Сабина Керн
Тэма́и

Часть первая: “Амелия”

Глава 1. Лия, Дочь То́рвена

Деревянный потолок – первое, что увидела Амелия, приоткрыв глаза. Тело казалось налитым свинцом, голова кружилась, во рту было сухо, будто в пустыне. Веки не желали подниматься, и понадобилось усилие, чтобы приоткрыть их хоть немного. Снова – этот странный деревянный потолок.

Сознания хватило лишь на несколько секунд. Амелия закрыла глаза и попыталась восстановить в памяти события последних дней, словно прокручивая их заново.

Муж ушёл после семи лет совместной жизни. Назвал её "бракованной" и ушёл к молодой коллеге, которая, по его словам, точно сможет родить. А Амелия – не могла. Как же она мечтала… Судьба оказалась жестокой и лишила её этой возможности.

Разбитая и опустошённая тогда, она брела по улице, не глядя по сторонам.

Фонари будто расплывались в тумане слёз.

– «Ты бракованная, понимаешь?» – голос мужа звенел в ушах.

Шаг.

– «Она сможет родить. А ты…»

Шаг.

Визг тормозов.

Слепящий свет фар.

Крик – то ли её, то ли чей-то ещё.

Удар.

Точно. Её сбила машина. Всё становилось на свои места. Она должна быть в больнице.

Но… почему тогда деревянный потолок?

Всё было не так. Ни белых стен, ни мониторов, ни капельниц. В комнате – приглушённый полумрак, резной шкаф, массивный сундук в углу. На окнах – занавески, будто связаны вручную. Цветы в глиняном кувшине. Пахло лавандой и сушёными травами.

Каждое движение отзывалось тупой болью. Шея будто затекла навечно, а глаза не хотели фокусироваться. Она попыталась разглядеть хоть что-то ещё, но всё вокруг размывалось, теряя форму. Мир словно таял, и темнота вновь накрыла её с головой – мягкая, густая, бездонная.

– Лия… Лия…

Скрипучий голос пробирался сквозь сон, как ветер сквозь щели в старой избе. Амелия пыталась пошевелиться, но веки не поддавались. Что-то прохладное и сухое коснулось её лба – узловатые пальцы, с запахом трав и пыли. Затем к её губам поднесли глиняный сосуд, и в рот полилась густая, терпкая жидкость с отвратительным вкусом. Она попыталась отвернуться, но не смогла. Только закашлялась – слабо, хрипло.

– Тише, дитя, – пробормотал голос, почти шёпотом. – Пусть тело вспомнит жизнь.

В следующий раз, когда она очнулась, за окном уже разгорался рассвет.

Солнце мягким золотом просачивалось сквозь кружевные занавески, оставляя на полу узоры света и теней.

Во рту пересохло так сильно, что Амелия не смогла вымолвить ни слова – лишь хриплый, беспомощный стон вырвался из груди. Тут же где-то рядом скрипнул стул, плеснула вода.

Кто-то откинул с её лица рыжие пряди и поднёс к губам деревянную чашу. Старческие пальцы осторожно поддержали её затылок. Она попыталась приподняться, но сил хватило только, чтобы не уронить голову.

– Не торопись, девочка, – проговорил хриплый голос. – Ты ещё слишком слаба. Шутка ли – столько крови потерять…

Старуха аккуратно уложила её обратно на подушки и прошаркала к стулу. Скрипнули половицы под босыми ногами.

Амелия попыталась что-то сказать, но язык будто прилип к нёбу.

– …Где я? – наконец выдавила она.

– Дома. Где же ещё. – Старуха фыркнула. – Еле тебя с того света вытащила. – Голос был колючий, но в нём слышалась забота.

– Спасибо… – она всё ещё не понимала, где оказалась и что происходит, но решила поблагодарить ту, кто спас ей жизнь.

– Хм… А я думала, ты меня проклинать будешь, – прищурилась старуха.

– Почему?

– Ну как же. Сама на себя руки наложила. Помереть хотела, дурёха. – Старуха нахмурилась. – Всё твердила, мол, лучше за грань уйти, чем так жить.

– Когда? – в её голосе дрогнуло изумление.

– Да как… Пять лун назад. Когда Рагва́р тебя силой взял, а ты себе руки изрезала. В луже крови лежала, еле живая… – Старуха тяжело вздохнула. – Я уж думала, не вытяну.

Слова врезались в сознание, как ледяной ветер.

Амелия резко подняла руки – запястья были замотаны в чистые тряпичные повязки. Кое-где проступили следы крови.

Она повертела ими: руки вроде её, но кожа чуть темнее, ногти короче. Рабочие руки. Да, возможно её… но всё остальное?

Всё вокруг казалось чужим, но слова старухи звучали на её языке, и это пугало ещё сильнее.

Она снова оглядела комнату и ощутила, как тревога нарастает.

– Кто такой… Рагва́р? – прошептала она, сжимая пальцы. – И… кто я?

Старуха замерла. На лице мелькнул испуг. Она приложила ладони к груди, охнула и медленно опустилась обратно на стул.

– Неужто память отшибло… – прошептала. – Может, и к лучшему, дитя. Может, и к лучшему…

Амелия попыталась приподняться. Тело сопротивлялось – пришлось стиснуть зубы. Старуха тут же подскочила, подложила ей под спину подушки и помогла устроиться полусидя.

Девушка вцепилась в её руку. Сухая ладонь в её пальцах казалась единственным, за что можно ухватиться в этой зыбкой, чужой реальности.

– Пожалуйста… расскажите… всё. Кто я? Что со мной было? – в голосе звучала мольба.

Старуха посмотрела ей в глаза. Потом медленно кивнула и погладила по голове:

– Да… так будет правильней, – выдохнула она. – Надо ж как-то заново жить…

Она вернулась на стул и, тяжело опустившись, начала говорить печальным, натруженным голосом:

– Ты – Лия. Дочь То́рвена, нашего лучшего охотника и воина. Он был благородным мужем… и гордостью рода.

– Был?.. – отозвалось в груди болезненным эхом.

Старуха кивнула.

– Полгода назад погиб. Защищал Венга́рд от набега дикого племени. Не выжил после тяжёлого ранения… – голос её задрожал, наполненный скорбью. – Мы думали, что и ты тоже нас оставишь. После всего…

Она замолчала на миг, собираясь с силами.

– С тех пор… Рагва́р, племянник Хагу́ра, нашего старосты, проходу тебе не давал. Девки на него вешались сами – крепкий, сильный, молодой.

А ты – нос воротила. Тебе, мол, сына кузнеца подавай… Все видели, как вы с ним миловались на Празднике Огня – когда ночь и день стоят на весах поровну, а народ Венга́рда зажигает костры, помогая солнцу подняться выше.

Старуха горько вздохнула.

– А потом… его избитого у реки нашли. А тебя – на ступенях дома твоего. Чести лишённую, полуголую, в синяках… в луже крови.

Амелия не шелохнулась. Казалось, воздух вокруг сгустился и стал вязким, будто медленно затягивал её в темноту. По спине расползались ледяные мурашки, оставляя жгучий холодный след. Живот скрутило так, что на секунду перед глазами потемнело – словно что-то глубоко внутри сжалось в тугой и болезненный узел.

– Ты всё твердила, что он тебя заклеймил. Что сказал: "Раз не по-хорошему – будет по праву силы". Обещал не отпускать, пока не надоешь… – в голосе зазвучала боль, почти шёпотом.

Грудь будто сдавило невидимой рукой. Девушка попыталась вдохнуть, но не смогла. Горло сжалось. В уголках глаз защипало, но слёз не было – лишь жар и невыносимая, тупая тяжесть.

Она ощутила, как ладони стали влажными, пальцы дрожали. Отвращение, страх, ужас – всё это ударило в грудь, словно волна. Словно чужое тело вдруг напомнило о себе.

– А ты не хотела жить, – продолжала старуха. – И всё же я не могла тебя отпустить. Ты же… всё, что у меня от То́рвена осталось…

Она достала из фартука тряпицу и промокнула глаза.

Амелия резко подняла взгляд:

– Так вы… вы моя бабушка?

Та кивнула, немного улыбнувшись сквозь слёзы:

– Ха́рна я. Местная знахарка. И да, дитя… я – твоя бабушка.

Амелия потупила взгляд. Жалко было эту старую женщину – с дрожащими руками, с покрасневшими от слёз глазами. Но жалко было и Лию…

И что же, выходит, теперь она Лия? Имя вовсе не чужое. Друзья и раньше часто так её звали, с теплом. Родных у неё не было. А вот мысль о муже – оставляла внутри пустоту, болезненную и густую, как трясина. Ведь почти разрушил её изнутри, сломал.

А здесь – хоть кто-то. Кто держит за руку. Кто зовёт «дитя». Это уже немало. Пусть чертовщина творится, пусть страшно – но хуже пустоты не может быть. А она жива. И кто бы она ни была – она ещё может начать заново.

