# Чистилище

Иван Грешник

Что остаётся от человека, когда исчезают тело, время и надежда?

«Чистилище» — это художественно-философское нисхождение сквозь слои посмертного бытия, где каждый круг не наказывает, а обнажает. Здесь нет суда и оправдания, нет демонов, как карателей, и ангелов, как спасителей. Есть лишь сознание, постепенно теряющее опоры: смысл, голос, лицо, память, форму.

Миры этой книги — не аллегории и не мифологические декорации. Это состояния. Пространства, возникающие там, где человеческая личность сталкивается с собственной пустотой, отвращением, необратимостью и распадом. Чем глубже нисхождение, тем меньше остаётся слов — и тем тяжелее становится само существование.

Автор не предлагает утешения и не обещает выхода. Это не история спасения и не трактат о вере. Это попытка зафиксировать предел — тот момент, где заканчивается привычное понимание ада и начинается нечто более страшное: вечное присутствие без возможности исчезнуть.

Иллюстрации сгенерированы в платной нейросети midjourney.

## ПРОЛОГ

Я не могу точно сказать, когда всё началось.

Не было мгновения, которое можно было бы назвать отправной точкой. Не было удара, вспышки, последнего вдоха. Было лишь постепенное ослабление связи – как если бы мир, к которому я привык, начал отдаляться, не прощаясь и не объясняя причин.

Сначала исчезли мелочи.

Звуки стали глуше. Не тише – именно глуше, будто между мной и реальностью возник плотный слой, сквозь который ещё можно было различать формы, но уже невозможно было уловить нюансы. Голоса людей теряли интонации, слова переставали цепляться друг за друга, а тишина между ними становилась слишком долгой.

Затем изменилось пространство.

Оно перестало быть направленным. Расстояния утратили привычную логику: близкое не обязательно оказывалось достижимым, а далёкое – недосягаемым. Я шёл, но не мог с уверенностью сказать, приближаюсь ли к чему-то или просто смещаюсь внутри неподвижной структуры.

В какой-то момент я понял, что больше не чувствую времени.

Не его остановку – это было бы слишком заметно. Скорее, его разжижение. Прошлое не исчезло, но перестало быть «позади». Будущее не приближалось, но и не отступало. Всё существовало одновременно, как слои, наложенные друг на друга без приоритета.

Я попытался вспомнить последнее чёткое событие.

Мысль возникла – и тут же рассыпалась. Не потому, что память отказала, а потому, что сама необходимость в точке отсчёта стала сомнительной. Здесь не требовалось знать, когда что-то произошло. Важно было лишь то, что это произошло.

Воздух стал другим.

Он не был холодным или тёплым. Он вообще перестал восприниматься как среда. Скорее, как отсутствие сопротивления. Я дышал – но дыхание не подтверждало моего существования. Оно происходило по инерции, без ощущения обмена, без обратной связи.

Тогда я впервые ощутил одиночество иного рода.

Не то одиночество, которое возникает, когда рядом нет людей. А то, которое появляется, когда исчезает уверенность, что тебя вообще могут быть рядом. Как если бы само понятие «другой» стало условным.

Я остановился.

Не потому, что устал. А потому, что движение утратило смысл. Я понял, что больше не нахожусь «где-то». Я находился между. Между состояниями, между формами, между тем, что ещё можно назвать жизнью, и тем, для чего пока не было названия.

Именно тогда пространство начало оформляться.

Сначала – как ощущение холода. Не резкого, не обжигающего, а ровного, медленного, всепроникающего. Он не атаковал тело – он выравнивал его, стирая границы между кожей и окружающим.

Под ногами возникла поверхность.

Белая. Плоская. Без текстуры.

Снег – если это был он – не хрустел, не таял, не оставлял следов. Он был скорее состоянием, чем веществом. Я сделал шаг – и поверхность приняла его, не запомнив.

Я поднял голову.

Передо мной простиралось бескрайнее поле. Ни горизонта, ни ориентира. Небо сливалось с землёй в единую, лишённую глубины массу. Свет был, но он не исходил ниоткуда. Он просто присутствовал, не создавая теней и не подчёркивая форм.

Я понял:


это не место.


Это – порог.

Здесь ещё можно было думать привычно.


