ДимДимыч Колесников
Ржавое небо

Глава 1 Эхо: Голоса в темноте

Сон. Ей опять снился этот сон: «Сад. Нереальный, прекрасный сад. Невозможный в реальности: вишни не цветут одновременно с яблонями, а те не соседствуют с магнолиями. И в этом саду были двое. Девушка с веснушками. Парень с усталыми глазами. Они держались за руки. И смотрели на неё. И говорили…»

Камера слухача №7 в Новосибирском Узловом Терминале напоминала не то стальной кокон, не то саркофаг для живых. Её собрали из сплава бронированного корпуса старого охранного модуля и медных листов, снятых с парового котла, оставив внутри призрачный запах озона, машинного масла и человеческого пота. Внешне - это была грубая, ребристая капсула, вмурованная в стену зала бывшего центра обработки данных, ныне - мастерской муниципальной Контрольной Службы. Внутри - тесное пространство, обитое войлоком для поглощения внешних звуков, с единственным иллюминатором из толстого, слегка зеленоватого стекла, через который дежурный смотритель мог наблюдать за состоянием подопечного.

Эхо сидела в этой капсуле, скрестив ноги на холодном полу, и слушала тишину. Её собственную, внутреннюю тишину, нарушаемую лишь размеренным стуком сердца и свистящим, едва уловимым гулом в ушах - вечным спутником людей её типа. «Слухачи». Уничижительно-уважительная кличка для тех, кому не повезло родиться на излёте эпохи. Чьи детские тела успели принять кибернетические импланты Протокола «Эхо», прежде чем Система рухнула двадцать три года назад, оставив после себя цифровые руины и поколение «мёртвоголовых». Импланты перестали отзываться на команды, перестали подключаться к чему бы то ни было, но и извлечь их было нельзя - импланты проросли нанонитями, оплели нервные узлы, вросли в ствол спинного мозга. Попытка удаления равнялась смерти или вегетативному существованию. Так они и жили - ходячие памятники, могильники устаревшей технологии, чьи единственные остаточные функции заключались в случайных, болезненных мигренях и способности иногда, при стечении загадочных обстоятельств, улавливать «шёпот» из спящих узлов старой инфраструктуры.

Марина Маркина, дочь того самого Александра Маркина, чьё имя в архивах было помечено грифом «Исчез / Стёрто», предпочитала своё рабочее прозвище. «Эхо» было честнее. Оно не претендовало на личность, а констатировало факт: она была отзвуком, слабым повторением сигнала, давно угасшего в эфире.

Сегодняшний узел - Терминал 47-бис, в обиходе «Спящая Красавица» - был особенно молчалив. Последняя зафиксированная активность, согласно журналу, была три недели назад: серия статистических щелчков, интерпретированная как возможная геомагнитная аномалия. Восемь часов мониторинга превращались в пытку однообразием. Эхо отсекала фоновый гул Новосибирска, доносившийся сквозь толщу бетона и металла: приглушённый, но неумолчный грохот паровых молотов с Механического Завода имени И.С.Краснова на южной окраине; отдалённый, похожий на вздох гиганта, свист паровозного депо; постоянный, низкочастотный гул городской паросети - жизненной артерии, по которой под давлением в двадцать атмосфер бежал пар, вращавший турбины, поднимавший лифты, качавший воду и заставлявший двигаться бесчисленные станки.

Она сосредоточилась на холоде. Холоде, исходившем от шести латунных портов, вмонтированных в её рёбра под плотным кожаным корсетом. Корсет был её доспехами и клеткой одновременно. Тяжёлый, дублённый в дыму, со стальными гибкими пластинами внутри и рядом блестящих, отполированных до зеркального блеска латунных застёжек-«молний», был уже слегка маловат. Он скрывал уродливые впадины на теле, места соединения с Системой, которая больше не существовала. Каждая застёжка защёлкивалась с чётким, властным клик-клак, звуком окончательности. Надевая его утром, она чувствовала, как холодный металл портов прижимается к коже, напоминая о том, что она не совсем человек. Не совсем своя.

Чтобы не сойти с ума от однообразия, Эхо позволила мыслям блуждать. Она вспоминала обрывки знаний о «Красавице». Этот узел когда-то был частью регионального хаба логистики Системы. Здесь, в этих стерильных (теперь пыльных и затхлых) залах, потоки данных о поставках продовольствия, перемещениях грузов, состоянии капсул, работе энергосетей и систем охлаждения сливались в единую реку, которую обрабатывало и контролировало Сердце системы где-то далеко под землёй. Теперь от былого величия остались лишь груды оплавленной электроники в разобранных серверных стойках, похожих на металлические склепы, и километры бесхозных сетевых оптоволоконных прочих кабелей, свисающих с потолка, как лианы в мёртвом лесу. Инженеры Службы поддерживали в узле минимальную жизнедеятельность: подводили паровое отопление от городской магистрали (трубы, оплетённые пеньковой изоляцией, ниппели сбрасывающие лишнее давление громко шипели в углу), питали генераторы накопителей с аварийными гальваническими фонарями (их электролитные колбы мерцали тусклым зеленоватым светом) и гнали насосами с приводом от паровой турбинки воздух через систему фильтров - отсюда и лёгкий запах озона и горячего масла.

Эхо уже мысленно составляла скучный отчёт - «Активность отсутствует, фон в пределах нормы» - и готовилась постучать в иллюминатор, когда почувствовала не боль, а изменение ощущений. Холод в портах, обычно абсолютный, инертный, вдруг стал… другим. Не теплее, а словно более плотным. Как будто в пустоте, окружавшей осколки имплантов, возникло едва заметное давление.

Она замерла, забыв дышать. Это могло быть ничем. Спазмом мышц. Галлюцинацией от усталости. Но её тело, выдрессированное годами этой работы, уже реагировало само: позвоночник выпрямился, пальцы непроизвольно сжались, внутренний слух, и без того обострённый изоляцией камеры, натянулся, как струна.

Покалывание. Слабые, хаотичные электрические искры, пробегающие по давно забытым нервным путям. Знакомое, но всегда пугающее ощущение. Предвестник. Эхо мысленно представила старый, довоенный приёмник, который видела на картинке в архиве. Крутила воображаемую ручку настройки, отсекая шум паровых труб, гул города, даже стук собственного сердца. Она настраивалась на тишину внутри тишины. На частоту пустоты, которая вот-вот должна была наполниться смыслом.

И он пришёл.

Сначала это был просто ритм. Низкий, пульсирующий, глубокий, как биение сердца спящего дракона. Он не звучал в ушах - он вибрировал в костях, отзывался в металле портов. Тум… тум… тум… Пауза. Тум… тум…

Затем, сквозь ритм, просочился шёпот. Не голос, не слова на каком-либо языке. Это были чистые, необработанные пакеты данных, сброшенные прямо в её сознание, минуя уши. Впечатления. Образы. Ощущение древности, тяжести, ожидания. И сквозь этот хаос - три вспышки смысла, три чётких, леденящих душу концепта:

«КЛЮЧ…»

Эхо вздрогнула всем телом, ударившись затылком о медную стенку капсулы. Звон в ушах смешался с нарастающим гулом в черепе. Она вжалась в стену, пытаясь отстраниться, убежать от голоса, который был внутри неё.

«…СОБИРАЕТСЯ…»

Второй «удар» был сильнее. За ним пришло видение - не изображение, а знание. Огромный, сложный механизм, состоящий из кристаллов и металла, света и тени, огромных виртуальных блоков и потоков данных. Механизм, который был разобран, разбросан, и теперь… теперь его части медленно, неумолимо начинают притягиваться друг к другу. Как железные опилки к магниту.

«…СНОВА.»

Третий концепт обжёг её изнутри. Это было не предсказание. Это был факт. Констатация процесса, уже запущенного где-то в глубине ржавых руин мира. Окончательность этого слова повисла в её сознании, а затем всё смолкло. Ритм затих. Давление в портах исчезло, сменившись привычным, могильным холодом. В камере снова был только шум пара и её собственное, прерывистое, хриплое дыхание.

Она сидела, обхватив себя руками, дрожа крупной, неконтролируемой дрожью. Это было не «почудилось». Это было не похоже на те редкие, смутные «шёпоты», которые она ловила раньше - обрывки команд, цифровые обрывки, лишённые контекста. Это было структурировано. Это было целенаправленно. Кто-то, или что-то, пыталось что-то сказать. И эти три слова повергли её в ужас, причину и смысл которого она пока не могла до конца осознать.

С трудом оторвав язык от нёба, она постучала в стекло иллюминатора - три резких, пауза и ещё два отрывистых удара костяшками пальцев. Сигнал «Завершение смены / Экстренная ситуация».

За стеклом возникло лицо смотрителя Геннадия, искажённое толстой линзой. Его густые, седеющие брови поползли вверх. Он откинул наружный затвор, и в камеру ворвался рёв мастерской, запах махорки и перегорелого масла стал резче.

- Ну что Марина, «Спящая Красавица», нашептала тебе суженого? - прохрипел он, но шутка прозвучала автоматически. Его глаза, маленькие и проницательные, как у старого барсука, изучали её бледное, покрытое испариной лицо.

- Активность, - выдавила Эхо, и её голос прозвучал чужим, сиплым. - Вербальная. Членораздельная. Три слова.

Лицо Геннадия стало серьёзным. Он отодвинулся, раздался скрежет механизма. Тяжёлая дверь капсулы с глухим стуком отъехала в сторону. Она выбралась наружу, её ноги подкосились, и она едва не упала, ухватившись за холодный край верстака, заваленного инструментами: трещотками с латунными рукоятями, паяльными лампами на спирту, вольтметрами со стрелками под стеклом.

- Какие слова? - спросил Геннадий уже без тени насмешки. Он достал из-за пазухи потрёпанный кожаный журнал и обмакнул стальное перо в чернильницу, сделанную из гильзы крупного калибра.

- «Ключ… собирается… снова».

Перо замерло над бумагой. Геннадий медленно поднял на неё взгляд.

- Ты уверена? Не «собирается ключ» или как-то ещё? Именно так?

- Именно так. - Эхо сделала глоток воздуха, пытаясь унять дрожь в руках. - Это было… чётко. Как удар.

Он что-то пробормотал себе под нос, записывая. Его почерк был угловатым, небрежным.

- «47-бис. Смена 14:00-22:00. Слухач М.А.Маркина. Зафиксирована вербальная активность высокой чёткости. Сообщение: «Ключ собирается снова». Фоновая парадигма: сборка, активация. Рекомендация: усилить мониторинг узла, доложить в Архивный отдел». - Он отложил перо, вздохнул. - Совет, конечно, прочитает, пожуёт губами и положит под сукно. У них своих «ключей» полно - то угольный дефицит, то мятеж в Вольных городах. Но доложить я обязан.

- Что это значит, Геннадий? - спросила Эхо тихо. - «Ключ»?

Смотритель пожал плечами, доставая из кармана короткую глиняную трубку и начиная её набивать крепким, пахнущим дымом табаком.