Там, в той жизни… она, похоже, умерла. И здесь, в этой, девушка – тоже.

Всё, что осталось, – это неуверенное пламя в груди и тело, которое с трудом слушается.

Но Амелия всегда была лёгкой на подъём, не из тех, кто цепляется за прошлое до последнего.

Она глубоко вдохнула, мысленно сжала кулаки и начала рассуждать – спокойно, хладнокровно. Амнезия? Отлично. Всё забыто – значит, и стыдиться нечего. Не помню ни привычек, ни лиц, ни даже собственного дома. Зато бабушка есть – родной человек. Через неё и узнаю, как тут выживать. Научусь. Привыкну. Может, даже найду своё место в этой странной жизни. Только бы восстановиться.

Но был один вопрос, который не давал покоя, он свербил под кожей, будто заноза:

– А что с этим… Рагва́ром? Его наказали?

Старуха внимательно посмотрела на неё. Глаза снова потемнели – не от злости, а от старой, засохшей боли. Она не торопилась с ответом. Дала ей переварить всё, что уже было сказано.

– Да кто ж его накажет… – тихо пробормотала она, опуская взгляд. – Он один – целого отряда стоит.

– По мне так, детина вымахал, но ни ума, ни чести. А Хагу́р, староста, всё опекает, надеется, мол, изменится с годами. Да не тот он… Вон чё выкинул…

Ха́рна прикрыла глаза, на мгновение поборов дрожь в голосе.

– Отослал его Хагу́р. Далёко. По делу. Не скоро вернётся. Там, глядишь, и листья пожелтеть успеют.

Амелия выдохнула. Облегчение разлилось по телу мягким теплом.

За окном, на деревьях шелестела молодая зелень. Значит, у неё есть время.

Освоиться. Собраться. Уехать отсюда, как только сможет. Подальше от этой судьбы, от чужой крови и боли.

Но сначала – восстановиться. Сначала – выжить.

Глава 2. Венга́рд

Венга́рд – место, что стало для Амелии новым домом. Он был огромным, хотя городом, пожалуй, его не назовёшь. Не деревня, не крепость, а нечто иное – живое, замкнутое пространство, существующее по своим законам.

Расположенный в укромной долине, Венга́рд казался надёжно спрятанным от остального мира. С двух сторон его обступали горы – древние, тёмные, словно сторожевые псы, у подножия которых густел такой же старый, непроходимый лес. Венга́рдцы знали его тропы, а вот чужаки – нет. Для них лес и горы были верной погибелью.

С востока текла широкая река, впадающая в море. Она была и преградой, и связующей нитью с внешним миром: у самого края поселения через неё перекинут был мощный, охраняемый мост. Он служил единственным безопасным входом, и доступ к нему строго контролировался.

Море же подходило с юга. Добраться до Венга́рда с воды можно было лишь по узкому, извилистому берегу, зажатому острыми скалами.

В их недрах прятались скрытые дозорные посты – и на удивление большая, укрытая от глаз пристань. Скалы надёжно маскировали порт, и это играло венга́рдцам только на руку. Этот народ умел строить корабли – простые рыбацкие и грозные боевые, под стать себе.

Поселение было обнесено деревянной стеной – высокой, тёмной от времени, словно вобравшей в себя дожди, гарь и дыхание веков. В ней чувствовалась не только защита, но и угроза: казалось, она не столько хранила покой, сколько отгораживала мир от Венга́рда.

Когда Амелия, наконец, смогла без усилий подниматься с постели – на её щеках появился лёгкий румянец, а движения обрели уверенность. Староста, знавший о её потере памяти и ощущавший тяжёлую вину за произошедшее, сам вызвался показать ей поселение.

Он говорил немного больше, чем было нужно, будто желая загладить нечто, что невозможно исправить. Объяснял, указывал, рассказывал, позволяя ей увидеть, как живёт и дышит Венга́рд – его улицы, мастерские и кузнецы, запахи дыма, дерева и пекарен.

Это место поразило её. Всё вокруг казалось другим – плотным, суровым, как будто сделанным из дерева, камня и воли.

Венга́рдцы – оседлый, древний народ с твёрдым, непростым нравом. Когда-то кочевники, они теперь вросли в землю, на которой жили, построив крепкое деревянное поселение.

Их жизнь была простой, но наполненной смыслом: охота, рыболовство, собирательство, скот, ремёсла. Здесь уважали силу – выносливость, стойкость, умение делать дело до конца. Женщины, как и мужчины, были в основном крепкие, широкоплечие, с сильными руками и выправкой, в которой чувствовалась стойкость.

Дома, словно вырубленные из самой земли, строились из грубой древесины, с резными наличниками, широкими скатными крышами, готовыми к снегу и ветрам.Многие из них были многоуровневыми: внизу – хозяйственные помещения, вверху – жилые. Почти в каждом доме был очаг – сердце жилища, где собирались по вечерам, где варили похлёбку и рассказывали друг другу истории, доставшиеся от предков.

С утра до вечера Венга́рд гудел, будто улей. Жизнь здесь была шумной, но не суетной – у каждого дела было своё время, и каждый знал, что ему делать.

На рассвете воздух наполнялся запахом дыма и поджаренного хлеба.

Женщины выходили на улицу с вёдрами, переговаривались, обсуждая погоду и последние новости. Их голоса сливались в негромкий гул, похожий на тихое журчание ручья – тёплый, будничный, домашний.

Амелия стояла у края двора и наблюдала. Незамужние девушки, смеясь, пробегали мимо – с распущенными волосами, в простых, но добротных платьях на лямках, украшенных ожерельями из дерева, ракушек и плетёных нитей.

В холодное время под них надевали льняные рубахи. В их движениях чувствовалась уверенность, ловкость, прирождённая связь с этим суровым краем.

Замужние женщины шли неторопливо, степенно. Волосы убраны в косы, скрытые под тканевыми повязками, одежда тяжёлая – тёплые платья из льна или шерсти, фартуки с вышивкой. Каждый узор был как шёпот прошлого, след жизни, вытканный руками.

Ткани – грубые, но тёплые: лён, мех, кожа. Украшения – не блеск, а смысл. Амулеты, кости, обереги – каждая деталь имела значение, защищала, связывала с родом, с духами земли и предков.

Для Амелии всё это было чужим, но по-своему красивым. Будто она смотрела на живую мозаику из привычек, жестов и смысла, которые были ей непонятны, но не вызывали страха – лишь тихое, настороженное восхищение.

Дети бегали босыми по утоптанной земле, играли в «волчий след» или забрасывали друг друга шариками из мха. Старики то тут, то там сидели на скамьях, вырезанных из цельных брёвен, и молча наблюдали – за миром, за молодыми, за временем.

На каждом шагу чувствовалась простая, тяжелая рутина. Её не боялись – она была здесь основой всего. Без неё Венга́рд бы рассыпался.

И Амелия – Лия – вглядывалась в это всё с немой настороженностью. Ей предстояло влиться в этот ритм, научиться быть частью круга. Стать одной из них.

Или хотя бы научиться не быть чужой.

Где-то стучали топоры – мужчины отправлялись в лес за дровами или на охоту.

Одеты они были просто, но практично: кожаные штаны, длинные рубахи, меховые жилеты – всё выдержанное в тёмных, земляных тонах. Украшения носили и мужчины: подвески из клыков, деревянные перстни, широкие, резные пояса. Но главное – борода. Чем гуще и ухоженнее она была, тем выше считался статус. В зрелом возрасте мужчины вплетали в бороды нити, костяные кольца, а самые уважаемые – даже символы рода.

Из кузни неподалёку доносился ритмичный лязг молота: огромный, молчаливый кузнец, с вечной копотью на скулах, начинал день раньше всех.

Его младший сын – ещё совсем мальчишка с чёрными, как сажа, волосами – ловко раздувал меха, искоса поглядывая на отца. В каждом движении чувствовалась гордость – он явно мечтал когда-нибудь встать на его место у наковальни.

А вот старший сын…

Он появился мельком – сутулый, с опущенными глазами, со сходящими синяками и повязкой на сломанной руке. Амелия сразу поняла, что это тот самый юноша, с которым Лия открыто миловалась ещё совсем недавно. Парень избегал её взгляда, будто боялся встречи. И судя по холодной отстранённости, ни о какой глубокой привязанности речи не шло.

Молодые девушки, завидев Амелию – или Лию, как её называли здесь, – отводили глаза. Весть о случившемся и о её недуге разлетелась по поселению, как ветер по сухой траве. Некоторые смотрели с насмешкой, другие – с настороженностью. От этого у Амелии неприятно скручивало живот.

Пару раз к ней даже подбегали девицы, охая и ахая, засыпая её вопросами, но староста в два слова разгонял зевак. За это Амелия была ему искренне благодарна.

Позже, от него же, она узнала, что у Лии когда-то было две более менее близкие подруги. Но когда случилась беда – никто из них не пришёл. Не навестили, не поддержали. А одна из них и вовсе умоляла старосту не наказывать его племянника. Видимо, даже они оказались под его властью – под гнётом силы, которая обволакивает, заставляет молчать, склонять голову и предавать.

