницы взметнулись вверх. Он замер, затаив дыхание. Её глаза открылись. Они были цвета старого мёда, янтарными, с тёмными, почти чёрными ободками вокруг радужки. В них не было ничего. Ни понимания, ни страха. Пустота чистого листа. Она смотрела прямо в потолок, не моргая.

Итан медленно, чтобы не испугать, отодвинулся, давая ей пространство. Его движение, однако, привлекло её внимание. Её взгляд, всё такой же пустой, скользнул к нему. Сфокусировался. И вот тогда, в глубине этих янтарных омутов, что-то вспыхнуло. Не осознание. Первобытный, животный испуг.

Она резко дернулась всем телом, пытаясь отпрянуть, но была ещё слишком слаба. Вместо этого она лишь неуклюже свалилась со стола на пол, ударившись плечом о холодный бетон, и издала первый звук – короткий, перехваченный всхлип, полный чистейшего ужаса.

Итан, в свою очередь, инстинктивно отскочил назад, его рука сама потянулась к рукояти «Флейты». Сердце заколотилось, как барабан. Перед ним было не мирное создание из сказки. Это была тварь из пробирки, носитель, оружие, и она только что показала первый признак жизни – страх, который легко мог перерасти в агрессию.

Они замерли в немой дуэли: он – в боевой стойке, рука на тесаке; она – на полу, прижавшись спиной к ножке стола, сгорбившись, её огромные глаза, теперь наполненные паникой, были прикованы к нему, к его оружию, к его лицу в распираторе.

– Не двигайся, – хрипло сказал Итан, и его собственный голос прозвучал чужим и грубым в гулкой тишине комнаты.

Она не шелохнулась. Только дышала часто-часто, как загнанный зверёк.

–Ты понимаешь меня? – спросил он, чуть мягче.

Никакой реакции. Только взгляд, в котором паника начала понемногу отступать, уступая место полной, ошеломляющей растерянности. Она медленно, как в замедленной съёмке, огляделась. Её взгляд скользнул по капсулам, по пульту, по синеватому свету. Он видел, как в её глазах отражалось абсолютное непонимание. Она не знала, где она. И, судя по всему, не знала, кто она.

Итан выдохнул, чуть расслабив хватку на рукояти. Он сделал шаг в сторону, отходя от неё дальше, демонстрируя, что не представляет угрозы. – Всё в порядке. Я не причиню тебе вреда.

Она следила за его движением, но не пыталась встать. Её руки дрожали. Она подняла одну из них перед лицом, рассматривая пальцы, ладонь, как будто видела их впервые.

– Как тебя зовут? – спросил Итан.

Она медленно перевела на него взгляд. Её губы шевельнулись, но звука не последовало. Она нахмурилась, сконцентрировалась. Попробовала снова. Из её горла вырвался только хриплый, бессвязный звук. Она потрогала пальцами своё горло, и в её глазах мелькнуло новое чувство – недоумение, смешанное со страхом. Она не помнила, как говорить.

Итан вздохнул. Амнезия. Полная или частичная – было непонятно. Но она была беспомощна, как младенец. И находилась в месте, где через несколько часов кончится заряд фильтров в его распираторе, а для неё… кто знает, что для неё означал воздух этой лаборатории.

Он решил действовать. Пока она сидела, приходя в себя, он начал методично осматривать лабораторию. Не как исследователь, а как искатель, которому нужны ресурсы. Его глаза выискивали всё, что могло иметь ценность или пользу.

Запасной блок питания для фонаря? Нет. Аптечка? Шкафчик был пуст. Инструменты? В ящиках пульта управления он нашёл несколько отвёрток и пассатижей старого образца, но прочных. Он сунул их в рюкзак. Его внимание привлекли несколько металлических цилиндров в стойке – картриджи с чем-то. На этикетке: «Криопротектор XG-7». Химикат. Возможно, яд, возможно, ценное сырьё для алхимиков из нижних уровней. Он взял два.

Всё это время он чувствовал на себе её взгляд. Она наблюдала. Её паника улеглась, сменившись тихим, сосредоточенным наблюдением. Её глаза следили за каждым его движением, за тем, как он открывает ящики, осматривает предметы, кладёт что-то к себе. В её взгляде не было враждебности. Было лишь бесконечное, глубинное любопытство и полная отстранённость.

