# Братство Серого Волка

Наталья Томасе

Говорят, в смутные времена, когда тьма поднимается из болот, а людская правда тонет в жадности бояр, в лесах пробуждается древняя сила.

И зовут её Серым Волком. То ли человек, то ли оборотень, то ли дух‑хранитель, восставший против кривды. Лес шепчет его имя, ночной ветер склоняется перед его шагом.

Где он появляется – рушатся злые козни, и поднимается правда, забытая, как старый заговорённый камень под мхом.

Но никто не знает, кем он станет для мира – спасением, проклятием… или началом новой легенды.

> Во времена тяжкие, когда степь половецкая дышала войной, а князья русские делили уделы меж собой, не было покоя ни в селах, ни в городах. Скакали орды половецкие, жгли деревни, уводили людей в полон, и плач стоял по всей земле. Но в тех лесах, где туман скрывает тропы, появился муж неведомый. И говорили люди: лес дал ему силу, волк стал его братом, а правда – его оружием. О нём слагали песни у костров, о нём шептали в трапезных палата.

> Летопись

## Предисловие


Тьма сгущалась над пограничным лесом. Ветви старых елей тянулись друг к другу, словно пытаясь сомкнуться в единую стену и скрыть от чужих глаз то, что произошло внутри. Ветер шептал в густых кронах, и этот шёпот был похож не то на осуждение, не то на предупреждение, не то на заклинание.

Израненный молодой дозорный лежал на пропитанной кровью земле. В ушах все еще звучал свист стрел и лязг железа. Он с трудом поднялся на ноги. Его дыхание сбивалось, сердце колотилось, а руки дрожали, сжимая меч. Он огляделся. Кругом были окровавленные тела его товарищей. Земля вокруг была усыпана обломками оружия и сломанными щитами. Запах крови и смерти стоял в воздухе, отравляя каждый вдох. Дозорный попытался вспомнить, что произошло. В голове мелькали лишь обрывки: внезапная атака, яростные лица, предсмертные крики. Кто напал? Ни одного мертвого тела нападающих, лишь те двое, что убил он, когда они добивали раненых. Печенеги? Дружина соседнего удельно князя? Мысли путались в голове. Но всё говорило о том, что отряд попал в хорошо спланированную засаду. Собрав последние силы, дозорный, переступая через тела павших дружинников, двинулся вглубь леса, надеясь найти хоть какие-то следы, хоть какие-то зацепки. Ему нужно было узнать, кто совершил это злодеяние.

Внезапно он услышал шорох. Инстинктивно он сильнее сжал рукоять меча и обернулся. Сова издала глухой звук. И в тот миг, когда совиный крик стих, тьма вокруг словно ожила. Между стволами старых елей поднялся холодный туман, стелющийся по земле, как дыхание самой земли. Шорох усилился, но теперь он был не похож на шаги зверя. Ветер усилился, и дозорному показалось, что он шевелит не только листву на ветвях, но и корни деревьев. Было ощущение, что весь лес пришёл в движение.

Из глубины мрака выступила фигура – не человек и не зверь. Она была соткана из теней и света луны, из ветвей и листвы, из дыхания ночного ветра. Лицо её скрывала кора, а глаза светились зелёным огнём, будто отражая силу самой природы. Дозорный застыл, не в силах сделать ни шагу. Меч в его руках дрожал, но он понимал: перед ним не враг из плоти и крови, а хранитель этих земель, дух леса, древний и непостижимый. Голос раздался не в ушах, а прямо в сердце:

– Ты ступил на землю, где кровь проливается напрасно. Лес видит всё. И лес хранит много тайн.

Ветви вокруг зашевелились, словно подтверждая слова. Дозорный почувствовал, что дух природы сейчас сам решает его судьбу – отпустить живым или навеки оставить среди корней.

– Ты ищешь ответ, юный воин. Но кровь людей – лишь малая часть того, что скрывает этот лес. Я видел гибель твоих братьев, я слышал их крики. Ты один остался жив не случайно. Ты не тот, кто ты есть. Ты – волк, изгнанный из стаи, но предназначенный стать её вожаком.

Туман вокруг сгустился и стал как молоко, но фигура духа стала яснее: высокий силуэт, сотканный из коры и мха, с глазами, светящимися зелёным пламенем. Дозорный, едва держась на ногах, поднял взгляд. Внутри него боролись страх и странное чувство почтения.

Дух продолжил:

– Я могу дать тебе силу зверя, силу волка, что бежит быстрее ветра и рвёт врага когтями и клыками. Ты станешь защитником и мстителем. Но за это ты поклянешься служить мне.

Юный дозорный застыл, слушая слова духа. В груди его бушевала буря. Он чувствовал, как тело предательски дрожит от боли, усталости и страха. Лес предлагал силу – силу волка, дикого и свободного, но требовал клятвы служить ему. Сила волка – звучало как спасение, как возможность мести своим обидчикам. Но вместе с тем в сердце поднимался страх: что станет с ним самим, если он примет дар? Останется ли он человеком, сыном своей земли, или превратится в зверя, чуждого людям? Его рука сжимала рукоять меча так крепко, что костяшки побелели. Туман сгущался, глаза духа горели всё ярче. Лес ждал ответа.

Молодой дружинник закрыл глаза и увидел перед собой женщин из деревни, собирающих хворост для печи, стариков, что ищут лекарственные травы; детей, бегающих по опушке, собирая ягоды и грибы. Потом мирная картинка сменилась, и перед его глазами – пожарище, стая басурман атакующая деревню и бегущие, в поисках спасения, в лес люди.

Дух, словно прочитав его мысли, заговорил вновь:

– Лес и люди связаны. Но люди часто забывают, что без леса нет жизни. Если ты поклянешься хранить их вместе – и лес, и тех, кто питается его дарами, – тогда сила волка станет твоей.

Дозорный почувствовал, как сердце его перестало метаться. Внутри родилась ясность: он не станет рабом леса, он станет его союзником.

И он поднял меч, окровавленный, но всё ещё крепко лежащий в его руке, и произнёс:

– Клянусь хранить лес и тех, кто живёт его дарами. Пусть сила волка будет во мне, но пусть она служит людям и земле. Я буду не просто защищать лес, я буду защищать простых людей, для которых лес – пропитание, тепло и укрытие от врагов.

Дух замер, словно сам лес прислушивался к словам юного дозорного. Зеленое пламя в его глазах вспыхнуло ярче, и ветви вокруг зашевелились, будто одобрительно качнули головами.

– Ты мудрее, чем многие воины, – прогремел его голос, глубокий, как гул земли. – Ты понял истину: лес не существует без людей, а люди – без леса. Ты поклялся хранить их вместе, и эта клятва сильнее любой цепи.

Туман вокруг дрогнул, превратился в вихрь, и дозорный почувствовал, как холодный силовой поток проникает в его тело. Но это был не яростный, дикий холод зверя – это было дыхание леса, в котором смешались и сила волка, и тепло костра, и запах хлеба, испечённого из зерна, выросшего на опушке.

Дух леса поднял вырезанный из ствола древнего дуба и покрытый узорами напоминающими корни посох.

– Теперь ты не просто страж леса. Ты – мост между людьми и природой. Сила волка будет твоей, но сердце останется человеческим.

В воздухе повисла тишина, и даже ветер замер, будто боялся нарушить этот миг. Посох медленно опустился и коснулся плеча юного дозорного. В тот же миг холод и жар одновременно пронзили его тело. Сердце ударило один раз – и всё вокруг погрузилось в темноту. Дозорный рухнул на землю, потеряв сознание. Но прежде чем глаза его закрылись, в них вспыхнула короткая, яркая искра – жёлтая, как свет костра в ночи, как взгляд волка в глубине чащи. Она горела лишь мгновение, но в этом мгновении заключалась клятва, сила и новая судьба.

Лес вновь ожил: сова закричала, ветви зашумели, и казалось, что сама природа отметила рождение нового стража…


## Часть 1. Явь

То, что под ладонью. Тёплая земля, дым от костра, шаги по росе. Здесь человек живёт, ошибается, любит, теряет и снова ищет. Явь – это дыхание мира, его движение, его боль и его радость.

## Глава 1


Ночь на заставе выдалась странной. Туман с болот стелился между частоколом, костры догорали, и только редкие искры взлетали в темноту. Дружинники возвращались с дозора, когда услышали тихий звук – будто кто-то сопел или мурлыкал.

У ворот стояла корзина. Простая, ивовая. Внутри – младенец, укутанный в серый шерстяной платок.

– Кто ж подкинул дитя в такую глушь? – прошептал один из воинов. – Тут ведь ни деревень, ни дорог. Только лес да степь.

Старший дозора нахмурился. На границе случайностей не бывает. Здесь каждый шорох мог означать беду. Воины переглядывались. Одни видели в находке знак добрый – мол, сама земля подарила им будущего защитника. Другие шептали о нечистой силе. Но младенец плакал по‑человечески, тонко и жалобно.

Воевода Микула подошёл первым. Ребёнок, увидев его, вдруг замолчал и распахнул глаза – светло‑серые, почти дымчатые. Взгляд был слишком осмысленным для младенца, и это кольнуло Микулу сильнее любого ножа. Он поднял корзину и унёс в избу. Развернул платок – мальчик, худой, будто вытащенный из холода и голода. На шее – кожаный шнур с кольцом. Стоило Микуле снять его, как ребёнок закричал так пронзительно, что у воеводы дрогнули руки. Кольцо казалось простым, но узор по краю – ветви, руны, полумесяц – был слишком тонким для деревенского мастера. А внутри, на гладком металле, виднелась буква «Ѧ», будто выцарапанная когтем. Когда Микула провёл по ней пальцем, металл едва заметно дрогнул, словно живой. Воевода перекрестился.

– Что ж ты за дитя такое… – прошептал он.

Мальчик снова замолчал и уставился на него – спокойно, почти дерзко. Микула вздохнул, спрятал кольцо в пояс и поднял ребёнка на руки. В избе стало так тихо, что слышно было, как ветер воет за стеной.

Весть о подкидыше разлетелась по заставе. Воины приходили взглянуть на малыша – кто с любопытством, кто с тревогой. Решили отправить гонца в Рыльск, к князю Ярополку. Ждать пришлось долго, но за это время ребёнок будто ожил: ел, улыбался, тянулся к бородам дружинников. Даже самые суровые таяли от его взгляда. Когда пришёл княжеский указ, в избе собрались все. Микула развернул грамоту и прочёл:

«Да будет воспитан младенец не в тереме, но среди воинов. Пусть растёт сыном заставы, закаляется в дозорах и станет опорой рубежей наших».

Воины молчали долго. Каждый понимал: теперь этот ребёнок – их ответственность. Имя ему дали у костра. Спорили долго, пока один из молодых дружинников не усмехнулся:

– Гляньте на него. И платок серый, и сам тихий, незаметный. Так и звать будем – Серый.

Младенец вдруг поднял глаза к звёздам и замолчал, будто прислушиваясь. Микула кивнул:

– Серый так Серый. А крестим – Ярополком. Пусть имя княжеское будет щитом, а прозвище – судьбой.

Застава стояла на краю леса, где сосны уступали место степи. Здесь жизнь была суровой: дозоры, тревоги, запах угля из кузницы, молитвы перед выходом в патруль. Ночью застава превращалась в остров света среди тьмы.

Серый рос тихим, но наблюдательным. К мечу не тянулся – больше слушал, смотрел, учился. Старшие посмеивались: мол, толк из него выйдет не в строю, а в дозоре. Молодые же недолюбливали – тихость Серого будто ставила под сомнение их собственную удаль. Но мальчик не отвечал. Он уходил в лес и сам придумывал себе испытания: бег по бурелому, прыжки через овраги, лазание по деревьям. Учился двигаться бесшумно, ждать, слушать. Часами сидел в тени, различая каждый шорох.

Так и рос Серый – незаметный, но нужный. И никто ещё не знал, что однажды именно он услышит то, что не услышит никто другой.


## Глава 2


На заставе выдался редкий день: приехал сам рыльский воевода Ратибор. Микула, желая показать гостю своих людей, устроил смотр. Серому тогда было шестнадцать.

Парни выстроились на плацу. Мечи звенели, щиты глухо отзывались ударами. Каждый старался показать силу и удаль. Ратибор смотрел прищурясь, без улыбки – слишком много он видел таких показов, чтобы удивляться. Когда очередь дошла до Серого, молодые дружинники хмыкнули:

– Сейчас наш тихоня покажет… как пыль жевать.

Микула лишь коротко сказал:

– Иди. Делай, как умеешь.

Серый вышел спокойно, без бравады. В руках – не меч, а простой посох. Против него по жребию вышел Елисей: рослый, сильный, горячий. Толпа оживилась – Елисей редко давал противнику хоть миг передышки. Он сразу пошёл в атаку, рассчитывая одним ударом сбить Серого с ног. Но Серый просто шагнул в сторону, будто уступил дорогу. Удар прошёл мимо, и Елисей едва удержался на ногах.

– Испугался? – рявкнул он и снова бросился вперёд.

Серый снова ушёл – лёгким движением корпуса, будто ветер качнул. Посох лишь обозначил границу, которую Елисей никак не мог перешагнуть. Толпа загудела: ещё один промах.

Третий раз Елисей ринулся уже с яростью. Серый снова ушёл – шаг, поворот, и тяжёлый удар снова пролетел мимо. Казалось, он вовсе не сражается, а просто ждёт, пока противник выдохнется. И когда Елисей, ослеплённый гневом, бросился в очередной раз, Серый сделал почти незаметное движение: подставил ногу и толкнул плечом. Елисей рухнул в пыль, как мешок с зерном. Серый поставил посох ему на спину – спокойно, без злобы. Толпа взорвалась смехом, но Ратибор поднял руку, и смех мгновенно стих.

Он смотрел не на Елисея – на Серого.

– Хитёр, – сказал он. – И быстёр. Такой в дозоре нужнее, чем в строю.

Серый поклонился и отошёл. Микула усмехнулся в бороду:

– Я ж говорил. Не силой единой рать держится.

Елисей поднялся, злобно сплюнул:

– Лисья хитрость, а не ратное дело.

Его друзья подхватили:

– Скользкий он.

– В строю толку мало.

– Охотник, а не ратник.

Смех их был нервным. Их раздражало, что Серый победил не силой, а умом – и что воевода это заметил. Серый стоял в стороне и молчал. Он знал: слова тут ничего не решают.

Старшие переглядывались с уважением:

– Гляди-ка, как повернул.

– Такой в дозоре – золото.

– Не шумит, не суетится… толк будет.

Молодые слышали – и злились ещё сильнее.

Позже, когда солнце клонилось к закату, Ратибор и Микула сидели за столом. Пили ол, говорили о делах. И вдруг Ратибор сказал:

– Парень твой… не простой.

Микула фыркнул:

– Да какой там. Тихий, как мышь. Только и умеет, что в тени прятаться.

– Вот именно, – перебил Ратибор. – В тени. Ты растишь не ратника. Ты растишь следопыта. Лесного человека. Таких мало. И нужны они на приграничье больше, чем те, кто мечом машет.

Микула нахмурился:

– Угроза со степи идёт, а не из леса. Да и молодые его не любят. Давят. Думают, хитрость – не ратное дело.

Ратибор хмыкнул:

– Молодые любят силу, потому что не знают, что сила – первая умирает. А хитрость живёт дольше всех. И в степи, и в лесу.

Он поднялся:

– Береги его. Не ломай. Не гони в мечники – он не из тех. Придёт время – он тебе жизнь спасёт. И не только тебе. Запомни.

И ушёл, оставив Микулу задумчиво смотреть на огонь.

После отъезда Ратибора молодые дружинники будто озлобились. Их удаль померкла: что толку в силе, если хвалили тихого, незаметного парня? Елисей ходил мрачнее тучи, швырял поленья в костёр. Другие шептались, косились зло, будто Серый украл у них похвалу.