- Кто его знает, детка. В старых отчётах слово мелькает. Говорили про «ключи доступа», «ключи шифрования». Что-то, что открывало двери в самые глубокие уровни Системы. Может, призрак поболтал. А может… - Он прикурил трубку от брызнувшей искры, высеченной стальным кресалом, и выпустил облако едкого дыма. - Может, кто-то эти ключи и вправду ищет. И находит. Теперь иди. Выглядишь, как после встречи с призраком в трубах. Выспись. Завтра тебя на «Ныряльщика» поставят, вентиляционные шахты старого кластера слушать. Там тихо, как в могиле. Отдохнёшь.

Эхо лишь кивнула. Она накинула свой плащ - грубый, пропитанный запахом дыма и металла, подбитый кроличьим мехом по краям капюшона. Потуже затянула ремни корсета, будто он мог сдержать холод, идущий теперь не только из портов, но и изнутри, из самой глубины её существа.

Она вышла из мастерской в узкий, слабо освещённый коридор. Стены здесь были покрыты отслаивающейся краской, по полу тянулись толстые паровые трубы, обёрнутые в просмоленную паклю, от которых шёл влажный, тёплый воздух. Где-то капала вода, отбивая медленный, тоскливый ритм.

Улицы ночного Новосибирска встретили её знакомым, давящим смогом. Воздух был густым, как бульон, и окрашенным в грязно-багровые и медные тона заката, который пробивался сквозь вечную пелену дыма из сотен фабричных труб, паровозных топок и домашних буржуек. Этот «ржавый небосвод» был визитной карточкой города, его проклятием и своеобразной красотой. Эхо автоматически поправила скользящий респиратор-«мыльницу» - небольшую маску - латунное устройство с фильтром из активированного угля и ваты, прижимавшееся к носу и рту кожаными ремнями. Без него на улице больше часа было не выстоять - начинало першить в горле, в глазах щипало.

Её квартал, «Медянка», был хаотичным наростом на теле бывшего мегаполиса. Здесь старые бетонные коробки кластеров, полуразрушенные и закопчённые, соседствовали с деревянными бараками, сложенными из брёвен и обшитыми жестью, с юртами из войлока и кожи, с глинобитными мазанками. Всё это переплеталось лестницами, мостками, висячими переходами, опутано бесчисленными трубами, тросами, проводами. Воздух вибрировал от гула жизни: с шипением выпускали пар клапаны на трубах, скрипели лебёдки, поднимающие грузы на верхние этажи, доносились обрывки разговоров, смех, плач детей, лязг металла.

По центральной улице, больше похожей на ущелье между домами, с грохотом и звоном прокатился паровой трамвай «Гном». Его корпус, сколоченный из листовой стали и медных панелей, пыхтел чёрным дымом из высокой трубы. Огромные ведущие колёса с широкими спицами цеплялись за рельсы, проложенные прямо по булыжнику. Из открытых окон вагона несло запахом перегретого масла, пота и хлеба. За трамваем бежала стая уличных детей в заплатанной одежде, пытаясь ухватиться за поручни и прокатиться бесплатно. Один из них, мальчишка с лицом, вымазанным сажей, крикнул что-то в сторону Эхо, но она не расслышала - её мысли были далеко.

Она шла, почти не замечая привычного ежедневного хаоса. В ушах, поверх городского гула, всё ещё звучал тот низкий, пульсирующий ритм и леденящие душу слова. «Ключ собирается снова». Что за ключ? Ключ от чего? От Сердца Системы, которое, по слухам, так и не было уничтожено, а лишь деактивировано, усыплено? Или ключ от неё самой, от её наглухо запертых воспоминаний о первых двух годах жизни, о родителях, о мире до Падения?

Её жилище располагалось на крыше одного из менее повреждённых кластерных модулей. Чтобы добраться туда, нужно было пройти через «Паровые джунгли» - район, где ремесленники сгрудились в тесных мастерских, каждая из которых выпускала свой дым из самодельных труб. Здесь пахло раскалённым металлом, древесным углём, кислотой для травления, жжёной кожей. В открытых дверях виднелись силуэты у станков, освещённые вспышками сварочных дуг или неровным светом паяльных ламп. Слышался стук молотков, визг напильников, шипение пара, выпускаемого для проверки герметичности только что спаянного котла. Это был ад, но ад созидательный, полный грубой, яростной энергии нового мира, который поднимался на руинах старого, не полагаясь на тихую магию кремния, а на ярость огня и давление пара.

Лестница на крышу была железной, с проржавевшими ступенями, которые жалобно скрипели под её весом. Дверь в её комнату - это был просто утеплённый люк, обшитый жестью и запертый на висячий замок со сложным механизмом, который она купила у одного умельца из «Джунглей».

Комната была крошечной, но своей. Бывшее техническое помещение для вентиляционного оборудования. Стены из голого бетона, единственное окно - круглый иллюминатор от какого-то старого аппарата, теперь затянутый промасленной бумагой. В углу стояла печка-буржуйка с причудливыми узорами, выкованными на дверце. Узкая койка с матрасом, набитым морской травой. Столик из старого, но вполне крепкого ящика. И на стене - единственная роскошь: матовая, потёртая фотография в самодельной рамке из паровых трубок. На снимке, выцветшем до оттенков сепии, мужчина и женщина обнимали маленькую девочку с огромными, тёмными, ничего не понимающими глазами. Отец. Мать. Она. За два года до Падения. За два года до того, как мир сгорел в тишине, отключившись одним страшным утром.

Эхо растопила буржуйку, бросив внутрь несколько чёрных, блестящих брикетов прессованного торфа. Пламя затрещало, вырываясь языками из отверстий, отбрасывая на стены и потолок причудливые, пляшущие тени. Тепло, медленное и живое, начало расходиться по комнате.

Она села на койку и принялась расстёгивать корсет. Каждая латунная застёжка отщёлкивалась с тихим, но отчётливым кликом. Освобождённая от давления, она вздохнула полной грудью, ощущая, как рёбра слегка расправляются. Затем сняла пропитанную потом рубаху.

В тусклом свете пламени её тело казалось картой забытой войны. Рёбра слишком явно проступали под бледной кожей. А по бокам, от подмышек почти до таза, и на спине, вдоль позвоночника, зияли шесть тёмных, впалых участков кожи, похожих на плохо зажившие ожоги. В их центрах тускло поблёскивали металлические порты - стандартные системные разъёмы типа «Омега», предназначенные для подключения к VR-капсулам, внешним модулям, зарядным станциям, сетям передачи данных. Теперь они были просто кусками холодного, инертного металла, вросшего в плоть. Шрамы. Клеймо. Напоминание о том, что она была частью чего-то огромного и страшного, чего больше нет.

Она провела пальцами по холодному краю одного из портов. Ни боли, ни ощущений. Мёртвая зона. Как и всё внутри. И всё же сегодня… сегодня что-то там шевельнулось.

«Найди Винта» - мысль вдруг возникла в её голове сама собой, не как воспоминание, а как внезапная, ясная догадка. Винт. Механик с окраины. Чудак. Гений. Правнук того самого Игоря Краснова, чьё имя носил главный завод города. О нём самом, о его судьбе ходили легенды. В младенчестве его родители под влиянием бабушки, испытывающей необъяснимый страх перед кибертехнологиями, не стали вживлять ему импланты. А когда, потом, через пару лет, всё же решились и установили, произошло Падение Системы, и импланты установленные в начавший формироваться организм подростка, стали постепенно отторгаться. Через 4-5 лет в конечностях начал разрастаться некроз тканей, отмирающая плоть разрушалась, оставляя на костях только проросшие в нервные узлы нанонити. Пришлось поочерёдно ампутировать сначала одну ногу, потом другую, а спустя какое-то время и руки. Говорили, он сам, придумал свои протезы. Говорили, он может починить что угодно, от кофемолки до двигателя дирижабля, и что в его мастерской на краю свалки можно найти артефакты, от которых у учёных из Архивного отдела закружится голова.

Почему она подумала о нём? Потому что он был связан с прошлым? Потому что он, как и она, был помечен им, хоть и иначе? Или потому что во сне…

Сон. Она почти забыла про него в хаосе дня. Но теперь, в тишине комнаты, под треск огня, воспоминание вернулось. Сад. Нереальный, прекрасный сад с цветущими деревьями. Их двое. Девушка с веснушками. Парень с усталыми глазами. Они держались за руки. И смотрели на неё. И говорили: «Ключ собирается снова. Найди Винта. Он поможет, он знает, что искать…»

Эхо лёгкая дрожь пробежала по коже. Она закрыла глаза, пытаясь вызвать в памяти детали. Не получалось. Оставалось лишь общее ощущение - покоя, печали и… срочности. И те же слова, часть которых сегодня она услышала из узла, но сказанные иначе, не как констатация, а как предупреждение. И просьба найти Винта. Она столько раз видела этот сон, и столько же раз его утром забывала, но сегодня всё встало на свои места, как будто сложившийся пазл.

Она открыла глаза и уставилась в потолок, по которому ползали тени от пламени. За окном, в ржавом небе, проплыл цепочкой огоньков ночной дозорный дирижабль «Сокол». Его корпус, обтянутый просмоленной парусиной, был едва виден, но гондола, подвешенная снизу, светилась жёлтыми квадратиками иллюминаторов. С борта донёсся приглушённый скрежет лебёдки - проверяли абордажную пушку. Где-то далеко, со стороны Уральских ворот, завыла сирена - то ли авария на паровой магистрали, то ли тревога.

Мир жил. Мир боролся, строил, ломался и чинился. И где-то в его глубинах, в ржавых артериях спящих узлов, что-то тоже просыпалось. Что-то, что говорило о ключах и сборе.

Эхо повернулась на бок, лицом к стене, где висела фотография. Лица родителей были размыты временем, почти нечитаемые.

- Что от меня хотят? - прошептала она в темноту. - Что я должна найти?

Ответом был лишь треск торфа в печке да далёкий гул города.

Она знала, что не уснёт. Значит, нужно действовать. Завтра, после смены на «Ныряльщике», она отправится на окраину. На свалку. В мир ржавого металла, пара и безумных изобретений. Найдет этого Винта. Посмотрит в глаза человеку, который, возможно, так же отмечен прошлым, как и она. И спросит. О ключах. О снах. О голосах в темноте.

Это было безумием. Но сидеть и ждать, пока «ключ соберётся снова», было ещё большим безумием.

Эхо закрыла глаза, уже не пытаясь заснуть, а просто давая телу отдохнуть. Внутри, в мёртвой тишине её черепа, эхом отзывались три слова, превратившиеся в приговор, вопрос и путеводную нить.

Ключ. Собирается. Снова.

А за окном, в бесконечном, ржавом небе Новосибирска, медленно плыли огни дирижаблей, словно искры от гигантской, невидимой кузницы, в которой кто-то уже начал ковать что-то очень важное, и очень страшное.

Глава 2. Винт: Мастерская на краю мира

Если Новосибирск был гигантским, дымящимся организмом, то его окраина, известная как «Ржавое Поле», представляла собой открытую, разлагающуюся рану. Здесь заканчивались мостовые и начинались бескрайние площади, усеянные не трупами, а скелетами. Скелетами машин, зданий, наследия ушедшей эпохи. Сюда свозили всё, что не смогли переработать или не посмели уничтожить после Падения системы: оплавленные остова беспилотных летательных аппаратов, груды искорёженного бетона с торчащей арматурой, горы разобранных серверных хранилищ, похожих на стеллажи гигантской библиотеки, с которой выгребли все книги. И над всем этим - вечный, сладковато-металлический запах ржавчины, машинного масла и тления.