Закончив с пультом, он подошёл к шкафу с одеждой. Нашёл несколько комплектов такого же серого комбинезона, запечатанных в вакуумные пакеты. Бесполезно. Но в дальнем углу обнаружил коробку с «экстренным набором»: одеяло из фольги, пачка питательных батончиков с давно истекшим сроком годности (но в вакууме – почему бы нет?), и, о чудо, – две небольших, но полных канистры с дистиллированной водой. Это была настоящая находка. Он взял воду и батончики.

Повернувшись, он увидел, что она попыталась встать. Она держалась за край стола, её ноги подкашивались. Она была похожа на новорождённого жеребёнка – неуклюжая, не понимающая, как управлять своими конечностями.

– Ты… кто?– Голос был тихим, хриплым от неиспользования, но чистым. Она нашла его. Итан вздрогнул. Он не ожидал, что она заговорит.

– Итан, – коротко ответил он, не приближаясь.

– И-тан, – повторила она, как бы пробуя слово на вкус. Потом указала на себя. Вопросительный взгляд.

– Не знаю, – честно сказал Итан. —Ты не помнишь?—

Она покачала головой, и в её глазах снова промелькнула тень страха. – Где… это?

– Старый бункер. Под землёй —. Он не стал вдаваться в подробности. – Ты долго спала.

Она снова огляделась, и на этот раз в её взгляде появилось что-то вроде осознания – не памяти, а понимания факта запустения, холода, чуждости. —Холодно, – прошептала она, потирая руки.

Итан на секунду задумался, потом подобрал свою плотную, кожаную куртку со стола и бросил ей. Она поймала её неуклюже, укуталась в ещё тёплую ткань, прижалась к ней лицом, вдыхая запах пота, пыли и металла – запах живого мира, которого она не видела.

– Я ухожу, – сказал Итан прямо, собрав свой рюкзак. —Оставаться здесь нельзя. Воздух кончится. И… это место не для живых.

Она смотрела на него, и в её янтарных глазах боролись инстинкты. Страх остаться одной в этой ледяной могиле. И страх пойти за незнакомцем, чьё лицо скрыто маской, а в руках оружие.

– Идти… с тобой? – спросила она, и её голос дрогнул.

– У меня нет еды и воды на двоих, – ответил он жёстко, следуя логике выживания. —И путь опасный.

Она опустила голову, уткнувшись в его куртку. Плечи её содрогнулись. Не рыдания, а тихая, безысходная дрожь.

Итан повернулся и направился к выходу. Каждый шаг отдавался в нём глухим укором. Он слышал за спиной её прерывистое дыхание. Он дошёл до двери, взялся за рукоять. И остановился.

В ушах стояли слова из отчёта: «…признаки депрессии, отказывается от контакта…» и из последней записи Кендры: «Если в нём есть место для прощения… посмотри на ниё. Реши сам.»

Он не был судьёй. Он был курьером. Но он также был тем, кто раскопал эту могилу и разбудил того, кто в ней спал. Бросить её здесь сейчас – было всё равно что самому нажать на спуск того пистолета, что лежал у скелета в лаборатории.

– Чёрт – Он резко развернулся.Она сидела на полу, обняв колени, закутанная в его куртку, и смотрела на него. Не умоляя. Просто смотрела.

– Ладно, – прохрипел Итан. – Выход там. Через шахту. Я помогу тебе подняться. Но дальше – сама. Договорились?

Она медленно, неуверенно кивнула. Он вернулся, протянул ей руку. Она колебалась секунду, затем взяла её. Её пальцы были тонкими, холодными и удивительно сильными. Он помог ей встать. Она шаталась, но держалась.

Он провёл её к шахте, где всё ещё висел его трос. —Сначала я. Потом помогу тебе. Держись за скобы. Не смотри вниз.

Она снова кивнула, её лицо было бледным и сосредоточенным.

Итан полез первым, показывая путь. Она наблюдала снизу, её глаза широко раскрыты от страха перед вертикальной чёрной дырой. Когда он закрепился наверху, он крикнул: —Давай! По одной скобе! Я буду страховать!

Она взялась за первую ржавую ступень. Её движения были неловкими, но решительными. Она карабкалась медленно, с трудом, иногда замирая, цепенея от страха. Итан, свесившись вниз, то подбадривал её сквозь зубы, то просто ждал, чувствуя, как трос дрожит от её усилий.

Это заняло вечность. Но вот её бледная, перепачканная ржавчиной рука появилась из люка. Он ухватил её за запястье и вытянул наружу, на холодный, ядовитый, но живой воздух Пустоши.