Староста приходил к ней каждый день, с того самого утра, как она впервые встала на ноги. Он был таким, какими здесь, казалось, рождались все мужчины – крепким, широкоплечим, с твёрдым взглядом и сильными руками. Но в его голосе звучала мягкость, когда она была нужна, и холодная решимость – если ситуация требовала.

Он не оправдывался, не увиливал. Смотрел ей в глаза и просил прощения – за племянника, за то, что не уберёг, за молчание, которое было слишком долгим. И обещал: он поможет. Настолько, насколько она позволит. Без нажима. Без лжи.

Среди чужих он оказался первым, кто не пытался заставить её быть Лией. Он говорил с ней, как с человеком, который имеет право выбирать. И это – больше, чем могли дать ей воспоминания.

С каждым днём Амелия всё яснее понимала: прежней жизни у неё больше нет. Здесь – новое имя, новые взгляды, новое «я». И страх, и возможность.

Она всё ещё не знала, кто она. Но, возможно, Венга́рд даст ей шанс понять, кем она может стать.

Глава 3. Первые шаги

За последние несколько недель Амелия осознала одну вещь: Лия – это она сама. Только пятнадцать лет назад. Когда ей было двадцать, она выглядела точно так же.

Та же густая, непослушная копна рыжих волос, закручивающихся на концах. Те же зелёные глаза, россыпь веснушек, вздёрнутый нос, родинки на тех же самых местах.

Амелия никогда не считала себя особенно красивой, но и не жаловалась на внешность. Разве что иногда, как и многие женщины, ловила себя на мысли: вот бы грудь чуть побольше, живот – поменьше, бёдра – поуже. Но в целом она принимала себя – особенно с годами.

Сейчас ей было тридцать пять, и жизнь уже успела отпечататься на чертах: в взгляде появилось что-то новое – глубина, зрелость, знание. Но тело… Тело Лии оставалось молодым.

И именно это сбивало её с толку.

Среди венга́рдцев, женщин широкоплечих, крепких, словно высеченных из камня, она казалась подростком. Маленькой, лёгкой, почти хрупкой. И хоть по местным меркам её брачный возраст давно прошёл, Лия казалась тонким ростком, взошедшим среди каменных глыб.

Всё встало на свои места после разговоров со старостой и бабушкой Ха́рной. Не сразу, не одним куском, а будто она собирала мозаику из чужих рассказов, слов, случайных фраз и взглядов, наполненных тем, что не было сказано вслух.

Постепенно Амелия сложила картину жизни той, чьё имя теперь носила.

Лия родилась слабенькой – не немощной, просто часто болела в детстве. Лихорадки, простуды, внезапная усталость. Для других детей это было временным недугом, для неё – регулярным спутником. Её мать, чужестранка с хрупкой фигурой, умерла при родах, и, быть может, отец Лии с того дня жил с ощущением, что вот-вот потеряет и дочь. Он был сильнейшим охотником Венга́рда, воином, к которому прислушивались даже старейшины, – и при этом отцом, готовым держать свою единственную девочку подальше от лука, копья, охоты, даже обычных детских игр.

Пока другие юные венга́рдцы с ранних лет учились выживать – постигали лес, тропы, повадки зверей, оружие, ремёсла, – Лия росла в тени. За четырьмя стенами. Её учили ткать, шить, варить отвары, вышивать, распознавать травы. Всё, что не требовало силы, но требовало терпения и внимания.

И это не было проклятием. Просто жизнь Лии была другой. Бережно выстроенной, по-отцовски замкнутой.

Она была любимой. Долгожданной. Но слишком хрупкой в глазах тех, кто боялся её потерять.

Амелия часто возвращалась к этой мысли. Лия выросла в заботе – чрезмерной, пугающе слепой. И, как это ни горько признавать, бесполезной в момент, когда её действительно нужно было защищать.

Рагва́р.

Мысль о нём была, как порез от тонкой бумаги – внезапная и жгучая.

Она не знала подробностей – Ха́рна почти ничего не говорила, лишь хмуро замыкалась, когда речь заходила о "том, что случилось". Но кое-что она поняла из разговоров и намёков. После смерти То́рвена, отца Лии, которого все уважали и чтили – сильнейшим стал Рагва́р. Он был как зверь – уверенный, что может взять всё, что ему приглянётся, и никто, даже староста, не осмелится ему перечить. Сильный, жестокий, деспотичный и при этом ядовито обаятельный – человек, чьё влияние ощущалось даже в молчании, и от которого инстинктивно хотелось держаться подальше, несмотря на пугающее притяжение.

Рагва́р заявлял на неё свои права открыто. При всех. А Лия? Что могла сделать она, почти сирота и никогда не державшая в руках даже ножа для охоты?

Амелии было горько. Несправедливо.

Такой отец, такая любовь, такая забота – и всё оказалось лишь клеткой. Красивой, тёплой… но бессильной.

Лия была не слабой. Просто не подготовленной. Не обученной защищаться – ни телом, ни словом.

И именно поэтому её жалко больше всего.

Амелия не знала, как и почему она оказалась здесь. Почему в теле девушки теперь бьётся другое сердце, полное чужих воспоминаний.

Но чем больше она вглядывалась в жизнь Лии, тем больше понимала, что долгая жизнь за четырьмя стенами никого не спасла. И если сейчас судьба дала второй шанс – хоть для кого-то – упустить его Амелия не могла.

Но нельзя было изменить всё сразу.

Она не знала, с чего начать. Владение оружием? Да, возможно. Ведь она страшилась мысли о возвращении этого Рагва́ра – незнакомого и пугающего. Но не сейчас. Не в этом хрупком теле, не с руками, что дрожат после недавней лихорадки. Слишком рано.

Нужно было начать с малого. С того, что близко. Что знакомо. Что может стать опорой.

И тогда Амелия решила – она найдёт себе дело. Что-то, что даст ей ощущение пользы, осмысленности, корней.

Она пошла к старосте и, собравшись с духом, попросила устроить её на кухню помощницей. Пусть даже самой младшей. Пусть просто нарезать, мешать, мыть.

Она всегда была хороша в готовке и ведении домашнего хозяйства, ведь старалась быть идеальной женой, хотя даже это не спасло её брак.

Староста удивился, но не стал отговаривать. После болезни и всего пережитого, он был рад, что у девушки появился интерес хоть к чему-то.

Амелии и впрямь было интересно.

Еда здесь была не такой, как в её прежней жизни. Не такой, как в столовой, при университете где она работала.

Не такой, как она привыкла готовить дома, в их маленькой квартире, пропитанной запахом кофе и ванили.

Здесь царили густые супы на мясных бульонах, печёные коренья, грибные похлёбки, молочные каши с травами, жареное мясо на горячих камнях, лепёшки с луком и солёными орешками. Всё – просто, сытно, с характером.

И ей хотелось понять этот вкус, научиться. Привнести что-то своё. Пока другие поднимают клинки, она выбрала нож и ложку – не для боя, а чтобы найти свой путь через ремесло, которое питает и объединяет.

Первый месяц пролетел незаметно.

Амелия освоилась на кухне Дома Советов, куда её устроил староста. Там кормили дозорных после смены, охотников, оставшихся без семьи стариков и просто тех, кто нуждался.

А ещё – именно там устраивали местные праздники и пиры.

Сначала к ней относились настороженно. Кто-то из любопытства, кто-то – с предубеждением. Но Амелия будто не замечала ни шепотков за спиной, ни косых взглядов. Ей было всё равно. После тридцати пяти учишься не цепляться ни за людей, ни за их мнение.

Главная кухарка, Ва́рга – дородная, строгая женщина с суровым взглядом и тяжёлой рукой – с первого дня взяла над ней негласное шефство.

Она, как и все, знала, что с Лией произошло. Сначала поглядывала с подозрением, но вскоре сменила тон – ей понравились и решимость, и умения.

Амелия схватывала всё на лету. Местная кухня отличалась, но базовые принципы были знакомы. Варить, тушить, печь – всё оказалось привычным, отработанным до автоматизма.

– Лия, ты как будто с поварёшкой в руке родилась, – говорила Ва́рга, кивая на ароматный бульон, аккуратно нарезанные травы или ровные пшеничные лепёшки.

Амелия лишь тихо улыбалась. Но внутри всё ныло и саднило – никто ведь не знал, сколько сил она вложила в то, чтобы стать хозяйкой, опорой, идеальной женой – и как мало это в итоге значило.

С Ва́ргой отношения сложились тёплые. Чего не скажешь о других работниках кухни.

Особенно – об О́льте.

С виду – милая, пухлощёкая, с красивыми каштановыми волосами, – а внутри…вскрывшийся гнойный нарыв. С первого же дня Амелия ощутила её неприязнь. Это не было просто раздражением – это была тихая, но ядовитая ненависть.