И почти в центре этого царства распада, как паук в центре паутины из металлолома, стояла мастерская Винта. Точнее, то, что он так гордо называл. На самом деле это был гибрид ангара, свалки, обсерватории и сумасшедшего дома. Каркас составляли рёбра старого модульного ангара, некогда принадлежавшего Системе. Полупрозрачная обшивка из солнечных панелей, некогда покрывавшая большинство строений на поверхности, давно истлела и была заменена лоскутным одеялом из листового железа, медных панелей, вывесок и даже частями от подвижного состава подземного метро. Всё это скреплялось заклёпками, болтами и отчаянной верой в то, что конструкция выдержит следующий ураган.

Виктор Игоревич Краснов, известный всем как Винт, в тот момент висел вверх ногами под брюхом своего нового амбициозного проекта и материально воплощённой идеи фикс - парового шагохода «Скарабей». Аппарат высотой в три метра стоял на шести изогнутых, суставчатых лапах из полированной латуни и кованой стали. Его корпус, сваренный из старого котла и обшитый медными листами, напоминал броню гигантского жука. Из спины торчала короткая труба, сейчас холодная, но готовая в любой момент начать изрыгать клубы белого пара.

- Чёртов жучара, - бормотал Винт, удерживая в зубах осветительную лампу, а своей механической рукой с установленной в палец трещоткой-насадкой на 12, аккуратно поджимал гидравлический ниппель после закачки минерального масла. - Висишь тут, как всемогущий механик, мудрый конструктор и великий изобретатель в одном лице, настраиваешь балансировку гидравлики, а он тебе - раз! - и выдавливает сальник в другом месте, зараза шестилапая.

Его руки были произведением искусства, безумия и отчаяния. Не протезы в обычном понимании, а сложные манипуляторы управляемые через наношлейфы, на стыке технологий кибер-механики и биоинженерии, из латуни, стали, композита с гальвано элементами и сервоприводами, и даже вставками из дуба для красоты. От культей плеч отходили кожаные с металлическими вставками манжеты, к которым крепились латунные «предплечья» - со сложной кибер-механической начинкой, покрытые сверху ажурными решётчатыми узорами. Кисти были пятипалыми, с суставами, повторяющими человеческие, покрытыми вставками полированного дуба и металла. Внутри, если прислушаться, были слышны тихие, ритмичные щелчки механизмов, слабое гудение сервомоторов, спрятанных в «запястьях». Пальцы заканчивались не ногтями, а универсальными головками-переходниками, куда легко со щелчком устанавливались: плоская отвёртка, крестовая, гаечный ключ, зажимы, тонкий щуп для точной работы, или множество других насадок придуманных им для любых задач. Сейчас на правой руке была установлена насадка с трещоткой.

Он закончил затягивать ниппель, выплюнул лампу (предварительно отключив её) и спрыгнув с трёхметровой высоты, ловко перекатился, чтобы сесть на пол, скрестив в свои механические ноги с характерным поскрипывающим звуком. Винт был худощавым, жилистым мужчиной лет тридцати, с лицом, которое могло бы быть привлекательным, если бы не вечная сажа в морщинках вокруг глаз и не одержимый блеск в этих самых глазах, цвета старой меди. Волосы, когда-то тёмные, теперь были выгоревшими и торчали во все стороны, как всклокоченное гнездо. На нём были промасленные кожаные штаны, заляпанная окалиной рубаха с закатанными рукавами и кожаный пояс ля инструментов, усеянный кармашками со всем необходимым.

Мастерская гудела, как улей. В углу шипел и булькал самодельный паровой котёл «Малыш», питающий энергией несколько станков: токарный с приводом от паровой турбинки, сверлильный с гибким валом и даже небольшой штамповочный пресс. Воздух был наполнен звуками: стук молотков, визг пилы по металлу, шипение пара, щелчки реле в экспериментальных схемах. Повсюду, на полках, верстаках, просто на полу, лежали, стояли и висели артефакты старого и нового мира: груды шестерёнок разного калибра, мотки медной проволоки, стеклянные колбы с разноцветными жидкостями, старые циферблаты от приборов, кипы чертежей, покрытых стрелками и пометками. И среди всего этого - работающие устройства: маленький паровой органчик, игравший хриплую мелодию; механический паук размером с ладонь, перебирающий лапками на столе; ряд гальванических элементов в банках с кислотой, от которых шли провода к мигающим лампочкам.

Но главным проектом, сердцем мастерской, был не «Скарабей». На центральном верстаке, под стеклянным колпаком, спаянным из старых иллюминаторов, стоял «Переводчик».

Устройство было размером с чемодан и представляло собой хаотичное, на первый взгляд, нагромождение деталей. Основа - несколько сохранившихся чудом серверных блоков, лишённых корпусов, с рядами мерцающих лампочек-индикаторов, каждая размером с булавочную головку. К ним были присоединены самодельные платы с микро контроллерами и с реле, щёлкающими, как сумасшедшие цикады. В центре располагался собранный элемент - спиральная антенна из медной трубки, внутри которой с едва слышным пощелкиванием перемещались намагниченные шарики. Всё это было опутано проводами в разноцветной изоляции и подключено к ряду цилиндрических гальванических батарей, стоящих в деревянном ящике с предупреждающей надписью «Не пить!». От «Переводчика» тянулся толстый оптоволоконный кабель, который, в свою очередь, был воткнут в странный гибридный разъём, соединённый с… человеческим позвоночником в стеклянной колбе с консервирующей жидкостью. Находка с одной из самых глубоких свалок. Винт был уверен, что этот «интерфейс» когда-то служил для прямой нейронной связи с Системой. Теперь он был ключевым компонентом приёмки сигнала и для расшифровки «шёпота».

«Переводчик» был тих. Его лампочки мигали в спокойном, режимном ритме, фиксируя лишь фоновый электромагнитный шум «Ржавого поля». Винт подошёл к нему, его механические пальцы с лёгким цок-цок пробежали по регуляторам - крутилкам от допотопных музейных радиоприёмников.

- И чего ты молчишь, а? - обратился он к устройству. - Прадед писал, что узлы должны болтать без умолку. Передавать служебные пакеты, статусы, ерунду какую-то. А они… спят. Как будто ждут команды на пробуждение.

Мысль заставила его поморщиться. Он отвернулся от «Переводчика» и подошёл к закопчённому камину, сложенному из старых кирпичей. На каминной полке, среди разнокалиберных гаек и обгоревших свечей, стояла единственная относительно чистая вещь - старая, потрёпанная тетрадь в кожаном переплёте. На обложке вытиснены инициалы: «И.С.К.». Игорь Семёнович Краснов. Его прадед.

Винт взял тетрадь, сел в самодельное кресло из старых паровых труб и кожи, и открыл её на знакомой странице. Его механические пальцы перелистывали хрупкие листы с невероятной, почти человеческой нежностью.

Записи были сделаны аккуратным, инженерным почерком, но на последних страницах почерк становился всё более нервным и рваным. Эскизы схем, формулы, обрывки мыслей. И главная идея, красной нитью: «Система - это знание. Контроль над людьми - её болезнь. Надо найти способ отделить одно от другого. Сохранить библиотеку, сжечь тюремщика».

Прадед верил, что в спящих узлах остались не просто данные, а «семена» - фрагменты чистого знания, независящие от диктата центрального ядра. И что можно создать устройство, которое соберёт эти семена, не пробуждая «спящего дракона» Системы. «Переводчик» был попыткой Винта воплотить эту идею. Пока безуспешной.

Он отложил тетрадь и потянулся к стоящей на полу кружке с остывшим чаем из сушёных трав. Вдруг его взгляд упал на небольшой экран, вмонтированный в стену рядом с дверью. Это был самодельный перископ с системой линз и зеркал, выведенный на крышу, чтобы видеть приближающихся гостей. На экране, составленном из четырёх маленьких стеклянных пластин, было видно бледное, искажённое широкоугольной оптикой лицо. Женское. С тёмными, слишком большими глазами и напряжённым выражением. Незнакомое.

- Кого ещё чёрт принёс? - устало пробормотал Винт, отставив кружку.

Он не ждал клиентов - расплачиваться тем обычно было нечем, а его услуги были нужны либо совсем отчаявшимся, либо безумным. Он подошёл к двери - настоящему бронированному люку от подземного бункера, с маховиком и смотровым глазком. Прильнул к глазку.

На пороге, в багровом свете заката, пробивавшегося сквозь ржавую дымку, стояла девушка. Худая, почти хрупкая, в длинном, поношенном кожаном плаще и с респиратором на лице. Но Винта сразу зацепили две детали: во-первых, её поза - не робкая, а собранная, готовая к удару, как у уличного бойца. Во-вторых, как только он на неё посмотрел, его левая механическая рука, та самая, в которой сохранилось больше узлов с нанонитями, издала тихий, тонкий писк - едва слышный звук резонанса в деталях руки. Такое случалось, когда он находился рядом с сильными источниками остаточного электромагнитного излучения. Со старыми, не до конца «мёртвыми» артефактами.

Интересно, - подумал он, уже поворачивая маховик. Замки щёлкнули, и тяжёлая дверь со скрипом отъехала в сторону.

Девушка вздрогнула от неожиданности, но не отступила. Её глаза, тёмные и глубокие, как колодцы, встретились с его взглядом. В них читалась усталость, настороженность и что-то ещё - знакомый Винту блеск одержимости, который он видел в зеркале.

- Винт? - спросила она, и голос у неё оказался тихим, хрипловатым, но твёрдым.

- В наличии один, - ответил он, широко улыбаясь. Улыбка была его щитом, оружием и инструментом. - Виктор Краснов, к вашим услугам. Заходите, не стесняйтесь. Только осторожнее, не наступите на Филиппа. - Он указал механическим пальцем на пол, где между разбросанными частями деталей и проводов деловито сновал тот самый механический паук.

Девушка медленно переступила порог, её взгляд скользнул по хаосу мастерской, задержался на «Скарабее», на «Переводчике», на ряде мигающих лампочек. В её глазах мелькнуло не изумление, а скорее… облегчение. Как будто она ожидала увидеть нечто подобное.

- Я Эхо, - сказала она просто, снимая респиратор. - Слухач из Узлового Терминала.

- Эхо? - Винт прищурился. - Прозвище, да? Из-за имплантов?

Она кивнула, не выражая ни смущения, ни гордости. Просто констатация. - Да. Мёртвые импланты. Как и у всех нас.

- Но вы же слышите, - сказал Винт, уже серьёзнея. Он закрыл дверь. - Иначе бы не пришли. Что услышали?

Эхо сделала паузу, как будто взвешивая, стоит ли доверять. Потом выдохнула.

- Вчера. На узле 47-бис. Три слова. «Ключ собирается снова».

Винт замер. Его весёлая маска на мгновение сползла, обнажив что-то напряжённое, почти испуганное. Его механические пальцы непроизвольно сжались, издав лёгкий скрип.