Она вывалилась на землю рядом с ним, тяжело дыша, ослеплённая даже тусклым светом дня. Она откатилась от люка, села, обхватив голову руками, её тело сотрясала дрожь – теперь уже не от холода, а от пережитого ужаса и физического истощения.

Итан стоял над ней, глядя на хрупкое, испачканное существо, которое он только что вытащил из преисподней. Он не знал, кто она. Он не знал, что она несёт в себе. Он знал только одно: его путь в Улей-12 только что стал в тысячу раз сложнее. И ответственность, которую он нёс в рюкзаке, теперь умножилось. Янтарные глаза и светлые волосы, развевающиеся на ветру Бостонской Пустоши.

Воздух Пустоши был плотным, даже сквозь фильтр распиратора «Ворон». Итан стянул с лица маску и повесил на карабин пояса. Он стоял над сидящей фигуркой, чувствуя, как ржавая пыль оседает на ремешках его рюкзака, отягощённого теперь не только чёрным кейсом, но и толстой папкой с признаниями мёртвых. Девушка, закутанная в его потрёпанную куртку, дрожала. Но не от холода – день был тёплым, душным. Она дрожала от шока. Её янтарные глаза, широко раскрытые, скользили по горизонту, застревая на остовах небоскрёбов Бостона, на клубящихся вдали зелёных туманах «Цветущих топей», на странных, пульсирующих наростах на ближайших скалах. Она видела этот мир впервые. И этот мир был чудовищным садом, выращенным на костях её собственного прошлого.


Молчание тянулось слишком долго. Ветер выл в ржавых фермах карьера, и этот вой был единственным, что нарушало тишину между ними. Итан понял, что нужно действовать. Не думать, не решать глобальные судьбы – делать простые, сиюминутные вещи. Выживание начиналось с малого.

Он отвернулся от неё, скинул рюкзак на землю с глухим стуком. Металлические застёжки звякнули. Он расстегнул боковой карман, достал оттуда не большую канистру, а маленькую, приплюснутую флягу из матового алюминия – его личный НЗ, вода, которую он нёс для себя, на случай, если система багги откажет. Вода в ней была не самой чистой, но очищенной. Он повертел флягу в руках, ощущая её вес. Полная. Ценность в Пустоши, сравнимая с патронами.

Он взглянул на девушку. Она смотрела теперь не на пейзаж, а на его руки, на флягу. В её взгляде не было просящей жажды – только животное, инстинктивное понимание: жидкость. Жизнь.

– Чёрт с тобой, – прошипел Итан себе под нос, не в силах вынести этот взгляд пустого, незамутнённого страдания. Он сделал два резких шага, присел перед ней на корточки, но не слишком близко, оставляя дистанцию. Его движения были чёткими, грубоватыми, как у солдата.

– Пей, – сказал он коротко, протягивая флягу. – Маленькими глотками. Не спеши, а то вырвет.

Она медленно, будто боясь, что это мираж, протянула руку из-под куртки. Её пальцы, тонкие и бледные, обхватили холодный металл. Она держала флягу неуверенно, как ребёнок держит первый раз ложку. Потом поднесла к губам, открутила крышку, движение оказалось интуитивным, память тела. И начала пить.

Итан наблюдал. Он не мог оторваться. Это был гипнотический, почти священный акт. Её горло двигалось, принимая воду, и он видел, как напряжение в её плечах понемногу спадает, как тень жизни возвращается в слишком бледное лицо. Она пила жадно, но послушно – маленькими глотками, как он и велел. Капля воды выкатилась из уголка её губ и скатилась по подбородку, оставив чистый след на слое ржавой пыли и пота. Она не вытерла её. Всё её существо было сосредоточено на простом, первобытном удовольствии утоления жажды. Она сделала последний глоток, опустила флягу, держа её двумя руками на коленях. Потом медленно подняла на него взгляд. В её янтарных глазах появилась первая, слабая искра чего-то, кроме страха. Благодарность? Нет, ещё не благодарность. Осознание. Осознание того, что этот угрюмый человек источник не только угрозы, но и этого драгоценного облегчения.

Её губы снова шевельнулись. Голос был чуть увереннее, но всё ещё хриплый, рождённый в ледяном сне.

– Спасибо, – прошептала она. Потом её взгляд снова стал блуждающим, беспокойным. Она обвела глазами вход в шахту, погнутые металлические плиты, как будто пытаясь соединить этот ядовитый мир с тем, из которого её вытащили. – Я… что я там делала?