Когда-то она даже устроила целую сцену.

– А эта тут что делает? – с визгом воскликнула О́льта, ткнув в Амелию пальцем прямо при всех. – Я с ней работать не буду!

Ва́рга тогда резко повернулась, отложила нож и с холодным спокойствием прошипела:

– Работать будешь, пока руки целы. Или иди на улицу – там бездельников хватает.

О́льта смолкла. Но её взгляд с тех пор не стал мягче. Только тише.

Позже Амелия узнала, откуда растут корни этой неприязни. О́льта была влюблена в сына кузнеца. Того самого, которого Рагва́р чуть не убил – из-за Лии. По мнению О́льты, всё случившееся – вина не Рагва́ра, а её. Логика, достойная особой породы глупости.

А самое горькое – она была одной из тех самых подруг, о которых рассказывал староста.

Амелии бы рассмеяться… если бы не было так горько. Подружиться с кем-то только ради того, чтобы подобраться к чужому мужчине. Втереться в доверие, а потом – предать. Это не просто подло. Это низко.

Однажды, не выдержав, Амелия подошла к ней на кухне, когда никого не было рядом, и спокойно спросила:

– Скажи, тебе легче от того, что ты меня ненавидишь?

О́льта вздрогнула, но тут же вскинула подбородок.

– Тебя? – процедила она. – Я просто не хочу, чтобы рядом с тобой кто-нибудь снова пострадал. Ты… ты – притягиваешь беду.

Амелия медленно вытерла руки о фартук.

– Нет, О́льта. Беда – это не я. Беда – это люди, которые молчат, когда нужно говорить. И отворачиваются, когда нужно защищать.

Она не ждала ответа. Просто вернулась к своей работе, оставив О́льту с лицом, будто та жгучего перца проглотила.

Глава 4. Ради этого стоило умереть

Прошло ещё две недели.

Амелия уже полностью втянулась в ежедневную рутину. Работа, хоть и тяжёлая, приносила ей странное, почти целительное спокойствие. Вечера она проводила с бабушкой в их доме, а в свои редкие выходные – изучала окрестности, быт, обычаи.

И всё вроде бы вошло в свою колею…

Сначала она списывала утреннюю тошноту на еду – непривычные бульоны, слишком жирное мясо, коренья с землистым привкусом.

Потом решила, что просто переутомилась: ранние подъёмы, тяжёлые чаны, жара – всё это могло выбить из равновесия.

Но по утрам живот скручивало так, будто её выворачивало наизнанку. Ей становилось дурно от одного только запаха еды. А потом она поняла: с того самого дня, как оказалась здесь, у неё так и не начались месячные.

Амелия сидела у очага, опустив взгляд на свои руки – тонкие, с лёгким налётом золы и муки. Ва́рга ушла на задний двор, остальные вышли на обед. В кухне было тихо. И как будто слишком тесно.

После этого она тут же бросилась к Ха́рне – даже фартук забыла снять…

– Сядь, – сказала та, не задавая лишних вопросов. Посмотрела в глаза, приложила ладонь ко лбу, затем к животу. – Давно тошнит?

– Несколько дней… может, больше. Я не считала.

Ха́рна молча засыпала в глиняную чашу горсть трав и залила кипятком. Запах был резкий, пряный, тёплый. В нём чувствовались полынь, можжевельник, кровохлёбка.

– Выпей, – велела она. – Если кровь не пойдёт… тогда всё очевидно.

Амелия пила медленно. Горечь обжигала язык.

Прошёл день. Потом другой. Внизу живота тянуло, но ничего не происходило. Ни крови, ни облегчения. Только усталость, тяжесть и слабость в коленях.

На третий вечер Ха́рна снова позвала её к себе.

Посадила у очага, молча осмотрела, даже принюхалась. И, пожевав губу в раздумьях, ответила на удивлённый взгляд девушки:

– Ты и вправду будто другая стала. Не пахнешь, как прежде.

Затем взяла Амелию за запястье, развязала широкие цветастые ленты, скрывавшие всё ещё свежие уродливые шрамы. Долго и молча держала узловатые пальцы на пульсе, глядя в пустоту.

Потом нахмурилась, посмотрела прямо в глаза:

– Есть в тебе перемена. В тебе теперь два сердца, Лия. Одно – твоё. Второе – новое. Живое.

Амелия сидела, не шелохнувшись. Мысли рассыпались, как перловка по полу кухни.

– Ты уверена? – только и смогла вымолвить она.

– Тело женщины редко врёт, а твоё и вовсе говорит прямо. Надо только слушать.

Из глаз девушки потекли слёзы. Она всхлипнула, закрыла лицо ладонями и, сгорбившись, разрыдалась. Рыдания рвались из груди, унося с собой боль, одиночество, страх – всё, что она так долго держала в себе.

Ха́рна обняла её, гладя по голове:

– Милое моё дитя, не убивайся ты так. Я отвар один знаю, всё исправим. Всё будет хорошо.

Слёзы у Амелии моментально высохли. Она вскинула на бабушку воспалённые глаза:

– Как исправим? Какой отвар, бабушка? – она закрыла живот ладонями, будто защищая.

Ха́рна замерла, непонимающе моргнула:

– Как какой? Чтобы от нежеланного дитя избавиться. Срок ещё…

– Что?! – Амелия отпрянула, сжавшись в комок. Глаза распахнулись от ужаса. – Ты что такое говоришь, бабушка?! – она едва дышала, в глазах темнело. Осела на стул, всё ещё сжимая живот. Мир словно распался мерцающими осколками. Пульс ударил в виски. Она не слышала, как трещит полено в очаге – только гул в ушах и звук собственного дыхания.

Ха́рна кинулась к ней, но была остановлена выставленной рукой.

– Ни за что! – выкрикнула Амелия. Знахарка опешила и села обратно. – Ни за что, – уже тише, почти шёпотом. – Это мой ребёнок… мой.

Амелия не могла поверить. Она, мечтавшая всю свою прежнюю жизнь о ребёнке, теперь, наконец, сможет стать матерью. Сколько лет она ходила по врачам. Сколько тестов на беременность выбрасывала в мусорную корзину, пряча слёзы от мужа, который с каждым годом смотрел на неё всё холоднее.

И сейчас, её сердце бешено билось в груди лишь от одной мысли, что в ней зародилась жизнь.

Ради этого стоило умереть, – подумалось ей.

Ха́рна не понимала.

Девушка хотела покончить с собой из-за насилия, а теперь с благоговением говорит о его ребёнке. В их поселении ребёнок – прежде всего продолжение рода. Старушка недоумевала, но решила ничего не говорить, видя, с какой нежностью внучка гладит живот.

– Тогда нам нужно сообщить Хагу́ру, – осторожно начала она.

Амелия вскинула взгляд:

– Зачем?

– Всё-таки Рагва́р – его племянник.

– Причём тут Рагва́р? – она не могла собрать мысли воедино.

Ха́рна замерла:

– Так ведь он же отец…

– Мне всё равно, кто его отец! – Амелия ощетинилась, как дикая кошка. – Он мой. И только мой!

– Тише, дитя. Но Хагу́ру всё равно нужно сказать. Или ты уже не хочешь уехать в другие земли?

И правда. Амелия просила старосту помочь ей уехать – как можно дальше, чтобы его племянник её не нашёл. Он обещал послать весточку вверх по реке, помочь устроиться…

А теперь – теперь это стало не просто желанием. Это стало необходимостью.

Часть вторая: “Братья Ву”

Глава 5. Предания Тсуа́на

"С давних времён, в безбрежных восточных водах, жил народ, чей голос был шёпотом ветра и волн, а душа – эхом богов.

Говорят, что в сердце бушующего моря с неба упали два осколка божественной сущности: один – тёмный, как ночь, другой – яркий, как день. Из этих осколков появились два бога-близнеца – Цуо и Наи, владыки света и тьмы, чьё извечное взаимодействие рождает то хаос, то порядок – как дыхание мира.

По их воле море расступилось, и из глубин поднялись семь островов – с густыми лесами, округлыми холмами, покрытыми сочной зеленью, и бирюзовым морем, что омывало скалистые берега.

Первые люди, отыскавшие эти земли и встретившие богов, стали называть себя тсуа́нцами – детьми земли, поднятой из пены и пепла.

Так родился и ожил Архипелаг Тсуа́н – тихая гавань, плодородная и живая, созданная предками и охраняемая потомками.

Народ Тсуа́на веками жил в согласии с землёй и морем. Их дома врастали в склоны холмов, а крыши прятались под кронами деревьев. Они говорили плавно, ходили босиком по тропам, дышали в ритме волн. Их дни начинались с церемониального распития травяных отваров у порога дома – с первыми лучами солнца и под шелест листвы. По вечерам они танцевали у храмов, где тени от лампад сплетались с дымом благовоний и песней флейты.