– Да что он показал? – ворчал Елисей. – Подножку детскую. А воевода будто рад…

Серый не отвечал. Делал своё: ходил в дозоры, слушал лес, учился замечать то, что другие пропускали. И чем тише он становился, тем громче молодые пытались доказать свою силу.

Но для них война была сказкой. А для старших – памятью. И эта память учила Серого быть готовым всегда.

Половцы приходили мелкими отрядами – налетали, угоняли скот, хватали людей и исчезали. Для крестьян это было хуже битвы: ни славы, ни победы – только страх и потери.

Однажды вечером в ворота заставы вбежал отрок. Бледный, дрожащий.

– Половцы… налетели… батю убили… мать в полон…

Тишина упала на двор. Микула вскочил, дружинники начали собираться. Но когда добрались до деревни, всё было кончено. Пустые хаты, дым над мельницей, кровь на порогах. Несколько тел у дороги. След половцев уже простыл.

Микула сжал кулаки:

– Вот их удаль. Ударят – и исчезнут, как ветер.

Отрока звали Ждан. Ему идти было некуда.

– Пусти меня в дружину, – сказал он тихо. – Не хочу скитаться. Хочу жить среди тех, кто умеет держать оружие.

Микула посмотрел в его глаза – и согласился.

Ждан оказался ровесником Серого. Но жизнь у него была другая: не дозоры, а тяжёлый крестьянский труд. По вечерам они сидели у костра, и Ждан рассказывал:

– Мы живём не ради славы. Ради хлеба. Для нас война – беда. Угнали скот – голод. Сожгли хаты – зима без крыши.

Серый слушал молча. Он впервые понял, как живут те, кого они защищают. И почему князь для них, сидящий в тепле, кажется таким далёким.

– Если князь не очухается, – тихо сказал Ждан, – земля сама будет искать защитников.

Серый задумался. Слова звучали дерзко, почти как бунт. Но в них была правда.

– А если… – начал он. – Если ты сам станешь защитой? Научишься у нас, вернёшься в деревню, соберёшь людей. И не надо князю платить. За что, если толку нет?

Ждан оглянулся, а потом горько усмехнулся:

– За такие слова головы летят. Но… может, ты прав. Может, мы и есть та защита, что земля ищет.

Они сдружились. Два сироты, два лишних человека, два разных корня. Но одна судьба. Серый слушал, Ждан говорил. Один учил другого дозорам, другой – земле.

И чем больше Серый узнавал о крестьянской доле, тем яснее понимал: половцы крадут не только жизни – они крадут надежду. И это делало его ещё внимательнее, ещё настороженнее.

Он не знал, что такое настоящий бой. Но жил так, будто он может начаться в любую минуту. И эта готовность стала его второй кожей.


## Глава 3


Ночью Серому не спалось. Он поднялся тихо, словно тень, и направился к сторожевой вышке. Дозорный сидел, кутаясь в плащ, и едва услышал его шаги. Серый встал рядом, всматриваясь в степь. И вдруг – на самом краю горизонта дрогнули огни. Сначала казалось, что это звёзды упали на землю, но вскоре стало ясно: костры.

Серый наклонился к дозорному:

– Огни. Половцы.

Тот прищурился, но ничего не увидел. Рука потянулась к рогу, но Серый остановил его:

– Погодь. Они не двигаются. Ждут чего-то.

Они стояли вдвоём, слушая тишину. Казалось, сама ночь затаила дыхание. Лес не шуршал, птицы молчали. Только далёкий, едва слышный гул – будто земля вспоминала топот коней. Наутро дозорный рассказал Микуле. Воевода выслушал, но отмахнулся:

– Половцы всегда кружат. То ли грабить думают, то ли силу показывают. Не впервой.

Серый описал странное расположение огней и их неподвижность. Рассказал о тревоге, что не отпускала его. Микула колебался, но всё же приказал усилить дозоры и держать лучников наготове.

День прошёл в напряжении. К вечеру горизонт был чист. На следующий – тоже. Разговоры стихли, и молодые начали подшучивать над Серым:

– У страха глаза велики.

Он молчал. И это бесило их сильнее, чем его слова.

Через три дня дозорные вернулись из степи. Нашли выжженные круги костров и следы коней, уходящие к югу. Половцы были здесь. Микула бросил взгляд на Серого:

– Ты был прав. Глаз у тебя зоркий. Но нынче обошлось.

Серый ничего не ответил. Он знал: опасность не ушла. Она просто ждёт.

Ночью он снова не мог уснуть. Мысли лезли в голову, будто кто-то шептал их из темноты. Он вспоминал неподвижные огни и мёртвую тишину леса. Сердце сжималось. Он поднялся, накинул плащ и вышел во двор. Воздух был тяжёлым, как перед грозой. Даже собаки у ворот не лаяли – только тихо поскуливали. Серый поднялся на башню. Дозорный удивился:

– Опять не спится?

Серый лишь кивнул. Его взгляд был прикован к степи. Там, за чёрной линией горизонта, тьма будто шевелилась.

«Они близко», – подумал он.

И вдруг, когда Луна скрылась за тучей, степь ожила.

Сначала – едва слышный топот, будто сердце билось в земле. Потом – гул, нарастающий, как буря. Серый закричал:

– Степь движется! Тревога!

Дозорный затрубил в рог. Тревожный звук разнёсся над заставой. В тот же миг на частокол обрушился шквал стрел. Из темноты выросла лавина всадников – чёрная река, несущаяся прямо на ворота. Воины выскакивали из казармы, хватали оружие, натягивали кольчуги. Костёр в центре двора вспыхнул ярче, освещая лица, полные страха и ярости.

Стрелы с шипением вонзались в дерево. Одна пробила крышу кузницы, другая ударила в крест у стены. Копыта били землю так, что дрожали стены.

Микула выскочил из избы.

– Держать ворота! Лучники – к стенам!

Серый стоял на башне. Сердце колотилось так, что казалось – оно заглушит всё вокруг. Он впервые видел настоящую атаку. Не рассказы. Не огни вдали. Живую смерть. Он не бросился к мечу. Он всматривался в темноту, замечая то, что другие не видели: где всадники идут плотнее, где щиты прикрывают копейщиков, где огни костров остаются позади. Когда первая волна ударила в ворота, Серый закричал:

– Слева! Они обходят!

Воевода мгновенно бросил десяток дружинников к левому флангу. Там действительно показались всадники, пытавшиеся обойти частокол.

Половцы налетели, как буря. Но так же внезапно, как появились, – исчезли. Степь поглотила их. Гул копыт стихал, превращаясь в далёкий рокот.

Микула нахмурился:

– То разведка была. Проверяли силу.

Утро было тяжёлым. На частоколе торчали стрелы, крыша кузницы обуглилась. Микула осматривал ущерб:

– Похоронить павших. Раненых – в светлицу. Кузнецу – перековать щиты. К вечеру всё должно быть как прежде.

Голос его был ровным, но дружинники знали: он зол.

Серый подошёл к воеводе.

– Они вернутся. Их будет больше.

Микула кивнул:

– Знаю. Но людей мало. Князь подмогу не шлёт. Придётся самим.

Он отправил Серого помогать травнику. Светлица была тёмной, пахла дымом и кровью. На лавках лежали раненые. Старый ведун ходил от одного к другому, шептал молитвы, вытаскивал стрелы. Ждан приносил воду, утирал пот. Серый стоял у входа, наблюдая. Он понимал: если половцы вернутся, светлица переполнится.

И они вернулись.

На следующий день степь снова зашевелилась. Конные отряды кружили, поднимая пыль.

Серый подошёл к Микуле:

– Через лес можно выйти им в тыл. Я знаю тропы.

Воевода долго смотрел на него, потом кивнул:

– Попробуем.

Серый вёл десяток дружинников по узким тропам. Они шли бесшумно, скрытые елями и дубами. Серый чувствовал лес, как другие чувствуют меч.

Когда половцы ринулись к заставе, удар пришёл с тыла. Русские выскочили из леса, как тени. Степные растерялись. Их строй дрогнул.

Микула поднял меч:

– Вперёд!

Ударили с двух сторон. Половцы не выдержали. Их натиск рассыпался. Кони неслись прочь, оставляя щиты и стрелы.

Застава выстояла.

Вечером дружинники сидели у костра. Сначала говорили о половцах. Потом – о Сером.

– Видели, как он нас вывел? – сказал один. – Я думал, заблудимся.

– Странный он, – хмыкнул другой. – Ни радости, ни крика. Будто всё знал заранее.

Седой дружинник поднял голову:

– Он лес чувствует. Без него мы бы легли.

– А может, он и не человек вовсе, – пробормотал кто‑то.

– Не мели чепуху, – резко ответил седой. – Человек он. Но особый.

Толпа притихла. Каждый думал своё. Но все понимали: хитрость Серого спасла им жизнь. А сам «герой» в это время стоял за избой, в тени. Он слышал каждое слово. И уважение, и страх. И то, что он «не человек». Это резало сильнее стали.

«Я не ищу славы, – думал он. – Я просто делаю то, что должен».

Он растворился в ночи. Внутри – ни гордости, ни обиды. Только холодное спокойствие дозорного, который знает: завтра снова придётся смотреть в степь.

После победы имя Серого звучало в каждом разговоре. Елисей слушал это с каменным лицом. Зависть жгла его.

«Что он сделал? – думал он. – Провёл по тропам. И всё. А теперь – герой».

Он пытался смеяться над Серым, но дружинники лишь отмахивались. Тогда в голове Елисея родился другой замысел: подставить Серого. Показать, что он не герой, а хитрец.

Он нашептывал ратникам:

– Слишком уж часто он в лес уходит…

– Слишком уж знает, когда половцы придут…

– А не ведёт ли он их сам?

Слова его были ядовиты. Они сеяли сомнения. Разлад. Страх. Серый чувствовал это. Холодный взгляд в спину. Шёпот за спиной. Он молчал. Но понимал: Елисей ждёт случая ударить. Не мечом – словом. И это было опаснее любого набега.

Ночью, когда застава спала, Елисей тихо поднялся, огляделся и бесшумно подошёл к лежаку Серого. Он вынул из-за пазухи узелок сухих трав, перевязанный красной ниткой, и птичью кость – всё это выглядело так, будто принадлежало ведьмаку. Он осторожно сунул под подушку Серого и так же тихо исчез в темноте.

Утром, когда дружина собиралась в дозор, Елисей, проходя мимо, нарочно задел подушку Серого. Она упала, и «ведьмовские» вещи высыпались на пол.

– Гляньте, на чём спит наш Серый! – громко сказал он. – Колдовское добро, не иначе.

Дружинники замерли. Кто‑то перекрестился, кто‑то отступил назад.

– Я ж говорил, – продолжал Елисей, – он слишком хорошо лес знает. Может, не сам он тропы ищет, а нечистая сила ему шепчет.

Серый молчал. Он смотрел на узелок и понимал: это подстава. Но слова Елисея уже пустили корни. Молодые переглядывались, старшие хмурились. Недоверие обволакивало Серого, как холодный туман. Он понял: теперь каждый его шаг будут мерить чужими глазами.

Когда Микула узнал о случившемся, лицо его оставалось спокойным, но внутри всё кипело. Он видел, что Серый нужен заставе, но понимал: подозрения опаснее половцев. Завистливый язык может натворить беды больше, чем сабля. Он решил опередить беду.

Утро было серым и холодным. Микула собрал дружину и объявил:

– Еду в Рыков. Со мной – Серый.

Он не стал объяснять, что хочет сам разобраться, кто этот парень. Дружина загудела. Поездка в Рыков – дело опасное. На дорогах разбойники, а от «тихони» какой прок?

Кто‑то шепнул:

– Ведьмак околдовал воеводу…

Серый лишь кивнул. Ни удивления, ни протеста. Его спокойствие только усиливало подозрения.

Микула поймал на себе недовольные взгляды. Многие надеялись поехать с ним – ради добычи или княжеской милости.

– Ещё трое со мной, – сказал он, чтобы погасить ропот, и назвал имена.

Спорить никто не решился. Но в глазах осталась тень недовольства. Один из молодых даже перекрестился, шепнув: «Ведьмак…» Микула видел всё это и молчал. Он знал: дорога в Рыков станет испытанием для всех. Подозрения – яд. И лучше взять Серого с собой, чем оставить среди шёпотов.

Отряд выехал. Микула и Серый впереди, трое дружинников – следом. Каурый конь под воеводой нервно перебирал копытами, будто чувствовал тревогу хозяина. Дорога была ухабистой. Микула ехал молча, погружённый в мысли. Серый держался рядом, спина прямая, взгляд устремлён вдаль. Иногда воевода ловил его взгляд – спокойный, внимательный, будто Серый изучал его так же, как изучал лес.

На привале Микула попытался разговорить его – о зверях, о чащах, о тропах. Серый отвечал коротко, избегая смотреть в глаза. Казалось, он поставил между собой и миром стену. После трапезы Серый взял бурдюк и пошёл к ручью. За спиной услышал шёпот:

– Видишь, ни слова не скажет. Будто знает, что мы думаем.

– Если ведьмак – конечно знает, – ответил другой.

Микула слышал. И молчал. В нём боролись уважение и сомнение. Серый вернулся, поставил котелок на огонь, бросил в воду горсть трав. Аромат наполнил поляну. Он разлил отвар по кружкам и протянул одну Микуле. Воевода взял, но не пил.

– Да ты пей, – усмехнулся Серый. – Душица, чабрец, смородина. Согреет лучше сбитня.

Он протянул кружку ближайшему дружиннику. Тот понюхал, сделал глоток – и улыбнулся:

– Душица. Маманя такой делала. Пейте, дурни, обычные травы.

Второй дружинник хмыкнул:

– Обычные ли? Может, потому и лес ему подчиняется, что он с ним одним языком говорит.

Серый усмехнулся – без веселья:

– Лес не слушается меня, Богдан. Я слушаю его. Кто умеет слушать – тот и дорогу найдёт.

Микула смотрел на него пристально.

– Кто ты такой, Серый? – спросил он наконец. – Откуда в тебе всё это?

Серый вздохнул:

– Хотел бы и сам знать, воевода. Сирота я. Ты мне как отец, застава – как мать.

Они двинулись дальше. Дорога свернула в низину. Листья, смешанные с грязью, липли к копытам. Туман стелился по земле, скрывая путь. Лес стоял серый, ветви нависали над тропой, будто пытались удержать путников.

Серый почувствовал тревогу раньше, чем увидел разбойников. Они выскочили из кустов, преградив путь.


## Глава 4


– Ну вот, – процедил Богдан. – Говорил же, тихоня нам не помощник.

Но Серый уже действовал. Он быстро оценил местность и крикнул:

– Влево, к дубам! Там тесно – не окружат!

Дружинники рванули к деревьям. Разбойники потеряли строй. Серый выхватил меч. Движение – быстрое, уверенное, будто он делал это всю жизнь. Первый налетчик бросился на него – Серый шагнул в сторону, ударил по руке, выбил оружие. Второго встретил точным ударом в плечо.

Микула, сражаясь рядом, мельком взглянул и одобрительно крякнул. В Сером он увидел не только дозорного – воина. Его движения были холодными, точными, без лишней ярости.

– К дубам! – крикнул Серый.

Дружинники заняли удобное место. Теперь разбойники не могли окружить их. Каждый налетчик попадал под удар. Схватка была короткой. Несколько тел осталось в грязи, остальные бежали. Дружинники тяжело дышали, переглядывались – и наконец рассмеялись.

Богдан присвистнул:

– Ловко ты их, Серый. Откуда такая прыть? Втихаря тренировался?

Серый пожал плечами. Меч в его руке блестел тусклым светом.

– Просто надо было, – тихо сказал он. – Иначе убили бы.

Микула подошёл, серьёзный:

– Не думал, что в тебе такая сила.

Серый отвёл взгляд:

– Я и сам не знаю, откуда.

Богдан хмыкнул:

– Ладно, Серый. Спасибо. Теперь знаем, что у нас не только глаза зоркие, но и меч лишний.