Вопрос повис в воздухе, острый и неудобный, как осколок стекла. Итан отвел взгляд. Он смотрел не на неё, а на зияющую черноту вентиляционной шахты, откуда тянуло затхлым холодом могилы. В ушах снова зазвучали слова из отчёта: «…совершенные инкубаторы… их тела начали производить новую, стабильную, воздушно-капельную форму патогена». Он видел перед глазами мумифицированные тени в других капсулах. Скелет в кабинете Барнса. Пустую стопку.

– Спала, – буркнул он в итоге, избегая прямого ответа. Его голос прозвучал глухо. – Долго. Очень долго.

Она кивнула, приняв это простое объяснение, но в её глазах мелькнула тень сомнения. Она чувствовала, что за этим кроется что-то большее. Что-то тяжёлое и тёмное, что этот человек не хочет или не может высказать.

И тут его собственный, выстраданный годами в Пустоши инстинкт выживания наконец крикнул ему то, что он до этого упускал из-за шока и жалости. Его взгляд резко сфокусировался на её лице. На её губах, чуть влажных от воды. На её груди, ровно поднимающейся и опускающейся под грубой тканью его куртки.

Она дышала. Не через маску. Не через фильтр. Она просто сидела на земле, в самом сердце Пустоши, и дышала полной грудью. Воздух, от которого у него першило в горле, для неё был… просто воздухом.

– Тебе… как? – спросил он, и его голос потерял всю грубость, став на удивление тихим, почти осторожным. – Дышится. Тебе не… не жжёт в груди? Не кружится голова?

Она посмотрела на него, явно не понимая сути вопроса. Медленно, как бы прислушиваясь к себе, она сделала глубокий вдох, подняв плечи, и выдохнула.

– Воздух… холодный, – сказала она наконец, подбирая слова. – Пахнет… странно. Не как там, внизу. Там пахло… лекарством. А тут… – она снова втянула воздух носом, – …пылью. И чем-то горьким. Но… нормально. Дышать нормально.

«Нормально». Это слово прозвучало для него как приговор. И как подтверждение всех самых страшных догадок из папки Барнса. Она была не просто жертвой. Она была продуктом. Адаптированным. Изменённым. Её лёгкие, её кровь, её клетки – всё это было частью новой, чудовищной экосистемы Пустоши. Она была дома в этом аду.

Она, не видя бури в его голове, снова опустила взгляд на свои руки, переплетённые на коленях. Дрожь почти прошла, сменившись какой-то оцепенелой, бесцельной покорностью. Когда она заговорила снова, её голос был таким же тихим и потерянным, как шелест сухой травы.

– Что мне теперь делать?

Это был самый простой и самый сложный вопрос на свете. Вопрос, на который у него не было ответа. Для него самого план был ясен: вести багги в Улей-12, сдать кейс, получить кредиты, купить жизнь. Для неё… для неё не было ничего. Ни прошлого, ни имени, ни цели. Только настоящее, полное ужаса и чуждости.

Она подняла на него глаза, и в этот раз в её янтарной глубине вспыхнула не искра, а целая мольба. Хрупкая, беззащитная, унизительная в своей наготе.

– Помоги… – выдохнула она. – Пожалуйста. Не оставляй.

Итан сжал кулаки. Голоса в его голове заспорили с новой силой.

Голос Итана (циничный, выстраданный): «Помочь? Ты не спасатель. Ты курьер. У тебя груз, который уже пахнет проблемой. Она – ходячая катастрофа. Брось её. Она выживет или нет – не твоя собачья свадьба. Твоя свадьба – в Улье-12, и платят там за кейс, а не за сентиментальный груз».

Голос из бункера (тихий, из дневника Кендры): «Если в нём есть место для прощения… посмотри на неё. Реши сам».

Голос дяди (усталый, злой): «Ты уже помог. Вытащил. Дал воды. Хватит. Любое движение вперёд – это петля на своей шее».

Но был ещё один голос. Голос пятилетнего мальчика, который сидел на холодном линолеуме и смотрел на дверь, за которой исчезли родители. Голос, который знал, каково это – быть брошенным в мире, который только что рухнул.

Он выдохнул долгий, тяжёлый стон. Решение пришло не как озарение, а как капитуляция перед неизбежным. Он не мог бросить её здесь. Не сейчас. Не после того, как заглянул в её пустые глаза и вытащил из ледяной темноты.