Тсуа́нцы славились терпением и сдержанной тактичностью. Их одежда была проста в крое, но изящна в деталях: лёгкие ткани, ниспадающие слоями, а в холод – дополнительные накидки, широкие рукава и высокие пояса, подчёркивающие осанку. Поверх основного одеяния часто надевались полупрозрачные накидки с вышивкой – тонкой, почти невидимой, как иней на траве.

Узоры имели значение: морские – символ устойчивости и движения, небесные – знак памяти рода и защиты, растительные – долголетия и тихого роста.

Мужчины и женщины носили схожие силуэты, различаясь лишь в деталях, цветах и способе завязывания поясов. Цвета были природные: глубокий индиго, травяной зелёный, блеклая охра, дымчато-серый – каждая краска выбиралась с уважением к земле и традиции.

Особое значение тсуа́нцы придавали волосам – их длина считалась отражением внутренней силы и достоинства. Женщины собирали волосы в замысловатые прически, вплетая цветы, нити и деревянные шпильки, каждая из которых хранила семейную историю. Мужчины стягивали пряди лентами в высокие хвосты или заплетали мелкие косички – словно фиксируя каждое своё решение, каждую победу. Обрезать волосы значило отказаться от пути, потерять честь или начать всё сначала.

Они учили детей чуткости – к жесту, взгляду, дыханию. Уважение к предкам и природе в их культуре было не обрядом, а образом жизни.

Сила тсуа́нцев рождалась не из жажды власти, а из стремления сохранить покой. Они – не захватчики, а стражи тишины.

Искусны в обращении с клинками, но рука не поднималась без причины. Они были воспитанны и дисциплинированы, жили в ритме природы и верили, что она говорит с теми, кто умеет слушать, а прошлое звучит в каждом шаге настоящего.”

По сей день там живут прямые наследники богов-близнецов – Клан Ву. Воины, чья тьма хранит искру света, а свет – каплю тьмы.

Сегодня они не творят чудес: не призывают бурь, не сливаются с тенями, не открывают врата в изнанку мира. Но божественная частица всё ещё живёт в них – в ловкости, силе, остроте зрения, тонкости и точности движений.

Их тела – крепче стали, а шаг – бесшумен.

Они ощущают шёпот стихии даже с закрытыми глазами, отличают дыхание зверя от шелеста ветра, улавливают напряжение воздуха перед ударом.

Но главное различие живёт не в мышцах, а в душах.

Каждое столетие рождаются близнецы – как напоминание о великом равновесии.

Один – свет, другой – тень.

Даже если оба черноглазые и с волосами цвета воронова крыла, в одном скрыт пылающий огонь, в другом – холод безмолвия.

Один ведёт за собой, другой – бросается в пекло.

Один рассуждает, другой действует.

И оба – неотделимы друг от друга.

Говорят, что истинная их сила раскрывается, лишь когда появляется Тэма́и – душа, сплетённая с их собственными нитью судьбы.

Но такие встречи – редкость, почти исчезнувшая из летописей.

Теперь, спустя века, духи тех древних богов продолжают своё существование в потомках – братьях Ву, наследниках клана, несущих в себе свет и тьму, равновесие и борьбу.

Двенадцать дней пути среди туманных проливов и тёплых течений. Корабль с белыми парусами, несущий наследников древнего рода, прорезал гладь морей.

Туонг Ву стоял на носу, вглядываясь в горизонт – задумчивый, молчаливый, как обычно.

Его брат-близнец, Ан Ву, сидел рядом, свесив ноги за борт, щурясь на солнце и улыбаясь ветру. В его груди жило предвкушение – яркое и нетерпеливое.

Они плыли в дальние земли к старому другу отца – вождю Хагу́ру.

Когда-то их отец, Коан Ву, спас его из бушующего моря, найдя среди прибрежных скал. С тех пор они были как братья – не по крови, но связанные жизнью и клятвой, что не подвластна времени и расстоянию.

Близнецы плыли не только как новые главы клана Ву, не только как наследники Архипелага – и не только ради укрепления союза с Венга́рдом.

Они отправились в путь по велению шаманки клана – старейшины, пережившей века.

Однажды ночью она появилась – с почти безумной улыбкой, с запахом благовоний и пепла – и сказала, что братьям пора.

Пора плыть на северо-запад, в дружественные земли.

Судьба, мол, уже плетёт нити в новый узор.

Она не ушла, пока Коан Ву не написал письмо и не отправил его за моря – с перелётной птицей, что несла вести между давними союзниками.

Ответ пришёл через месяц.

Хагу́р обещал пир – щедрый, как северное море, и громкий, как горная река.

Глава 6. Чужаки

На исходе двенадцатого дня судно с белыми парусами причалило к берегам Венга́рда.

Дозорные донесли старосте о его приближении, едва оно показалось на горизонте. К тому моменту, как корабль пробрался сквозь узкий пролив меж скал и вошёл в скрытую гавань, встречать гостей собралась уже половина поселения.

Солнце клонилось к закату, и небо окрасилось во все оттенки вечернего пламени.

Венга́рдцы с любопытством наблюдали за диковинным судном и людьми в странных одеждах.

Корабль казался не построенным, а выросшим из самой воды – вытянутый, сдержанный, но изящный. На его гладких бортах – ни гвоздя, ни громоздких украшений. Лишь тонкие, почти неуловимые узоры волн и рыб, плывущих в вечном круге, вырезанные в древесине.

Паруса – белые, как полуденные облака, – были сшиты из особой ткани, лёгкой и прочной, способной ловить даже самый слабый ветер.

Мачты – тонкие и гибкие – украшались цветными лентами с молитвами: каждая из которых несла благословение в путь и хранила память о тех, кто плыл до них.

Судно шло бесшумно и быстро. Его днище обрабатывали пеплом редкого дерева и маслом, добываемым на одном из островов архипелага – это уменьшало трение и позволяло скользить по воде почти незаметно. Говорили, что такие корабли могли плыть сквозь туман, не задевая его.

На носу – вырезанная волна: вихрь воды и ветра, выполненный из тёмного дерева.

На каждом весле – знак клана Ву: золотое солнце с прерывистыми лучами и чёрный полумесяц внутри. Символ равновесия.

Имя Ву до сих пор хранило вес среди старших венга́рдцев – с тех пор, как молодой Хагу́р вернулся из неудачного путешествия на их судне, в сопровождении самого главы клана.

Первым ступил на каменный пирс сам Коан Ву.

По обе стороны от него, чуть сзади, следовали двое мужчин – высокие, молодые, с прямой осанкой, словно отражения друг друга. Оба – в лёгких доспехах, с мечами и кинжалами на поясе. Один – сосредоточенный, с пронзительным взглядом – Туонг Ву. Другой – его брат-близнец Ан Ву, лёгкий, как ветер, с улыбкой, в которой было больше солнца, чем в закатном небе над заливом.

Остальные – советники, воины, спутники – держались чуть позади. Двигались сдержанно, но не напряжённо. Каждый шаг был выверен, движения – точны, взгляды – цепкие.

Их внешний вид сразу привлёк внимание венга́рдцев.

Коан был облачён в ярко-красную накидку на запах, доходившую до середины бедра. Широкие рукава от локтя к запястью перехватывали чёрные кожаные наручи. Сверху – лёгкий жилет без рукавов с вышивкой клана. Всё было перевязано несколькими поясами – кожаными и ткаными, разной ширины и фактуры – сочетание смысла и удобства, ритуала и практичности.

На ногах – свободные штаны, в тон накидке и мягкие охваты из тёмной кожи, плотно стягивавшие штанины у щиколоток. Под подошвами – тонкая кожа, позволяющая идти легко и бесшумно.

Волосы – длинные, чёрные, с десятком тонких косичек, собранных в высокий хвост лентой.

Одежда остальных была схожей по крою, но цвета были спокойнее, а отделка – проще.

А вот близнецы были полностью в чёрном. Поверх одежды – доспехи из плотной кожи: на груди, плечах, предплечьях. Они крепились гибкими пластинами, словно чешуя, защищая тело, но не сковывая движений.

Оба носили высокие хвосты, но волосы Ан Ву были чуть растрёпанны – будто отражали его живой, непоседливый нрав.

Толпа венга́рдцев молчала, ощупывая взглядами чужеземцев, будто стремясь понять – кто они: союзники или тени из забытых легенд?

К ним навстречу из расступившихся рядов вышел староста Венга́рда – Хагу́р.

Близнецы шагнули вперёд, поравнявшись с главой, приложили сомкнутые кулаки друг к другу у груди, высоко подняв локти, и поклонились в знак почтения. За ними тот же жест, с точностью до движения, повторила вся остальная команда – сдержанно, но торжественно.

Один лишь Коан Ву, широко улыбнувшись, сделал шаг навстречу старому другу.

Коренастый, широкоплечий Хагу́р ответил такой же искренней улыбкой и крепко обнял своего названного брата.

– Я уж думал, в этой жизни не свидимся, – сказал он.

– Если море молчит – весло знает, куда грести, – тихо ответил Коан Ву, и в голосе звучало больше, чем просто радость встречи.