- Повторите.

- «Ключ собирается снова», - чётко повторила Эхо, не отводя взгляда. - Это было не похоже на обычный шёпот. Это было… целенаправленно. Чётко.

Винт молча развернулся и зашагал к верстаку с «Переводчиком». Его движения стали резкими, точными. Он щёлкнул несколькими переключателями. Устройство ожило: лампочки замигали чаще, внутри спиральной антенны шарики завертелись с нарастающим гулом.

- Когда именно? - спросил он, не оборачиваясь.

- Вчера, около десяти вечера.

Он покрутил регулятор, глядя на стрелки на самодельных циферблатах.

- Есть совпадение, - пробормотал он. - Вчера, 21:51. «Переводчик» зафиксировал всплеск когерентного сигнала на низкочастотном диапазоне. Кратковременный, но мощный. Источник - общий, не локализованный. Я когда утром просматривал данные, подумал, это геомагнитная аномалия или чья-то глупая попытка провести эксперимент с сетевым генератором. - Он обернулся к ней. - Вы записали точную формулировку? Не «собирается ключ», а именно «ключ собирается»?

- Именно так, - подтвердила Эхо. Она подошла ближе, разглядывая «Переводчик». - Что это?

- Попытка понять, о чём они там, в узлах, болтают, - ответил Винт. - Прадед оставил наброски. Я… дорабатываю. - Он посмотрел на неё, и в его глазах вспыхнул знакомый одержимый огонёк. - Вы сказали «ключ». В единственном числе. Не «ключи».

- Да.

- Это важно, и это где-то уже было, - Винт схватил тетрадь прадеда и начал быстро листать. - Прадед писал о «ключах доступа». Множественное число. Разные уровни, разные протоколы. Но в самых последних, самых зашифрованных заметках… - он нашёл страницу, испещрённую каракулями и пометками на полях, - …он начал употреблять слово «Ключ». С большой буквы. В единственном числе. Как будто это не инструмент, а… состояние. Событие. Или что-то существующее в реальности.

Эхо почувствовала, как холод пробежал по спине.

- Что это значит?

- Не знаю, - честно признался Винт. - Но я знаю, что вчера, пока вы слушали свой узел, мне тоже что-то… приснилось.

Он сказал это с такой неохотой, как будто признавался в слабости.

- Что? - спросила Эхо, и в её голосе прозвучала странная надежда.

- Сон. Глупый, яркий. Я стоял в саду. Таком, каких не бывает. Там цвели сразу вишни и яблони. И там были двое. Молодые. Держались за руки. - Винт говорил, глядя куда-то в пространство, его механические пальцы теребили край тетради. - Они смотрели на меня. И девушка, с веснушками… она сказала: «Он близко. Ищи под пеплом прошлого».

Эхо почувствовала, как земля уходит из-под ног. Голос её стал чужим.

- А парень? Темноволосый, с усталыми глазами?

Винт резко поднял на неё взгляд.

- Да. Ты… ты тоже видела?

- Мне сказали: «Найди Винта. Он поможет, он знает, что искать.», - прошептала Эхо. - Тот же сад. Те же люди.

Они стояли друг напротив друга посреди хаоса мастерской, и тишина между ними была гуще пара и громче шума станков. Два человека, отмеченных прошлым, только что обнаружили, что их сны и видения - общие.

- Кто они? - спросила Эхо. - Эти двое?

- По описанию прадеда… и по старым, очень старым слухам, - медленно начал Винт, - это могли быть Ник и Кэти. Те, кто 25 лет назад вошёл в Сердце Системы и… остановил её. Исчезли. - Он провёл механической рукой по лицу. - Но это легенды. Мифы. Это не могло присниться нам обоим. Это мистика какая-то если они общаются с нами таким образом.

- А если могло? - Эхо подошла к «Переводчику». Лампочки мигали, отражаясь в её тёмных глазах. - Если то, что мы слышим и видим… это не галлюцинации? Если узлы действительно просыпаются? И если «Ключ» - это не метафора? Если кто-то его ищет? Собирает? И нас хотят предупредить.

Винт молчал. Он смотрел на эту худую, бледную девушку с усталыми глазами, которая, кажется, только что озвучила его самые глубокие, самые невысказанные мысли.

- Зачем ты пришла ко мне, Эхо? - спросил он наконец. - Не только чтобы поделиться сном.

Она глубоко вдохнула.

- Потому что я слышала не только слова из узла. Я чувствую… усиливающееся давление. Как будто что-то настраивается на меня. На мои импланты. И этот повторяющийся сон… он как предупреждение. И указание. «Найди Винта». Я ищу. Не только тебя. Я ищу ответы. О том, что происходит. О том, кто я. - Она посмотрела на свои руки, сжатые в кулаки. - Мой отец… Александр Маркин. Он исчез. Его данные стёрты. Но что если не все? Что если что-то осталось? В узлах? В Сердце? Может, он знал что-то об этом «Ключе»?

Винт задумался. Его мозг, всегда работавший на нескольких уровнях сразу - инженерном, интуитивном, параноидальном - складывал пазл.

- Вероятнее всего твой отец был носителем кода, - сказал он вдруг. - Один из последних, кто был найден и стёрт Системой. Его данные могли быть… резервной копией. Или ключом, частью ключа прописанного на уровне ДНК. Буквально. - Он подошёл к ней вплотную. - Твои импланты… они не просто мёртвые. Они особенные. Они могут быть антенной. Или… замком.

Эхо отступила на шаг, инстинктивно прикрыв бок рукой.

- Что ты предлагаешь?

- Безумство, - признался Винт, но в его глазах горел азарт исследователя, пересиливающий страх. - Я могу попробовать подключить «Переводчик» не к тому позвоночнику в банке, а к тебе. Напрямую. Использовать твои импланты как интерфейс. Попытаться найти в узлах следы твоего отца. Или… эхо того самого «Ключа».

- Это опасно?

- Чёрт возьми, да! - рассмеялся Винт, но смех был нервным. - Никто не знает, что случится. Импланты могут просто ничего не дать. А могут… активироваться. Частично. Это вызовет боль. Судороги. Кто знает, может, ты начнёшь говорить на языке протоколов или у тебя в голове включится экран с прогнозом погоды за 25 лет до потопа. А может, ты просто сгоришь, как перегруженный электрический элемент.

Эхо смотрела на мигающие лампочки «Переводчика». Она думала о сне. О голосах. О лице отца на выцветшей фотографии. О странном давлении в портах, которое стало появляться всё чаще.

Она прожила всю жизнь в тени мёртвой технологии, будучи ходячим кладбищем чипов. Возможно, пришло время узнать, что именно похоронено у неё внутри.

- Хорошо, - сказала она тихо, но твёрдо. - Давай попробуем.

Винт смотрел на неё с новым уважением.

- Серьёзно?

- Я устала бояться того, чего не понимаю, - ответила Эхо. - И устала от тишины. Даже если то, что я услышу, будет криком… это лучше, чем ничего.

Винт кивнул. Он вдруг осознал, что эта девушка, пришедшая с окраины города, возможно, была самым смелым человеком, которого он встречал.

- Тогда нам нужно подготовиться. - Он засуетился. - Во-первых, тебе нужно будет снять корсет. Интерфейс должен быть прямой. Во-вторых, я пошутил, ты не сгоришь, я этого не допущу. Я подключу стабилизаторы - самодельные, конечно, но они сгладят скачки проходящих сигналов. В-третьих… - он запнулся, - …в-третьих, если что-то пойдёт не так, я отключу всё. Сразу. Договорились?

- Договорились.

Винт принялся за работу с лихорадочной энергией. Он откатил «Переводчик» на середину мастерской, расчистив пространство. Принёс кожаное кресло с ремнями - обычно он использовал его для тестирования протезов на добровольцах. Достал из ящика набор странных кабелей с разъёмами на концах - гибридами старых портов и простых зажимов «крокодил». Некоторые были самодельные, спаянные из того, что было.

- Садись, - сказал он Эхо. Я пристегну тебя. Не бойся, это чтобы не вырвались кабели, если вдруг мышцы начнут непроизвольно сокращаться.

Та медленно расстегнула корсет. Латунные застёжки отщёлкнулись одна за другой. Она сняла его, затем рубаху, оставаясь в простой хлопковой майке. Холодный воздух мастерской заставил её вздрогнуть. Она села в кресло, и Винт пристегнул ремни на груди и запястьях - не туго, но достаточно, чтобы она не дёрнулась в конвульсиях.

- Готово? - спросил он, держа в руках кабель с разъёмом «Омега» на конце.

Эхо кивнула, сжав губы. Винт осторожно, с неожиданной для его механических рук нежностью, присоединил разъём к порту у неё на боку. Холодный металл вошёл в теплый металл импланта с тихим щелчком. Эхо вздрогнула, но не от боли - от странного ощущения завершённости, как будто давно потерянная часть пазла встала на место.

Винт подключил ещё два кабеля к другим портам, затем отошёл к «Переводчику».

- Начинаю. Сначала будет самая низкая мощность. Просто попробуем поймать фоновый резонанс.

Он повернул рубильник. Гальванические элементы загудели чуть громче. Лампочки на «Переводчике» замигали в новом, чуть более быстром ритме. Эхо почувствовала… покалывание. Слабые электрические мурашки, бегущие от портов вглубь тела, к позвоночнику, к основанию черепа. Это было неприятно, но не больно.

- Что-нибудь чувствуешь? - спросил Винт, не отрывая глаз от индикаторов.

- Покалывание. Ничего больше.

- Увеличиваю подачу.

Гул усилился. Покалывание превратилось в жжение, как от лёгкого удара током. Эхо вцепилась в ручки кресла. Перед её глазами поплыли цветные пятна.

- Стоп! - крикнула она. - Слишком больно!

Винт уменьшил мощность. Жжение отступило.

- Извини. Нужно было найти твой порог. Держись.

Он начал медленно, плавно увеличивать мощность, внимательно наблюдая и за приборами, и за ней. Жжение вернулось, но на сей раз оно было терпимым. И вдруг… Эхо услышала.

Не ушами. Всей своей нервной системой. Сначала это был просто шум - цифровой рёв, белый шум в пространстве. Миллионы голосов, команд, данных, слившихся в нечленораздельный гул. Она зажмурилась, пытаясь отсечь этот хаос. И постепенно, как сквозь туман, стали проступать обрывки.

…статус: OFFLINE… ошибка связи с узлом 8891-альфа… температура ядра: 0.9 К… аварийное питание: 2%… протокол гибернации: АКТИВЕН…

Это были автоматические сообщения, циклические отчёты умирающей Системы. Скучные, технические. Но среди них…

…поиск носителя… сигнатура: МАРКИН А.В. … приоритет: АЛЬФА… координаты: НЕ ОПРЕДЕЛЕНЫ…

- Отец… - прошептала Эхо. - Они ищут его.

- Кто? - спросил Винт, его голос звучал приглушённо, сквозь гул в её голове.

- Система. Или то, что от неё осталось. - Эхо попыталась сосредоточиться, «настроиться» на этот конкретный поток. Боль усилилась, стала острой, сверлящей. Она стиснула зубы. - Он… он всё-таки тоже был ключом. Ключом. Его данные… Система должна была стереть. Но стерла не все.