– Я… еду в одно убежище, – сказал он отрывисто, глядя куда-то мимо неё, на свой багги. – Далеко отсюда. У меня там дело. Посылка, которую нужно доставить.

Он сделал паузу, собираясь с духом, чтобы произнести следующее, самое важное.

– Я могу… помочь тебе туда добраться. – Он подчеркнул слово «добраться», делая его ключевым. – Дорога опасная. Но в машине есть место. Ты будешь делать, что я скажу. Без вопросов. Поняла?

Она быстро, с новой надеждой в глазах, кивнула.

– А там… – он намеренно сделал голос твёрже, возвращая контроль, – …там наши пути разойдутся. У тебя и у меня – разные дороги. Я своё дело сделаю, а ты… – он запнулся, не зная, что сказать дальше, – …ты будешь искать свою.

Он ждал протеста, вопросов, слёз. Но она лишь снова кивнула, на этот раз медленнее, как бы осмысливая. Предложение «добраться» до какого-то «убежища» было для неё конкретным планом в море хаоса. Этого было достаточно. На сейчас.

– Хорошо, – просто сказала она. – Я буду делать, что скажешь.

Итан поднялся, кости в коленях хрустнули от напряжения. Он взял флягу из её ослабевших рук, закрутил крышку. Вода кончилась наполовину. Он сунул её обратно в карман, не глядя на неё.

– Вставай. Нужно идти к машине. – Он указал подбородком на багги, ждущий в тени скалы. – Медленно. Если почувствуешь слабость – скажи.

Он протянул ей руку, чтобы помочь подняться. Она снова взяла её, и её пальцы на этот раз сжались чуть увереннее. Он потянул, и она встала, пошатнувшись, но удержалась на ногах, всё ещё кутаясь в его слишком большую для неё куртку.

Они сделали первый шаг – она, опираясь на его руку, он, ведя её по неровному, усыпанному щебнем грунту к своему багги, к своей миссии, которая только что усложнилась в тысячу раз. Итан чувствовал тяжесть не только в рюкзаке. Он чувствовал тяжесть этого нового, молчаливого договора. Он согласился быть проводником для самой большой тайны и самой большой угрозы этого мира. И единственное, что заставляло его двигаться вперёд, – это тупая, иррациональная надежда, что в Улье-12 он сможет сбросить с себя и кейс, и девушку, и вернуться к простой, понятной жизни, которой, как он теперь с ужасом понимал, вероятно, никогда и не было.

Итан подвёл её к багги – неказистой, угловатой машине, собранной из ржавых панелей, поликарбонатных листов и упрямой надежды. Она была его крепостью и его клеткой.

– Садись. – Он потянул за ручку пассажирской двери. Она поддалась с сухим, металлическим скрежетом. Внутри пахло нагретым пластиком, машинным маслом и пылью. – Аккуратно. Не ударься.

Она замерла на пороге, её взгляд скользнул по потрёпанной обивке сиденья, по паутине трещин на лобовом стекле, по приборам, мерцающим тусклым зелёным светом. Это было новое чудо, новое «впервые». Не ледяная капсула, не бетонная могила – а нечто, что должно было двигаться, увозить. Она неуверенно протянула руку, опёрлась о стойку, и, подбирая полы куртки, втиснулась внутрь. Её движения были угловатыми, лишёнными привычной координации, будто она заново училась управлять конечностями в мире силы тяжести. Она уселась, прижавшись спиной к сиденью, и снова обхватила себя руками, будто пытаясь стать меньше.

Итан наблюдал краем глаза, пока швырял свой рюкзак в узкий грузовой отсек за сиденьями. Он расстегнул молчаливые карабины, вытащил папку Барнса и, на секунду задумавшись, сунул её не назад, а под своё сиденье, впритык к стальному ящику с инструментами. Кейс остался в основном отделении рюкзака, намертво пристёгнутый. Он щёлкнул замками отсека и обошёл машину, его ботинки хрустели по гравию. Воздух Пустоши висел тяжёлым, сладковато-гнилым покрывалом.

Он сел за руль, и привычная, чуть продавленная пружинами сиденья яма приняла его тело. Перед ним расстилалась приборная панель – сборище аналоговых циферблатов, тумблеров с потёртыми надписями и одного небольшого сенсорного экрана, покрытого отпечатками. Его пальцы, без участия сознания, потянулись к последовательности клавиш. Щёлк. Щёлк-щёлк. Длинный гудок. Он набрал код активации системы жизнеобеспечения кабины.