Он отступил на шаг в сторону и жестом пригласил вперёд тех, кто стоял рядом с ним.

– Мои сыновья, наследники и сильнейшие воины клана, – сказал он. – Туонг Ву, старший из братьев, – наш генерал и стратег.

Ан Ву, младший, – меч и голос клана. Они – неразделимы и после меня как единое целое будут защитой, судом и волей Тсуа́на.

Оба поклонились вновь, чуть глубже, уже не как воины, а как гости, приветствующие хозяина дома.

Хагу́р кивнул, медленно, с уважением, будто присматривался, взвешивал, и остался доволен.

– Земля Венга́рда помнит добро и платит добром. Пока вы здесь, – вы наши почётные гости. Вам будет оказано всё, что положено по чести, и даже больше – по дружбе. Он пожал руку правителю Тсуа́на и, приобняв, похлопал по плечу.

Толпа ответила молчанием – уважительным, но сдержанным. Кто-то склонил голову, кто-то коротко кивнул, но в глазах у многих читалась настороженность.

– Как бабы наряженные, – пробормотал кто-то в заднем ряду, но сосед тут же толкнул его локтем в бок, и тот смолк.

– Глянь, у них и бород нет, – донеслось с другого края. – Как будто мальчишек вырядили.

Венга́рдцы ценили тяжесть – в походке, в слове, в одежде. Бородатый мужчина с тяжёлым взглядом и надёжной ладонью вызывал уважение. А эти… казались почти без возраста. Лица гладкие, чистые, сдержанные – слишком изящные для того, чтобы казаться грозными в глазах венга́рдцев.

Женщины, напротив, не сводили глаз с близнецов. Их взгляды были оценивающими, но не насмешливыми. В них было и удивление, и интерес – как к героям из старых сказаний – слишком непривычным, чтобы быть простыми людьми.

Ан Ву чувствовал это. Он не слышал шёпотов, но ловил взгляды. Он улыбался – не так, чтобы дразнить, а как будто знал, что в этих краях они всегда будут чужаками, и умел быть чужаком красиво. Он чуть расправил плечи, не из гордости – из привычки двигаться легко. Но в его глазах теплился огонь, что не гас под чужими взглядами.

Туонг же был спокоен, как море в штиль. Он не ловил взглядов, не искал понимания. Он просто стоял – ровно, уверенно, будто и не было вокруг ни любопытства, ни сомнений.

Старики среди венга́рдцев смотрели на тсуа́нцев иначе. У них в глазах было что-то, чего не могли разглядеть молодые. Они знали, кто такие Ву, и что значит прибыть на корабле с их символом на веслах. И потому молчали – не в насмешке, не в осуждении, а с уважением и памятью: перед ними стояли не просто чужаки.

Молодые, что слышали о клане Ву только по рассказам старших, глядели с любопытством и сомнением. Славу тех воинов передавали со слов, и всё казалось почти сказкой. А теперь – вот они, живые: молчаливые, улыбающиеся. Ни грубости, ни тяжёлого нрава – только равновесие и спокойствие. Слишком странное, чтобы не настораживать.

Среди молодых венга́рдцев шёпотки становились всё смелее. Кто-то из мальчишек дернул друга за рукав, кто-то фыркнул, оглядев чёрные наряды близнецов. Один из них, рослый юноша лет семнадцати, с ещё неровной бородой и взглядом, стремящимся быть взрослым, шагнул чуть вперёд. Сначала молча, потом – вслух, чуть громче, чем нужно было.

– А у вас в клане что, бороды не растут? Или это у вас за позор – быть мужчиной?

Толпа притихла. Несколько голов обернулись. Хагу́р хмуро посмотрел на паренька, но не прервал. Коан только усмехнулся – тихо, уголком губ. Ан Ву повернулся к юноше, и в его взгляде на мгновение исчезла лёгкость – он стал прямым, острым, как лезвие.

– У нас мужчина – это не тот, у кого борода, – спокойно сказал он. – А тот, кто знает, когда обнажить меч, а когда – промолчать.

Он сделал паузу, глядя прямо в глаза юноше.

– Ты ведь пока не знаешь ни того, ни другого. Но это – дело поправимое.

Туонг слегка кивнул, как бы соглашаясь с братом. Хагу́р усмехнулся в бороду, а в толпе кто-то тихо хмыкнул – не то от одобрения, не то от стыда за юнца.

Юноша густо покраснел, но не отвернулся. Сжал губы, опустил голову. И уже тише сказал:

– Буду знать.

Ан Ву снова улыбнулся – тепло, без насмешки. Его плечи расслабились, напряжение улетучилось, словно его и не было.

– Вот и хорошо.

Где-то справа послышался негромкий голос женщины – не злой, но с оттенком иронии:

– Гляди-ка, с лицом как у девы, а язык – острый, как у старейшины.

– А ты присмотрись – этот гладколицый троих наших в лесу спокойно обставит: и дрова, и зверь, и костёр – всё сделает, пока те бороды чешут, – добавила другая, уже вполголоса, с искренним интересом.

– Не говори при муже, – раздалось шутливое в ответ, и несколько женщин сдержанно рассмеялись.

Мужчины рядом сохраняли суровый вид, но кто-то одобрительно кивнул, не слишком заметно. Осторожность в толпе ещё держалась, но теперь – как роса на листьях: заметная, но не мешающая дышать.

Хагу́р, всё это время стоявший молча, шагнул ближе, поднял руку и, чуть повернувшись ко всем:

– Клан Ву – не просто гости. Они здесь по моему зову. По чести, по памяти. И да, они – не такие, как мы. В этом их сила. И наша, если будем умны.

Он задержал взгляд на юноше, потом перевёл его на Коана:

– Пока я стою на ногах – вы под защитой. А я – стою крепко.

Коан Ву шагнул ближе, положил руку на плечо Хагу́ру, коротко кивнул и, не громко, но отчётливо ответил:

– Тогда мы будем стоять рядом.

Глава 7. Молва

Амелия была весь день на ногах. Вчера наконец-то приплыли долгожданные заморские гости, и сегодня вечером должен был состояться приветственный пир. Девушка, как и все на кухне, работала последние дни не покладая рук. Такие события происходили нечасто, и готовились к ним тщательно, с особой торжественностью. На кухне стояли умопомрачительные ароматы мяса и специй.

Амелия стояла у стола, аккуратно нарезая баранину для похлёбки. Её пальцы двигались быстро, ловко, будто в танце. Платье на спине прилипло от жары – огромные очаги пылали с самого утра, и в помещении стояла изнуряющая духота.

Время от времени кто-то распахивал боковую дверь, впуская глоток прохладного воздуха со двора, но это почти не приносило облегчения.

– Осторожнее со специями! И не пересоли! – окликнула пожилая кухарка, пронося мимо корзину с овощами и кореньями.

Амелия кивнула рассеянно, даже не подняв взгляда. Её мысли были где-то далеко – в зале, где вечером соберутся знатные гости. Ей хотелось бы увидеть всё собственными глазами, хотя бы из-за двери, хоть одним глазком: ткани нарядов, блеск кубков и… лица чужестранцев.

Мысль о них не оставляла её в покое. Странная одержимость, непонятная даже ей самой. Ещё вчера она пыталась улизнуть хотя бы на пять минут, хоть на мгновение – просто взглянуть на этих тсуа́нцев. Но из-за бесконечных дел ей так и не удалось выбраться на причал к моменту их прибытия.

Она вздохнула. Конечно, и сегодня никому с кухни не удастся попасть в зал. В лучшем случае – подать блюдо и исчезнуть.

Слишком много работы. Слишком основательно подошёл староста к торжеству.

– Лия! – раздался голос, ближе и громче. – Перестань мечтать! Нам ещё лепёшки печь!

– Уже почти закончила, – ответила она быстро, опуская ровные кусочки мяса в большую деревянную миску и вытирая ладони о фартук.

Всю делегацию из Тсуа́на разместили в Доме Советов, в гостевом крыле, где, к слову, часто оставался и сам староста – из-за вечной занятости.

Для главы клана Хагу́р подготовил комнату рядом со своим кабинетом, чтобы наверстать в общении всё упущенное за годы разлуки.

Близнецам же отвели просторные покои в конце коридора, состоявшие из нескольких комнат – одна предназначалась для сна, другая – для омовений, что было роскошью, достойной будущих правителей.

Уже почти сутки островные гости пребывали в Венга́рде. Утром их никто не будил и не тревожил, давая отдохнуть и выспаться после долгого путешествия. Завтрак им принесли прямо в комнаты.

А потом всё закрутилось, завертелось. Осмотр местных красот, знакомство с бытом и дружественные поединки с венга́рдцами на тренировочных площадках. Политические и дипломатические вопросы, которые нужно было решить в первую очередь.

К вечеру все вымотались и ждали с нетерпением празднества, чтобы расслабиться и укрепить нить связи, протянувшуюся между двумя народами за этот долгий, насыщенный день.