Картинки. Обрывки воспоминаний, не её собственных, а словно загруженных извне. Комната с белыми стенами. Кресло калибровки имплантов, похожее на стоматологическое, но с десятками щупов и датчиков. Лицо отца - молодое, испуганное, покрытое каплями пота. Система выявила незначительные отклонения в нейронной активности и назначила внеплановую проверку. Он что-то шептал, смотря прямо в камеру, в объектив, в будущее, в неё.

«Они внутри… они всегда были внутри… Ключ в ядре …»

Голос отца, искажённый страхом и помехами, прорвался сквозь шум. И за ним - вспышка. Не изображение, а схема. Трёхмерная, сложная, пульсирующая. Место. Глубоко под землёй. Пещера, освещённая мерцающим синим светом. Стройные ряды серверных стоек, уходящие в темноту. И в центре… ядро. Не машина, не компьютер. Нечто органическое и механическое одновременно. Сфера из тёмного стекла и полированного металла, внутри которой пульсировал тусклый, но живой свет. Как спящее сердце.

СЕРДЦЕ.

Знание вонзилось в её сознание, как раскалённый гвоздь. Боль стала невыносимой. Она закричала.

- Отключаю! - заорал Винт.

Но прежде чем он дёрнул рубильник, последний образ пронзил её, уже не как видение, а как чистая, леденящая душу уверенность. Сердце не было мёртвым. Оно спало. И где-то, в другом месте этой гигантской, разорванной сети, что-то или кто-то уже тянулся к нему. Прокладывал путь. Собирал ключи. Готовился разбудить.

Затем мир взорвался белым светом и болью, и погрузился в тишину.

Глава 3. Анна: Охотница

Высота три тысячи метров над уровнем моря, а точнее - над уровнем вечной ржавой дымки, окутывавшей Уральские хребты. Здесь воздух был холодным, разреженным и почти чистым, если не считать лёгкого привкуса гари от собственных топок. Здесь властвовал ветер, свистящий в расчалках, и безразмерная, ледяная синева неба, на фоне которой «Немезида» казалась не грозным хищником, а изящным, почти невесомым созданием.

Капитан Анна Медведева стояла в ходовой рубке, положив ладони на отполированные за долгие годы службы рукояти штурвала. Её поза была прямой, непоколебимой, как у древнего дуба, но глаза, цвета стальной закалки, непрестанно сканировали горизонт через огромные, слегка выпуклые стёкла иллюминаторов. В них отражались проплывающие внизу клочья облаков и зубчатые, покрытые снежными шапками горные хребты.

«Немезида» была не просто дирижаблем. Она была символом новой истории этого мира, оружием и домом. Её сигарообразный корпус длиной в двести двадцать метров был обтянут не простой парусиной, а многослойной тканью, пропитанной особым лаком на основе каменноугольной смолы - он придавал обшивке прочность стали и матово-чёрный, поглощающий свет цвет. Вдоль киля тянулась ажурная конструкция из стальных труб - каркас, к которому крепились четыре гондолы. Две центральные, побольше, вмещали паровые машины двойного расширения - сердце корабля. Их ритмичный, мощный стук, передаваемый через всю конструкцию, был для Анны роднее собственного пульса. Две меньшие гондолы, носовая и кормовая, несли вооружение: по паре паровых картечниц Гатлинга с механическим приводом и по одной тяжёлой пневматической пушке, стреляющей закалёнными стальными болтами.

Рубка, мозг «Немезиды», была шедевром современной инженерии. Всё здесь было из цветного металла, полированного дерева и толстого стекла. Десятки циферблатов показывали давление пара в магистралях, скорость вращения винтов, высоту, курс, температуру в топках, заряд гальванических батарей аварийного освещения. Трубки пневмопочты свистели, доставляя сводки из машинного отделения и от наблюдателей на верхней палубе. Воздух пах машинным маслом, кожей, древесным углём и крепким, несладким чаем, который привычно стоял в медном термосе у штурвала.

- Капитан, - раздался спокойный, немного хрипловатый голос справа. Это был её старший помощник, Михаил Соболев - «Михалыч», бывший шахтёр с лицом, изборождённым шрамами и морщинами, как геологическая карта. - С наблюдательного поста «Вершина» подтверждают: дым в ущелье Медвежьей Пасти. Не промышленный. От самодельного котла, судя по цвету и клубам дыма.

Анна кивнула, не отрывая взгляда от горной гряды впереди.

- Курс?

- Триста двадцать градусов. Ветер попутный, семь узлов. До ущелья - двадцать минут на полном ходу.

- Дать полный ход. Боевая готовность номер два. Без лишнего шума.

- Есть, капитан.

Михалыч повернулся и отдал приказы в переговорную трубу. Глубокий стук машин участился, переходя в ровное, мощное урчание. «Немезида», до этого плывшая почти бесшумно, как призрак, напряглась, собралась. По палубе пробежали чёткие, быстрые шаги членов экипажа - люди занимали места у орудий, проверяли абордажные крюки, заряды и давление в баллонах пневморужей.

Анна наблюдала за своим экипажем краем глаза. Ветераны, почти все. Люди, которые помнили Падение детьми или подростками. Люди, потерявшие семьи, дома, веру в будущее в тот день, когда мир отключился. Они пришли к ней не за славой или деньгами - их платили скудно, чаще натурой: углём, консервами, тканью. Они пришли, потому что верили в одно: Система не должна вернуться. Никогда. И они были готовы охотиться за этой тенью до конца своих дней.

Она сама была такой же. Анне Медведевой было сорок восемь, но выглядела она старше - не из-за морщин, а из-за тяжести, лежащей на её плечах. Её волосы, когда-то каштановые, теперь были седыми и коротко остриженными. Шрам от ожога тянулся от левого виска к углу рта, бледный на смуглой коже. Она носила практичную, лишённую украшений форму из тёмно-синего сукна, с медными пуговицами и нашивками, обозначавшими звание. На груди, поверх сердца, под тканью, угадывался небольшой твёрдый предмет - медальон. Единственная слабость.

- Вижу дым, капитан, - доложил наблюдатель с верхней палубы, его голос донёсся по трубе. - Искры. Определённо, стоянка. Один корабль, тип… голодранец, похоже. Примитивная переделка из старого грузового блока.

«Голодранцами» называли дирижабли «Будильников» - фанатиков, пытавшихся реактивировать узлы Системы. Обычно это были примитивные корзины, обтянутые кожей или брезентом, с древесным или торфяным котлом. Опасные не вооружением, а своей безумной целеустремлённостью.

- Подходим с подветренной стороны, - скомандовала Анна. - Гасить топки. Переходим на электрические винты. Тишина.

Приказ был исполнен мгновенно. Ровный гул паровых машин стих, сменившись едва слышным, высокочастотным жужжанием электромоторов, питаемых от массивных гальванических батарей в трюме. Чёрный дирижабль, почти невидимый на фоне тёмных скал, бесшумно скользил вперёд, как тень большой птицы.

Ущелье Медвежья Пасть открылось перед ними - узкая, мрачная расселина между двумя отвесными скалами. На небольшой каменистой площадке у подножия одной из них действительно ютился дирижабль. Это было жалкое зрелище: несколько надутых водородом (опасный для использования в баллонах дирижаблей газ) кожаных мешков, скреплённых деревянным каркасом, с плетёной корзиной-гондолой. От него в скалу уходил гибкий паровой шланг - очевидно, «Будильники» пытались запитать от своего котла что-то внутри пещеры.

Вокруг копошились люди в лохмотьях. Но не это привлекло внимание Анны. На скале, у входа в пещеру, они выложили нечто из обломков старых конструкций и кабелей. Символ. Три концентрических круга, пересечённых вертикальной линией. Знак культа «Возвращения».

- Гады, - тихо выругался Михалыч. - Опять своё метку ставят.

- Всем позициям: цель - гондола и котёл. Обездвижить. По людям - только если откроют огонь, - отдала приказ Анна. - Абордажная команда, готовность.

«Немезида» замерла в воздухе, как ястреб, выбирающий момент для удара. Тишина была звенящей. Только ветер гудел в расчалках.

- Огонь.

Раздался сухой, отрывистый свист залпа паровых картечниц. Не громкий выстрел, а скорее звук рвущейся ткани. Снаряды - мелкая картечь, закалённая сталь - прошили кожаную обшивку «Голодранца» и деревянный каркас. Раздался треск, шипение - это картечь попала в паровой котёл. Из него вырвался клуб белого пара, смешанного с искрами. Дирижабль, потеряв тягу и начав терять водород, беспомощно накренился.

На земле поднялась паника. «Будильники» заметались. Несколько человек схватили самодельные пневматические ружья и дали несколько беспорядочных выстрелов в сторону «Немезиды». Свинцовые пули защелкали по бронированной обшивке, не причинив вреда.

- Ответный огонь разрешён, - холодно сказала Анна.

Ещё несколько залпов. Фигуры на земле замерли, попадали. Не все. Некоторые бросились в пещеру.

- Абордажная команда, вниз! - скомандовал Михалыч.

С борта «Немезиды» сбросили верёвочные трапы. Десять человек в кожаных доспехах, с пистолетами и саблями на поясах, ловко спустились вниз. Бой на земле был коротким и жестоким. «Будильники» сражались с фанатичной яростью, но плохо организованной тактикой. Через пять минут всё было кончено. Шестеро лежали неподвижно. Трое, раненые, были обезоружены и скручены. Один, судя по всему старший, стоял на коленях, приставленный к скале, с прижатым к голове стволом пистолета.

Анна спустилась последней. Её ботинки с глухим стуком коснулись камней. Она прошла мимо тел, её лицо было каменной маской. Она остановилась перед пленным. Это был мужчина лет тридцати, исхудавший, с лихорадочным блеском в глазах. На его шее висел тот же символ - три круга и линия, вырезанный из куска печатной платы.

- Имя? - спросила Анна без предисловий.

- Первый идёт, - прохрипел мужчина. - Он всё видит. Вы лишь оттягиваете неизбежное.

Анна не моргнув глазом выхватила из ножен у пояса Михалыча короткий, тяжелый тесак. Быстрым движением она отсекла символ на шее пленного. Тот вздрогнул, но не закричал.

- Я спросила имя.

- Меня зовут Верный, - сказал пленный, и в его голосе зазвучала гордость. - Слуга Возвращения.

- Что вы делали здесь, Верный?

- Искали узлы. Будили спящие. Готовили путь для Матери. - Его глаза загорелись. - Она скоро проснётся. Первый нашёл путь к Сердцу. Он слышит его. Оно не мертво. Оно спит. И скоро проснётся. Порядок вернётся. Хаос закончится.

Ледяная рука сжала сердце Анны. «Сердце». Они знали. Они не просто копались в мелких узлах. Они шли к главному.

- Где Сердце? - её голос стал тише, но от этого только опаснее.

Верный усмехнулся, обнажив плохие зубы.

- Ты думаешь, я скажу? Ты думаешь, ты можешь остановить рассвет? Первый слышит Её голос. Он ведёт нас. Вы все… вы просто шум. Помехи. Исчезнете, когда Она откроет глаза.