Сначала ничего не произошло. Потом из вентиляционных решёток в ногах и под потолком донёсся едва уловимый, нарастающий гул. Он перешёл в ровное, убаюкивающее шипение, похожее на дыхание спящего гиганта. Воздух в кабине дрогнул, зашевелился. Итан почувствовал, как на его кожу под комбенизоном пахнуло слабой струйкой прохлады. Он зажмурился на секунду, наслаждаясь предвкушением.

Воздух хлынул в лёгкие. Не воздух Пустоши. Очищенный, отфильтрованный, обеднённый, но свой. Пахло угольным фильтром, озоном от ионизатора и едва уловимым химическим ароматом «свежести», который добавляли в системы Улья. Для него это был запах дома. Запах относительной безопасности. Он сделал глубокий, долгий вдох, чувствуя, как спадает напряжение в висках, и протёр лицо ладонью.

– Что это было? – её голос прозвучал тихо, но чётко. Она наблюдала за всей процедурой с тем же гипнотическим вниманием, с каким пила воду.

Итан не сразу ответил, откручивая флягу и делая большой глоток уже своей, личной влаги. Горло было пересохшим.

– Фильтры, – отрывисто бросил он, закручивая крышку. – Воздух снаружи… – он мотнул головой в сторону лобового стекла, за которым клубился лёгкий туман, – …он для меня яд. Через час без этого – кашель с кровью. Через два – конвульсии. Через три – ты мой пассажир везешь труп. Эта штука – мои вторые лёгкие.

Она молча переварила информацию. Её собственное, ровное дыхание было теперь слышно в кабине, смешиваясь с шипением системы. Контраст был оглушительным. Он – закованный в технологический кокон, зависимый от капризов машины. Она – сидящая рядом в простой, чужой куртке, дышащая полной грудью тем, что должно было его убить. Стена между ними была невидимой, но прочнее стального корпуса багги.

Итан повернул ключ зажигания. Где-то в недрах машины что-то щёлкнуло, зажужжало, и старый электродвигатель проснулся с кашлем, потом с рёвом, который заставил девушку вздрогнуть и вжать голову в плечи. Вибрация прошла по всему корпусу, заполнила кабину низкочастотным гулом. Он бросил взгляд на датчики – давление масла, заряд аккумуляторов, температура. Всё в зелёной зоне. Скрежетнув передачей, он тронулся с места, и багги, подпрыгнув на кочке, медленно пополз вперёд, выбираясь из тени скалы на открытое пространство карьера.


Глава 4: Точка баланса


«Есть три правила выживания в Пустоши: не доверяй дорогам, не доверяй людям, и никогда – никогда – не доверяй тишине. Потому что за ней всегда скрывается рёв».


Первые минуты ехали в гробовой тишине, нарушаемой только рокотом мотора и шипением фильтров. Итан был сосредоточен на дороге – точнее, на её отсутствии. Он вёл машину по старой, размытой грунтовке, петляющей между груд битого бетона и ржавых скелетов карьерной техники. Мир за стеклом был одновременно живым и мёртвым: серый камень, бурая земля, растения движимые инстинктами и чёрные тени.

Но потом карьер кончился. Багги выполз на гребень холма, и перед ними открылась панорама. Итан собирался свернуть на север, в сторону условной трассы, но его внимание на долю секунды приковало то, что происходило рядом. Он бросил взгляд на пассажирское кресло.

Она сидела, прижавшись лбом к стеклу. Её поза была всё такой же скованной, но всё напряжение ушло из спины и плеч. Она замерла. Её янтарные глаза, широко раскрытые, были прикованы к миру за окном. И в них не было ужаса. Там было потрясение. Чистое, незамутнённое, почти детское изумление.

Они ехали по краю гигантской, давно высохшей речной долины. Но «высохшая» было неправильным словом. Она была не мертва – она была переполнена новой, безумной жизнью. Солнце, пробиваясь сквозь вечную пелену рыжеватых облаков, бросало косые, длинные тени, и в этом свете пейзаж вспыхивал немыслимыми красками.

Справа, на склонах, колыхались поля «стеклянной осоки» – тонких, хрустальных на вид стеблей, которые звенели, задевая друг друга, словно миллионы крошечных колокольчиков. Их звук едва пробивался сквозь стекло и гул мотора, но он был – высокий, звенящий хор.