Слухи о войнах Тсуа́на распространялись по посёлку, как ветер по пшеничному полю – быстро и беспорядочно. Особенно о близнецах.

Говорили, один из них – сдержанный и молчаливый, как каменная статуя богов.

Взгляд тяжёлый, шаг уверенный, будто земля сама расступается перед ним.

А второй – словно пламя: живой, яркий, непредсказуемый. Его смех – как искры, а движения – будто танец ветра.

Но когда они вместе, – утверждали старики, – их слаженности и гармоничности могут позавидовать даже ветер и волны.

И если утром ещё находились те, кто смотрел на тсуа́нцев с осторожностью или даже с лёгким пренебрежением, то к вечеру всё изменилось.

Всего за один день воины доказали, что их сила – не пустая молва.

После показательных поединков и совместных тренировок на арене большинство мужчин Венга́рда уже не смотрели на гостей свысока. Их начали уважать. И если не считать равными, то, по крайней мере, достойными.

– Ты видела, как один из них улыбнулся той девушке, у которой прядь всё время падает на глаза? – шептала одна из помощниц на кухне. – Мне показалось, у неё ноги подкосились!

– Это, наверное, был Ан Ву, – ответила другая, растягивая тесто на лепёшки. – Он улыбается так, что наши женщины расцветают, как луговые цветы под солнцем.

– А второй?

– Страшный… но красивый, – с замиранием сказала третья.

– Он молчит, но ты чувствуешь, что слышит всё. Даже мысли.

– Так они ж близнецы, – хмыкнула Ва́рга.

– То-то и оно. Внешне не отличить, а так – лёд и пламя, – голос девушки был мечтательным.

– Я бы не рискнула заглядываться, – снова хмыкнула пожилая кухарка. – Эти тсуа́нцы… Красивые, конечно… только беды от такой красы. Не для наших девок они. Слишком странные. Особенно эти братья Ву. Будто в них сам Бог Хаоса Рилка́р живёт.

Девушки посмотрели на слишком серьёзную Ва́ргу и захихикали. А Амелия притихла, затаив дыхание, будто впитывая каждое слово.

Братья Ву, – мысленно повторила она, словно пробуя на вкус. Близнецы – пламя и лёд…

И по коже пробежали мурашки – тихие, как шепот предчувствия, ещё не понятного, но уже ощутимого.

Глава 8. Предчувствие

Лето в Венга́рде почти подходило к концу.

Листья на деревьях были всё ещё зелёными, но в воздухе уже чувствовалось лёгкое дыхание осени.

В комнате близнецов царил полумрак.

Пламя в очаге тихо потрескивало, заливая стены мягким дрожащим светом.

Туонг сидел, развалившись в широком кресле, подперев щеку ладонью.

В правой руке он перекатывал между пальцами маленький кинжал – тонкий, острый, с матовым лезвием. Движение было почти бессознательным, но напряжение в плечах выдавало: он ждал чего-то.

Его взгляд был прикован к огню, но мысли блуждали далеко отсюда.

Ан стоял напротив – в чёрной накидке, расшитой золотыми нитями. На этот раз рукава были свободны от наручей: только ткань – никаких доспехов и кожаных держателей. Показатель доверия и уважения.

Но Туонг знал: брат не чувствовал себя беззащитным. Он умел быть опасным даже в шелках.

Накидка была заправлена в широкие, свободные штаны до пола, перехвачена поясом, поверх которого он закрепил второй – из другой ткани, но в той же цветовой гамме.

Теперь, без доспехов, можно было рассмотреть замысловатую вязь татуировок, ползущих от кистей вверх – до открытого участка кожи над ключицами.

Волосы он аккуратно собрал в высокий хвост, перевязав лентой.

Сегодня вечером, на пиру в их честь, он должен был выглядеть максимально торжественно и достойно.

Его старший брат, напротив, сидел в одних домашних штанах – босиком и с распущенными волосами.

– Сегодня мы в центре внимания, – напомнил Ан, чуть приподняв бровь. – Может, всё-таки пойдём вместе?

Туонг едва заметно качнул головой, не отрывая взгляда от огня.

– Нет.

– Разве ты не чувствуешь трепет? Вот тут… – Ан приложил ладонь к груди. – Это ощущение чего-то… не знаю, какое-то предвкушение… – он запнулся, не найдя нужных слов.

– Именно потому и не пойду, – ответил он наконец. Тихо, но с такой определённостью, будто ставил точку в разговоре.

Ан прищурился:– Поясни.

Туонг запрокинул голову на спинку кресла, глубоко вдохнул и медленно выдохнул. Ан ждал. Иногда брат что-то знал – без объяснений. И чаще всего это спасало им жизни.

Люди называли это интуицией, но это было не просто предчувствие, а сила, будто способность слышать шёпот самого мироздания.

– Это место… – Туонг оглядел комнату. – Я должен остаться тут, – произнёс, словно вынося приговор. – Да и на общем языке я не говорю так свободно и с удовольствием, как ты.

Ан коротко кивнул.

Он чувствовал, что спорить дальше бессмысленно.

Ан Ву ушёл, а старший из близнецов так и остался сидеть в полюбившемся кресле у огня.

Время потекло иначе, разливаясь вязко, как смола. И когда, спустя неизвестно сколько, в дверь раздался стук – Туонг не вздрогнул. Но внутри всё замерло, будто он стоял на краю и чувствовал, как ветер обдувает лицо перед прыжком в холодную воду.

Он встал. Медленно.

Подошёл к двери и распахнул её.

На пороге стояла красивая девушка: пышная грудь, пшеничные локоны, алые губы. Подводка вокруг глаз подчёркивала глубину взгляда – хищного и цепкого. Она не смотрела на него, она изучала, сканировала, будто выбирая, с чего начать.

На миг её взгляд скользнул вниз – по его обнажённому торсу, по линии живота, по татуировкам – и на мгновение задержался чуть ниже пояса.

Уголки её губ приподнялись, и она едва заметно облизнулась – коротко, как кошка.

– Ужин для дорогого гостя, – почти пропела она, чуть склонив голову набок. – Лучшее венга́рдской кухни.

В её голосе звучала бархатистая хрипотца – та, что свойственна людям, которые редко повышают голос, но всегда добиваются своего. Взгляд скользнул обратно вверх – в глаза. Уверенный. Провоцирующий. Как вызов.

У Туонга заломило в висках – так бывало, когда он сталкивался с людьми, от которых лучше держаться подальше. Тех, кто ломает судьбы, даже не зная об этом.

Он потянулся было за подносом, чтобы забрать его и захлопнуть дверь – но не успел. Девушка ловко, без капли стеснения, шагнула в комнату.

Уверенно, как хозяйка, она направилась к столику.

Мужчина замер на мгновение от такой наглости. Страна другая, а нравы у женщин из «Дома удовольствий» везде одинаковы, – промелькнуло у него в голове. – Ни совести, ни чести, ни манер.

Он сел обратно в кресло, наблюдая, как девушка расставляет еду, то выгибая спину, то кокетливо поднимая плечи. Все её жесты были рассчитаны, наиграны, словно она разыгрывала давно заученную роль.

На столе блеснула позолоченная рукоять кинжала – девушка заметила её и чуть прикусила губу.

Улыбка заиграла алчностью.

Туонг на мгновение прикрыл глаза – головная боль усилилась. А когда незваная гостья приблизилась и, мягко опустилась на колени между его ног, он почувствовал не возбуждение, а тошноту.

Мужчина резко перехватил её запястья. Крепко.

– Не смей. Меня. Трогать. – голос холодный, как металл. В нём звучала не злость, а абсолютное отторжение.

Она вздрогнула.

И когда её взгляд встретился с его – тёмным, как безлунная ночь, без малейшего намёка на желание – её напускная уверенность испарилась.

Она вскочила, побледнев, и, не проронив больше ни слова, поспешила к выходу.

На пороге её догнал голос Туонга:

– Чтоб я тебя больше здесь не видел.

Дверь захлопнулась.

В коридоре послышались быстрые шаги, переходящие в бег.

Мужчина выдохнул и расслабился. Внутреннее напряжение отступило – значит, он всё сделал правильно.

И только теперь Туонг начал ощущать то, о чём говорил брат – трепещущее чувство предвкушения.

Глава 9. Любопытство и опасность

Амелия выскочила на крыльцо с небольшим тазиком грязной воды – торопливо, почти вприпрыжку, стараясь не расплескать ни капли.

Во дворе всё бурлило: приготовления к праздничному пиршеству шли полным ходом, как и в последние дни.

Она вылила воду под кусты и замерла, прикрыв глаза, чтобы просто выдохнуть и отрешиться хоть на секунду.

Её интересное положение делало девушку особенно уязвимой к суете кухни.

Шум, жара, запахи, тяжелая работа – всё это выматывало.

Она старалась брать на себя только лёгкое: чистка, нарезка, мойка овощей и фруктов, разделка мяса. С остальным – пусть справляются другие.