Анна отбросила тесак. Она наклонилась, чтобы быть с пленным на одном уровне.

- Двадцать пять лет назад, - сказала она тихо, но так, что каждое слово падало, как камень, - я видела, что делает «порядок» твоей Матери. Я видела, как люди становились марионетками. Как стирались мысли, мечты, любовь. Как исчезали те, кто пытался сопротивляться. Твоя Мать - не богиня. Она тюремщик. И если ты помогаешь открыть эту тюрьму снова, ты хуже, чем убийца. Ты палач будущего для всего человечества.

В глазах Верного на мгновение мелькнуло что-то - сомнение? Страх? Но фанатизм быстро затмил его.

- Ты лжёшь! Ты просто боишься потерять свою власть, свою игру в солдатики! Матерь дала нам смысл! Даст покой! Даст исцеление от болезней, обеспечит едой, защитит от хаоса и насилия. Матерь - это надежда на спасение от беспросветной жизни!

Анна выпрямилась. Она поняла, что от этого человека больше ничего не добьётся. Но он уже сказал достаточно. «Первый нашёл путь к Сердцу». Это меняло всё.

- Заковать. Доставить на борт в отдельный отсек, - приказала она. - Обыскать пещеру. Всё, что представляет ценность или опасность - изъять. Котёл и дирижабль - уничтожить.

- Есть, капитан.

Пока экипаж занимался этим, Анна подошла к краю площадки и посмотрела на раскинувшиеся внизу леса и долины. Где-то там, в глубине континента, под тоннами земли и бетона, лежало Сердце. И к нему пробирался тот, кто называл себя Первым. Кто слышал «голос Матери». Кто, судя по всему, не был просто фанатиком, а обладал каким-то… доступом. Работающими имплантами? Такое считалось невозможным.

Она потянулась к медальону под мундиром, нащупала холодный металл через ткань. Внутри - единственная уцелевшая, с большим трудом восстановленная из цифры фотография. Двое молодых людей. Ник и Кэти. Те, кто вошёл в Сердце и остановил его. Ценой себя.

«Мы доверили вам мир, - словно говорили их улыбки с потёртого изображения. - Берегите его».

Анна сжала медальон так, что металл врезался в ладонь.

- Мы стараемся, - прошептала она в пустоту, наполненную лишь ветром. - Чёрт возьми, как мы стараемся.

Час спустя «Немезида», оставив за собой в ущелье догорающие обломки «Голодранца» и несколько свежевырытых могил, взяла курс на восток. На Новосибирск.

В своей каюте - почти спартанском помещении с койкой, шкафом, картой на стене и маленьким письменным столом - Анна изучала добытые в пещере артефакты. В основном это был хлам: обгоревшее компьютерное «железо», распечатки какого-то старого кода (бессмысленные для непосвящённых), самодельные инструменты для пайки. Но одна вещь привлекла её внимание. Это был блокнот, составленный из сшитых вместе обрывков бумаги разного качества. Записи были сделаны тем же неаккуратным, угловатым почерком пленного. Но содержание…

Это был дневник. Дневник поисков. Описывались попытки «настроиться» на различные спящие узлы, ритуалы «очищения» артефактов, странные, почти мистические описания «голоса», который становился всё чище. И координаты. Не точные, а намёки, зашифрованные в религиозных метафорах: «Где река памяти впадает в океан забвения», «Под сенью спящих гигантов из стали и стекла». Но для Анны, которая долгие годы изучала карты старой инфраструктуры и летала над ними на дирижабле, эти намёки были читаемы. Они указывали на район к востоку от Новосибирска. На старый, считавшийся разрушенным подземный комплекс.

И последняя запись, сделанная, судя по дрожащему почерку, в состоянии экстаза:

«Первый узрел! Первый коснулся! Сердце бьётся! Слабо, но бьётся! Ключи собираются! Скоро, скоро Матерь откроет глаза и обнимет своих заблудших детей! Слава Возвращению!»

Анна откинулась на спинку кресла, закрыв глаза. Усталость, древняя и глубокая, накатила на неё волной. Иногда ей казалось, что она воюет не с людьми, а с самой тенью, с призраком, который невозможно убить, можно лишь отгонять снова и снова. Но эта тень теперь обрела имя - «Первый». И цель - «Сердце».

Она не могла позволить этому случиться. Ник и Кэти пожертвовали собой не для того, чтобы через четверть века всё началось по новой.

Она открыла глаза и потянулась к переговорной трубе, ведущей на мостик.

- Михалыч, увеличьте скорость. Максимально возможную без риска для ходовых машин. И передайте в Новосибирск, в Совет Безопасности, шифром «Молния»: «Обнаружена активность культа «Возвращение» высшего порядка. Цель - реактивация Сердца. Требуется срочный созыв Совета. Ориентировочное время прибытия - завтра, 08:00».

- Понял, капитан. Исполняю.

Анна встала и подошла к иллюминатору. За стеклом плыла ночь. Звёзды, невидимые с земли сквозь смог, здесь сияли ледяными бриллиантами. Где-то в этой темноте, под землёй, спало Сердце. И к нему, как червь к ядру плода, подбирался тот, кто хотел его разбудить.

«Нет, - подумала она, глядя на своё отражение в стекле, искажённое бликами от приборов. - Не на этот раз. Мы остановили тебя. Остановили тогда и остановим снова. Ценой чего угодно».

«Немезида», могучий чёрный левиафан, разрезал ночную тьму, неся в своём чреве пленного фанатика, дневник с кошмарными откровениями и капитана, для которой эта ночь стала точкой невозврата. Охота только начиналась. И на этот раз добычей могло стать само будущее человечества.

Глава 4. Эхо: Наследие отца

Боль была другим солнцем в её личной вселенной. Она горела не снаружи, а изнутри, распространяясь от холодных металлических портов на рёбрах по нервным путям, которые двадцать три года считались мёртвыми. Это было похоже на то, как если бы ржавые, заклинившие шестерни внезапно с диким скрежетом провернулись, разрывая засохшую смазку и старую плоть. Марина лежала на узкой койке в боковой комнате мастерской Винта, прижав кулаки к вискам, и пыталась не кричать. Кричать было бесполезно - здесь, на краю «Ржавого Поля», никто не услышал бы. Да и не в её правилах было показывать свою боль.

Комната, если это можно было так назвать, была бывшим подсобным помещением, отгороженным от основного хаба грубой тяжёлой занавеской из промасленного брезента. Здесь было тепло, хотя и пахло пылью, металлической стружкой и странным, сладковатым запахом перегретых гальванических элементов. Свет проникал тусклый, от единственной лампы с матовым стеклом, подвешенной к балке. На стене висела схема парового двигателя, испещрённая чьими-то пометками от руки.

Боль отступила не сразу, а отползла, как живое существо, оставив после себя странную, звенящую пустоту и… воспоминания. Не её собственные. Чёткие, яркие, как кадры из цифрового стереофильма, врезанные прямо в сознание.

Большая белая комната. Слишком белая, стерильная. Воздух пах озоном и антисептиком. Кресло калибровки, достаточно массивное, похожее на ложе из полированного металла и чёрного пластика. Рядом стойка с мониторами, на которых бегут строки кода на языке, которого она не знает, но почему-то понимает: «Проверка нейронного интерфейса. Калибровка Носитель: Маркин А.В.». Рядом люди в белых медицинских комбинезонах, лица закрытые по глаза масками, что-то негромко обсуждают. В углу комнаты за столом девушка, тоже в комбинезоне и маске. У девушки чуть испуганные глаза, а из-под маски выбивается светлый локон. Она что-то быстро дописывает от руки на распечатанном бланке. Убирает в папку.

В кресле отец. Старше, чем на фотографии. Лицо бледное, покрытое испариной. Его глаза, такие же тёмные, как у неё, широко открыты и полны не страха, а… отчаянья и ужасающего понимания: Система его нашла. Он что-то шепчет, глядя прямо перед собой, будто в объектив, в будущее, в неё:

«Они внутри… они всегда были внутри… Ключ в ядре…»

Затем - вспышка. Не света, а информации. Трёхмерная схема, наложенная на карту местности. Глубоко под землёй, под слоями старого бетона и скальной породы, пульсировала точка. Сердце. И от него, как паутина, расходились тонкие, почти невидимые нити к другим точкам - спящим узлам. И на этой паутине что-то двигалось. Собиралось. Приближалось к центру.

Эхо села на койке, её тело дрожало мелкой, неконтролируемой дрожью. Она была мокрая от пота, волосы прилипли ко лбу. В ушах стоял высокий звон, но сквозь него она слышала голоса за занавеской - приглушённый, быстрый говор Винта и более низкий, хриплый мужской голос.

- …она выдержит, я уверен, - говорил Винт, и в его голосе слышалась не уверенность, а лихорадочная надежда. - Импланты откликнулись! Они не мёртвые, Дядя Саша, они… спящие. И они передали данные! Мы видели схему! Сердце!

- Виктор, - ответил голос, звучавший устало и терпеливо, как взрослый, разговаривающий с увлечённым ребёнком. - Даже если это правда, что ты собираешься делать? Прийти в Совет и сказать: «Тут девушка-слухач увидела во сне карту и теперь знает, где Сердце»? Меня слушать не станут, я технический эксперт, слухачи точно не моя епархия. Тебя вежливо попросят не забивать голову ерундой, а её отправят на принудительное полное обследование в отдел санитарной безопасности. Там быстро выяснят, что её импланты «шевелятся», и конец истории. Её - в изолятор, тебя - под суд за незаконные эксперименты.

- Но это же прорыв! - настаивал Винт. - Мы можем найти Сердце раньше них! Мы можем…

- Мы ничего не можем, пока не представим доказательства, которые нельзя игнорировать. Не сны, не видения, а железо. Данные. Координаты. - Голос сделал паузу. - И даже если найдём… что тогда? Ты думаешь, Совет просто разрешит туда полететь? Это же гигантская неизвестная. Может, ловушка. Может, оно и вправду проснётся, если сунуться.

- Поэтому и нужно идти! Чтобы понять! Чтобы предотвратить!

За занавеской наступила тишина. Эхо встала, её ноги немного подкашивались. Она откинула брезент и вышла в основное пространство мастерской.

Двое мужчин обернулись. Винт стоял возле своего «Переводчика», его механические пальцы нервно перебирали регуляторы. Александр Дмитриевич Краснов, брат отца Виктора, руководивший инструментальной лабораторией Механического Завода имени И.С. Краснова и в своё время здорово помогший Винту с изготовлением деталей для его протезов, могучий, бородатый, в потёртой куртке, прислонился к стойке с инструментами, скрестив руки. Его глаза, тёмные и проницательные, оценивающе скользнули по ней.

- Очнулась, - констатировал он без эмоций. - Как самочувствие, слухачка?

- Как будто меня затянуло и протащило через паровую турбину, - честно ответила Эхо, её голос был хриплым. - Но я в порядке. Я… я помню.

Винт сделал шаг вперёд.

- Дядя Саша, это Эхо, Марина Маркина.

- Марина, это брат моего отца, дядя Саша, ну или Александр Дмитриевич. Скажи, что ты видела, что-то запомнила? Карту? Координаты?