Запах крови и мокрой земли висел в воздухе, но вместе с ним – облегчение. К сумеркам дорога вывела их к высоким деревянным стенам Рыкова.

Сырые брёвна частокола темнели под сгущающимся небом. Над воротами возвышалась дозорная башня, и в её проёмах мерцали силуэты стражников. Тяжёлые створки ворот были распахнуты настежь, открывая шумный, живой город.

За стенами кипела жизнь. Узкие улицы, утоптанные грязью; ряды лавок; запах дыма, свежего хлеба и горячего железа. Люди спешили по делам – кто с корзинами, кто с вёдрами, кто с ножом или топором за поясом. Крики торговцев смешивались с лаем собак, а звон молота из кузницы отдавался в груди.

Дома стояли тесно, крыши покрыты серым драньем, кое‑где виднелись резные наличники. Над всем этим возвышался княжеский терем – светлый, высокий, с резными балками. Он казался чужим, почти нереальным на фоне низких изб.

Отряд приграничных дружинников въехал в Рыков. Микула ехал впереди, оглядываясь, будто искал кого‑то в толпе. Его конь фыркал, чуя непривычные запахи. Город жил своей жизнью, и прибытие небольшого отряда почти никто не заметил. Они свернули на более широкую улицу и направились к терему. Чем ближе подъезжали, тем тише становился город. Перед воротами стояла стража. Увидев всадников, стражники обнажили мечи.

Пограничники спрыгнули с коней. Микула шагнул вперёд:

– Мы с дальней заставы. К князю по делу. Я воевода – Микула.

Стражники переглянулись, не спеша опускать оружие. Один уже открыл рот, чтобы что‑то сказать, как из‑за ворот вышел высокий человек в богатом кафтане. Шаг уверенный, лицо суровое – Ратибор, главный воевода Рыкова.

– Микула! – окликнул он. Стража сразу отступила. – Давненько не виделись, брат. Что привело тебя?

Микула поклонился, но голос его был твёрдым:

– Дело важное. Половцы зачастили, как вороны на падаль. Бьют деревни, бьют заставу. Люди гибнут. Надо князю знать, что творится.

Он умолчал о Сером. Дружинники заметили это. Серый стоял позади, опустив глаза, будто и не ждал, что его назовут. Ратибор нахмурился:

– Слухи доходили… Но коли сам Микула явился – дело серьёзное. Князь услышит тебя первым. Пропустить!

Он уже разворачивался, но взгляд его задержался на Сером.

– А это кто? Тот самый дозорный? – Ратибор положил руку Серому на плечо, рассматривая его. – Помню тебя. Удивил тогда – не силой, а хитростью.

Серый слегка склонил голову.

– Рад видеть тебя в Рыкове, – сказал Ратибор. – Не каждый дозорный до князя доезжает.

Они вошли во двор терема. Городской шум остался позади. Здесь всё было просторнее, строже, чище. Дружинники вели коней под уздцы, а Серый чувствовал, как внутри него что‑то сжимается. Он словно шагнул в другой мир.

Его взгляд скользил по высоким стенам, по лицам людей, по двору, где суетились дворовые и дружинники. Всё казалось чужим – слишком тесным, слишком шумным, слишком насыщенным запахами. Он привык к дыму костров, к хвое, к степному ветру. А здесь воздух был тяжёлым: густой дым кузниц, кисловатый дух навоза, конский пот, запах копчёного мяса и свежего хлеба. Всё это давило, лишало воздуха.

Но среди этой чуждости что‑то вдруг отозвалось в нём тихим, непрошеным откликом. Будто под кожей шевельнулась память, которой у него не было. Будто запахи и звуки этого двора были не только чужими – но и смутно знакомыми. Как будто он уже бывал здесь. Или должен был быть.

Микула с Серым и дружинниками остановились в гостевых хоромах. Ратибор распорядился выделить воеводе отдельную горницу, а его людей разместить в длинной избе рядом с младшей рыковской дружиной. Пока слуги готовили покои, приграничники решили пройтись по городу.

Горожане смотрели на них, как на диковинку. Кто‑то останавливался, провожая взглядом, кто‑то отступал в сторону, освобождая дорогу. Одежда пришлых была простой, потёртой, пропитанной дымом костров и степной пылью. Лица – обветренные, загорелые, с глубокими складками у глаз. Для жителей Рыкова, привыкших к тесным улицам, рынку и ремесленным дворам, они выглядели чужими, почти дикими.

Женщины шептались, пряча улыбки:

– Гляди, какие грозные…

Дети тянулись ближе к служивым, но матери быстро оттаскивали их за рукава. Торговцы косились настороженно, будто опасались, что эти люди принесли с собой не только вести, но и беду. Серый чувствовал это особенно остро. Каждый взгляд был как прикосновение – испытующее и оценивающее. В одних читалось любопытство, в других – недоверие, даже страх. Но было и уважение: к силе, к простоте, к людям, которые живут там, где каждый день может стать последним.

Дружинники пробирались сквозь базарную толпу, когда впереди раздался шум – резкий, тревожный, будто кто‑то опрокинул прилавок или началась драка. Толпа зашевелилась, голоса поднялись, и Серый инстинктивно шагнул вперёд, вслушиваясь в гул.

У лавки с мёдом и сбитнем сцепились двое парней. Толпа раздвигалась, освобождая место для драки. Один – худой, в простой одежде, другой – высокий, плечистый, в дорогой шапке и ярком поясе. Он смеялся, выкрикивая что‑то на языке, которого Серый не знал, и размахивал кулаками так, будто драка была для него развлечением.

– Это Вадим1[1], сын боярина Глухого! – прошептал кто‑то.

– Ну так что хотеть? Имя само за себя говорит. Как и у папаши – тот тоже ничего слышать не желает про похождения отпрыска, – ответили ему.

Боярич бился не ради денег и не ради обиды – ради зрелища. Толпа гудела: кто‑то подбадривал, кто‑то осуждал. Серый смотрел молча. Он не одобрял эту шумную потасовку, но в глубине души чувствовал странное родство с этим дерзким юнцом. В Вадиме было что‑то живое, непокорное – то же желание бросить вызов миру, даже если мир тебя не принимает. То же одиночество в толпе. Тот же поиск признания – только выраженный не в молчаливой стойкости, как у Серого, а в браваде и кулаках.

В какой‑то момент их взгляды встретились. И Серый увидел – за показной удалью скрывалась боль. Словно он смотрел в кривое зеркало: его собственная чуждость отражалась в чужой браваде. Боярич тоже был чужим среди своих.

Стража вмешалась, разняла дерущихся. Вадим лишь усмехнулся, отряхивая кафтан. Но в глазах Ратибора, наблюдавшего издалека, мелькнуло раздражение.

«С глаз долой надобно бузилу боярскую, – подумал он. – Хорошо, что Микула тут. Заберёт задиру с собой. Пусть силу показывает на границе, а не на рынке отца позорит».

Наутро князь должен был принять Микулу.

– Ты идёшь со мной, – сказал воевода, положив тяжёлую руку Серому на плечо. – Глаза держи открытыми. В хоромах всё иначе, чем на заставе. Там каждое слово – с подвохом, каждый взгляд – с тайным смыслом. Подмечай всё: кто шепчется, кто косо смотрит, кто молчит, когда должен говорить, и кто говорит, когда лучше бы молчал.

Серый кивнул. Он привык высматривать опасность в степи, но теперь ему предстояло искать её среди людей. Это было новым испытанием.

– Мне твоя чуйка нужна, паря, – добавил Микула. – Ты видишь то, что другим невидимо. На границе это спасает жизнь. Здесь может спасти честь.

Тяжёлые двери распахнулись, и Серый шагнул вслед за воеводой в княжеские хоромы.

Внутри пахло воском и ладаном. Воздух был густой, как в церкви. Свет свечей дрожал на резных стенах, и каждый отблеск казался живым. Серый скользнул взглядом по присутствующим. Бояре сидели по сторонам – молчаливые, но глаза их бегали. Один шептался с соседом, прикрывая рот рукавом. Другой смотрел прямо, но слишком пристально, будто проверял, кто вошёл. В углу стоял молодой дружинник, и рука его то и дело касалась рукояти меча.

На столе перед князем лежали свитки, но он их не читал. Лицо спокойное, но пальцы медленно постукивали по подлокотнику – будто считали удары. Серый понял: князь волнуется. Микула поклонился. Серый остался чуть позади, молча, но глаза его бегали по хоромам. Он заметил, как один боярин отвёл взгляд, когда князь заговорил, а другой слишком поспешно закивал.

– Княже, дозоры наши слабы, – начал Микула. – На границе неспокойно. Дал бы ты мне ещё людей…

Князь поднял руку, прерывая его.

– Брат мой, Всеволод Стародубский, ныне нужду имеет, – сказал он, прищурившись. И смотрел он не на Микулу – на Серого. В глазах князя мелькнуло любопытство.

– Он отправил посла к Чёрному хану, – продолжал князь. – Половцы станут ему силой против соседнего князя. Они пройдут через мои земли. Так что, Микула, дозор держи, но не мешай им. Пусть проходят свободно.

Серый вздрогнул. Половцы – враги. Те, кого он высматривал ночами. Те, кто убивали дозорных. Те, кто оставили Ждана сиротой. А теперь князь велит пропустить их, словно друзей. В груди поднялась тревога.

«Как так? – думал он. – Врага в союзники? Ради междоусобной брани? Против своих же русичей?»

Он посмотрел на Микулу. Тот нахмурился, но промолчал. Взгляд князя снова скользнул к Серому. Он рассматривал юношу внимательно, будто пытаясь вспомнить что‑то важное. Линия скул, взгляд из‑под бровей, молчаливая стойкость – всё это будило в нём смутное воспоминание.

«Кого же ты мне напоминаешь, волчонок? – думал Ярополк. – Видел такие глаза… но где? На поле брани? В тереме? В детстве?»

Образ ускользал, как дым. Князь нахмурился, постукивая пальцами по подлокотнику. Он привык всё знать. А тут – загадка. Серый стоял спокойно, не догадываясь, что его взгляд пробуждает в князе тени прошлого.

Князь помолчал, будто взвешивая слова, и наконец сказал:

– Есть ещё просьба к тебе, воевода. Возьми с собой на приграничье боярского сына Вадима. Силы в нём много, да толку мало. В городе он только позорит отца драками. Пусть на границе силу свою применит.

Это была не просьба – приказ. Микула кивнул. Он знал: граница быстро покажет, кто чего стоит. Там Вадим либо сломается, либо станет воином.

Серый же, стоя позади, неожиданно почувствовал лёгкую радость. Вадим ему нравился – дерзкий, шумный, но живой. В нём было что‑то, что Серый понимал.

На следующий день, едва рассвело, отряд выехал обратно к заставе. Микула ехал впереди – молчаливый, сосредоточенный. За ним – Богдан и двое товарищей, оживлённо обсуждавшие рыковских девиц и сладость городской жизни.

– Да кабы у нас рядом бабы были, – донёсся до Серого голос Богдана, – жизнь бы веселее шла.

Замыкали отряд Серый и Вадим. Боярич то и дело бросал громкие реплики, будто хотел доказать, что ему не страшно:

– Ну и что, дозор? Думаете, половцы меня испугают? Ха! Я им покажу!

Серый молчал, но наблюдал краем глаза. Вадим сидел в седле уверенно, плечи широкие, руки крепкие. Но говорил он слишком громко – так говорят те, кто пытается заглушить собственные сомнения.

Микула, не оборачиваясь, бросил:

– На границе слова не помогут. Там сила нужна – да не в кулаках, а в терпении.

Вадим усмехнулся, но замолчал. Микула знал таких: бравада – это броня. Под ней всегда боль и желание доказать себе, что ты чего‑то стоишь.

К вечеру остановились на ночлег. Ночь была холодной. Все устроились вокруг костра. Серый и Вадим остались на догляде. Микула сидел чуть в стороне, точил нож, прислушиваясь. Вадим долго молчал, глядя в огонь. Потом его плечи опустились, будто тяжесть навалилась.

– Ты думаешь, я просто бузила? – тихо сказал он. – От дурака? Нет… я так бунтую.

Серый поднял глаза. Не перебивал. Слова сами рвались из Вадима:

– Мать моя была из степи. Умерла, когда мне десять было. Отец женился снова, там сын родился. А про меня… забыли. Старшему брату тоже не до меня. Я чужой в своём доме. Вот и чудил. Хоть кто‑то смотрел на меня. Хоть толпа кричала.

Он усмехнулся криво, но глаза блестели от боли.

– На рынке я живой. А дома – пустота.

Серый молчал, просто слушал. И это молчание оказалось сильнее любых слов. Вадим посмотрел на него почти с надеждой:

– Ты ведь тоже… чужой, да? Я по глазам вижу.

Серый кивнул едва заметно.

– Чужой.

Вадим выдохнул, будто камень с плеч упал.

– А чудно выходит, – сказал он, глядя в огонь. – Я кричу, чтоб меня заметили. А ты молчишь… чтоб тебя заметили. Я б так не смог.

Серый протянул ему сухую ветку для костра. Вадим взял. В этом простом жесте было больше понимания, чем в длинных речах. Микула слышал их разговор. Он не вмешался, но в его глазах мелькнуло удовлетворение: Серый действительно умел «чуять» людей.


## Глава 5


Прошло недели две и как-то вечером, когда дозор сменили и костры разгорелись, Вадим подсел к Серому и ткнул локтем:

– Слышь, Серый… Пошли в деревню. Мы со Жданом ходили – девки там загляденье.

Серый пожал плечами:

– Не до того мне.

– Да ладно! – Вадим отмахнулся. – Молодой ты, кровь горячая. Найдём тебе подружку. Или вдовушку. Та и накормит, и приголубит.

Серый покраснел. Вадим заметил – и расхохотался:

– Постой… Ты что, и вправду… ни разу?

Серый молчал.

– Ох ты, лесной волчонок! – Вадим смеялся так, что двое у костра обернулись. – Семнадцать лет, а бабу не видел! Да это ж грех – в степь идти, бабу не познавши!

– Угомонись, – буркнул Серый.

– Не-не, брат. Это надо исправлять. Пошли. Девки добрые, весёлые. Ты только рожу не криви – остальное само выйдет.

Серый вздохнул. В груди мешались смущение, тревога и любопытство.

– Ладно, – тихо сказал он. – Пойдём. Только без глупостей.

– Вот это другое дело! – Вадим вскочил и потянул его к воротам.

Ближайшая деревня была маленькой, но шумной по вечерам. Когда они подошли к первому двору, Серый замедлил шаг.

– Не мешкай, – подтолкнул Вадим. – Девки любят решительных.

Из-за плетня выглянула рыжеволосая девчонка – глаза как угольки.

– О, дружинники пожаловали. Чего ищете?

Вадим расплылся в улыбке:

– Добра, тепла и ласки. А ещё – компанию для нашего Серого.

Девчонка смерила Серого взглядом. Он смутился, опустил глаза.

– А чего он такой тихий? – спросила она.

– Робеет, – ответил Вадим. – Он у нас как волчонок: если не тронешь – не укусит.

– А если тронешь? – прищурилась она.

Серый вспыхнул. Девушки засмеялись – добродушно. Одна, самая спокойная, подошла ближе, протянула кусок пирога:

– На, поешь. А то стоишь, как потерянный.

Серый взял пирог дрожащими пальцами. Девушка улыбнулась тепло:

– Привыкнешь. Мы не кусаемся.

Постепенно он начал дышать ровнее. Смех перестал резать слух. Голоса стали мягче. И он поймал себя на том, что смотрит на ту самую спокойную девушку – и ему нравится её улыбка. Вадим подмигнул:

– Вот видишь, Серый. Живой ты. Всё у тебя впереди.

Когда они возвращались на заставу, ночь уже легла плотным покрывалом. Луна висела низко, трава хрустела под ногами. Серый шёл молча. Вадим – довольный, как кот у печи.