Слева, в самой низкой части долины, лежало «Болото Снов». Не вода, а густая, переливающаяся всеми оттенками изумруда и фиолета субстанция, похожая на жидкий нефрит. На её поверхности цвели гигантские, похожие на кувшинки, диски диаметром в несколько метров. Их лепестки были прозрачными, с мраморными прожилками, и в их чашечках дрожали, переливаясь, капли конденсата, собиравшего яды из воздуха и превращавшего их во что-то иное. Над болотом висели рои светящихся насекомых – не мух, а скорее стрекоз с крыльями из тончайшей радужной плёнки. Они вспыхивали и гасли, как крошечные маячки, и их свет окрашивал туман в фантасмагорические тона.

А вдалеке, там, где когда-то стояли города, поднимались не деревья, а «спиры» – спиралевидные образования из спрессованной биомассы и минералов, похожие на гигантские, чёрные раковины, уходящие остриями в небо. По их склонам ползали медленные, слизистые потоки каких-то организмов, оставляя за собой серебристые, фосфоресцирующие следы.

Это была не смерть. Это была трансформация. Безумная, безжалостная, чудовищно красивая. Апокалипсис не как конец, а как бесконечное, изощрённое продолжение.


И она смотрела на это. Её дыхание замирало, когда багги проезжал мимо особенно яркой колонии светящихся грибов, оплетавших ржавый каркас вышки. Её губы чуть приоткрылись, когда над ними, разрезая цветной туман, пронеслась стая существ, похожих на скатов с кожистыми крыльями, издающих мелодичный, свистящий звук.

Она не восхищалась в привычном смысле. Она впитывала. Как губка. Как чистая пластина, на которую впервые проецируется изображение мира. И в этом молчаливом поглощении была такая глубокая, такая первозданная связь с этим безумием, что у Итана снова похолодело внутри. Она не боялась этой красоты. Она была её частью. Она смотрела на дом, в котором выросла, не зная об этом.

Багги кренился на повороте, спускаясь с холма в более безопасную лощину, заросшую обычной, хоть и ядовитой, чахлой порослью. Вид сменился. Красота уступила место привычной, унылой опасности.

И тут она оторвалась от стекла. Медленно, будто возвращаясь из далёкого путешествия. Она повернула к нему голову. Её лицо в тусклом свете приборов было задумчивым.

– Это убежище… – начала она, снова подбирая слова с видимым усилием. – Куда мы едем. Оно… такое же?

Вопрос был наивен. Но за ним стояло море невысказанного: «Там тоже есть такие краски? Там тоже поют стебли и светятся болота? Или там снова стены, металл и холод?»

Итан сжал руль. Его собственный образ Улья был утилитарен: шлюзы, проверки, кварталы, возможно, посредник в сером костюме. Убежище? Для него это был пункт назначения. Для неё – очередная неизвестность.


– Нет, – ответил он грубо, но без злобы. Просто констатация факта. – Там нет ничего этого. Там… под землёй. Каменные стены. Металлические трубы. Искусственный свет. Люди.

Он увидел, как в её глазах промелькнуло что-то вроде разочарования. Краткий миг. Потом принятие.

– Люди… – повторила она, как бы пробуя это слово. Потом спросила прямее, глубже: – А они… какие? Как ты?

«Как ты?» Не «какие они?», а «какие они по отношению ко мне?». Инстинкт выживания уже прорастал сквозь амнезию.

Итан мрачно хмыкнул, лавируя между двумя глубокими колеями.

– Хуже, – сказал он с ледяной уверенностью. —Большинство – хуже. Там не любят чужаков. Там не любят тех, кто… не такой, как все. – Он посмотрел на неё, на её бледную, незащищённую кожу, на слишком ясные глаза. – Ты для них будешь чужаком. Поняла? Поэтому наши пути разойдутся. Ты найдёшь свой угол. Тихий. И будешь держаться подальше от глаз.

Он сказал это, пытаясь быть жёстким, пытаясь обозначить границы. Но прозвучало это почти как предостережение. Почти как… совет.

Она снова кивнула, обернулась к окну. Пейзаж за стеклом снова превращался в однообразную, выжженную равнину с редкими, корявыми деревьями-мутантами. Но она уже не смотрела с тем же изумлением. Она смотрела задумчиво, её пальцы теребили край куртки. Она переваривала новую информацию: убежище под землёй. Люди. Опасность. И конечность этого путешествия рядом с единственным существом в этом мире, которое (пока) не причинило ей вреда.