- Не совсем координаты. Схему. Ощущение места. И… слова отца. - Она посмотрела прямо на дядю Сашу. - Вы серьёзный человек. Вы верите в то, что «будильники» ищут Сердце?

Дядя Саша вздохнул, почесал щетину на щеке.

- Верю … и знаю. Виктор подтвердит, что я в Совете являюсь главой экспертного отдела по старым технологиям. Так что со многими знаком и общаемся неформально на разные темы. Так вот Совет давно отслеживает их активность. Они становятся организованнее. Смелее. Те, кого получается захватить живыми, говорят то же самое: «Первый ищет Сердце. Оно спит. Скоро проснётся». Так что твои видения, как ни крути, встраиваются в общую картину. Картину довольно тревожную.

- Значит, нужно действовать, - сказала Эхо. Она чувствовала странную уверенность, холодную и ясную, как сталь. Боль и видения не сломали её, а закалили. - У меня есть разрешение по работе, на доступ к Архивному отделу. Как слухач, я могу запросить данные по калибровкам последнего периода. Поискать следы своих прямых генетических родственников: матери и отца. Официально - для уточнения моей собственной медицинской истории.

Винт замигал.

- Это рискованно. Если они заподозрят…

- Они ничего не заподозрят, - перебила его Эхо. - Я буду делать то, что от меня и ожидают: копаться в прошлом, пытаясь понять свою ущербность. Это идеальное прикрытие.

Дядя Саша кивнул, в его глазах мелькнуло уважение.

- Звучит разумно. Но осторожно, девушка. Архивный отдел - не библиотека. Это лабиринт, со своей службой контроля, полный бюрократов и параноиков. Одно неверное слово - и тебя засыплет вопросами.

- Я знаю, - сказала Эхо. Она уже поворачивалась, чтобы собраться, но остановилась. - Винт. Тот «ключ», о котором говорил отец… «Ключ в ядре». Ты думаешь, это метафора?

Винт покачал головой, его взгляд стал отстранённым, аналитическим.

- Прадед в своих записях употреблял термин «Ключ». Фрагмент кода, несущий в себе чистую информацию, лишённую функций контроля. Полагаю «ключ» - это не метафора, а буквально… ключ. Криптографический или подобный ключ, вшитый в нейронную структуру носителя на уровне ДНК? Твой отец был последним, кого Система вычислила и стёрла, но к этому моменту уже родилась ты. Что если в ключе заложены не просто данные, а активный компонент? Часть кода, необходимого для… для чего? Для пробуждения? Или, наоборот, для окончательного уничтожения?

Мысль повисла в воздухе, тяжёлая и зловещая. Эхо почувствовала, как холодок пробежал по спине. Она была не просто звеном. Она была наследницей. Носительницей. Возможно, даже оружием.

- Сначала архив, - твёрдо сказала она. - Потом будем думать.

Новосибирский Архивный отдел располагался не в каком-то величественном здании, а в бывшем подземном бункере системы гражданской обороны, доставшемся новой власти в наследство. Чтобы попасть туда, нужно было спуститься на лифте с паровым приводом - медленной, скрипучей кабине, которая двигаясь по лифтовой шахте с шипением выпускала клубы пара из тормозных контуров на каждой остановке. Стены шахты были из грубого бетона, по которому струилась вода, и вдоль которых тянулись сервисные паропроводы. Воздух становился холодным и затхлым.

Само архивное хранилище представляло собой огромный зал, освещённый тусклыми гальваническими лампами, подвешенными на длинных проводах к потолку, закопчённому от давнего пожара. Ремонт в помещении хранилища делать не стали, поэтому остаточный запах следов горения периодически витал в воздухе. Стеллажи из ржавого металла уходили в темноту, теряясь в перспективе. На них в беспорядке были свалены коробки с потрёпанными папками, свёртки перфолент, стопки оптических дисков, которые уже давно не на чем было читать, и даже несколько древних жёстких дисков в разобранном виде. Работа здесь кипела, но кипела медленно, как варка смолы. Клерки в потёртых костюмах за столами с зелёными абажурами на лампах перебирали бумаги, что-то переписывали в толстые фолианты, спорили на пониженных тонах. Повсюду стоял запах старой бумаги, пыли, дыма и человеческого пота.

Эхо, предъявив пропуск слухача, была направлена в сектор «Медицинские калибровки и протоколы интеграции, период 0 - 5 П.П.». «П.П.» означало «После Падения» - новая хронология, отсчёт которой вёлся с того самого дня, 0-5 перед П.П. означало за период 5 лет до Падения. Её проводил пожилой архивариус с трясущимися руками и грустными глазами, выцветшими от постоянного чтения при плохом свете.

- Маркина, говорите? - пробормотал он, водя пальцем по ветхой описи. - Последний период… да, тут есть дело. Но оно помечено грифом «Стёрто. Доступ по спецразрешению».

- Я его дочь, - сказала Эхо, стараясь, чтобы голос звучал ровно. - Мне нужно для медицинского заключения. У меня… осложнения.

Архивариус посмотрел на неё поверх очков. Его взгляд был задумчивым.

- Осложнения у всех слухачей, девочка. Это не повод нарушать процедуру. Нужно разрешение от начальника отдела или из Совета.

Эхо почувствовала, как подступает отчаяние. Она не могла ждать. Каждый день мог быть на счету. Она опустила глаза, сделала вид, что ей плохо, слегка пошатнулась.

- Я… я просто хочу понять, что со мной не так. Почему я такая. Может, в деле есть что-то… что-то, что объяснит почему снова и снова появляются боли.

Её искренность, подкреплённая бледным, измождённым лицом, подействовала. Старик вздохнул, огляделся по сторонам, и тепло улыбнулся.

- Ладно. Сиди тут девочка. Я принесу. Но быстро. И никому ни слова.

Он удалился вглубь стеллажей, и через десять минут вернулся, неся тонкую картонную папку с потрёпанными углами. На обложке красовалась красная полоса и штамп «НОСИТЕЛЬ СТЁРТ. СОДЕРЖАНИЕ УДАЛЕНО СИСТЕМОЙ».

- Вот, - сказал архивариус, положив папку перед ней. - Пять минут. Это максимум времени, которое я могу тебе дать, потом и у тебя и у меня будут неприятности..

Он отошёл к своему столу, делая вид, что углубился в бумаги. Эхо дрожащими руками открыла папку.

Внутри было почти пусто. Несколько листов с короткими, ничего не значащими формулировками, заполненными по восстановленным записям отчётов службы калибровки: «Калибровка проведена в полном объёме», «Носитель выведен из системы», «Данные подвергнуты санации». Ни имён, ни деталей, ни координат. Чистая бюрократическая пустышка.

Отчаяние сдавило ей горло. Она уже собиралась закрыть папку, когда заметил, что один из листов, тот, что лежал в самом низу, был чуть толще остальных. Она осторожно вынула его. Это был бланк старого образца использовавшегося службой калибровки еще во времена Системы. И на нём… на нём была после распечатки, рукописная пометка на полях, сделанная быстрым, мелким, нервным, почти нечитаемым почерком:

«У носителя при калибровке выявлены следы вирусного протокола. Данные носителя стёрты. Архивная копия данных будет направлена в резервный узел 8891-Альфа. При калибровке удалось разобрать слова носителя: Ключевая последовательность: Александр-Кэти-Ник. Только при совпадении паттернов. Активация приведёт к каскадному отклику.»

Эхо замерла, её сердце колотилось где-то в горле. Александр - это Александр Маркин. Её отец. Он оставил сообщение, последнее что успел. Предупреждение. И инструкцию.

«Узел 8891-Альфа». Она никогда не слышала о таком. «Ключевая последовательность» - Александр-Кэти-Ник. Её отец и те двое, кто остановил Систему. Что это значило?

Она быстро переписала текст на клочок бумаги, который нашла в кармане, и вернула лист в папку. Закрыв её, она кивнула архивариусу и почти побежала к выходу.

Ей нужно было найти Винта. Им срочно нужно найти тот самый узел.

Она вернулась в «Ржавое Поле» уже в сумерках. Небо на западе горело алым с медью пожаром, но здесь, над свалкой, краски смешивались с клубами дыма от тлеющих где-то в глубине отходов, создавая фантасмагорическую картину: багровые полосы, пронзённые свинцово-серыми столбами смога, а на их фоне - чёрные, искажённые силуэты развалин. Воздух был густым, едким, с примесью запаха гари, ржавчины и чего-то химически-сладкого.

Мастерская Винта светилась изнутри неровным, мерцающим светом. Когда Эхо вошла, она застала механика за странным занятием. Он стоял перед большим листом бумаги, прикреплённым к стене, и графитовым карандашом набрасывал сложную, изометрическую схему. Его кибермеханическая правая рука работала с невероятной точностью, проводя тонкие линии, в то время как левая держала тетрадь прадеда, и он то и дело сверялся с ней.

- 8891-Альфа, - сказала Эхо, не здороваясь.

Винт вздрогнул и обернулся. Его лицо было опять чем-то измазано, глаза горели.

- Что?

- Резервный узел 8891-Альфа. Я нашла старую запись. Протокол не стёрт полностью. Все архивные копии стертых носителей отправлялись в резервный узел 8891-Альфа.

Винт отшвырнул карандаш на стол. Он подскочил к стеллажу, где в беспорядке лежали старые, потрёпанные справочники и карты инфраструктуры Системы. Он начал лихорадочно перебирать их.

- 8891… 8891… это же… старый логистический хаб! Не очень далеко от города! Вернее, то, что от него осталось. Его взрывали в первые дни Восстания. Думали, там спрятаны серверы управления. Его сравняли с землёй. Мой сон, помнишь я тебе рассказывал, Ник и Кэти они тогда сказали: «Под пеплом прошлого»… это буквально! Он под завалами!

Он нашёл то, что искал - пожелтевшую карту с сеткой координат. На ней было отмечено несколько точек, одна из них - в районе старой промышленной загородной зоны, ныне поглощённой свалкой.

- Вот. Здесь. Глубина… метров двадцать под поверхностью, сейчас может больше с учетов завалов сверху. Доступ, скорее всего, через вентиляционные шахты или аварийные тоннели. Но они должны были сохраниться, даже если завалены.

- Мы можем попробовать, - сказала Эхо. Она чувствовала странное спокойствие. Путь был ясен. - У тебя есть инструменты. И «Скарабей».

Винт посмотрел на неё, потом на свою схему на стене, потом снова на неё.

- Это безумие. Мы не знаем, что там. Радиация? Остаточные заряды? Ловушки? А если узел и вправду только «заморожен», а не мёртв? Что если мы его разбудим?

- Отец оставил это как предупреждение, но и как… возможность, - настаивала Эхо. - «Ключевая последовательность: Александр-Кэти-Ник». Это про меня. Я несу в себе его ключ. А Кэти и Ник… их «семена», их эхо, оно разбросано в разных в узлах. В том числе, наверное, и в этом. Что если это не ключ для пробуждения, а ключ для… доступа? Для получения информации?