Здесь ещё можно было задавать вопросы.


Но ответы уже не принадлежали мне.

Холод постепенно проникал глубже. Не в тело – в ощущения. Я перестал различать, где заканчивается движение и начинается покой. Стоя на месте, я чувствовал себя так же, как в шаге вперёд.

И тогда во мне впервые возникло понимание, простое и ясное:

дальше не будет возвращения.

Не потому, что кто-то запретил.


А потому, что сам путь исключал обратное направление.

Я стоял в Долине теней – хотя тогда ещё не знал этого названия.


И всё, что от меня требовалось, – не выбор, не решение, не усилие.

Требовалось лишь принять факт нисхождения.


## Долина теней

Холод не усиливался.


Он растворялся во мне.

Я перестал воспринимать его как внешнее воздействие. Он больше не был тем, что приходит извне и отступает при движении. Он стал состоянием, равномерно распределённым по всему существу. Не болью, не угрозой – фоном, на котором разворачивалось всё остальное.

Я шёл.

И каждый шаг не приближал ни к чему. Пространство здесь не имело направления, но движение всё ещё сохраняло смысл – не как путь, а как подтверждение того, что я ещё не исчез.

Поле оставалось неизменным.

Белое, ровное, без рельефа. Ни возвышений, ни впадин. Оно не было пустым – пустота предполагает отсутствие, а здесь присутствовало что-то иное. Скорее, это было место, где всё лишнее уже убрали, оставив только необходимый минимум для существования.

Я попытался оглянуться.

За спиной не оказалось следов. Ни моих, ни чьих-либо ещё. Снег – если это был снег – не принимал отпечатков. Он не запоминал. Мир здесь не хранил историю.

Именно тогда я понял:


прошлое больше не имеет веса.

Оно не исчезло, не было отнято, но утратило способность влиять. Воспоминания возникали – обрывками, фрагментами, тенями. Но они не выстраивались в цепочку. Между ними не было причин и следствий. Они просто существовали, как изображения на потускневших стеклянных пластинах.

Я вспомнил лица.

Некоторые отчётливо.


Некоторые – словно сквозь мутную воду.


Некоторые – без имён.

Но ни одно из них не вызывало привычной реакции. Ни тоски. Ни сожаления. Ни радости. Эмоции будто бы замерли, не исчезнув, но утратив направление. Они больше не были обращены ни к прошлому, ни к будущему.

Я остановился снова.

Не из-за усталости.


Из-за странного ощущения, что движение стало вторичным.

Как если бы здесь важнее было не идти, а быть.

В какой-то момент я заметил, что поле больше не кажется бескрайним. Не потому, что появились границы – их по-прежнему не было. А потому, что само ощущение расстояния стало условным. Я мог идти бесконечно – и в то же время оставаться на месте.

Возникла мысль:


А если это уже и есть вечность?

Она не испугала меня.


Именно это и насторожило.

Я попытался сосредоточиться. На дыхании. На теле. На ощущении собственной формы. Но форма стала неустойчивой. Я чувствовал себя цельным – и одновременно расплывчатым, словно контуры существования больше не были жёстко закреплены.

Тогда в поле зрения появились тени.

Сначала – едва заметные. Тонкие затемнения на фоне белизны. Они не двигались и не приближались. Просто обозначали присутствие.

Я пошёл к одной из них.

По мере приближения тень начинала обретать очертания. Это была фигура – человеческая, но лишённая деталей. Она не отбрасывала тени и сама не имела источника затемнения. Она словно была вырезана из более плотного слоя реальности.

Я остановился в нескольких шагах.

Фигура не реагировала.

Я понял: здесь никто не смотрит и не ждёт. Здесь присутствуют, но не взаимодействуют. Каждая тень была замкнута в собственном состоянии, как если бы само понятие «встречи» ещё не наступило.

Я видел и другие.

Они располагались на разном расстоянии, но расстояние не имело значения. Некоторые стояли, некоторые словно замерли в движении. Никто не приближался и не удалялся. Они не образовывали группы и не стремились к одиночеству. Они просто были.

Я понял:


это не место ожидания.


Это место ослабления.

Здесь не судят.


Здесь не направляют.