– Видел, как девки на тебя смотрели? А ты всё в тень да в тень. Эх ты, волчонок…

Серый не отвечал. Мир казался шире и теплее. И это было странно. И приятно. И тревожно. У ворот он оглянулся в сторону деревни. В груди что‑то шевельнулось – лёгкое, непривычное.

– Чего застыл? – спросил Вадим.

– Ничего, – тихо ответил Серый.

Но это было не «ничего». Он лёг на своё место, укрылся плащом, но долго не мог уснуть. Перед глазами всплывали улыбки, свет в окнах, запах пирогов. И он сказал Вадиму, еле улыбнувшись:

– Какой день надо сызнова сходить.

Но Вадим уже храпел.

Лиха беда начало. После того дня молодые ратники в деревню зачастили. Как-то Серый, Вадим и Ждан снова шли на веселье – развеяться, поговорить с девками, хлебнуть тёплого кваса. Шли, смеялись, толкались, спорили, кто первым добежит до колодца. Но, подойдя ближе, они сразу почувствовали неладное.

Деревня стояла тихая, как вымершая. Ни дыма из труб. Ни собачьего лая. Только редкие, глухие крики доносились из центра.

– Что за… – начал Ждан.

Серый резко схватил его за рукав и втянул за угол ближайшей избы.

Они прижались к стене, по очереди выглядывая. На улице стояли вооружённые ратники – человек десять. Не половцы. Свои. Русские. Они торопливо грузили на телеги мешки, сундуки, утварь. У крыльца плакала старуха – один из ратников толкнул её прикладом, и она упала в грязь.

Серый почувствовал, как внутри всё сжалось. А потом он увидел девиц – троих. Молодые, испуганные, с верёвками на запястьях. Их подталкивали к телеге, как скот. Одна попыталась вырваться – получила удар по спине и согнулась.

– Да чтоб вас… – прошипел Серый, уже вырываясь из-за угла. – Сейчас я…

Но Вадим вцепился в него обеими руками.

– Стоять! Ты что, с ума сошёл?!

– Ты что, брат, ослеп?! – Серый едва не рвал его руки. – Это не сбор дани! Это произвол! Мы же не можем…

– Можем! – Вадим резко развернул его к себе. – Это не половцы. Это наши. Видишь того, в красном кушаке?

Серый снова выглянул. Крупный бородатый ратник отдавал приказы, не скрывая лица.

– Видал? – прошипел Вадим. – Знаешь кто это?

Серый покачал головой.

– Это человек боярина Путяти, – сказал Вадим почти беззвучно. – Холоп из его малой дружины. Я его в городе видел.

Ждан побледнел.

– Так это… по приказу?

– А ты как думаешь? – Вадим сжал зубы. – Свои деревню грабят. Девок повезут на продажу. Это не разбой. Это хуже.

Серый снова рванулся вперёд:

– Тем более надо остановить!

– Да очнись ты! – Вадим едва не ударил его. – Нас трое. Их – десяток. И за ними боярин стоит. Ты знаешь, кто такой Путятя?! Если высунемся – нас же обвинят. Скажут, что мы на своих напали.

Серый замер. В груди кипело – злость, бессилие, стыд. Он смотрел, как телеги трогаются, как девицы плачут, как ратники смеются, будто делают обычное дело. Кулаки сжались сами собой. Он никогда ещё не чувствовал себя таким беспомощным.

Телеги скрылись за поворотом. Деревня осталась пустой, ограбленной – как после степного набега.

– Это надо Микуле рассказать, – тихо сказал Ждан.

Когда трое ворвались в заставу и, перебивая друг друга, рассказали, что видели, Микула слушал молча. Стоял, опершись руками о стол, и только мышцы на скулах ходили туда‑сюда. Когда они договорили, в казарме повисла тяжёлая тишина.

– Люди… Путяти? – спросил он наконец, почти шёпотом.

– Я его холопа узнал, – подтвердил Вадим. – Он там всем заправлял.

Микула выпрямился. Лицо стало каменным. Он прошёлся по комнате, тяжело ступая, будто каждый шаг давался с трудом и остановился перед Серым.

– Ты хотел на них кинуться?

Серый кивнул. Микула вздохнул – горько, но не сердито.

– Глупо. Но по‑мужски. – Он положил руку Серому на плечо. – Только сила тут не поможет. Тут ум нужен. И осторожность.

Он повернулся к Вадиму:

– Ты правильно сделал, что удержал его.

Воевода подошёл к двери, выглянул наружу, убедился, что никто не подслушивает, и вернулся.

– Слушайте внимательно, соколы мои, – сказал он тихо, но так, что у всех троих по спине пробежал холодок. – О том, что видели в деревне – молчок. Увидели – забыли.

– Но как же… – начал Ждан.

– А так же, салабон, – перебил его Микула. – Это пахнет смутой. А смута хуже любой войны.

Ждан сглотнул.

– Что делать будем?

Микула медленно выдохнул:

– То, что должны делать дозорные. Следить. Если ещё раз такое случится – я сам поеду к князю Ярополку. Он должен знать. И если Путятя замышляет измену – мы его остановим. Он снова посмотрел на Серого:

– Запомни, парень: враг не всегда приходит в чужой одежде. Иногда он носит ту же кольчугу, что и ты. И такой враг – самый опасный.

Дней через десять заставу снова взбудоражило.

Вечер был тихим, тягучим. Солнце коснулось горизонта, и степь впереди казалась медной, будто залитой расплавленным металлом. Дозорные лениво переговаривались. Что охранять, если по приказу князя половцам дорога открыта? И вдруг с вышки раздался крик:

– Степь движется!

Микула поднялся на вышку. По дороге медленно двигалась телега. Лошадь шла усталым шагом. На телеге – двое людей и два сундука, крепко стянутые ремнями. Никакой охраны.

– Половцы? – выдохнул дозорный.

– Нет, – тихо сказал Микула. – Половцы так не ездят.

Он долго смотрел, сжимая перила так, что побелели костяшки.

– Богдан, Вадим, Серый! – окликнул он. – Запытайте пришлых.

Парни вышли за ворота.

– Как думаешь, кто такие? – спросил Вадим.

– Наши, – ответил Богдан. – Русичи.

– Наши? – Вадим нахмурился. – А чего со стороны степи идут?

– Челядь боярская, – мрачно сказал Богдан. – Приторговывают добром да людьми. Давняя грязь. Но чтоб вот так открыто…

Серый почувствовал, как внутри всё похолодело.

– Людьми? – тихо сказал он. – Это же свои…

– А боярам что? – Богдан горько усмехнулся. – Для них люди – товар. Сегодня продали половцам, завтра – кому другому. Видишь сундуки? Там серебро. Или меха. Или оружие. Плата за души.

Вадим прищурился:

– За души тех, кого давеча пленили в деревне…

– И что ты предлагаешь? – резко повернулся Богдан. – Отобрать добро? Это не разбойники. Это боярские люди. За ними власть. Скажут, что это бакшиш от Чёрного хана нашему князю. Или его брату. Или того пуще – Черниговскому. И если мы полезем – нас же в яму.

– Неужто Ярополк знает? – тихо спросил Серый.

– Не ведаю, – сказал Богдан. – Может, не знает. А может, и в доле.

Он поднял меч в сторону телеги и громко крикнул:

– Кто такие и что везёте?!

Холоп Путяти спрыгнул с телеги. В руках – грамота с княжеской печатью.

– Дары князю, – сказал он уверенно. – Сопроводительная грамота от воеводы. Приказано провести груз до хором.

Вадим прочитал вслух:

«По воле князя и по слову воеводы велено провести поклажу и людей, что при ней, без задержки. Никому не препятствовать».

– Какого воеводы? – крикнул Микула сверху.

– Воеводы Вышаты.

Микула долго молчал. Потом тяжело вздохнул:

– Сопроводить до Рыкова. Пусть идут.

Никто не осмелился перечить. Телега тронулась. Скрип колёс тянулся по степи, как издёвка. Серый смотрел им вслед. В груди кипела ярость. Но это была ещё не ярость. Настоящий гнев пришёл позже.


## Глава 6


На следующий день, ближе к полудню, небо затянуло серой пеленой. Ветер тянул с юга сухую степную пыль, и Серый с самого утра чувствовал себя так, будто воздух стал тяжелее и он не может дышать. Он ходил по заставе, принюхиваясь к ветру, словно зверь, который заранее знает: скоро грянет гром, вернее – беда.

Товарищи занимались обычными делами – точили оружие, чинили одежду, варили похлёбку. Но Серый чувствовал, как внутри него что‑то натягивается, будто тетива лука, готовая сорваться. И вдруг дозорный на вышке закричал так, будто увидел саму смерть:

– Степь шевелится! Половцы идут!

Ратники бросились к стене. Серый взлетел на вал, сердце билось в горле. Он знал приказ князя, но всё равно ждал привычного – резкого, стремительного набега. Но по степи двигалась орда. Не рывком, не скачкой – ровной чёрной лентой, спокойно, размеренно, будто по своей земле. Сотни всадников. Чёрные кафтаны. Тёмные кони. Жёлтые знамёна, колышущиеся на ветру. Ни крика, ни выстрела – только тяжёлый, глухой топот.

– Леший меня дери… – прошептал Вадим. – Они идут… прямо на нас.

Но орда, не ускоряясь, обогнула заставу и пошла дальше – как поток, которому открыли ворота. Серый стоял, вцепившись в рукоять меча, и не мог отвести глаз.

– Это… неправильно, – выдохнул он. – Это… предательство.

– Это княжье дело, – сказал проходящий мимо Микула. – А власть всегда с душком падали.

– Но как… как можно впустить половцев? На нашу землю? Они же враги!

– Сегодня – сотоварищи, – сказал Микула. – Завтра – снова враги. Так было всегда.

Серый смотрел на орду и чувствовал, как внутри него ломается что‑то важное. Мир, который он знал, трещал по швам. Он вдруг понял, что враг может войти не через пролом в стене, а через ворота, распахнутые по приказу князя. И опасность может прийти не из степи – а из собственных земель. Он всматривался в половцев – и вдруг увидел Его.

На вороном коне ехал Карахан. Чёрный хан. Тот самый, чьи люди жгли деревни. Чьи стрелы находили цель в любой тьме. Чьё имя матери шептали детям, чтобы те не плакали.

Карахан был величественен и страшен. Длинный чёрный кафтан, расшитый серебром. Меховой ворот. Высокие сапоги. Шапка странной формы. Лицо – узкое, резкое, будто вырубленное ножом. Глаза – жёлтые, как у степного волка. Но больше всего Серого поразил взгляд. Тяжёлый. Цепкий. Холодный. Взгляд, от которого хотелось отвести глаза, но было невозможно.

Карахан проезжал мимо, и его взгляд скользил по ратникам. И вдруг – на долю секунды – остановился на Сером. Мгновение. Но Серому показалось – вечность. Будто холодный нож прошёл сквозь него. Но ему было достаточно мига, чтобы понять, что перед ним не просто воин, а настоящий властитель, привыкший к повиновению и страху. Он выдохнул только тогда, когда хан отвернулся.

И где‑то глубоко внутри Серого шевельнулось странное чувство. Не страх. Не предчувствие беды. Скорее – холодная тень, лёгшая на сердце. Будто кто‑то шепнул:

«Запомни его. Он ещё вернётся в твою жизнь».

– Ты чего побледнел? – тихо спросил Вадим.

– Он… видел меня. И смотрел так… – Серый не договорил.

Вадим фыркнул:

– Да он на всех так смотрит. Я его раз видел. Взгляд, как у хищника на добычу.

– Где ты его видел? – удивился Серый.

– Он приезжал к нам в хоромы, когда маманя умерла. Он мне… ну, какой‑то там дядька. Седьмая вода на киселе. Хотел забрать меня. Да я не поехал. Я – русич крещёный. Не моё место в ханском стане.

Серый уставился на него так, будто Вадим признался, что дружит с самим лешим.

– Ты… родня ему? Чёрному хану?

– Да какая там родня, – отмахнулся Вадим. – Двоюродная плетень нашему забору. У степняков полстепи друг другу родня.

Серый нахмурился. В груди неприятно кольнуло – то ли тревога, то ли зависть, то ли просто непонимание.

– И ты видел его вблизи?

– Видел, как тебя. Стоял у нас в дверях, как тень. Глаза – колючие. Смотрит – будто решает, стоит ли тебя брать с собой или лучше сразу прирезать.

Серый сглотнул. Карахан ему показался именно таким.

– И ты… отказал ему?

– А что мне было делать? – Вадим усмехнулся, но без веселья. – Маманя сказала: «Не ходи к ним. Не твоя дорога». Вот я и не пошёл.

Серый снова посмотрел туда, где исчезала чёрная орда.

– Не нравится мне этот хан, брат, – тихо сказал он.

Вадим хлопнул его по плечу:

– Да брось. Нам своё делать. А что он на тебя глянул… может, морда твоя ему знакомой показалась.

Серый не улыбнулся. Он всё ещё чувствовал на себе тот взгляд – тяжёлый, холодный, как сталь. И понимал: ничего тут не случайно. Он долго молчал. Потом тихо сказал:

– Вадим…

– А?

– Ты мог бы меня научить?

– Чему?

Серый почесал затылок:

– По‑ихнему балакать. Хоть чуть‑чуть. Чтобы понимать, что они меж собой шепчут. И… грамоты княжьи читать. Я ж неграмотный. А нынче без грамоты – как слепой.

Вадим уставился на него так, будто Серый попросил научить его летать.

– Ты серьёзно?

– А чего тут несерьёзного? – буркнул Серый. – Хочу понимать, что вокруг творится. Что говорят. Что пишут. Чтобы не стоять, как пень, когда грамоту показывают. И… – он замялся, – и чтобы, если судьба сведёт меня с тем ханом ещё раз… не быть уж совсем чурбаном.

Вадим тихо присвистнул:

– Ты, Серый, меня иногда пугаешь. Где ты, а где хан. Или ты ровней ему стать желаешь?

Серый смутился:

– Так научишь?

Вадим вздохнул, почесал щёку, потом усмехнулся:

– Ладно. Научу. И балакать, и грамоты читать. Только учти – язык степной хитрый, а грамота ещё хитрее.

– Да хоть какая, – Серый впервые за день улыбнулся. – Лишь бы учиться.

– Ну что ж, – Вадим хлопнул его по плечу. – Завтра после дозора начнём. Я тебе такие слова скажу, что Микула перекрестится.

Серый рассмеялся – коротко, но искренне.

Учились они после дозоров. Садились у стены – под факелом или под луной – на старое бревно, которое служило и лавкой, и столом, и подставкой для оружия. Вадим приносил кусок бересты, уголь, иногда – потрёпанную, никому не нужную грамоту. Серый садился рядом, выпрямлялся так старательно, будто от этого становился умнее.

– Ну что, школяр, – усмехался Вадим, – начнём с простого. Вот это – «аз».

Он чертил углём букву.

– А это – «буки».

– А это? – Серый тыкал пальцем.

– «Веди».

– А почему «веди»?

– А кто ж его знает. Так с давних времён повелось.

Серый морщил лоб, повторял вслух, путал буквы, злился, но не сдавался.

– Аз… буки… веди… – бормотал он, будто заклинание.

Вадим иногда хохотал:

– Ты так шепчешь, будто духов вызываешь.

– Да хоть духов, – огрызался Серый, – лишь бы в башку влезло.

Когда буквы начинали плыть перед глазами, Вадим переключался на степной язык:

– Ладно, хватит мучиться. Давай по‑ихнему. Слушай. «Ат» – конь.

– Ат.

– «Киши» – еда.

– Киши.

– «Тенгри» – небо. Бог.

– Тенгри…

– «Кара» – чёрный.

– Кара… как Карахан? Так вот почему «чёрный хан»! – Серый аж просиял.

И если грамота давалась ему тяжело, степной язык ложился удивительно легко – будто он был ему не совсем чужим.