Багги нырнул в тень каменного выступа, и в кабине стало темнее. Только зелёные огоньки приборной панели освещали их лица: его – изрезанное морщинами, сосредоточенное; её – бледное, отстранённое, с глазами, в которых медленно-медленно начинала закипать неведомая, сложная жизнь. Дорога в Улей-12 только началась. И самым долгим путешествием в ней было не расстояние по карте, а та тихая, невидимая трансформация, что происходила в хрупком создании, сидящем рядом с ним, впитывающем мир, который был и её тюрьмой, и её царством.

Рокот двигателя стал частью их общего дыхания. Часы, отмеренные скучным гулом шин по каменистой почве и покачиванием подвески, стёрли острые углы первого шока. Итан вёл машину на автомате, его сознание разделилось на три части: одна следила за дорогой, выискивая знакомые ориентиры и опасные участки рыхлого грунта; вторая безостановочно крутила в голове цифры – запас хода, уровень фильтров, примерное расстояние до Улья-12; а третья, самая назойливая, была прикована к тихому существу в пассажирском кресле.

Она почти не двигалась. Сидела, поджав ноги, укутавшись в куртку, и смотрела в окно. Но это было уже не то гипнотизированное созерцание, как на краю цветущей долины. Теперь её взгляд был аналитическим. Она следила за ритмом пейзажа: вот снова поля «стеклянной осоки», но здесь она была ниже, словно прибитая к земле токсичными ветрами. Вот стая черных, похожих на воронов птиц с слишком длинными клювами кружит над чем-то тёмным у дороги – падалью. Она видела, как Итан, не меняя выражения лица, плавно объезжает это место широкой дугой, и её глаза сузились, запоминая связь: «кружащие птицы = опасность = объезд».

Он ловил себя на том, что краем глаза наблюдает за этим безмолвным обучением. Это было жутковато и… отчасти облегчало. Она не беспомощный груз. Она схватывала. Быстро. Слишком быстро для того, кто только что очнулся ото сна длиною в несколько лет.

Багги выкатился на широкую, плоскую равнину, усеянную обломками бетонных плит и скелетами древних ЛЭП. Ветер здесь гулял свободно, гоняя перед собой волны ржавой пыли и издавая тот самый «шепот Пустоши» – пронзительный, тонкий звук в расщелинах и трубах. Впереди дорога, вернее, её намёк, раздваивалась, огибая огромную, полуразрушенную бетонную конструкцию, похожую на фундамент какого-то ангара или бункера. Справа путь уходил в узкое, тёмное ущелье между скал. Слева – петлял вверх, на гребень длинного холма, с которого должен был открыться вид на следующие несколько километров.

Итан сбросил газ. Мотор заурчал тише. Он припарковал багги в тени огромной, накренившейся фермы ЛЭП, отбрасывающей на землю искажённую, паутинистую тень. Лучше всего было оставаться на открытом месте, с круговым обзором, но здесь была хоть какая-то тень, скрывающая от любопытных глаз с воздуха – если такие ещё водились.

– Сиди тихо, – бросил он, даже не глядя на неё. Его голос был низким, деловым. – Нужно сверить путь.

Он выключил двигатель. Внезапно наступившая тишина после часов гула оглушила. Теперь слышно было только шипение фильтров и далёкий вой ветра. Итан потянулся вниз, к своему сиденью. Под ним, в специальном плоском отсеке, лежала не цифровая карта на планшете (заряд был на счету), а старая, настоящая. Бумажная. Дядя Гирза называл её «нервной системой искателя». Её не могли заблокировать, взломать или разрядить. Она могла намокнуть, порваться, но пока её куски лежали в руках, они рассказывали правду.

Он достал её – толстую, сложенную в несколько раз карту в промасленном, водонепроницаемом чехле. Развернул её на руле, прижал края выступами приборной панели. Карта была исчерчена линиями, пометками, предупреждающими символами, сделанными карандашами разных цветов. Работа поколений искателей из Улья-7.

Его взгляд, сузившись, побежал по линиям. Вот их текущее положение – квадрат «З-14», «Равнина Осколков». Он ткнул пальцем в развилку. Правая дорога, в ущелье, была помечена красным карандашом и знаком в виде черепа. Мелким почерком было выведено: «Завал. Засады «Шершней». Обход. 73-й год.» «Шершни» – одна из банд, промышлявших на дальних подступах к Ульям. Значит, проход либо завален для контроля, либо просто смертельно опасен. Рисковать, имея на борту беспомощного (пусть и быстрообучающегося) пассажира, было безумием.