Здесь снимают напряжение существования, оставляя лишь его каркас.

Мысль о сопротивлении возникла – и тут же угасла. Сопротивляться было нечему. Ничто не давило. Ничто не требовало.

И всё же внутри постепенно нарастало ощущение, что дальше так продолжаться не может.

Долина не была конечной точкой. Она была пространством, где сознание теряет привычные опоры, чтобы затем – неизбежно – начать скольжение вниз.

Я почувствовал это как изменение плотности.

Не в теле – в самом ощущении реальности. Поле под ногами стало чуть менее устойчивым. Не проваливалось – но перестало быть гарантией.

Вдалеке, там, где не существовало горизонта, возникло затемнение.

Оно не выглядело как отверстие или разлом. Скорее, как сгущение смысла. Туда тянуло не тело – туда тянулась мысль, стремящаяся зацепиться хоть за что-то определённое.

Я понял:


это вход.

Не обозначенный.


Не охраняемый.


Не требующий разрешения.

Просто точка, где Долина теней перестаёт удерживать.

Я сделал шаг.

И в этот момент пространство подо мной утратило сопротивление.

Не резко.


Не как падение.


А как согласие мира на то, что я больше не принадлежу поверхности.

Белизна растворилась.


Холод исчез как категория.


Осталось движение – ровное, без ускорения.

Я понял, что вхожу туда, где больше нет полей и теней.


Туда, где пространство принимает форму глубины.

В Колодец душ.

## КОЛОДЕЦ ДУШ

### Глубина

Падения не было.

Это стало первым, что я осознал.

Движение происходило, но оно не имело вектора, к которому можно было бы применить слово «вниз». Я не ускорялся и не замедлялся. Я не чувствовал ни давления, ни сопротивления. Пространство не раздвигалось и не сжималось – оно уступало, словно заранее было готово принять меня внутрь.

Темнота возникла не сразу.

Сначала исчез свет Долины – тот ровный, безличный свет, не имеющий источника. Он не погас, не был поглощён. Он утратил необходимость. Его отсутствие не ощущалось как потеря. Скорее, как переход к иной форме восприятия.

Я попытался сосредоточиться на теле.

Оно ещё сохраняло целостность. Я чувствовал руки, ноги, грудь. Но это ощущение было слабым, как отзвук привычного опыта. Не подтверждение существования – напоминание о нём. Как если бы форма удерживалась не реальностью, а памятью.

Тогда я понял:


Колодец не поглощает тело.


Он отключает привязанность к нему.

Темнота стала глубже.

Она не была абсолютной. В ней не было той пустоты, которая пугает внезапным исчезновением ориентиров. Это была насыщенная тьма – плотная, многослойная, наполненная внутренним движением. В ней что-то происходило, но не в привычных категориях.

Я начал различать слабое свечение.

Оно исходило не сверху и не снизу. Оно словно поднималось из самой глубины, проникая в толщу пространства не лучами, а состоянием. Этот свет не освещал путь. Он не раскрывал форм. Он лишь подтверждал: глубина существует.

Я посмотрел туда, откуда исходило свечение.

И впервые ощутил не страх – несоизмеримость.

Колодец не имел стен.

Он не был шахтой, провалом или отверстием. Это было пространство, в котором исчезло различие между «внутри» и «снаружи». Я не находился в нём – я становился его частью.

Внутри света я увидел движения.

Не образы.


Не картины.


А состояния, сменяющие друг друга без последовательности.

Прошлое не находилось позади.


Будущее не ждало впереди.


Настоящее не удерживалось.

Всё существовало одновременно – не как хаос, а как единый слой, в котором любое «когда» теряло смысл.

Я увидел себя – и не узнал.

Это был не образ, а набор возможностей, которые когда-то могли стать реальностью. Они не обвиняли и не оправдывали. Они просто присутствовали, как несостоявшиеся линии судьбы, растворённые в общем потоке.

Я понял:


Колодец не судит.


Он обнажает.

С каждым мгновением – если здесь вообще можно было говорить о мгновениях – пространство вокруг становилось теснее. Не физически. Мысленно. Мысли теряли протяжённость. Они переставали разворачиваться и начинали сжиматься в точки.

Каждая такая точка содержала в себе слишком многое.