– Ты, Серый, осторожнее, – шутил Вадим. – Заговоришь как степняк – Микула тебя к половцам зашлёт.

Серый фыркал, но внутри что‑то странно отзывалось – будто этот язык он уже когда‑то слышал.

На третий вечер их занятий Микула подошёл тихо, как всегда. Оба вздрогнули.

– Это что у вас тут за премудрости?

Серый вскочил, чуть не уронив бересту.

– Я… учусь, воевода.

Микула долго смотрел на него. Серый уже приготовился к насмешке. Но воевода лишь кивнул:

– Правильно. Грамота – сила. Кто читать умеет – того труднее обмануть.

Он перевёл взгляд на Вадима:

– А ты… и языку басурманскому его учишь? Слышал слова.

Вадим напрягся:

– Немного. Чтобы понимать, если что.

Микула вздохнул – устало, но без злости:

– Время такое… что и это может пригодиться. Только без глупостей. Язык знать – одно. А вот в степь лезть – другое.

Он уже уходил, но вдруг добавил:

– Молодцы вы. Учитесь. Глупость – хуже врага.

И ушёл. Серый смотрел ему вслед, ошарашенный:

– Это что… он похвалил нас?

– Похоже на то, – усмехнулся Вадим.

Жизнь Серого в те дни кипела так, что иной раз он засыпал, не сняв ни сапог, ни порток. Каждый час был расписан, каждый день – как натянутая тетива.

С рассветом – на стену.

Днём – в дозор.

Ночью – смена у ворот или обход по валу.

Он давно понял: служба на заставе – это не просто стоять с копьём. Это видеть дальше других, слышать раньше других, думать быстрее других. Микула гонял ратников так, что плечи ныли, а ноги гудели.

– Враг не ждёт, пока ты выспишься, – говорил он. – И половцы не станут жалеть того, кто медленный.

Серый впитывал каждое слово. Он хотел стать лучше – сильнее, быстрее, умнее. Особенно тяжко давалась верховая езда. Русичи ездили тяжело, прямо. А степняки – будто сливались с конём. Серый хотел научиться тому же. Вадим, то ли по крови, то ли по дружбе, учился вместе с ним.

Микула наблюдал молча, пока однажды не сказал:

– Что ты сжимаешь коня, как бочку. Дай ему дышать. Стань частью его.

Серый падал. Много. Больно. Но вставал – и снова в седло. Постепенно он научился вставать на стременах, разворачиваться в седле, стрелять на скаку, даже хватать с земли палку, не слезая.

– Гляди‑ка, – удивлялся Ждан, – скоро как степняк станешь.

Серый только усмехался. Он не хотел быть степняком. Он хотел быть лучше самого себя. А в свободное время – буквы. Аз… буки… веди… Он путал, злился, но продолжал.

С языком было проще: что видишь – то и называешь. Слова складывались в фразы, фразы – в предложения.

Ну и, конечно, девки. Как без них?

После тяжёлого дня хотелось и посмеяться, и позажиматься, и просто почувствовать себя живым. Серый не был ловеласом, но и затворником его не назовёшь. То с одной погуляет, то с другой. То на посиделки зайдёт, то на хороводы.

– Вы скоро разорвётесь, – смеялся Микула. – Днём – ратники, вечером – книжники, ночью – дух степной конями разгоняете, под утро – бабьи любимцы.

Серый и Вадим только отмахивались.

– Жить надо, пока живой, – как‑то сказал Серый.

Улыбка сошла с лица Микулы. Он тяжело вздохнул и подумал:

«В твоих словах, паря, правды больше, чем ты думаешь».

Но вслух ничего не сказал.

Серый реже, но всё же ходил в лес. Он бегал между деревьями, прыгал через корни, карабкался на стволы. Лес возвращал ему то спокойствие, которое забирали дозоры, учёба и молодая жизнь. Там он снова становился тем мальчишкой, что бегал босиком по мху. Но теперь он был сильнее, точнее и увереннее в себе.

Однажды он ушёл глубже, чем обычно. Хотелось тишины. Он бежал, пока дыхание не стало горячим, а мысли – пустыми. Потом перешёл на шаг, ступая мягко, обходя сухие ветки. Лес был тих, будто слушал его. Он уже собирался свернуть к ручью, когда вдруг – с вист. Стрела вонзилась в ствол дерева в ладони от его головы. Серый резко обернулся. В руке уже блеснул нож.


## Глава 7


– Ты что творишь?! – рявкнул Серый, сжимая рукоять ножа и шаря глазами по кустам.

Ответ пришёл неожиданно. Из зарослей вышла девушка – лет шестнадцати-семнадцати, стройная, в коротком охотничьем кафтане и узких шерстяных штанах, заправленных в мягкие сапожки. В руках – лук. Косы выбились из-под повязки, щёки горели румянцем, а глаза… глаза были яркие, злые, как у лесной рыси.

– Это ты что творишь, – огрызнулась она. – Подкрадываешься, как волк.

– Как кто? – Серый даже моргнул.

– Как волк, – повторила она, прищурившись. – Я тебя не услышала, пока ты почти в меня не врезался. Волки так ходят – тихо, тенью.

Она чуть подняла лук, будто готова была снова натянуть тетиву. Серый почувствовал, как в груди вспыхивает злость.

– Я подкрадывался? Да это ты стреляешь куда попало!

– Не куда попало, а куда надо, – парировала она. – Если бы хотела попасть – попала бы. А так… острастка.

– Острастка?! – Серый шагнул ближе. – Да ты мне чуть голову не снесла!

– Волкам голову сносить надо, – холодно сказала она. – Особенно тем, что шастают, где не просят.

Они оба замерли. Несколько мгновений смотрели друг на друга – зло, напряжённо, но почему‑то не отводя глаз.

– Опусти лук, – сказал Серый тише.

– Ты первый, – она кивнула на его нож.

Он медленно убрал оружие. Она так же медленно опустила тетиву.

– Вот и славно, – буркнул Серый. – А то ещё решат, что я тут девок пугаю.

– Девок? – она вскинула бровь. – Я тебе не девка. Я охотница.

– Да хоть лесная княгиня, – фыркнул он. – Всё равно стрелять надо аккуратнее.

Она шагнула ближе – почти вплотную.

– А ты, волк, в следующий раз ходи громче. Чтобы честных охотников не пугать.

– Да почему волк?

Она задержала взгляд на его лице.

– Глаза у тебя… серые. Как у молодого волка.

Серый фыркнул, но внутри что‑то приятно кольнуло.

– Волчьи, значит?

– А какие ещё? – бросила она. – Смотришь так, будто выслеживаешь.

Он хотел огрызнуться, но слова застряли. Она стояла слишком близко. Слишком внимательно смотрела. И слишком неожиданно всё это было. Девушка отвернулась первой.

– Иди своей дорогой. И не мешай мне охотиться.

– Да и не собирался, – вспылил Серый, хотя внутри всё перевернулось.

Они разошлись в разные стороны – раздражённые, упрямые, каждый уверенный, что другой ведёт себя как зверь. Но через несколько шагов Серый поймал себя на улыбке.

«Рысь лесная… глаза – как у хищницы».

А девушка, пробираясь сквозь кусты, тоже улыбнулась.

«Волк… серый. Но… ничего так».

И оба надеялись, что это была не последняя встреча.

После той встречи Серый пытался выбросить девушку из головы – но чем сильнее пытался, тем настойчивее она возвращалась. Стоило закрыть глаза – и он снова видел, как она выходит из кустов, как прищуривает глаза, как держит лук, будто целится ему прямо в сердце. Он злился. На неё. На себя. На то, что какая‑то лесная охотница поселилась у него в мыслях, как заноза.

А ночами было еще хуже. Во сне она была слишком близко. Живая. Настоящая. Он просыпался резко, будто его окатили холодной водой, и долго лежал, глядя в темноту.

– Рысь лесная… – шептал он, закрывая лицо ладонью.

Он пытался забыть её – упрямо, зло. Забивал голову делами: вставал раньше всех, шёл на стену, таскал брёвна, тренировался до дрожи в руках. Микула только хмыкал:

– Рвёшься, Серый. Будто за тобой стая гонится.

Серый отмахивался. Он понимал: гонится не стая. Гонится образ одной-единственной девушки. Он гонял коня до пены, стрелял до боли в пальцах. Но стоило остановиться – и в голове всплывали её глаза. Янтарные. Кошачьи. И то, как она смотрела – зло, дерзко… и слишком внимательно. А вечером он бежал в лес.

Он говорил себе, что тренируется. Что лес – лучший учитель. Но сердце начинало биться быстрее, как только он ступал на знакомую тропу. Он искал её.

Дней через пять Вадим не выдержал:

– Слышь, Серый… ты чего в лес зачастил? Медоед должок вернуть должен?

Ждан прищурился:

– Или девка завелась? Травница лесная. Ты ж как ошпаренный туда мчишься.

Серый чуть не поперхнулся.

– Какая девка?! Я тренируюсь!

– Ага, – протянул Вадим. – Каждый вечер. До темноты.

Он ткнул Серого в плечо.

– Ты потом расскажи, что за чудо-чудное тебя приворожило.

– Никого нет! – огрызнулся Серый, но уши у него покраснели.

Ждан с Вадимом переглянулись – и расхохотались.

– Всё ясно, – сказал Ждан. – Серый волк в капкан попал.

Серый буркнул что‑то нечленораздельное и ушёл – злой, смущённый и… пойманный.

Он шёл по лесу быстро, сердито. И вдруг услышал мягкий звук – как вздох ветра. Потом шорох. Треск ветки. Серый замер.

– Опять ты, волк? – раздался голос сверху. Он вскинул голову – и увидел её. Она сидела на толстой ветке старой сосны, как лесная птица, свесив одну ногу вниз. Лук за плечом. Коса перехвачена ремешком. Глаза – тот самый дерзкий прищур.

– Ты что, по деревьям теперь лазишь? – буркнул Серый, чувствуя, как сердце предательски ёкнуло.

– А ты что, опять крадёшься? – парировала она. – Я тебя услышала только когда ты под самой сосной встал.

– Я не крался.

– Конечно. Это у тебя само получается.

Она спрыгнула – легко, бесшумно, как кошка. Серый едва заметил, как она приземлилась.

– Ты чего здесь? – спросила она.

– Ловкость развиваю.

– Каждый день? – хитро спросила она.

– А тебе какое дело?

Она хмыкнула:

– Да никакого. Просто странно. Обычно люди в лес ходят по делу. А ты… будто ищешь кого‑то.

Серый почувствовал, как уши нагреваются.

– Никого я не ищу.

– Ну-ну, – она скрестила руки. – Тогда чего ты на меня так смотришь?

Он стоял, как прибитый, глупо улыбаясь.

– Ты первая начала, – выдавил он.

– Я? – она вскинула бровь. – А кто мне в прошлый раз чуть бок ножом не пропорол?

– Это ты в меня стрелу пустила!

– Острастка, – напомнила она.

– Очень ласковая, – хихикнул Серый.

Она улыбнулась – быстро, почти незаметно.

– Ладно, волк, – сказала она. – Раз уж встретились, давай без драки.

– Я и не собирался.

– Вот и хорошо. А то с твоей ловкостью я уже не уверена, что бегаю быстрее тебя.

– Давай проверим, – сказал Серый – и сам удивился своим словам.

Она прищурилась – оценивающе, внимательно, как охотница, впервые увидевшая зверя, достойного уважения.

– Можно и попробовать, – тихо сказала она.

И в её глазах мелькнула искра – дерзкая, вызывающая. Серый почувствовал, как в животе вспорхнули бабочки.

– До той поляны, – она кивнула в сторону густых елей. – Где ручей поворачивает.

– Идёт, – ответил он.

Они замерли на миг – как два зверя перед рывком. А потом она резко выкрикнула:

– Вперёд!

И сорвалась с места.

Серый рванул за ней. Лес мелькал зелёными вспышками, ветки хлестали по плечам, корни выскакивали из‑под ног. Она бежала так легко, будто сама была частью леса – то исчезая за стволами, то снова появляясь впереди. Серый сокращал расстояние, слышал её дыхание, видел, как коса прыгает на спине.

– Быстрее можешь?! – крикнула она через плечо.

– Сейчас увидишь! – рявкнул он и прибавил ходу.

Они вылетели на поляну почти одновременно. Серый даже заметил краем глаза, что он на полшага впереди – и уже готов был ухмыльнуться победно, когда девушка резко свернула в сторону. Туда, где под тенью дуба стоял её конь – гнедой, крепкий, с умными глазами.

Она подбежала, схватилась за гриву и одним движением взлетела в седло – так быстро, что Серый даже выругаться не успел.

– Эй! – только и выкрикнул он.

Она развернула коня, улыбнулась – дерзко, открыто, так, что у Серого перехватило дыхание.

– Ты хорошо бегаешь, волк! Но догнать меня – это уж слишком!

– Так нечестно! – Серый шагнул вперёд, но конь уже рванул с места.

– Лес – не место для честности! Как и степь! – крикнула она, ударяя коня пяткой.

– Как звать‑то тебя, рысь лесная?! – крикнул он ей вдогонку.

– Заряна!

И исчезла в зелёной гуще. Только ветки качнулись, будто пропуская её.

Серый стоял посреди поляны, тяжело дыша. Сердце колотилось не только от бега.

– Заряна… – пробормотал он, вытирая лоб. – Хитрая, быстрая… и чертовски красивая.

Он был зол. Он был обижен. И он был… счастлив.

После встречи с Заряной в Сером будто что‑то перевернулось. Он сам не понимал, что с ним происходит. То хотелось увидеть её снова – хоть на миг, хоть издалека. То хотелось забыть, выкинуть из головы, как дурной сон. Но забыть не получалось.

Она была везде: в запахе хвои, в шорохе веток, в отблеске солнца на воде. От этого внутри становилось то жарко, то холодно, и сердце начинало биться быстрее, чем положено. Он стал другим.

Более собранным – будто хотел стать лучше, чтобы не выглядеть перед ней мальчишкой.

Более резким – потому что не знал, куда девать новые чувства.

Более молчаливым – чтобы никто не догадался, что у него в голове.

И более упрямым – особенно когда речь заходила о лесных тренировках.

Даже Микула заметил, что Серый двигается иначе – мягче, тише, а в глазах появилась странная грусть. Воевода хмыкнул, хлопнул его по плечу:

– Что, волк, приглянулась лисица?

Серый только отмахнулся, но Микулу было не провести. Он видел всё. А Серый и правда чувствовал себя волком, угодившим в силки. Раньше лес был его домом, крепостью, владением. Теперь – лабиринтом, полным теней и обманчивых надежд. В каждой тени ему мерещился силуэт Заряны. Каждый порыв ветра казался её смехом.

Он пытался заглушить это тренировками, загнать себя до изнеможения. Но тщетно. Образ Заряны преследовал его, как навязчивая мелодия.

Воевода, человек опытный, понимал: парень просто влюбился. И старался не цеплять его лишний раз. А вот товарищи – совсем другое дело. Молодые, горячие, они видели в чужой влюблённости повод для смеха.

Сначала были лёгкие подколки:

– Гляди‑ка, – говорил Вадим, – Серый ходит, как в тумане. Русалка лесная сердце утащила.

– Или ведьма, – добавлял Ждан. – Глянь, сам не свой.

Серый делал вид, что не слышит. Но уши у него краснели – и это только подзадоривало друзей.

Потом шутки стали острее:

– Ты бы хоть рассказал, кто она, – подмигивал Вадим. – А то вдруг она замужняя, а ты тут сохнешь.

– Или она тебя уже и не помнит, – смеялся Богдан. – А ты всё хвостом вертишь.

Серый терпел. Старался. Но внутри всё кипело – от смущения, от злости, от того, что они не понимали, насколько всё серьёзно. И однажды они перегнули.

Ждан, не подумав, ляпнул:

– Да брось ты, Серый. Девка как девка. Найдём тебе другую, если эта нос воротит.