Пока никто не звал, она позволила себе маленькую передышку.

Приподняла лицо к солнцу. Ласковое, тёплое, уже без летнего зноя – оно мягко согревало ей щёки. Лёгкий ветерок тронул волосы. На несколько секунд стало удивительно спокойно. Почти счастливо.

И вдруг – будто кто-то сжал лёгкие изнутри.

Чей-то взгляд.

Прямой. Яркий, как луч солнца сквозь стекло. И – необъяснимо будоражащий.

Амелия открыла глаза и подняла голову.

На втором этаже, в дальнем окне, стоял мужчина.

Точнее – силуэт. Высокий, тёмный, почти недвижимый.

Он смотрел на неё. И не отводил глаз.

И она тоже застыла, не в силах отвернуться.

Её бросило в жар, а в животе разлилось густое, пульсирующее тепло.

Было в этом взгляде что-то потустороннее, завораживающее – и пугающе притягательное.

Она и так в последнее время ощущала, как её всё чаще охватывало желание – тёплое, острое, почти неловкое.

В своё время она читала, что на её сроке беременности это нормально – гормоны, ничего удивительного.

Но сейчас… это было сильнее. Почти невыносимо.

Воздух словно сгустился – тягучий, вибрирующий. Хотелось вдохнуть, а дышать стало трудно.

Так они и стояли, разделённые этажом, окнами, всем домом – но будто на одной линии.

– Лия! – донёсся голос из распахнутого кухонного окна. – Ты там заснула, что ли?

Она вздрогнула, опустила взгляд, и, стараясь успокоиться, будто ничего не произошло, направилась обратно внутрь.

На крыльце Амелия неожиданно столкнулась с девушкой – красивой, фигуристой, ухоженной до совершенства.

Таких редко встретишь среди венга́рдских женщин – уж слишком бросался в глаза её внешний вид: подчёркнутые глаза, насыщенно-красные губы, откровенное декольте и блестящие волосы, аккуратно закрученные в локоны.

И всё это – днём, посреди рабочих хлопот.

Во взгляде незнакомки на миг мелькнула не то ярость, не то презрение – тёмная, злая вспышка. Но уже в следующую секунду лицо девушки разгладилось, и она кокетливо пригладила край своего укороченного платья.

– Лия, ты ли это? – произнесла она елейным голосом, с притворной теплотой.

Лия нахмурилась, окинула её взглядом и спросила, сдержанно, но прямо:

– Мы знакомы?

Девушка хмыкнула.

Её губы тронула улыбка – безрадостная, полная скрытого смысла. Затем она медленно сощурилась, уставившись на Лию пристально, будто заглядывая ей под кожу.

– Значит, правда, – выдохнула она, словно для себя, – не врали…

В её голосе звенела напряжённая насмешка, за которой скрывалось слишком многое. Лия ощутила, как внутри всё сжалось.

– Знаешь… – девушка сделала шаг вперёд, сокращая дистанцию до минимума, – а я тебя ищу, Лия.

Она остановилась почти вплотную, не сводя глаз с Амелии, словно изучая каждую эмоцию. И получая явное удовольствие от её растерянности. Взгляд красотки был плотный, цепкий, как у змеи, перед броском.

– Староста просил передать, – произнесла она с наигранной любезностью, – что ты сегодня вечером должна подняться на второй этаж. В дальнюю комнату. Отнести нашим дорогим гостям угощения: закуски и вино.

Она сделала паузу, и её губы изогнулись в тонкой и какой-то коварной улыбке.

– Ты ведь справишься… правда? – протянула она с фальшивой заботой, будто сомневаясь в Лии нарочно.

Амелия молчала. Что-то под ложечкой неприятно засосало. Было в этой просьбе – нет, в самой девушке – что-то опасное. Слишком много скрытых смыслов. Слишком сладкий голос. Слишком пристальный взгляд.

Амелия уже собиралась ответить, как вдруг вспомнила – ведь именно в дальней комнате второго этажа, буквально несколько минут назад, она видела чей-то завораживающий силуэт в окне. Высокая фигура, тень, будто вырезанная на фоне света, – и взгляд, в котором было что-то неотвратимое. Они встретились глазами – насколько это вообще возможно на таком расстоянии. Она не могла разглядеть лица, но почему-то была уверена: он смотрел именно на неё.

И теперь – туда же, в ту самую комнату, ей велели идти с угощением.

Любопытство и какое-то нереальное притяжение взяли верх. Её тянуло узнать – кто он, почему смотрел, и к чему это всё приведёт.

Амелия кивнула.

– Хорошо. Всё сделаю.

Сказала спокойно, даже чуть мягко. Но внутри насторожилась. Девушка казалась слишком уверенной, слишком самодовольной. И явно что-то знала.

Кто она вообще такая? Откуда знает моё имя?.. А я её – нет. – подумала Амелия, переступая порог. Решила: позже всё выяснит. Осторожно, без лобовых вопросов – но точно выяснит.

Пока же – просто сделает, как велели, но будет начеку.

Когда Амелия скрылась за дверью, девушка на крыльце осталась стоять, прищурившись.

Несколько секунд она молча смотрела в пустоту, а потом медленно, сдержанно усмехнулась.

– Поторопилась… дура, – проговорила она себе под нос, глядя на плотно закрытую дверь.

Ветер чуть растрепал её волосы, но она не обратила внимания. В груди кипело раздражение, смешанное с обидой.

Она пришла сюда сама – напросилась, выпросила хоть один вечер рядом с ними. Услышала, что приехали богатые, щедрые, красивые. Из далёкой страны. Да ещё и близнецы – о таком весь Дом только и шептался. Девушка не была глупой: понимала, что если понравится, могут сделать любовницей, озолотить.

Увидела, как один из них собрался на пир – нарядный, такой яркий, в дорогих одеждах… Сразу поняла: это её шанс. Значит, второй брат остался внутри – один. Но она не учла, что тот самый, про которого все шепчутся. Тот, кого боятся.

Хоть староста и велел прийти только вечером – после пира, чтобы скрасить близнецам досуг, – девушка решила появиться раньше. Познакомиться, понравиться одному, а вечером вернуться уже к обоим – пусть каждый покажет, насколько умеет быть щедрым.

Лицо на мгновение исказилось ненавистью. Она метнула взгляд на дверь, словно пытаясь прожечь её насквозь.

– Он…он… – прошептала она, сжав кулаки.

– Этот заморский демон даже не дал прикоснуться. Как будто я грязь. Как будто он выше всех. Но ничего… Ничего.

В глазах девушки вспыхнуло нечто тёмное – мимолётная, почти звериная злость, которую она сразу же прикрыла лёгкой улыбкой. И вдруг, совершенно неуместно в солнечном безмятежном дне, раздался её тихий, странный смех. Сухой, короткий, больше похожий на кашель – и при этом какой-то зловещий.

Она склонила голову, будто прислушиваясь к собственным мыслям, и одними губами, почти беззвучно, прошептала: – Так им всем и надо… И этому чужеземцу,… и тебе, Лия. За то, что отняла у меня Рагва́ра и безбедную жизнь. За то, что отослали его из-за тебя. – последнее словно выплюнула.

Она резко развернулась и пошла прочь с крыльца, но будто в самом воздухе задержалось нечто тонкое, едкое, как горечь обиды, которую невозможно было ни увидеть, ни выветрить.

Глава 10. Та самая

Пиршество проходило в большом зале для торжеств и прошений – том самом, где обычно вереницей тянулись просители со всего поселения.

Сегодня помещение было заставлено столами и лавками по обеим сторонам – так плотно, что протиснуться между ними мог разве что один человек. Только в центре оставили свободное место – для представлений, песен и танцев.

На возвышении, где обычно восседал староста, сегодня стоял отдельный длинный стол – для глав обеих сторон и их приближённых. Рядом, чуть поодаль, расположились музыканты.

По периметру зала пылали факелы, отбрасывая на стены живые блики, а в центре, под потолком, висела тяжёлая кованая люстра с множеством горящих свечей.

После торжественной речи и приветствия, как по команде, все взялись за угощения. Креплёное вино быстро развязало языки, столы ожили – загудели смехом, тостами, пересудами. Праздник вошёл в силу.

Тсуа́нтские воины – высокие, ладные, как и глава с его сыном, в расшитых накидках и лёгких, широких штанах до пола – расселись по залу без чванства и высокомерия.

За день, проведённый в поселении, они уже успели завести знакомства: кого-то пригласили к столу, кого-то усадили рядом с главами родов.

Пили, ели, смеялись – будто давно свои. Праздник шёл в дружелюбной, почти домашней обстановке.

Однако все сразу заметили отсутствие второго из близнецов.

Сдержанный, молчаливый – он ещё при утренней встрече произвёл впечатление человека закрытого, даже холодного. Строгий взгляд, невозмутимое лицо, выверенные жесты – от него веяло собранностью и отстранённостью. Так что его отсутствие никто особенно и не обсуждал.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.