Я попытался удержать одну из них.


Она распалась.

Тогда я осознал:


здесь невозможно выбирать, что помнить.


Можно лишь быть тем, что осталось.

Свечение в глубине усиливалось.

Оно становилось чуть ярче, но не ослепляло. Скорее, оно делало тьму вокруг более различимой. Я начал чувствовать, что движение изменилось. Оно больше не было равномерным. Появилась спиральность – не как траектория, а как форма переживания.

Я больше не мог сказать, где нахожусь.

Верх и низ потеряли смысл.


Ориентация стала внутренней.


Направление определялось не пространством, а готовностью сознания к дальнейшему нисхождению.

И тогда я понял, что Колодец – это не путь.

Это фильтр.

Он не пропускает того, что невозможно пронести дальше. Не потому, что запрещает. А потому, что следующее пространство не способно удерживать прежнюю структуру.

Я почувствовал, как что-то начинает ослабевать.

Не исчезать – именно ослабевать. Связь с прежним образом себя. С ощущением непрерывности. С уверенностью, что «я» – это устойчивая форма.

Я не сопротивлялся.

Сопротивление требовало бы опоры, а опоры уже не существовало.

Глубина приближалась.

Не как точка назначения.


А как состояние, в котором дальнейшее движение станет неизбежным.

Я понял:


следующий шаг сделает не тело.


Его сделает то, что останется после того, как тело перестанет быть необходимым.

И свет внизу стал чуть ближе.


### Слияние

В какой-то момент я перестал понимать, где заканчиваюсь я и где начинается глубина.

Это произошло не внезапно. Не было щелчка, разрыва или ощущения утраты. Скорее, исчезла сама необходимость проводить границу. То, что раньше ощущалось как «я внутри пространства», стало единым состоянием, в котором разделение утратило смысл.

Темнота больше не окружала.

Она присутствовала во мне.

Я осознал, что больше не чувствую движения как процесса. Не было ни скорости, ни направления. Было ощущение погружённости – не телесной, а смысловой. Как если бы я входил не в глубину пространства, а в глубину самого факта существования.

Свет внизу – если это всё ещё можно было назвать «внизу» – изменился.

Он перестал быть точкой. Он развернулся в нечто более протяжённое, но по-прежнему не образное. Это было похоже на слабое, равномерное свечение, исходящее от самой структуры реальности. Оно не освещало и не притягивало. Оно фиксировало присутствие.

Именно тогда я понял, что Колодец не является переходом между мирами.

Он – место утраты формы.

Я почувствовал, как исчезают привычные ощущения. Не сразу – слой за слоем. Сначала пропала тяжесть. Затем исчезло чувство положения. После этого ушло ощущение дыхания. Я больше не мог сказать, дышу ли я – и не испытывал в этом потребности.

Тело не исчезло.


Оно перестало быть условием существования.

Я попытался вспомнить, как выглядело моё лицо.

Образ возник – и тут же рассыпался. Черты не удерживались. Они теряли последовательность, словно кто-то стирал их не целиком, а фрагментами. Глаза существовали отдельно от взгляда. Рот – отдельно от речи. Лицо больше не собиралось в целое.

Я понял:


Колодец начинает снимать избыточное.

То, что когда-то казалось неотъемлемым, здесь становилось помехой. Не потому, что было неправильным – а потому, что дальше оно не могло существовать.

Я увидел другие присутствия.

Они не были рядом и не находились на расстоянии. Они просто были, как возможные состояния, проходящие через ту же глубину. Я не видел их форм. Я ощущал их как напряжения, как искажения в ткани пространства.

Мы не взаимодействовали.

Здесь не существовало встречи. Здесь не существовало «мы». Каждый проходил собственную точку слияния, и эта точка не совпадала ни с чьей другой.

Я понял, что любые попытки удержать индивидуальность сейчас будут бесполезны.

Именно в этот момент появилось ощущение сжатия.

Не давления – а концентрации. Как если бы всё, чем я был, собиралось в меньший объём, не теряя содержания, но теряя протяжённость. Мысли становились короче. Воспоминания – плотнее. Ощущения – острее, но менее разнообразными.

Я больше не мог различить, что из этого принадлежит прошлому, а что – настоящему.