Серый остановился как вкопанный. Повернулся медленно, будто через силу. В глазах у него было что‑то такое, что друзья сразу насторожились. Он схватил Ждана за грудки – резко, молниеносно.

– Ещё слово – и я тебе зубы пересчитаю, – прошипел он.

Вадим шагнул вперёд, но, увидев глаза Серого – тёмные, злые, почти звериные – остановился.

Ждан поднял руки:

– Ладно… понял.

– Не трогайте её, – сказал Серый тихо, но так, что мурашки по спине. – Не ваше это дело.

– Прости, брат, – сказал Богдан. – Не со зла.

– Ты только скажи, если помощь нужна, – добавил Вадим.

Серый отвернулся, чтобы они не видели, как у него смягчились глаза и как дрогнули плечи.

С тех пор друзья перестали дразнить. Не спрашивали, не лезли. Только иногда переглядывались, когда Серый снова уходил в лес.

– Походу, втюрился наш Серый по‑настоящему, – сказал Вадим однажды, уважительно и даже с завистью.

Серый шёл знакомой тропой, но шаги у него были неровные, будто он сам не знал, куда идёт. Хотя знал. Конечно знал. Он шёл к той самой поляне.

«Просто проверю… вдруг она опять оставила коня… вдруг…»

Он даже себе не мог признаться, что надеется на это. Когда деревья расступились, он увидел лошадь. Гнедой стоял у ручья, перебирая копытом мох. И в тот миг у Серого внутри всё ёкнуло – будто сердце ударилось о рёбра.


## Глава 8


«Она здесь».

Мысль ударила Серого, как стрела. Он оглянулся – и увидел её. Заряна стояла у дерева, прислонившись плечом к стволу, будто ждала его уже давно. Волосы собраны, лук за спиной, взгляд спокойный… но в этом спокойствии было что‑то такое, что у Серого пересохло в горле.

– Ты пришёл, – сказала она просто. – Я ждала тебя здесь.

Он замер. Слова застряли где‑то в груди. Он чувствовал себя мальчишкой, которого поймали на краже мёда.

– Зачем… ждала? – выдавил он.

Она слегка пожала плечами:

– Хотела поговорить. Хотела… увидеть тебя.

И улыбнулась – едва заметно, но этого хватило, чтобы в груди у Серого вспыхнул огонь.

Они пошли вдоль ручья. Сначала молча – шаг в шаг, будто боялись спугнуть что‑то хрупкое, что возникло между ними. Потом она заговорила:

– Ты часто здесь бываешь?

– Тренируюсь, – буркнул он.

– Каждый день?

– Я ратник. Если не буду быстрым, ловким и сильным – смерть свою найду на поле брани.

– Ратник… – тихо повторила она. – Звучит важно.

– Но не так важно, как князь или хан. Или даже воевода.

– Хочешь быть воеводой?

Она остановилась и заглянула ему в глаза. Серый отвёл взгляд, будто вопрос застал его врасплох. Пальцы машинально прошлись по коротким пепельным волосам.

– Воеводой… – он усмехнулся, но без бравады. – Да куда мне. Я… просто хочу быть полезным. Чтобы, если придёт беда, я не стоял в стороне. Не прятался за чужими спинами.

Он замолчал, подбирая слова.

– Воевода – это тот, кто знает, куда ведёт людей. А я пока только учусь держать себя в руках.

Он взглянул на неё украдкой – и взгляд выдал больше, чем он хотел.

– И… – он запнулся, – и не знаю, хочу ли я командовать. Может, мне достаточно просто… жить. Делать своё дело. Защищать тех, кто рядом.

Он снова отвёл глаза.

– А ты… почему спрашиваешь?

Заряна смотрела на него внимательно – слишком внимательно. Она видела смятение, искренность… и сомнение. Не страх – нет. Скорее, нежелание быть тем, кем его хотят видеть другие. Это было неожиданно. Большинство мужчин стремились к славе, к власти. Серый – наоборот.

Она дала ему время собраться, а потом тихо сказала:

– Мне просто интересно. Ты не похож на тех, кому надо мало.

Они снова замолчали. В её глазах плескалось любопытство… и что‑то ещё. Что‑то опасное.

– А зовут‑то тебя как, ратник? – наконец спросила она.

– Серым кличут.

Она рассмеялась – искренне и звонко.

– Ну тогда я точно подметила – волк.

Серый смутился. Уши предательски порозовели. Он отвёл взгляд, будто изучал мох под ногами.

– Ты тоже своему имени подстать, – пробормотал он.

Она приподняла бровь:

– Это как понимать?

Он поднял взгляд – прямой, честный, чуть растерянный.

– Имя твоё… светлая ты. Яркая. Как заря. Только… – он запнулся, – только опасная.

Заряна тихо хмыкнула, но не отвела глаз.

– Опасная?

– Ага. С тобой… осторожным быть надо. А то и голову потерять недолго.

Она шагнула ближе – всего на полшага, но Серому показалось, что воздух между ними накалился.

– А ты боишься? – спросила она почти шёпотом.

Он сглотнул.

– Тебя? – он усмехнулся, но голос дрогнул. – Ещё как.

Она улыбнулась – мягко, будто его признание ей понравилось.

– Хорошо, что честно говоришь, волк.

– А ты… – он вдохнул глубже, – ты меня боишься?

Она задумалась, потом покачала головой:

– Нет. Но… – она прищурилась, – ты меня тревожишь.

– Это плохо?

– Не знаю, – она улыбнулась краешком губ. – Но интересно.

Тепло разлилось по его груди. Он хотел шагнуть ближе, коснуться её руки… но не решился.

Заряна будто почувствовала это и легко толкнула его плечом:

– Пойдём, волк. Покажешь, где тренируешься. Хочу посмотреть, чего ты стоишь.

Он хмыкнул, но улыбка сама расползлась по лицу.

– Пойдём. Только не жалуйся потом, что устала.

– Я? – она вскинула подбородок. – Никогда.

Они шли по лесу и говорили обо всём: о тропах, которые он знал лучше любого охотника; о том, как она училась стрелять ещё ребёнком; о заставе, о Микуле, о страхах, которые бывают у каждого – даже у самых смелых.

Она слушала внимательно. Он ловил каждое её слово. Они шли рядом – уже не как случайные встречные, а как двое, между которыми зарождалось что‑то тёплое, опасное и неизбежное.

Когда солнце стало клониться к закату, Заряна остановилась.

– Мне пора, – сказала она. И Серому показалось, что в её голосе прозвучало сожаление. – Но… я буду здесь завтра. Если ты придёшь.

Он сглотнул.

– Приду.

Она кивнула, вскочила на коня и, обернувшись – лишь на пол‑оборота, так что коса скользнула по плечу, сказала:

– Я думала, что с тобой будет интересно…

Она улыбнулась мягко, почти смущённо.

– А оказалось – куда лучше.

Серый замер. Слова ударили прямо в грудь. Он шагнул вперёд и, сам не понимая зачем, взял лошадь под уздцы. Заряна наклонилась чуть ближе – будто доверяя тайну:

– Ты… не такой, как я думала, волк. Ты – лучше.

Конь фыркнул, перебирая копытом, но она не спешила уезжать. Ещё мгновение смотрела на него – тепло, внимательно, с тем самым волнением, которое он уже видел в её глазах.

– До завтра, Серый, – сказала она тихо. – Не передумай.

Он отпустил поводья. Гнедой рванул вперёд, и Заряна растворилась между деревьями, оставив после себя запах хвои и ощущение, будто солнце ушло вместе с ней.

Серый стоял на поляне, пока шаги коня не стихли. Только тогда выдохнул – медленно, глубоко.

«Куда лучше…» – повторил он и улыбнулся так, что даже лес вокруг будто стал светлее.

На следующий день Серый пришёл на поляну раньше обычного. Солнце ещё не коснулось верхушек сосен. Он ходил взад‑вперёд, то прислушиваясь, то злясь на себя за эту нервозность.

«Что я, юнец сопливый? Чего дрожу?»

Но когда он услышал знакомый стук копыт, сердце всё равно подпрыгнуло. Заряна появилась между деревьями тихо, почти торжественно. Она спешилась, провела ладонью по шее коня – и только потом посмотрела на Серого. В её взгляде не было ни насмешки, ни вызова. Только тепло. И что‑то ещё… что‑то, от чего у него перехватило дыхание.

– Ты пришёл, – сказала она.

– Я же обещал.

Она подошла ближе – ближе, чем когда‑либо. Так близко, что он почувствовал запах её волос: полынь, дикие травы и дым. Запах, от которого у него в груди всё перевернулось. Заряна улыбнулась едва заметно, словно читала его мысли, и протянула ему руку. Серый осторожно взял её ладонь. Пальцы – прохладные, гладкие, живые.

– Ты стал другим, – сказала она вдруг.

– Каким?

– Мягче. Тише.

Он смутился, но не отвернулся.

– А ты… – он подбирал слова, – ты стала ближе. Раньше ты была как… рысь. Дикая. Настороженная.

– А сейчас?

– Сейчас… – он вдохнул глубже, – сейчас ты не убегаешь.

Она улыбнулась.

– Может, потому что я больше не хочу убегать.

Они остановились. Их разделял всего один шаг.

– Заряна… – он произнёс её имя впервые вслух, и оно прозвучало так, будто он носил его в себе давно. – Я не знаю, что со мной творится. Я… думаю о тебе. Часто.

Она не отступила. Не отвернулась.

– И я о тебе, – сказала она тихо.

Серый моргнул, будто не поверил.

– Правда?

– А ты думал, я просто так прихожу в лес каждый день? Чтобы ты, волк, снова порычал на меня?

– Я не рычал, – пробормотал он.

– Рычал, – улыбнулась она. – Но мне… понравилось.

Он рассмеялся – тихо, растерянно и счастливо.

Он поднял руку – медленно, будто боялся спугнуть – и коснулся её щеки. Тёплой. Настоящей. Заряна не отстранилась. Наоборот – чуть наклонила голову к его ладони. Слова были лишними. Всё было ясно и без них. Она взяла его за руку – легко и уверенно.

– Завтра я тоже буду здесь, – сказала она. – И послезавтра. И столько, сколько нам судьбой отведено.

Серый не смог ответить. Он просто притянул её ближе – не резко, а так, будто наконец нашёл то, что искал. Его губы коснулись её волос – лёгко, как дыхание ветра. Запах хвои и трав смешался с её собственным, тёплым, зовущим. Он закрыл глаза, стараясь запомнить каждую деталь этого мгновения. Он знал: такие моменты – редкость. Их хранят в сердце, как оберег.

Заряна отвечала на его прикосновения так же робко и нежно, как цветок, раскрывающийся навстречу солнцу. Она чувствовала его страх, его неуверенность – и силу, спрятанную под суровой оболочкой. Она видела в нём не ратника, живущего на границе между жизнью и смертью, а мужчину, которому нужно тепло. И она была готова дать ему это тепло.

Время замерло. Мир сузился до их объятий, до тепла их тел, до биения двух сердец, бьющихся в унисон. Лес затих, будто боялся нарушить эту хрупкую гармонию. Серый отстранился первым – осторожно, будто боялся разрушить волшебство. В его глазах было столько нежности, что Заряна не смогла сдержать улыбку. Она провела пальцем по его щеке, стирая несуществующую пылинку.

– Завтра мне в дозор, – хрипло сказал он, касаясь её пальцев. – Давай послезавтра?

– Тогда до послезавтра, – прошептала она и отступила в тень деревьев.

Серый смотрел ей вслед, пока её силуэт не растворился в ночи. В душе поселилась тихая, тёплая радость. Он возвращался в гарнизон с уверенностью, что скоро увидит её снова.

Но на следующий день случилось то, что перевернуло его жизнь.


## Глава 9


Серый, Вадим, Богдан и ещё двое ратников шли патрулём уже третий час. Лес редел, переходя в широкую лесостепную полосу – высокие травы, перелески, редкие дубы. Микула велел проверить окрестности: в последнее время в округе всё чаще пропадали люди.

Солнце стояло высоко, когда они выехали из тени деревьев – и сразу увидели телегу. Тяжёлая, крытая рогожей. Но рогожа была приподнята, и Серый сразу заметил пять связанных девушек. Они сидели на досках, как мешки. Руки стянуты верёвками. Лица – заплаканные и испуганные. Рядом ехали трое вооружённых всадников. На телеге сидел жилистый возница с плетью.

Вадим тихо присвистнул:

– Вот тебе и ещё патруль… То ж русичи наши.

– Половцам девок везут, – мрачно сказал Богдан.

Серый сжал поводья.

– Нас пятеро. Их четверо.

В этой фразе не было ничего – и было всё. Ратники переглянулись.

– И то верно, – поддержал Вадим. – Не можем же мы дозволить уводить наших девок в степь.

Даже осторожный Богдан выкрикнул:

– Ну что, Серый, готов вести стаю в бой?

Серый кивнул. Решение было принято. Они выехали на дорогу быстро, без крика – как тень. Торговцы заметили их слишком поздно.

– Эй! – возница дёрнул поводья. – Кто такие?!

– Застава, – бросил Серый.

Один из всадников потянулся к сабле – и этого хватило. Ратники ринулись вперёд. Стычка была короткой. Быстрой. Жёсткой. Без лишних слов. Они действовали слаженно: выбили оружие, сбили противников с седел, обезвредили их. Всё – как учили. Но один из сопровождающих – молодой, ловкий – успел развернуть коня и сорваться в степь.

– Уходит! – крикнул Богдан.

Вадим рванул следом, но Серый схватил его за плечо:

– Не догоним. Конь у него свежий. Да и половцы недалече. Нам туда нельзя. Главное – девок спасли.

Вадим сжал зубы, но кивнул.

Они подошли к телеге. Девушки смотрели на ратников широко раскрытыми глазами – кто со страхом, кто с надеждой.

– Всё, всё, – тихо сказал Серый, перерезая верёвки. – Вы свободны. Мы с заставы. Никто вас больше не тронет.

Одна разрыдалась. Другая попыталась поклониться, но Серый остановил её жестом.

– Не надо. Главное – вы живы.

Вадим помог спуститься двум младшим, Богдан подал воду. Остальные осматривали окрестности.

– Сами доберётесь до деревни? – спросил Богдан. – Или с нами на заставу?

Пока разворачивали телегу, Серый всё смотрел туда, куда скрылся беглец. На душе было неспокойно.

На заставу возвращались молча. Только Вадим не выдержал:

– Вот же стервятники боярские… Пока перемирие со степняками держится, да они воюют за князя, эти сучьи потроха нашли чем заняться. Людьми торгуют, как скотом. – Он ударил кулаком по седлу. – Им бы только серебро в карман. Хоть родную мать продадут. А потом в церкви стоят – молятся, святые…

Никто не ответил.

– Боярских рук дело, – продолжал он. – Без их печатей ни одна такая телега через заставы не прошла бы. Стервятники… жиреют на чужом горе.

Богдан хмыкнул:

– А что ты, Вадимка, так бояр не возлюбил? Сам же их роду‑племени.

Вадим фыркнул – зло, коротко.

– Роду‑племени… Да плевал я на то племя. Если боярин честный – честь ему. А если он скотина продажная, что своих же девок в полон гонит – он мне не родня, а позор.

Он сплюнул.

– Я за людей говорю. За таких, как эти девки. За тех, кто себя защитить не может. А те, кто их продаёт… – он сжал кулак, – те мне враги хуже половцев.

Серый заметил, как у Вадима дрогнула челюсть – не от злости, а от боли. Будто он вспоминал что‑то своё. После этого никто уже не подшучивал.

Через несколько дней из Рыкова пришла грамота. Микула прочёл её дважды. Лицо не дрогнуло, но по тому, как он сжал пергамент, ратники поняли: дело серьёзное. Грамота была короткой, сухой, но ударяла как плеть:

«Третьего дня ратники заставы Микулы напали на честных торговцев, убили троих и забрали товар. Князь повелевает воеводе прибыть в Рыков.»