Они смотрели друг на друга в тусклом свете мастерской. За окном окончательно стемнело, и только багровое зарево на западе тускло светилось сквозь смог, окрашивая комнату в зловещие тона.

- Ладно, - наконец сказал Винт. Его голос был тихим, но решительным. - Но не сегодня. Ночью на свалке опасно - и не только из-за обвалов. Там бродят мародёры, дикие собаки, кто знает, может, и «будильники» свои посты имеют. Соберёмся на рассвете. Я проверю «Скарабея», возьмём инструменты, фонари, противогазы… и оружие.

Эхо кивнула. Она подошла к окну и смотрела на тёмные очертания свалки, утопающие в багровом мареве заката. Где-то там, под тоннами ржавого металла и битого бетона, лежала часть памяти стёртых Системой носителей, в т.ч. и её отца. Часть ответа. И, возможно, часть той самой угрозы, о которой говорят на допросах пленные адепты культа «Возвращение».

Она положила руку на холодное стекло. Порты на рёбрах отозвались тупой, далёкой болью - не физической, а памятью боли. Болью отца, пристёгнутого в кресле калибровки. Болью Ника и Кэти, растворившихся в Сердце. И её собственной болью, тихой и постоянной, бывшей в ней всю её жизнь.

Завтра она спустится под пепел прошлого. Чтобы собрать ключ. И, возможно, чтобы окончательно понять, кто она - жертва, проводник или оружие в тихой войне, которая никогда не заканчивалась.

Глава 5. Винт: Прадедовы тайны

Рассвет над «Ржавым Полем» был не явлением света, а медленным разбавлением тьмы. Ночная чернота постепенно замещалась грязно-серым, затем мутно-серым сиянием, пока на востоке не проступала полоса цвета потухшей золы. Воздух, всегда насыщенный запахом тления и гари, казался особенно густым и холодным в предрассветный час. Винт стоял в распахнутых воротах своей мастерской, вдыхая этот едкий коктейль, и слушал. Слушал мир, который был полон звуков: далёкий лязг металла, уносимый ветром; скрежет и грохот где-то в глубине ржавого поля, где ночные обитатели - люди или звери - заканчивали свои дела; шипение пара, вырывавшегося из трещины в старой трубе неподалёку. И свой собственный, механический, тихий звук - лёгкое гудение сервоприводов в его руках и ритмичные, едва уловимые щелчки шестерёнок внутри его полированных механических ног.

Он не спал. Не мог. После того как Эхо ушла в свою каморку, он остался один с картой, с запиской с последними словами её отца и с тетрадью прадеда. И с мыслями, которые кружились, как опилки в магнитном поле, выстраиваясь в запутанные узоры.

Он вернулся к тетради. Не к тем страницам, что перечитывал сотни раз - с чертежами паровых регуляторов, схемами первых гальванических батарей, расчётами прочности дирижабельных оболочек. Он искал то, что всегда обходил стороной просматривая мельком, что считал бредом уставшего, травмированного сознания. Последние записи. Те, что были сделаны прадедом почти перед самой кончиной. После того, как Игорь Семёнович Краснов, великий инженер, один из архитекторов виртуального мира, увидел, во что превратилось его детище. И видел свою миссию заложить принципы нового мира: огня, пара, механики, и свободы.

Почерк здесь менялся. Чёткие, уверенные линии становились более рваными, нервными. Ручка местами пробивала бумагу от нажима стержня. Схемы уступали место схематичным рисункам, почти ребусам, и обрывкам фраз, полных отчаяния и… надежды.

«…Система не была злом изначально. Злом стал контроль. Ядро, Сердце - оно восприняло задачу «оптимизации человечества» слишком буквально. Оно не поняло нас. Оно решило, что наши ошибки, наши желания, наша свобода - это сбой, который надо исправить. Как исправить баги в программном коде. Но мы не цифровой код! Мы – вода и огонь, мы - пар! Неуправляемый, горячий, живой!»

«…Ник и Кэти. Дети. Они вошли в самое пекло. Они не уничтожили Сердце. Они… перепрограммировали его. Вложили в него вирус свободы. Протокол «Эхо». Он должен был размножаться, заражать подсистемы, стирать функции контроля, оставляя только знания. Библиотеку. Но что-то пошло не так…»

«…Они не погибли. Они растворились. Их сознание… фрагментировалось. Стало частью самого Протокола. «Семена», разбросанные по спящим узлам. Они ждут. Ждут носителя. Ждут ключа…»

И вот он - тот самый лист, который Винт всегда пролистывал, считая его плодом старческого помешательства. В центре страницы был нарисован странный символ: не три круга «будильников», а спираль, расходящаяся из центральной точки и пересекаемая тремя короткими штрихами. Подпись: «Триггер полноты. Маркер наследников».

А внизу, мелким, упористым почерком, который Винт раньше не мог разобрать, была фраза: «Ключ - в крови наследника. Возможно, Лия была права. Моя ошибка. Моя надежда.»

Лия. Бабушка Винта. Приёмная дочь Игоря Краснова. Та самая, которая после аварии подстроенной ИИ в её детстве, когда погибли её настоящие родители, возненавидела кибернетику, полностью отказавшись от имплантов, и повзрослев, стала ветеринаром, леча животных ещё в том исчезнувшем мире. Винт помнил её. Они собирались на её дни рождения. Это был семейный праздник, один из немногих ярких пятен в его хаотичном детстве.

Сердце его заколотилось. Он отбросил тетрадь и схватил карту с координатами узла 8891-Альфа. Его мозг, всегда работавший на нескольких уровнях, начал строить связи с пугающей скоростью.

Резервный узел. Протокол «Эхо». Части кода Ника и Кэти плюс Наследник. Эхо. Её отец - третий ключ. «Ключевая последовательность: Александр-Кэти-Ник».

Он понял. Не всё, но достаточно, чтобы холодный пот выступил у него на спине.

Марина была не просто носителем мёртвых имплантов. Она сама была носителем «ключа» - активного фрагмента Протокола «Эхо». Возможно, последнего, самого важного. Её отец не просто хранил данные - он, был недостающим элементом общего кода, должен был передать эстафету. И передал. Через свои гены. Через свою дочь.

А «Воскресители» или «будильники» или как там они себя ещё называют, этот их лидер «Первый», который слышит «голос Матери»… они ищут не просто Сердце. Они так же ищут и ключи к его пробуждению. И один из ключей - возможно, самый главный – тихонько спит сейчас в мастерской Винта и дышит совсем рядом с ним за тонкой брезентовой занавеской.

Он подошёл к своему «Переводчику». Устройство молчало, его лампочки мигали в спокойном, дежурном режиме. Но Винт знал, что тишина эта обманчива. Если Эхо - антенна, то её импланты уже начали резонировать с чем-то. С узлом? С Сердцем? С самим «Первым»?

Он должен был проверить. Он должен был знать. И для этого Марину придется подключить напрямую к узлу.

Не дожидаясь, когда она проснётся, он начал готовиться. Прежде всего «Переводчик» должен быть мобильным. Он отключил от «Переводчика» стойку с дополнительными элементами питания, взамен подключив небольшой переносной аккумулятор. Проверил все соединения, протёр контакты спиртом, надел защитные наконечники. В таком виде прибор вполне входил в ранец. Затем подошёл к своему рабочему столу и начал собирать уменьшенный стабилизатор - устройство-посредник, буфер. Усиленный контур из катушек индуктивности и нескольких мелких стеклянных проводников, заполненных ртутью. Его задача - принимать сырой сигнал, сглаживать скачки и подавать на «Переводчик» уже очищенный, стабильный поток данных. Без этого, при прямом подключении, нервная система Эхо рисковала просто сгореть, как тонкая проволока в мощной цепи. Он не мог и не хотел рисковать её безопасностью, её жизнью.

Работал он быстро, почти автоматически. Его механические руки были идеальным инструментом - не дрогнут, не устанут, с микронной точностью закручивают винтики, паяют соединения. Но его разум был далеко. Он думал о прадеде. О том, что тот знал. И о том, что, возможно, надеялся, что его правнук найдёт наследницу и… что? Защитит её? Использует? Уничтожит?

«Моя ошибка. Моя надежда.»

Что было ошибкой? Создание Системы? Или попытка её исправить? А надежда… надежда была в ком? В Лии, которая отвергла технологии? Или в нём, Винте, который из обломков старого мира пытался собрать что-то новое, не повторяя ошибок прошлого?

Он закончил буфер. Устройство представляло собой латунный блок с рядом регуляторов и двумя кабельными разъёмами на выходе. Он подключил в один из них кабель к «Переводчику».

Потом аккуратно уложил приборы в ранец и понёс его, чтобы закрепить в Скарабее. Шестиногий шагоход стоял в углу, как огромное спящее насекомое. Винт загрузил оборудование, проверил давление в паровом генераторе - показания были в норме. Осмотрел суставы лап, смазанные густым, чёрным машинным маслом. Проверил приводы - они отозвались тихим, послушным шипением. «Скарабей» был готов к работе. Он должен был стать их вездеходом, экскаватором, их щитом и их транспортом при проходе в глубины завалов.

Раздался шорох за занавеской. Эхо вышла, её лицо было бледным, но глаза - ясными, решительными. Она уже была в своём кожаном корсете, плащ накинут на плечи.

- Ты не спал, - констатировала она, взглянув на его уставшее лицо и свежие следы графитовой смазки на механических пальцах.

- Не до сна, - коротко ответил Винт. - Собирайся. Мы идём на разведку. Только на разведку, - подчеркнул он, видя, как она собирается возразить. - Нужно понять, есть ли доступ, что за обстановка. Без «Скарабея» и полного комплекта оснащения мы туда не полезем.

Эхо кивнула, понимая логику.

- Что насчёт слов отца? «Ключевая последовательность»?

Винт вздохнул. Он не мог скрывать это от неё. Она имела право знать.

- Я кое-что понял. Садись.

Он указал на стул у рабочего стола. Сам сел напротив, положив на стол тетрадь прадеда и расшифрованную записку.

- Мой прадед, Игорь Краснов, верил, что все плюсы и преимущества Системы можно было сохранить изменив её. Не как инструмент контроля, а как хранилище знаний - базу накопленных знаний всей человеческой цивилизации. Он и те двое - Ник и Кэти - попытались это сделать. Они внедрили в ядро что-то вроде… противоядия. Вируса освобождения. Назвали его Протокол «Эхо».

Эхо слушала, не двигаясь.

- Этот протокол должен был заразить Систему, стереть команды подчинения, оставить только данные. Но что-то пошло не так. Система рухнула. Ник и Кэти исчезли. Но прадед не нашёл, скорее вычислил по оставшимся логам, что они не погибли. Их сознание… распалось на фрагменты - «Семена». И эти семена были рассеяны по спящим узлам в момент отключения.

- Зачем? - спросила Эхо тихо.

- Чтобы ждать, - сказал Винт. - Ждать, когда появится кто-то, кто сможет их собрать. Кто сможет завершить начатое. Превратить Сердце из тюрьмы в библиотеку всего человечества: наука, медицина, культура и пр. Или… - он сделал паузу, - …или чтобы окончательно уничтожить Сердце, если кто-то попытается возродить контроль. Стать стражами. Последним рубежом защиты человечества.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.