Всё стало единым состоянием присутствия.

И тогда я почувствовал страх.

Не резкий, не панический.


А глубокий, ровный, лишённый образов.

Это был страх не боли и не наказания.


Это был страх необратимости.

Я понял, что Колодец не позволяет вернуться не потому, что путь закрыт. А потому, что возвращаться уже некому. Тот, кем я был на поверхности, не способен существовать здесь в целостном виде.

Я не сопротивлялся.

В этом не было смысла. Сопротивление требовало бы формы, а форма уже распадалась.

Свет в глубине стал ближе.

Я больше не смотрел на него. Я ощущал его как часть себя. Он не был внешним ориентиром. Он был признаком того, что слияние почти завершено.

Я понял:


следующий этап не будет ощущаться как движение.


Он будет ощущаться как изменение состояния бытия.

И когда это изменение произошло, я даже не сразу понял, что Колодец остался позади.

Потому что исчезло само понятие «позади».

Я не вышел из Колодца.

Я перестал быть тем, кто в него вошёл.

И тогда пространство вокруг обрело новую плотность.

Не тьму.


Не свет.


А монотонность.

Ровную, бесцветную, лишённую акцентов.

Я понял:


я достиг первого из кругов.

Места, где начинается не глубина, а повтор.

Primus Circulus: Mundus Repetitioni

[1]

Inertia

[2]

Я понял, что движение закончилось, не потому что я остановился, а потому что больше не происходило перехода.

Пространство не оформилось внезапно. Оно не возникло как сцена или ландшафт. Оно проявилось, словно всегда было здесь, а я просто перестал его не замечать. Это был мир без вступления. Мир, в котором отсутствовало первое впечатление – потому что каждое впечатление здесь уже было.

Цвета почти не существовало.

Если бы меня спросили, какого цвета этот мир, я не смог бы ответить. Он не был серым – серый предполагает оттенок. Он не был белым – белый предполагает свет. Это была обезличенная палитра, в которой различие между цветами утратило значение.

Поверхность под ногами оказалась твёрдой, но не каменной. Она не имела текстуры, не давала отклика шагу. Я сделал несколько шагов – и не услышал звука. Не потому, что здесь царила тишина, а потому что звук был избыточен.

Я шёл – и это движение не изменяло ничего.

Впереди, на расстоянии, которое невозможно было определить, начинали проступать формы. Они не приближались. Они просто становились различимыми, как если бы зрение постепенно настраивалось на нужную частоту.

Это были строения.

Длинные, вытянутые, лишённые индивидуальных признаков. Они не выглядели разрушенными и не выглядели новыми. Они находились в состоянии, в котором время перестало быть фактором. Ни следов износа, ни признаков обновления.

Я подошёл ближе.

Строение напоминало барак – но не тюрьму и не жилище. Скорее, контейнер для существования. Внутри – длинные ряды отсеков, отделённых низкими перегородками. Они не скрывали и не защищали. Они лишь обозначали границы, не имеющие значения.

Внутри находились другие.

Я не сразу понял, что это – люди.

Их тела сохраняли человеческую форму, но утратили различия. Лица были сглажены, словно кто-то долго стирал их, не стремясь к полному уничтожению, а лишь к исчезновению деталей. Глаза присутствовали, но взгляд не фиксировался. Он скользил, не задерживаясь.

Никто не говорил.

Не потому, что был запрет.


А потому, что говорить было не о чем.

Я увидел движение рук. Медленное, механическое. Они брали предметы, перемещали их, очищали, перекладывали. Предметы были разными – металлические фрагменты, части механизмов, обломки неизвестного назначения. Но результат всегда был одинаковым: ничего не менялось.

Я наблюдал долго.

И только спустя время – если здесь вообще можно говорить о времени – понял главное:


результат труда исчезал.

Не разрушался. Не уничтожался. Он просто переставал существовать как след. Предметы, над которыми работали, возвращались в исходное состояние. Механизмы снова покрывались грязью. Металл снова оказывался искривлённым. Всё, что было сделано, не оставляло памяти.

Я ощутил странное узнавание.

Это не было воспоминанием.


Это было совпадение состояния.