Микула поднял глаза – тяжёлые, тёмные, как грозовое небо.

– Ну? – спросил он спокойно. – Чьих рук дело? Сказывайте.

Серый шагнул вперёд.

– Мы напали. Но не на честных торговцев. На тех, кто людьми приторговывает. Девок везли, связанных. Мы их освободили.

Вадим добавил:

– Да какие они торговцы? Стервятники. Каждый совестный русич поступил бы как мы.

Богдан шепнул:

– Видать, тот, что ушёл, и донёс князю…

Микула слушал молча. Потом тяжело вздохнул.

– Значит так. Князь требует объяснений. Я поеду. – Он посмотрел на Серого. – Ты со мной. Ты видел всё. Будешь послухом2[1].

Серый кивнул. Внутри похолодело. Вадим шагнул вперёд:

– И я поеду.

– А тебе‑то зачем? – прищурился Микула.

– Папаню навестить. Давно не виделись.

Серый едва не рассмеялся. Микула тоже знал, что у Вадима с отцом отношения хуже, чем у волка с капканом. Но лишь хмыкнул:

– Ладно. Поедешь. Только язык придержи. У князя за лишнее слово головы летят.

– Так я ж тихий, – невинно сказал Вадим.

– Тихий ты, как медведь в малиннике, – буркнул Микула.

Он обвёл взглядом остальных:

– А вы – чтоб тут как мыши сидели. Ни шагу в сторону степи, пока мы не вернёмся.

Серый чувствовал, как внутри всё сжимается. Если князь поверит словам боярского холопа – виноватыми сделают их. И тогда…

Он посмотрел на Вадима. Тот улыбался – но глаза были серьёзные.

– Не дрейфь, волчара, – сказал он тихо. – Мы правы. А за правду… иногда и биться приходится.

Серый кивнул. Назад дороги нет. Только вперёд – к князю, в неизвестность.

Но перед отъездом он должен был увидеть Заряну.

Он шёл медленнее обычного. Плечи напряжены. Взгляд тяжёлый. И будто чувствуя неладное, Заряна не ждала его на поляне – она шла ему навстречу. Увидев его, она сразу поняла: что‑то неладное.

– Что случилось? – спросила она, обнимая его, едва он подошёл ближе.

Серый прижал её к себе так крепко, будто боялся, что она растворится в воздухе. Уткнулся лицом в её волосы и, почувствовав запах чего‑то тёплого и родного, только тогда смог выдохнуть:

– Я… уезжаю. В Рыков. Князь вызывает.

Заряна нахмурилась, её пальцы сжались на его спине.

– Надолго?

– Не знаю. Может, на день. Может, на неделю. Может… – он оборвал себя, не желая произносить то, что висело в воздухе.

Она заглянула ему в глаза – прямо, глубоко, будто пыталась прочитать то, что он скрывал.

– Ты боишься?

Он усмехнулся, но в этой усмешке не было ни капли веселья.

– Не за себя. – Он вдохнул глубже. – Я… когда вернусь… как мне тебя найти?

Она моргнула – будто вопрос ударил неожиданно. Потом улыбнулась – тихо, тепло, но с тревогой, которая эхом отзывалась в его груди.

– Волк, – сказала она, – я не исчезну.

– Лес большой, – возразил он. – А ты… ты как ветер. Сегодня здесь, завтра – в другой стороне. Я не хочу… – он запнулся, – не хочу потерять тебя.

Она снова обняла его – крепко, уверенно – и прошептала на ухо:

– Ты меня не потеряешь. Я буду ждать. Видишь эту поляну? Это место – наше. Я буду приходить сюда. Даже если пройдёт год – я буду здесь.

Он отстранился, всматриваясь в её глаза. Там было всё: любовь, решимость, страх – и ни тени сомнения. Но его собственное сомнение всё ещё терзало.

– Обещай, – попросил он, – что будешь осторожна. Не будешь рисковать. И не будешь… никого подпускать к себе близко.

Она грустно улыбнулась:

– Ты так говоришь, будто едешь не в княжеские хоромы, а на сечу.

– Иногда мне кажется, что на поле брани меньше напасти, чем в княжьих хоромах.

Заряна коснулась его щеки ладонью – мягко, как будто хотела стереть тревогу.

– Обещаю. Но и ты береги себя. Помни обо мне. И возвращайся скорее.

Он уже сделал несколько шагов, когда услышал её голос:

– Подожди.

Серый обернулся. Заряна подошла ближе. В её глазах не было ни дерзости, ни привычного огня. Только тревога… и что‑то такое тёплое, что у него перехватило дыхание.

– Ты вернёшься, – сказала она. – Я знаю. Но…

Она не договорила. Просто подняла руку и коснулась его лица – осторожно, будто боялась, что он исчезнет от одного прикосновения. Серый накрыл её ладонь своей. Её пальцы были тёплыми, живыми – и от этого у него внутри всё сжалось.

– Заряна… – выдохнул он. – Я…

Он не успел закончить.

Она потянулась к нему – медленно, будто давая ему шанс отступить. Он не отступил. И их губы встретились. Поцелуй был не долгим, не жадным – но таким, что у Серого перехватило дыхание. Тёплый. Тихий. Сдержанный – и от этого ещё сильнее. Она поцеловала его так, будто доверяла ему самое дорогое. А он ответил так, будто клялся вернуться.

Когда они отстранились, Заряна всё ещё держала его за ворот рубахи, будто не решалась отпустить.

– Теперь точно вернёшься, – прошептала она. – Ты мне должен.

Серый улыбнулся – впервые за весь день по‑настоящему.

– Должен. И долг этот… я отдам.

Она отпустила его медленно, словно пальцы сами не хотели разжиматься.

– Иди. И не оглядывайся. А то мне будет тяжелее.

Он прижал её к себе в последний раз – крепко, будто хотел запомнить её тепло кожей. Потом развернулся и пошёл прочь.

Каждый шаг давался тяжело. Но он шёл – и чувствовал на губах её тепло. Как оберег. Как обещание. Как сила, которая будет хранить его всю дорогу до Рыкова и обратно. Он ещё не знал, что обратно он вернётся уже другим.

И что мир, который он оставляет за спиной, скоро треснет по швам.


## Глава 10


Пирный зал гудел, как улей. Факелы коптили, гусляры перебирали струны, бояре перекрикивали друг друга, поднимая кубки. Воздух был густой от жареного мяса, пряностей и дыма. Микула с ратниками вошёл в пирный зал, и сразу к ним подошёл воевода Ратибор. Он был весёлый и хмельной.

– Микула! – раскатился его голос. – Князь нынче пирует. Все дела – потом. Садись, пей, отдыхай. Завтра поговорим.

Микула нахмурился, но спорить не стал. Серый и Вадим держались чуть позади, и Серый всё время озирался по сторонам. Вокруг было слишком много людей, слишком много взглядов, слишком много золота, шелка, оружия и разговоров. Он не доверял здесь никому и чувствовал себя, будто он в дозоре. Он подмечал всё: холопы переглядываются, один боярин слишком пристально смотрит на Микулу, кто‑то шепчется за спиной воеводы Ратибора.

– Боярин Путятя, – прошептал Вадим, ткнув Серого в бок.

Серый перехватил взгляд друга. Путятя стоял рядом с князем, чуть наклонившись, и шептать ему прямо в ухо. Он был высок, широк в плечах, но не по‑воински – скорее, по‑купечески плотен, с животом, который выдавал любовь к пиру и праздности. Лицо – круглое, мясистое, с длинным шрамом от виска до щеки. Тяжёлые веки и маленькие, прищуренные водянистые и холодные глазками, которые всё время бегали, оценивая людей вокруг. Одет он был богато: длинная парчовая ферязь, расшитая золотой нитью, на пальцах – несколько перстней с камнями, которые сверкали при каждом движении руки. На поясе висел нож – не боевой, а декоративный, с драгоценной рукоятью, больше для вида, чем для дела. Но главное – его улыбка. Она была широкой, почти дружелюбной, но в ней чувствовалось что‑то хищное, как у человека, который улыбается только тогда, когда знает, что держит другого за горло. Когда он шептал князю, его губы едва двигались, а глаза всё время косились по сторонам – будто проверяли, кто слушает. Князь же, наоборот, заливался смехом, хлопал Путятю по пузу, словно старого друга.

Вадим тихо буркнул:

– Глянь на него… жирный хорёк. А рядом – тот самый его прихвостень. Видишь? Вон, с кривым носом.

Ни один мускул не дрогнул на лице Серого. Путятя поднял глаза – и на мгновение их взгляды встретились. В этом взгляде не было ни дружелюбия, ни интереса. Только холодная, лениво‑презрительная оценка. Как будто боярин смотрел не на человека, а на вещь, которая ему не нужна. Серый отвёл взгляд, но тревога только усилилась.

Ратники с Микулой сели за длинный стол, ломящийся от яств. И вроде бы всё было как должно: музыка, смех, звон кубков, князь в хорошем расположении духа. Но внутри у Серого что‑то зудело, будто заноза под ногтем. Он не мог объяснить словами – просто чувствовал. Когда боярин Путятя наклонился снова к князю, Серый заметил, как тот скосил глаза в сторону Микулы. В этот момент к ним подошёл краснолицый, громогласный, с широкой улыбкой воевода Вышата, из старшей дружины брата князя, Всеволода Стародубского. Он хлопнул Микулу по плечу и залился пьяным смехом, Серый почувствовал, как по спине пробежал холодок.

– Микула! – загремел Вышата, подходя к столу, где сидели приграничники. – Давненько не виделись. Пойдём, брат, покажу тебе доспехи новые, что из Киева привезли. Глянешь – скажешь своё слово. Коли любы будут тебе, так твоим хлопцам такие же доставят.

– Сейчас? – удивился Микула.

– А по что нет? – Он щелкнул пальцами, подзывая дворового. – Чарки нам сообрази с воеводой, да принеси туда, где доспехи новые выставлены. – Он приобнял Микулу. – Пойдём‑пойдём, словечком перемолвимся.

Микула встал и Вышата уцепился ему в локоть, будто боялся, что тот передумает.

– Сидите тут. Я скоро, – бросив взгляд на своих ребят, сказал воевода.

Серый проводил их взглядом. Что-то в этой нарочитой веселости Вышаты, в его крепкой хватке, казалось ему подозрительным. Он покосился на Вадима, но тот, казалось, был больше заинтересован пирогом с зайчатиной, чем происходящим вокруг.

«Ну и ладно, – подумал Серый, – сам посмотрю».

Незаметно, стараясь не привлекать внимания, он выбрался из-за стола и последовал за удаляющимися фигурами Вышаты и Микулы. Наконец, он увидел свет, льющийся из приоткрытой двери. Осторожно заглянув внутрь, он увидел Микулу и Вышату посреди комнаты, уставленной доспехами. С дюжину дружинников стояли у входа, словно каменные столбы. Вышата, отвернувшись от Микулы, что-то злобно шептал одному из дружинников. Лицо его побагровело, а широкая улыбка исчезла, будто ее и не было.

Серый, напрягая слух, почти не дыша, наблюдал через узкий проём за происходящим. Комната была узкая, заставленная доспехами: кольчуги висели на деревянных стойках и шлемы поблёскивали в свете факелов. Микула стоял у стола, рассматривая киевский панцирь, а Вышата ходил вокруг, как медведь в тесной клетке.

– Вот, глянь, – говорил он громко, будто всё ещё был на пиру. – Работа тонкая, лёгкая. Для твоих ратников – самое то.

Но голос его дрожал, и Серый это подметил. Вышата махнул одному из дружинников. Тот подошёл к столу, поставил две чарки и кувшин. Вышата повернул Микулу спиной к столу и показывал что‑то на стене. И в этот момент дружинник, загораживая своей широкой спиной обозрение Серому, вытащил что-то из кармана, и молодой ратник мог поклясться, что тот положил что-то в чарку. Серый почувствовал, как кровь ударила в виски.

– Ну что, воевода, – Вышата снова повернулся к столу. – За встречу. За службу. За мир.

У Серого перехватило дыхание. Если он сейчас бросится внутрь с криками и бездоказательными обвинениями, его сочтут юродивым. Дружинники Вышаты схватят его, а доказательств нет. Одно лишь подозрение, одно лишь движение руки, которое он заметил. Но если промолчит – Микула может погибнуть прямо здесь, в этой тесной комнате, среди чужих доспехов и чужих людей. Серый сжал зубы. Внутри всё кричало: «Врывайся! Спаси!» Но разум удерживал: «Ты один, их дюжина. Тебя раздавят, и никто не узнает правды». Он понимал, что каждое мгновение решает судьбу воеводы. И всё же – нельзя действовать слепо. Он напряг слух ещё сильнее, стараясь уловить каждое слово, каждое движение. Он чувствовал, как сердце бьётся в горле, как пальцы сами тянутся к кинжалу. Но он заставил себя замереть и ждать.

Микула поднял чарку. Улыбнулся – устало, но искренне.

– За князя, – сказал он. И выпил.

Серый почувствовал, как земля уходит из-под ног. Микула поставил чарку на стол… Сделал шаг… И вдруг схватился за грудь.

– Что?! – возбуждённо выкрикнул Вышата.

Колени Микулы подломились и он рухнул на пол, словно дуб, срубленный топором.

– Воевода! – закричал Серый, распахивая дверь и вбегая в светлицу.

Дружинники попытались его задержать, но он ударил одного плечом, второго оттолкнул локтем. Он упал рядом с Микулой и схватил его за плечи.

– Микула! Слышишь? Микула! Держись… – прошептал он. – Держись, воевода… прошу…

– Отойди, молодчик3[1], – услышал Серый у себя над головой голос Вышаты. – Надобно воеводу положить на полати, да лекаря позвать.

Микулу перенесли в небольшую горницу рядом с пирным залом. Серый стоял на коленях рядом с ложем, держа Микулу за руку. Воевода дышал тяжело, хрипло, будто каждый вдох давался ему ценой силы.

– Серый… – прошептал он, едва разлепляя губы.

Парень наклонился ближе.

– Я здесь.

Микула с трудом поднял руку к груди, туда, где под рубахой всегда висел кожаный шнурок. Он дёрнул его – слабым, дрожащим движением – и на ладонь Серого упало кольцо. Серебряное, с едва заметным узором по краю. Серый знал это украшение с детства, оно всегда висело на шее Микулы, но парень никогда не спрашивал про него.

– Это… твоё… – выдохнул воевода. – Было… при тебе… когда… подкинули… на заставу…

Серый замер.

– Воевода…

– Береги… – Микула попытался улыбнуться. – И… правду… найди…

Его пальцы сжались вокруг руки Серого – и тут же обмякли. Серый опустил голову. Он не плакал – слёзы не шли. Но внутри всё оборвалось. И в этот момент дверь тихо скрипнула. Серый поднял взгляд – и увидел Вышату. Тот стоял в проёме, опершись о косяк, будто случайно заглянул. Но глаза его были прикованы не к Микуле… а к кольцу в руке Серого. На мгновение в этих глазах мелькнуло что‑то острое и хищное.

– Что это у тебя? – спросил он, подходя к полатям.

Серый сжал кольцо в кулаке так, что оно впилось в кожу.

– Память, – ответил он глухо и кивнул в сторону покойного.

Улыбка вернулась на лицо воеводы – натянутая и фальшивая.

– Ну‑ну… – протянул он. – Береги.

Он развернулся и ушёл, не дожидаясь ответа. Серый смотрел ему вслед, чувствуя, как внутри поднимается холодная волна.

– Я найду правду. Обещаю.

На следующий день в Рыкове заговорили:

«Воевода пал. Место на приграничье пусто».

И тут же нашлись бояре, которые, переглядываясь, шептали князю:

«Вышата – человек надёжный. Он порядок наведёт».

Серый слышал эти речи и чувствовал, как внутри всё холодеет. Он нутром ощущал: этот человек – скользкий, двуличный, опасный. И чем громче бояре нахваливали Вышату, тем сильнее сжималось у него сердце.

Утром второго дня площадь перед храмом была забита людьми. Колокол бил глухо, протяжно, и каждый удар отзывался в груди Серого и Вадима тяжёлым камнем. Тело Микулы лежало в гробу, покрытом парчой. Рядом – копья и щиты, знак его службы. Над гробом возвышался крест, священник читал молитвы, но слова тонули в гуле толпы.

Князь сидел на возвышении, окружённый боярами. Лица их были серьёзны, но глаза – холодные, внимательные, оценивающие. Один за другим они выходили вперёд, произносили речи:

«Воевода пал, но память о нём будет жить».

«Он служил верно, и мы чтим его».

– Вроде красиво молвят, – прошептал Вадим, наклоняясь к Серому. – Только противно. Слова громкие, а внутри – пусто. Как заученные строки.

Серый кивнул.

– Чужой он им. А смерть его – повод для торга.

Когда настал черёд Вышаты, тот выступил вперёд, расправив плечи. Голос его гремел, будто он не речь говорил, а победу праздновал:

– Воевода Микула был муж храбрый. Но рубеж требует новых сил. И я готов принять службу и хранить границу.

Толпа загудела. Князь кивнул – так, будто всё было решено заранее.

Серый опустил взгляд на кольцо, надетое на палец. То самое, что Микула передал ему перед смертью. И вдруг понял: настоящая могила воеводы должна быть не здесь, среди парчи и пустых речей, а там, на заставе. Среди своих. Среди тех, кто знал его настоящим.

– Место ему на заставе, – тихо сказал он Вадиму. – А не тут.

Вадим посмотрел на него – и без слов понял.

Ночь в Рыкове была густой и вязкой. В храме догорали свечи. Тело Микулы лежало в гробу, покрытом парчой. Бояре разошлись, князь удалился, и лишь несколько дружинников дремали у дверей. Серый и Вадим вошли тихо, каждый с кувшином в руках.

– Мы с приграничной дружины, – сказал Вадим, выступая вперёд. – Принесли медовуху. Помянуть воеводу. В тиши, по‑нашему.

Уставшие дружинники приняли дар охотно. Медовуха согревала, расслабляла. Серый и Вадим рассказывали о заставе, о Микуле, о смешных случаях на границе. Смех. Гул голосов. Звон чарок.

А потом – зевок. Один ратник рухнул под лавку. Второй прислонился к стене и тут же захрапел. Третий попытался подняться, но сел обратно, будто ноги отказали.

В храме стало тихо. Только свечи потрескивали.

– Дай Бог здоровья батюшке моему, – хихикнул Вадим. – Травница у него – золото. Правду сказала, что сонная трава вкуса не меняет, а дело своё делает.

– Как ты её уговорил? – спросил Серый.

– Бабы ушами любят, – хитро улыбнулся Вадим. – Что травницы, что боярыни, что дворовые девки.

– Кобель, – усмехнулся Серый. – Ладно. Пора.

Они уже взялись за гроб, когда из тёмного угла вышел худой юноша в рясе. Вадим выругался на языке своей матери.

– Я Фома, церковный писарь, – сказал юноша дрожащим голосом. – Я вижу, что вы задумали.

Серый напрягся.

– Но я вам не помеха, – поспешил добавить Фома. – Я слышал разговор утром. Один боярин сказал отцу Иллариону: «Микулу убрали с дороги. Путь свободен». Я не понял, кому путь… но понял: смерть его – не честная.

Он перекрестился.

– Я не воин. Но помочь могу. Есть подземный ход. Он выводит за городские ворота.

Серый и Вадим переглянулись. Фома провёл их к скрытой двери за иконостасом. Замок поддался. Узкий каменный коридор пах сыростью. Свеча дрожала в руке писаря, отбрасывая длинные тени.

– Быстрее, – шепнул Фома. – Ход ведёт к воротам.

Наконец впереди показался слабый свет.

– Здесь выход, – сказал Фома. – Дальше – сами.

Серый и Вадим вышли в ночь. Холодный воздух ударил в лицо.

– Давай за телегой, – сказал Серый. – До рассвета мы должны уйти из города.

Через четверть часа телега стояла у ворот. Двое стражников кутались в овчины. Вадим подошёл, держа мешочек.

– Мне на приграничье надо вернуться. А это – воеводу Микулу помянуть.

Звон монет заглушил ветер. Стражники переглянулись, один кашлянул, другой отвёл глаза. Ворота скрипнули, приоткрылись ровно настолько, чтобы телега могла пройти. У кустов Вадим остановил лошадь, погрузили гроб и двинулись в путь под покровом ночи.

На заставе уже знали. Ветер донёс весть раньше приехавшей телеги. Ратники стояли плечом к плечу, молча, будто встречали живого воеводу. Никто не спрашивал, как они вывезли тело. Все понимали: Микула должен лежать здесь.

Выкопали яму. Сняли шапки. Тишина была такая, что слышно – как ветер треплет знамёна.

– Здесь ему и лежать, – сказал старший ратник. – Он рубеж держал – и рубеж его примет.

Гроб опустили. Земля падала тяжело и глухо. Серый встал на колени, положил ладонь на свежий холм.

– Я найду правду, – прошептал он. – Клянусь.

Ветер хлопнул знамя так громко, будто сама застава приняла его клятву.

После похорон Серый направился в лес. Сначала он шёл медленно. Потом быстрее. Потом побежал. Наконец, он выскочил на поляну и остановился. Там никого не было. Серый осмотрелся – ничего. Ни следа от костра, который Заряна иногда разводила. Ни взрыхленной земли от лошадиных копыт. Только ветер шевелит сухие травы. Серый постоял, прислушиваясь. Птицы кричали где‑то вверху, но лес казался чужим и настороженным.

– Заряна… – позвал он негромко.

Ответа не было. Он ждал до темноты, пока туман не пополз между деревьями. Потом вернулся на заставу, но не мог сомкнуть глаз.

На следующий день он снова пошёл к поляне. И снова – пусто. Только следы зверей на влажной земле, и тишина, которая давила сильнее, чем крик. Серый ходил по лесу, заглядывал в овраги, поднимался на холмы, звал её – но лес молчал. И никаких следов девушки не было.

На третий день он уже не бежал, а шёл медленно, будто боялся увидеть что‑то страшное. Но и сегодня поляна была пуста. Неприятная судорога пробежала по лицу, скривив его в гримасу. Серый сел на поваленное дерево, уткнулся ладонями в лицо. Мысли путались, как корни под ногами.

«Может, ушла… Может, что‑то случилось…, может, её забрали… Может, она не хочет меня видеть…»

Каждая мысль резала, как нож.

Но хуже всего – он не знал, где её искать. Он никогда не спрашивал, где она живёт. Ему казалось, что она всегда будет здесь. Теперь он понял, насколько был глуп.

Лес был тот же. Но без неё – пустой. Мёртвый. В груди росла тяжёлая, вязкая тревога. Не просто тоска – страх. Страх, что он потерял её. Страх, что опоздал. Страх, что она ушла туда, куда ему дороги нет.

Он сжал кулаки.

«Я найду тебя… где бы ты ни была…»

Но в глубине души он понимал: он даже не знает, с чего начать…

После смерти Микулы на заставу прибыл новый начальник дружины – воевода Вышата. Приехал шумно, с десятком своих людей, будто не на службу становился, а на пир. С первого же дня стало ясно: вместе с ним пришли новые порядки. И ни один из них не был в пользу заставы.

Там, где при Микуле всё держалось на строгом уставе, дисциплине и честном слове, при Вышате началась вольница. Дружинники перестали выходить в дозоры вовремя. Сторожевые башни пустовали ночами. А степь перед заставой словно распахнулась настежь – без охраны, без присмотра, без страха.

Половцы это почувствовали сразу. Они стали пересекать степь почти без помех, как по собственной дороге. То тут, то там вспыхивали набеги на приграничные деревни: сжигали гумна, уводили скот, хватали людей. И никто им не мешал – будто кто‑то нарочно отвёл глаза.

Слухи ходили тяжёлые. Говорили, что бояре сами торгуют людьми, будто скотом. Что их холопы гоняют телеги с девками в степь, прямо к половецким кочевьям, и возвращаются с золотом и конями. Что половцы платят за «товар» больше, чем любой купец.

А Вышата? Он только отмахивался.

– Не наше дело, – говорил он лениво. – Половцы нынче мирные. А девки… сами виноваты, что под руку попадаются.

И чем дальше, тем хуже становилось. На дорогах пропадали путники. В деревнях боялись ночи. Даже воины на заставе шептались, что закон тут больше не живёт.

Серый видел всё это – и чувствовал, как внутри растёт холодная, тяжёлая злость. При Микуле такого не было. При нём граница держалась крепко, как натянутая тетива. Теперь же казалось, что сама земля стала чужой. И тень, упавшая на заставу в день смерти Микулы, только росла с каждым днём, сгущаясь, как надвигающаяся буря.

– То не просто беспорядок, – сказал как‑то Вадим. – Это чья‑то воля. Чей‑то замысел. И Вышата – лишь часть этой тёмной забавы.


## Глава 11


Однажды утром Серый проснулся от шума у ворот – не того, что заставляет хвататься за оружие, но всё же тревожного. Он вышел во двор. Утро было серым, тяжёлым. Туман стелился по земле, и сквозь него проступали тёмные фигуры – сначала одна, потом ещё две, потом целая группа. Мужики, женщины, пара подростков. Лица усталые, испуганные, одежда в копоти и пыли. У одного мужика рука была перевязана окровавленной тряпкой. У женщины на руках плакал ребёнок. На плече старика – след удара саблей. Было ясно: пришли не с добром.

Вышата вышел из своей избы неторопливо, будто его разбудили слишком рано, и он был этим недоволен.

– Воевода… – низко кланяясь, взмолился один мужик. – Беда у нас. Половцы ночью налетели. Двоих унесли, троих порубили. Хаты горят. Помогите… защитите…

– Чего орёте? – буркнул Вышата, зевая. – Утро только началось.

Крестьянин снова поклонился.

– Воевода… просим защиты. Хоть десяток ратников пришлите. Половцы вернутся – добьют нас, баб наших в полон заберут…

Вышата почесал бороду, оглядел людей так, будто смотрел не на живых, а на мешки с зерном.

– Половцы нынче мирные, – сказал он лениво. – Если налетели – значит, сами виноваты. Разозлили чем‑то.

– Да чем же мы их разозлили? – выкрикнула женщина с ребёнком. – Мы ж люди мирные! Мы ж под князем ходим!

Вышата скривился.

– Не мне знать. Может, кто из ваших чего украл. Может, девка какая сбежала. Половцы за такое мстят.

Крестьянин побледнел.

– Так ты… не дашь нам защиты?

– Нет, – отрезал Вышата. – У меня своих дел по горло. Идите обратно. Или в другую деревню перебирайтесь. Не держу.

Женщина заплакала. Мужики сжали кулаки, но никто не решился поднять голос. Серый стоял недалеко, слышал всё – и его трясло от злости.

– Воевода… – начал он, подходя ближе. – Они же наши люди. Мы обязаны…

– Ты мне не указывай, щенок, – рявкнул Вышата, даже не оборачиваясь. – Я тут закон. И знаю, что обязан, а что нет.

Он повернулся к деревенским:

– Всё сказано. Ступайте.

Деревенские ещё минуту стояли, будто не веря, что их прогнали. Потом медленно, тяжело повернули назад – туда, где дым всё ещё поднимался над сожжёнными домами. Ворота за ними захлопнулись.

Серый смотрел им вслед, чувствуя, как внутри поднимается холодная, тяжёлая ярость. Такой ярости он не чувствовал даже в день смерти Микулы. На заставе повисла тишина. Только плач ребёнка эхом отдавался за стенами. Вадим, Ждан и Богдан подошли почти одновременно.

– Ты видел это? – прошипел Вадим, глядя вслед Вышате. – Он их как собак прогнал. Людей! Наших русичей!

Он ударил кулаком по бревенчатой стене – костяшки побелели.

– При Микуле такого не было, – бросил Ждан. – Он бы сам в степь вышел, если б надо было. А этот… – он зло сплюнул. – Этот только языком молоть умеет, да брагой глаза заливать. И девок деревенских портить.

Серый молчал, но друзья видели, как у него дрожит челюсть.

– Скажи слово, Серый, – тихо бросил Вадим. – Может, сами пойдём, подсобим деревенским. Всё едино – службы тут никакой нет.

Но Серый покачал головой. Не потому что не хотел. Потому что понимал: сейчас – не время.

Богдан, самый старший и рассудительный, стоял, сложив руки на груди. Его спокойствие было ледяным.

– Пойдём сейчас сами – нарушим устав и порядок. А порядок нынче новый, сверху идёт, – тихо сказал он.

– Ты что, обеляешь его? – вспыхнул Вадим.

– Нет, – Богдан покачал головой. – Я говорю, что воевода не сам по себе. Он делает то, что ему велено. А велено ему… – он замолчал, но взгляд стал тяжёлым. – Велено ему закрывать глаза. На половцев. На холопов боярских. На торговлю людьми. На всё.

– Похоже, Богдан прав, – наконец сказал Серый. – И смерть Микулы неслучайной была. Место воеводы на приграничье нужно было княжеским псам продажным, чтобы поставить своего человека.

– Так что же, мы теперь будем смотреть и ничего не делать? – кипятился Вадим.

Серый посмотрел на друзей.

– Нет. Но действовать надо с умом. Иначе нас самих в степь продадут.

Вышата стоял у стены, будто просто провожал взглядом уходящих крестьян. Но смотрел он не им вслед. Его интересовали те, кто остался – четвёрка молодых дружинников у ворот. Он видел их со стороны. Не слышал слов, да и не нужно было.

Сын боярина Глухого, Вадим, ходил туда‑сюда, как взбешённый волк. Ждан стоял мрачный, стиснув зубы. Богдан – опустив голову, но напряжённый, как человек, который знает, что творится зло, но молчит. А вот Серого Вышата не видел – тот стоял в тени башни. И именно это настораживало. Тихий. Незаметный. Но всегда рядом, когда что‑то происходит. Вышата нутром чуял: этот парень – не простой.

Он вспомнил недавнее нападение на телегу с «товаром». Холоп клялся, что на них напали «неведомые люди». Но Вышата знал: неведомых людей не бывает. Бывают те, кто слишком много видит. И слишком много понимает. И сейчас, глядя на четвёрку, он понял: это были они. А заводила – Серый. Глаза у него внимательные, хитрые, дерзкие. Такие бывают у тех, кто не боится идти против приказа, если считает его неправым.

Вышата нахмурился. Он видел в этих ребятах угрозу. Рано или поздно они поднимут головы. И тогда придётся решать, что с ними делать.

Он развернулся и ушёл, но мысль о четвёрке не отпускала его. Особенно – о Сером.

«Надо держать ухо востро… Иначе эти щенки однажды вцепятся в горло».

Вышата не был дураком. Грубым – да. Жестоким – без сомнений. Но не дураком. Он слишком хорошо понимал: власть на приграничье держится не на удали молодецкой и не на уважении, как было при Микуле, а на страхе и выгоде. И любой, кто мешает выгоде, становится врагом. А четвёрка – Серый, Вадим, Богдан и Ждан – уже мешала.

Нападение на телегу было лишь первым звонком. После него Вышата и стоявшие за ним бояре потеряли хороший барыш. Потом случился ночной набег половцев. Степные пришли за людьми – за теми, кого им обещали. Но эти «желторотые», заметив движение в степи, проследили за всадниками, подняли деревню, собрали мужиков и отбили атаку. Для честного воеводы это был бы подвиг. Для Вышаты – удар по договорённостям, потеря доли и, главное, риск лишиться доверия «больших людей».

# Примечания

0

Значение имени – «смутьян», «спорщик» (древнерус.)

1

Свидетель

2

Парень