Я понял, что здесь нет наказания в привычном смысле. Никто не причинял боль. Никто не угрожал. Здесь не требовалось усилие сверх возможного. Здесь не происходило ничего, что можно было бы назвать жестокостью.

Именно это делало происходящее невыносимым.

Мир Повтора не разрушает – он изнашивает.

Я подошёл к одному из существ.

Оно не отреагировало. Руки продолжали выполнять своё действие, взгляд скользил мимо. Я попытался заговорить – звук возник, но не вызвал отклика. Не потому, что его не услышали. А потому, что отклик как категория здесь отсутствовал.

Я понял:


здесь не глухи.


Здесь не отвечают.

Я остался рядом.

С каждым мгновением во мне нарастало ощущение, что мы уже делали это раньше. Не конкретное действие – само состояние. Повтор без осознания повторения. Продолжение без цели.

Я понял:


этот круг – не о боли.


Он – о инерции существования, доведённой до абсолютного предела.

Здесь не ломают волю.


Здесь не требуют её наличия.

Я оглянулся.

За пределами бараков мир был таким же – ровным, бескрайним, лишённым ориентиров. Небо – если оно существовало – не менялось. В нём не было движения, но и застывшим оно не казалось. Скорее, оно не участвовало.

Я почувствовал, как внутри начинает происходить нечто опасное.

Мысль о сопротивлении возникла – и тут же ослабла. Сопротивление требовало бы цели. А цель здесь была лишней.

Я понял:


если задержаться здесь достаточно долго, исчезнет даже вопрос «зачем».

И именно тогда, вдалеке, за пределами монотонного пространства, я заметил нечто иное.

Не движение.


Не объект.

Разрыв в повторе.

Он не выглядел как путь. Скорее, как область, где повтор начинает искажаться. Там, где тишина становится плотнее. Где отсутствие отклика превращается в абсолют.

Я ещё не знал, что это – Остров Тишины.

Но я уже чувствовал:


Мир Повтора – лишь первый слой.


И он не удерживает навсегда.


Insula Silentii

[3]

Я не шёл к нему.

Это важно уточнить.


В этом мире вообще трудно сказать, что значит «идти». Расстояния здесь не подчиняются усилию. Они зависят от состояния. И когда внутреннее движение иссякает, пространство начинает перестраиваться само.

Остров Тишины не отделён водой. Между ним и остальным Миром Повтора нет границы в привычном смысле. Нет линии горизонта, нет перехода, который можно было бы пересечь шагом. Он проявляется как провал в повторе, как место, где одинаковость начинает звучать слишком чисто – до стерильности.

Я понял, что оказался ближе, когда заметил исчезновение одного признака.

В мире Повтора существовал хотя бы ритм: движение рук, чередование действий, механическая смена положений тел. Здесь же ритм исчезал. Действие теряло даже иллюзию необходимости.

Формы вокруг стали проще.


Не беднее – именно проще.

Строения вытягивались, их поверхности становились гладкими, лишёнными швов, стыков, следов использования. Казалось, будто этот участок мира долго и тщательно очищали от всего лишнего, пока не осталось только то, что невозможно убрать.

Воздух стал плотнее.

Я не слышал изменений – слух по-прежнему фиксировал отсутствие звука. Но тело начало ощущать нечто вроде давления. Не на кожу – глубже. На ту часть сознания, которая формирует внутреннюю речь.

Я попытался сформулировать мысль.

Она возникла – и тут же распалась, не дойдя до формы. Как если бы слова не могли закрепиться, не находили опоры.

Тогда я понял:


Тишина здесь – не отсутствие звука.


Это отсутствие внутреннего обращения.

Остров был заселён.

Но эти существа отличались от тех, что я видел раньше.

Их движения были замедленными до предела. Некоторые стояли неподвижно, не в оцепенении, а в состоянии, которое можно было бы назвать завершённостью. Они не ожидали продолжения. Они не готовились к следующему действию.

Лица – если их ещё можно было так назвать – почти утратили структуру. Рты были закрыты. Не сжаты – просто не использовались. Глаза иногда моргали, но взгляд не выражал ни пустоты, ни страдания. Он был не направлен.

Я подошёл ближе.

# Примечания

1

Круг первый: Мир Повтора

2

Инерция

3

Остров Тишины